Вахтёр пограничного поста
Алишер Таксанов

© Алишер Таксанов, 2025

ISBN 978-5-0068-4244-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВАХТЕР ПОГРАНИЧНОГО ПОСТА
(Фантастическая юмореска)

Многие считают, что моя работа очень простая и легкая. В их представлении: сидит вахтер на Контрольно-пропускном пункте хронопорта, проверяет документы и визы, смотрит в лица, шлёп – штемпель на паспорт – и пропускает гостя в страну. Мол, почти лежачая работа, остается только кофеек одновременно пить. Такое видение зачастую навязывают наши СМИ, хотя никто из журналистов к нам так и не наведался и правду видеть не хочет. Они рисуют картину, где всё просто, ровно и красиво, а на самом деле работа вахтера – это не только проверка документов, но и постоянная концентрация, анализ угроз, взаимодействие с существами, которые по определению не должны быть похожи на тебя. Каждый день здесь непредсказуем, а каждая ошибка может стоить нам целого потока временных туристов… и не только их.

Хронопорт – это не просто ворота или проход. Это огромный массив технически сложных и архитектурно многообразных сооружений, словно город внутри города, где каждая линия, каждый портал, каждый сегмент маршрута тщательно рассчитан. Огромные металлические арки, мерцающие и переливающиеся странными цветами, уходят в бесконечность, соединяя эпохи, как нити паутины. Стены покрыты голографическими панелями, показывающими текущие потоки временных туров, а в потолке – массивные кристаллические концентраторы энергии, питающие порталы. Между арками – контрольные залы с датчиками, которые сканируют не только документы, но и биологические, психические и временные подписи гостей. Здесь даже воздух другой: слегка ионизированный, с легким запахом озона и смолы, будто сам поток времени прохаживается сквозь помещение.

Порталы хронопорта – это шлюзы времени, по которым двигаются в двустороннем направлении материальные объекты. То бишь туристы. Поясню проще: к нам из всех эпох прибывают люди, чтобы увидеть, как живем мы в настоящем, чем дышим, что носим, что едим, что слушаем, чем занимаемся. Они приезжают, фотографируют, записывают, иногда пытаются что-то утащить – а потом возвращаются к себе, чтобы рассказать соотечественникам всякую небылицу, пересказывая наш мир в собственной интерпретации, слегка приукрашивая или наоборот драматизируя. И каждый раз я должен убедиться, что этот гость не принесет с собой вирусов, опасных привычек или, хуже того, идеи, способной нарушить ход истории.

И я, как вахтер, проверяю их документы – право посетить моё время. Но это не просто бумажки: я анализирую, способен ли человек причинить вред нам и самим себе, понять, что его эпоха не слишком разрушительна, и что он не станет таскать с собой болезни, артефакты или знания, способные изменить настоящее. Иногда это требует секундной реакции, иногда – долгого наблюдения, почти психологического допроса, чтобы понять, кто перед тобой и чего от него ожидать.

Гости бывают самые разные. Вот, к примеру, прибыл из 32 шлюза рыцарь средневековья. На нём доспехи, латы, меч и щит, огромное копье, плащ за спиной. Металл гремит при каждом шаге, щиты стучат, кольчуга скрипит, а тяжелый шлем с рогами скрывает почти всё лицо, оставляя лишь маленькие, подозрительные глазки, сверкающие из щелей. Он медленно и тяжело продвигается вперёд, словно каждое движение дается ему через силу.

– О, презренный чужеземец! – гремит он, ударяя железной перчаткой по щиту. – Впусти меня в свою страну!

И тут же он бросает на стол свитки пергамента – это его документы с печатями эпохи, мрачной, болезнеобильной, малокультурной. Реформация, Ренессанс наступят значительно позже, а сейчас это просто быдло, считающее себя аристократией. Свитки пахнут плесенью и воском, буквы на пергаменте написаны кривыми чернилами, которые от времени слегка расплылись.

От него несет тухлятиной и едкой затхлостью, что приходится вставлять фитльтпры в нос. Судя по всему, жрали в средние века какое-то пойло: мутная жижа из забродившего молока и злаков, сгоревшего на костре, иногда с добавлением остатков тухлой рыбы – аромат настолько специфический, что сразу отличает средневекового туриста от всех остальных.

– Цель вашего визита? – спрашиваю я, рассматривая фамильные документы, свидетельствующие, что податель сего является Дерэйем де Юнкерсом Вторым, бароном в шестом колене, берущем начало от некого Бартоламея Теодоре де Юнкерса, сподвижнике местного короля из какого-то захолустного королевства. То ли тринадцатый, то ли одиннадцатый век нашей эры – на свитках цифры едва различимы, чернила местами съехали, печати расплылись от влаги. Бумага пахнет старой кожей и смолой; герб выдавлен небрежно, словно воин и впрямь считал клеймо делом чести, а не аккуратности. По-моему – эпоха то ли холеры, то ли бубонной чумы, то ли сифилиса; во всяком случае, время, где санитария – слово чуждое, где медицина сводилась к молитвам и кровопусканию. Надо бы его проверить на наличие там бацилл, вирусов и микроорганизмов – зачем нам болезни из прошлого? Я мысленно отмечаю пункт в планшете: полный биологический скриннинг, карантин три смены, протокол деактивации артефактов.

– О, презренный чужеземец, что за странные вопросы мне изволишь задавать? – негодует он, расправляя плащ и выпячивая грудь. – Я прибыл посмотреть, как живут мои потомки? Продолжают ли дело они своего славного предка, то есть меня? Сохранился ли мой замок? Умножили ли они мои богатства?

Его голос – металлический, его фраза – китч из романтических легенд: рыцарь верит в собственную легенду, в образ себя, каким его учили на балах и в баладах. Я знаю слишком много о таких «славных» предках: в реальности эти господа распоряжались людьми, как вещами; их пиры заканчивались оргиями из мяса и вина, где умственная голодовка заменялась блеском драгоценностей и затмением совести. Они грабили крестьян, обложив данью не хуже рекрутов; насиловали тех, кто попался под руку; в их подвалах варилось не только варево, но и горе для тех, кто осмеливался перечить. Всё это – правда, которую нельзя поправлять вмешательством: мы держим дистанцию, несем ответственность перед временным континуумом.

– А чем вы занимаетесь, сэр? – продолжаю задавать я стандартные вопросы, прописанные в пограничной службе, – кем были в вашем времени, каким был ваш социальный статус, имели ли вы доступ к эпидемиологическим методам, орудиям массового уничтожения, редким знаниям?

Рыцарь дрожит от негодования, так что кольчуга мелодично создает нервный фон:

– Я сражаюсь с драконами, изволяю из плена принцесс, спасаю народ от мерзких существ! – и опять стучит перчаткой по щиту, отчего металлический звук отдается эхом в зале и несколько приборов на стойке мигнули. – Да я герой!

Я морщусь. За словами рыцаря – обычный трёп, украшенная броня громче правды. Эти типчики грабят своих же подданных, насилуют, в своих замках пируют так, что валятся порой замертво от обжорства, когда простые люди умирают от голода, болезней и антисанитарии. Их замки – это не музеи добродетели, а склады власти и безответственности; в очагах горит не только огонь камина, но и забытое человечество. Мы не станем вмешиваться в их эпоху: развитие должно идти естественным путем, иначе временная линия даст трещину. Поэтому даже антибиотики передать не могу, не говоря о микроволновках или лампочках на солнечных батареях, чтобы освещать деревушки – такие поступки нарушат причинно-следственные связи и сделают из средневековой деревни плацдарм технологической революции задолго до её времени.

– Ясно, – зеваю я. – А средства для проживания в нашем времени у вас имеются?

Злой и красный от унижения, Дерэй де Юнкерс рывком опускает голову, как будто желая показать, что оскорбление вахтера – унижение для всей фамилии. Он извлекает из недр своих доспех мешочек, туго набитый чем-то, развязывает и высыпает мне на стол золотые монеты. Они осыпаются, звонят, преломляют свет арочной лампы – монеты с отпечатками корон, с двуглавыми орлами, с витиеватыми латинскими надписями; на их реверсах виднеются сцены охоты и священные символы. Опаньки – это раритетные монеты, настоящие, антиквариат. Края у них стёрты, на одной виден след удара молотом чеканщика; патина такая, что её не пришьёшь к фальши. В нашем банке такие активы охотно принимают: мы применим нумизматическую оценку, занесём код в систему, проведём процедуру легализации – и деньги будут эквивалентны курсу времени на текущую неделю. Я отмечаю сумму, прикидываю, сколько смен охраны и койкомест в карантине можно оплатить.

– Ясно, денег хватит, – соглашаюсь я, не отнимая взгляда от сводов монет. – Только есть одно условие.

– Ты изволишь мне, барону и рыцарю ставить какие-то условия? – взрывается в негодовании Дерэй де Юнкерс, пытаясь извлечь из ножен огромный меч. – Да я разрублю тебя на части, мерзавец и презренный чужеземец!

Я с насмешкой смотрю на него. Этот чувак не знает, что стоит мне нажать на кнопку, как мощные магниты в потолке активируют удерживающие поля: за секунду их сила прижмёт его доспехи, припавит к металлическим балкам и аккуратно притянет тушку вверх – не для того, чтобы калечить, а чтобы вернуть пассажира в шлюз прежней эпохи, откуда он и пришёл. Мы не любим грубости и оскорбления, но такие туристы приносят доход, и поэтому приходится выслушивать всякие гадости. Я сдержанно объясняю регламент: в нашем пространстве есть правила – уважать их недостаточно; нужно ещё и соблюдать. Если он начнёт буянить, его ждёт аккуратная отправка домой и трёхдневный запрет на посещения. Деньги, конечно, важны – но спокойствие нашего времени важнее.

– Извините, Ваше величество, – говорю я, явно преувеличивая аристократический статус визитера. Словно признаю его героическую сущность и титулы, будто он действительно носит корону и знаки высшей власти. Но это делаю сознательно: рыцарь расслабляется, сквозь щели шлема я чувствую, как его тщеславие расправляется, как будто каждая моя фраза – маленькая венценосная корона, надетая на его собственное эго. Его плечи распрямляются, он чуть поворачивает голову, будто смиренно принимает почести, которые я ему дарю словами.

– Просто у нас не принято ходить с таким оружием. Нужно будет оставить на хранение меч, копье и щит, – продолжаю я с важной интонацией.

Слышу негодование, гремящее сквозь металл:

– Рыцарь без оружия смешон!

– Согласен, – отвечаю я, невозмутимо, – но наши жители вас и так будут уважать, чтить и – самое главное! – бояться, так как вы настоящий рыцарь, который побеждает драконов! А мы слышали, как тяжело сражаться с этими летучими и огнедышащими гадами! Поэтому одной вашей перчатки и шлема будет достаточно, чтобы все перед вами трепетали…

Похоже, я убедил его. Дерэй де Юнкерс, лиловый от тщеславия и чванства, медленно сдаёт оружие на хранение: меч в металлический шкаф, копье на стенд, щит аккуратно подвешен на крюк. Железо гремит, стучит, отдается эхом в зале, а сам рыцарь словно с облегчением разомкнул кольчугу напряжения, шагая к выходу, но не забыв взять с собой документы и мешочек с золотом – ценность привезённого им настоящая, как драгоценность эпохи.

Я вытираю руки и поворачиваюсь к следующему прибывшему туристу. На этот раз из тридцать пятого века. Прямо через портал выходит существо с двумя головами, причем одна – женская, с мягкими чертами, внимательными глазами и игривой улыбкой, вторая – мужская, строгая, с квадратной челюстью и холодным, деловым взглядом. На них накинуты костюмы, что-то вроде доспехов, только явно технологически продвинутых: скафандры из блестящих, почти живых материалов, которые адаптируются к телу, держат температуру, отслеживают биологические показатели и светятся мягкой подсветкой по швам.

– Привет, мужик! – весело кричит женская голова. – Я – Юлиноса! Актриса, поэтесса, путешественница на Альфа Цефея и Бету Гомункулуса. Меня смотрят на квантовом телевидении трех звездных систем!

– А я – Бурмагир! – говорит мужская голова мрачным, ровным голосом. – Я инженер-механик звездолетов класса «Балтикус». Обычный человек, без всяких придуростей и наклонностей. Трудоголик!

– И алкаш! – фыркает напарница… или сожительница? Трудно сказать, кто кем приходится, если они в одном теле: в одной голове веселье, в другой – строгость; одна говорит, шутит, флиртует, вторая планирует ремонт двигателей, считает компоненты и ведет таблицы. Тело живет двойной жизнью, одновременно актриса на сцене и инженер на верфи.

Я понимаю, что ни созвездие Гомункулуса, ни корабли класса «Балтикус» мне неведомы – в моем времени их просто нет. И интерес к будущему сдерживаю намеренно: нам нельзя знать будущее, чтобы не нарушить временную линию, не раскрывать знания несвоевременно. Но глазами скользит любопытство: как можно жить и работать в разных сферах одновременно? Как разделяются головы на задачи и вновь соединяются в одно тело? Вопросы рвутся наружу, но я их глушу: полный запрет на будущее. Здесь нельзя, нельзя – только наблюдать, проверять документы, фиксировать их присутствие и отпускать в наше настоящее.

Бурмагир что-то бормочет под нос, но с женской башкой не спорит. Я хлопаю по столу несколько сердито:

– Документы?

Сердитость – чтобы заглушить собственное любопытство. Меня буквально точит изнутри: как червь в яблоке, словно в груди завелась маленькая грызущая мысль, которую я никак не вправе удовлетворить. Мне хочется спросить обо всём – как они делят жизнь в одном теле, как устроены их скафандры, как вообще два сознания уживаются и работают, но я сдерживаюсь: правила – как клятва, и я её храню. Оставаться равнодушным мне трудно; это чувство пожирает, гложет, но я прикидываю его к ногтю и не даю прорваться.

Тем временем левая рука большого тела извлекает из внутреннего кармана некую энергетическо-пульсирующую субстанцию голубого цвета. Она мерцает мягко, будто в ней бьется маленькое небо. Сквозь этот полупрозрачный гибкий экран я вижу лицо Бурмагира – контур его биометрии, подпись сознания, подтверждение личности. Ясно: это паспорт мужской головы, голографическая карта, навеяная нейросетью и квантовой криптографией. Правая рука хлопает по карманам скафандра – Юлиноса выражает растерянность и неудовольствие.

– Ах, я потеряла свой паспорт! – вскрикивает она, и в голосе слышится кокетство, будто это не беда, а приключение. – Наверное, вчера в баре…

Мужская голова мгновенно оборачивается к ней, глаза как две лампы меняют тон на суровый:

– Дура! Это уже пятый паспорт за этот месяц! Как ты умудрилась его потерять?

– Ну, бывает, – разводит руками Юлиноса, легкомысленно, – ты чего так негативно реагируешь?

– Потому что за твои потери плачу я! – орет Бурмагир. И справедливо: они в одном теле, а расходы и последствия – общие.

Дама сердито отвечает:

– У нас с тобой одна кредитка!

– Но разные счета!

– Мог бы объединить! – сердится Юлиноса.

У нас на КПП начинается словесная стычка, и мне это не нравится. Мониторы за моей спиной показывают очередь: световые маркеры мигают, портальные линии заняты, в следующей секции собираются новые посетители, но мне нестерпимо хочется решить эту дрязгу прежде, чем поток пустит кого-нибудь дальше. Я машинально нажимаю панель – красный индикатор гасит зелёную стрелку, и коридоры за стеклом замерли. Никто не пройдет, пока я не разберусь с этой парочкой.

– Я что, дурак что ли? Чтобы ты растранжирила все мои доходы? – воет Бурмагир, пальцы в тонких биоперчатках нервно тарабанят по моему столу, и от этого дрожит целая колонка сенсоров. Юлиноса фыркает, но не отвечает – она разглядывает себя в служебном зеркале и устраивает себе мини-шоу, поправляя невидимые кудри. В зеркале отражаются не только их лица, но и два разных настроения, два мира в одном силуэте.

Я вдыхаю тяжело и решаю вмешаться официально: дело не в их личной драме, а в протоколе.

– Эй, подождите-ка! Так дело не годится! Я вас не могу пропустить по одному паспорту! – холодно заявляю я.

– Это почему? – краснеет уже от злости Юлиноса. – Я хочу посмотреть на ваш мир, когда вы еще так примитивны и глупы! Когда у вас радиоволны и обычное пещерное телевидение! Я интересуюсь прошлым! Хочу посмотреть, что носили женщины вашей эпохи…

– Женскую одежду я не буду носить! – прерывает её Бурмагир, и в его голосе слышна железная решимость мужской личностью: для него это не шутки и не фривольности – это вопрос чести и собственного самосознания. Он правдоумен в своей суровости; мне понятно, почему он не хочет, чтобы с ним обращались как с примерочкой для исторической выставки.

Юлиноса пищит:

– Так и не носи! – её лицо зеленеет от гнева, губы дрожат, глаза сверкают острой искоркой возмущения. Она уже подбирает язвительный ответ, но глотает его, потому что ситуация на грани абсурда.

– У нас с тобой одно тело! – возмущенно восклицает мужская голова. В его словах – паника и раздражение, потому что разделение – не трюк, а технологическая процедура, требующая оборудования, которого у них нет в нашем времени.

Я прерываю их скандал коротко и официально:

– Две головы – две личности! Мы не рассматриваем вас как одну персону. Значит, мне нужны два паспорта. Либо пройдет лишь один – господин Бурмагир. А вы, мадам, – я обращаюсь к Юлиносе с абсолютно ледяным спокойствием, – останетесь в камере ожидания до возвращения вашего… э-э-э… сожителя.

Бурмагир морщится, в нём слышится растерянность и жалость одновременно:

– Но мы не можем разделиться, – говорит он озадаченно. – То есть можем в какой-то мере, но без соответствующего оборудования, которое есть в тридцать пятом веке, это сделать невозможно. А в вашей эпохе мы скреплены намертво.

Юлиноса начинает всхлипывать; у неё на глазах подвисает театральная драма, слёзы собираются и стекают, но она не теряет грации – рыдания у неё поэтичны. Бурмагир нервно кусает губы: кончик зуба впивается в кожу, зажимающаяся челюсть выдаёт, как ему жалко женщину; в его взгляде – искра защиты и вина одновременно. Он почти умоляюще смотрит на меня, надеясь на милость человеческого бюрократа.

– Но… есть какие-то исключения? – спрашивает он тихо, с надеждой, которая дрожит в голосе. – Ведь всякое бывает. Нам этот полет итак обошёлся недешево. Знаете, как трудно из будущего в ваше настоящее прилететь? А тут возвращаться… И Юлиноса потом мне все мозги сожрёт…

Я понимаю его – как мужчина, как служащий – и поэтому пытаюсь помочь, но только в рамках регламента.

– Да, исключение есть, – киваю я серьёзно. – Вы должны оформить документ, что ваша… сожительница – это домашний питомец.

Юлиноса широко раскрывает глаза – в них целая буря возмущения:

– Кто? – шипит она, в голосе – абсолютное возмущение и обида. – Как вы смеете?

Бурмагир в недоумении смотрит на меня: в его лице читается вопрос – шутка это, оскорбление или действительно выход из пикантной ситуации? Он наклоняется вперёд, будто хочет расслышать тон моей интонации, надеясь, что я сейчас рассмеюсь и скажу: «Разумеется, шутка». Но моё лицо остаётся гладким, бюрократическим и непроницаемым – в этом и есть мой ответ.

– У нас разрешено без паспорта провозить одно домашнее животное, – поясняю я сухо. – Вы можете подписать декларацию и оформить временный гостевой тэг для питомца. Тогда одно сознание проходит как владелец, другое – как сопровождающее животное.

– Я – собачка? То есть сука? – вопит от возмущения женская голова, и в её словах слышится полный скандал. – Да что вы себе позволяете?!

Её возмущение – искреннее, почти фурия. Возникает момент культурного клинча: даже из тридцать пятого века к нам прибывают несогласные, борцы за личные права и достоинство.

– Ну, – говорю я, мягче, чтобы не доводить дело до межзвёздного дипломатического инцидента, – кошка подойдёт лучше. Или попугай. Или вообще… никак. Без оформления – вы не пересечёте границу.

Юлиноса оторопела: представить себя «кошкой» – это новый уровень унижения, и её возмущённая блёстящая улыбка превращается в насмешку. Бурмагир же, видя, что альтернатива – отправка домой с потерей времени и денег – реальна, тяжело вздыхает и скребёт ладонью по лбу. Его глаза говорят одно: «Придётся играть в абсурд ради нашего общего блага».

В зале воцаряется тягостная пауза – смесь комедии и бюрократического фарса. Я подаю бланк, сканер готов принять отпечатки, и, глядя им в глаза, добавляю строго:

– Подпишите – пройдёте. Откажетесь – возврат в точку отправления. Правила есть правила.

На стене зажигается вторая предупредительная лампочка – красная, как уличный фонарь в дурном квартале. Это сигнал мне: «Эй, дружище, ты опять тормозишь поток!» Значит, на КПП скопилась очередь из межвременных туристов, и еще пару минут – сюда ввалится мой начальник, пузатый майор Гриффин.

Майор – типаж из разряда тех, кого вселенная создаёт для раздражения окружающих. Коротконогий, с лицом, постоянно лоснящимся от пота и власти, он похож на ходячий самовар в форме. Усы – как два кривых шлагбаума, живот – отдельная планета, вращающаяся по своей орбите. И характер соответствующий: брюзгливый, дотошный, цепкий, как клещ, если уцепится за ошибку в протоколе. С ним никто не хочет связываться – его громогласное «Кто тут саботирует пропуск?!» слышно через три шлюза.

Бурмагир, заметив моё хмурое лицо и вспыхнувшую лампу, быстро оборачивается к Юлиносе:

– Соглашайся! Пока вахтёр добрый. А то он может депортировать нас обратно!

– Да, могу, – улыбаюсь я с ледяной вежливостью и для убедительности поднимаю палец над кнопкой. Конечно, она никакая не «депортация», а просто включение вентиляции. Но Юлиноса, видя грозную надпись EMERGENCY CONTROL, бледнеет. Её воображение явно дорисовывает страшную картину мгновенного распыления в пространственно-временной пыли.

Она начинает хныкать тоненьким, почти актёрским плачем:

– Но меня потом засмеют… Все подружки будут издеваться, что я была кошкой!

– Я никому не скажу! – торопливо обещает мужская голова, и, клянусь, в его голосе слышно искреннее отчаяние.

– И я не скажу, – добавляю я, стараясь ускорить финал сцены. – Даже отметку ему, – киваю на Бурмагира, – не поставлю, что он провозил кошку.

Юлиноса морщит нос, тяжело вздыхает и, наконец, с величественным жестом обречённой звезды соглашается.

Я оформляю пропуск, шлёпаю печать – и шлюз мягко открывается.

Они проходят в город: скафандр переливается фиолетово-золотыми искрами, словно на нём играют северные сияния, а за ними в воздухе остаётся слабое мерцание – след их хроноэнергии. И, конечно же, даже удаляясь, они не перестают переругиваться из-за злополучного паспорта.

Я смотрю им вслед и на мгновение ловлю себя на мысли: чёрт возьми, какие же фантастические технологии ждут человечество в будущем!

Стоп. Нельзя. Запрещено думать о будущем. Я лишь охранник времени – не пророк.

За смену я проверил сотню гостей – и чувствовал себя выжатым, как лимон в баре межвременных эпох. Глаза слипались, спина ныла, кофе остыл ещё на рассвете, но поток не иссякал. Последним на сегодня оказался неандерталец.

Появился он внезапно, будто из клубка тумана и древнего холода. Ростом под два метра, широкоплечий, с мощной грудной клеткой и лбом, будто выточенным из гранита. Волосы спутаны, борода клочьями, глаза умные, хоть и настороженные, серо-зелёные, как ледниковая вода. На нём висела шкура мамонта – старая, вытертая, но добротная, застёгнутая на кость. В руках – дубина, размером с хороший столб, и, судя по уверенности, он знал, как ею пользоваться.

Говорил он тяжело, с утробными звуками, будто камнями гремел в горле. Мне пришлось напрячь мозги и включить автоматический синтезатор речи, чтобы уловить смысл. Чтобы вы понимали, я передаю его слова в современном варианте.

– Я хочу к вам! – заявил неандерталец, поигрывая дубинкой, как я обычно ручкой или мячом, когда скучно. В его взгляде было то самое первобытное упрямство, из которого потом вырос весь человеческий род.

– Зачем? – спрашиваю я, уже предчувствуя странный ответ.

– Мяса набрать, – честно сказал он. – У нас ледниковый период. Мамонты вымирают. Жрать нечего.

Я глянул на него с сочувствием. Говорят, в каждом из нас живёт пара процентов неандертальских генов. Вот, наверное, из-за этого я вдруг ощутил к нему некую родственную теплоту – как к дальнему, очень древнему родственнику, что пришёл занять у тебя немного хлеба.

– А чем расплачиваться будете за мясо? – уточняю. Ну да, профессиональная деформация. У него, понятно, в карманах кроме блох и костяного ножа ничего нет.

Но парень оказался с ответом наготове:

– Я в Музее древней жизни экспонатом поработаю. Люди на меня смотреть будут, фоткаться. Как накоплю – куплю мяса и домой. Меня племя ждёт. Им нужны подарки: мясо, шкуры, железо… огонь.

– Та-ак, гастарбайтер, значит, – протянул я, чешуя затылок. В принципе, не запрещено. Главное – оформить прививки, чтобы не подхватил чего от современности и не занёс заразу обратно в каменный век.

Я заполнил формы, поставил отметки, зарегистрировал его дубину как музейный экспонат – теперь она официально проходила по графе «культурное наследие». Неандерталец, представившийся Ыых-У-м, довольно кивнул, как человек, получивший долгожданный пропуск в цивилизацию.

Он ушёл, гордо неся свою дубину, и, когда портал за ним закрылся, я впервые за день позволил себе вздохнуть спокойно.

На стене моргнули индикаторы, свет потух, смена закончилась. Я налил себе остатки холодного кофе, посмотрел на пустой зал КПП – и подумал:

Вот она, хронология человечества. От дубины до звездолёта. А я – между ними, просто сторож у ворот времени.

И пусть журналисты считают мою работу лёгкой – они бы попробовали хотя бы день постоять на посту между прошлым и будущим.

Я выключил терминал, снял бейдж и усмехнулся:

– Обычная работа рядового вахтёра. Только время – мой проходной двор.

(27 марта 2024 года, Винтертур)

ШУМНЫЙ ВАНКУВЕР
(Фантастическая юмореска)

Посвящаю своему другу Улугбеку Хайдарову, узбекскому и канадскому блогеру

В Ванкувере я был впервые. Канада – всё-таки другой континент, и десять часов полёта – не шутка. Швейцарские авиалинии, как всегда, на высоте: уютный салон, ровный гул двигателей «Боинга-747», белые облака медленно плывут под крылом, а за ними – безбрежный голубой океан, похожий на живое стекло. В иллюминаторе мелькает солнце, отражаясь от блестящих закрылков.

Стюардессы работают с отточенной улыбкой и механической грацией – разносят подносы, блестящие алюминиевые баночки, шуршат упаковкой. Я, как обычно, выбираю курицу с картофелем и пиво. Курица – горячая, с лёгким запахом розмарина и масла, картошка – золотистая, с хрустящей корочкой, а холодное пиво приятно шипит, когда я открываю банку. Сидеть в небе и обедать – это вообще одна из редких ситуаций, когда человек чувствует себя одновременно и богом, и пленником металла.

Перед самой посадкой стюардессы снова проходят по салону – но теперь не с едой, а с баллончиками. Бело-красные цилиндры с надписью «SWISS-ANTIZOMBIE™». Одна из них останавливается рядом и говорит мягким голосом:

– Это обязательный дезодорант. Одной струи хватает на два часа – зомби вас игнорируют. Но помните, этот баллончик всего 200 миллилитров. Если вы задержитесь в Ванкувере, покупайте альтернативные спреи только в сертифицированных магазинах. Не берите с рук – слишком много подделок.

Я беру свой баллончик и верчу в пальцах. На корпусе – рисунок: зомби с выбитыми глазами получает струю в голову. Только картинка – ерунда. В реальности этот спрей вовсе не убивает и не парализует мертвяков. Он просто маскирует запах человеческой плоти, сбивает их нюх. Нанёс аэрозоль – и в течение пары часов ты для них словно невидимка, просто пустое место. Ни запаха крови, ни пота, ни дыхания. Только вот эффект временный.

– Сертифицированных? – переспрашиваю я, больше ради вежливости.

Симпатичная стюардесса улыбается – молодая, лет двадцать пять, с ровной кожей, собранными в гладкий пучок каштановыми волосами и внимательными серыми глазами. На её щеках – лёгкий румянец, а форма сидит так идеально, будто её шили по ней. Голос у неё мягкий, с акцентом, может, польским или чешским.

– Именно, – говорит она. – Потому что «левые» спреи не гарантируют безопасность. Было несколько случаев, когда заражённые пассажиры садились на борт, а потом… умирали уже во время полёта.

Она запинается. В глазах появляется тень, и я понимаю – это не просто слухи.

– И? – осторожно спрашиваю я.

– А потом оживали, – выдыхает она. – Мы едва успели закрыть дверь кабины пилотов. Один пассажир превратился прямо в проходе между рядами. Он укусил женщину, а та… – голос дрогнул. – Она кричала, звала сына. Мы не успели. Мы выкинули обоих за борт, прямо в Атлантику.

Я вижу, как у неё по спине пробегает дрожь, будто та сцена навсегда отпечаталась в памяти. Она быстро вытирает ладонью слёзы и натягивает дежурную улыбку.

– Поэтому, пожалуйста, – тихо добавляет она, – используйте только оригинальные спреи.

Я киваю.

– Ясно. Спасибо.

Берусь за баллончик – в нём словно вес всей эпохи. Эпохи, когда человек боится не катастроф, а самого себя.

В Ванкувере меня встречает Улугбек Хайдаров. Он машет рукой у выхода из терминала – высокий, крепкий, в ярком оранжевом шарфе, который он, видимо, привёз из родного Джизака. Седина уже пробивается в его густых волосах, но глаза всё такие же тёплые и лукавые. Настоящий восточный человек – с открытой душой и заразительным смехом.

– Ассалому алейкум, брат! – смеётся он, обнимая меня крепко, будто хочет убедиться, что я живой и не укусил никого по пути.

Улугбек уже много лет живёт в Канаде. Когда-то был журналистом в Ташкенте, потом перебрался за океан, начал с нуля. Теперь пишет репортажи для местных СМИ о жизни переселенцев, о выживании во время зомби-пандемии, о тех, кто не сдался.

Как и все, он пережил ужасы 2031 года, когда вирус впервые прорвался сквозь границы. Тогда Канада выжила чудом – север спасал холод, а местные учёные быстро создали первые формулы для антизомби-дезодорантов.

Мы стоим у выхода, а над городом висит серое канадское небо. Машины движутся спокойно, на улицах – редкие люди в масках и бронежилетах. И всё равно чувствуешь – мир изменился. Навсегда.

В аэропорту было много зомби. Они бродили между стойками регистрации, у турникетов, возле витрин Duty Free, как тени – вяло, без цели, издавая низкое рычание, похожее на скрип старых дверей. Пахло дезинфекцией, кофе и мертвечиной.

Вот идёт старый дед-зомби, белый, весь в струпьях и грязи, с впалыми глазами, из которых сочится мутная жидкость. На нём – широкие потертые штаны, некогда, видимо, модные, теперь разорванные и запятнанные бурым. Рубашка с простреленной грудью болтается, открывая ребра, меж которых болтается клочок засохшего легкого. Он воет – протяжно, жалобно, как больная собака. Проходит мимо охранника с автоматом, тот пинает его в задницу. Дед отлетает, теряет равновесие, встает, озирается, воет снова, и опять идёт куда-то – без смысла, без цели. Никто не обращает внимания. Привыкли.

В другом углу зала ползёт женщина-китаянка, судя по всему – бывшая продавщица. На ней синий рабочий халат, бейдж с оборванным именем и чёрные кеды, стянутые верёвкой. Лицо серое, как пепел. Она принюхивается, поворачивает голову, и вдруг замечает крысу, что пробежала среди пластиковых пальм в зоне ожидания. Вдруг её движения оживают – она кидается, хватает добычу и начинает грызть. Крыса пищит, царапается, бьётся, но у неё нет шансов. Женщина-зомби впивается зубами, рвёт плоть, крошки кожи и шерсти разлетаются. Кто-то из пассажиров брезгливо отворачивается. Никто не вмешивается.

А у стоянки такси – целая толпа зомби. Разношерстных, из разных эпох и профессий. Вот бездомный в рваном пальто, вот женщина в костюме офисного клерка, вот парень с наушниками, в которых всё ещё тихо играет музыка. Они нюхают воздух, пытаются понять, где живые. Но не видят. Не чувствуют. Спрей-антизомби делает своё дело. Они стоят, будто толпа безмозглых манекенов, глядят на машины, но не могут связать их движение с людьми.

– Ну, как долетел? – спрашивает Улугбек, перехватывая мой чемодан.

– Спасибо, нормально. Полёт прошёл незаметно, – улыбаюсь я.

Он осматривает зал, словно проверяя, не подкрался ли кто.

– Ты спрей не забыл? – беспокоится. – А то, сам понимаешь, зомби только и ждут, чтобы кого-нибудь потрапезничать.

Я достаю баллончик «SWISS-ANTIZOMBIE™», демонстративно трясу им перед лицом.

Улугбек уважительно кивает:

– Хорошая марка. Швейцарцы всегда были впереди в фармакологии. Этот дезодорант – самый эффективный. И… самый дорогой. Двести баксов за баллон.

– Хочешь жить – не экономь, – философски замечаю я.

Мы выходим из аэропорта. Воздух прохладный, прозрачный, пахнет морем и хвоей. Такси не берём – у Улугбека своя машина: тёмно-синий Ford Bronco 2045, обновлённая версия классического внедорожника. Угловатый, массивный кузов, высокий клиренс, лебёдка на переднем бампере и сетка от зомби на лобовом стекле. Салон просторный, с тёплыми сиденьями и неоновыми полосками на панели – типичный канадский стиль: практично, надёжно и с долей техно-ностальгии.

– Ко мне домой? – спрашивает Улугбек. – Или сразу в ресторан, отметим приезд?

– Если ты за рулём, то тебе алкоголь нельзя, – говорю я с улыбкой.

Он хитро прищуривается, усмехается:

– Я буду ехать так, что ни один полицейский не заподозрит. А если собьём зомби – это даже приветствуется.

– Уговорил, – смеюсь я.

Мотор рычит, машина мягко трогается с места.

Мы выезжаем на шоссе. Вдоль дороги – зелёные клены и пальмы, пересаженные из южных районов, а за ними – стеклянные фасады бизнес-центров, сверкающих на солнце. Где-то впереди – линия горизонта, где сливаются море и горы. Над городом – стальные облака, редкие, как мысли у зомби.

Дороги чистые, но пустынные. Иногда попадаются патрульные дроны с прожекторами и надписями «Stay Safe – Stay Human». На перекрёстках – редкие прохожие. Некоторые несут пакеты, некоторые – оружие на перевес. И между ними, как будто принадлежа к другой реальности, шатаются зомби. Они не нападают – просто идут, бормочут, ищут. Живые обходят их стороной, как обходят мусорные баки или лужи. Никто их не убивает, но и не помогает. Просто сосуществуют. Мир принял мертвецов, как когда-то привык к интернету или налогам.

Стояла прекрасная погода – лёгкий ветер с океана, солнце пробивается сквозь облака, асфальт сухой, а воздух пахнет солью и бензином. Маяки, небоскрёбы, отражающие свет, снежные вершины на горизонте – всё это делало Ванкувер похожим на город из фантастического сна. Только в этом сне есть место зловещим силуэтам, бредущим по набережной.

Ванкувер поразил меня своей красотой и контрастами. Город живых и мёртвых. Здесь можно увидеть зомби в парке Стэнли, сидящих на лавочках у океана. Можно пройти мимо кафе, где официанты с автоматами отпугивают нежелательных гостей.

Но ведь это теперь везде. Зомби есть в Лувре – стоят между «Мона Лизой» и «Свободой, ведущей народ». Они бродят в Третьяковке, среди Репина и Шишкина.

Они сидят на ступенях пирамиды Хеопса, медленно разлагаясь под солнцем.

Они шагают по Великой китайской стене, глядя на пустыню. И даже, говорят, входят в Овальный кабинет Белого дома. Один журналист писал, что президент США однажды выступал с речью, а в углу стоял мертвец в костюме, гнилой, но с бейджем «Press». И никто не обратил внимания.

Таков теперь наш мир – цивилизация, поделившаяся пополам: живые – и неживые.

Крутя баранку, Улугбек говорил негромко, но с той усталой уверенностью человека, который видел слишком многое:

– Знаешь, Алишер, зомби-эпидемия… это ведь было прогнозируемо. После свиного гриппа, ковида-19, Эболы-Зэт – стоило ожидать, что рано или поздно какая-нибудь новая дрянь вырвется наружу. И вот – дождались. Говорят, что вирус создали в лаборатории. Боевой штамм, который случайно ушёл за пределы военной базы.

– Какой базы? – уточняю я, стараясь не отвлекать его от дороги.

Мой друг пожимает плечами, не отрывая взгляда от лобового стекла, по которому мелькают серые отблески уличных фонарей.

– Кто сейчас больше всех возится с военными технологиями? США, Россия, Китай… кто-то из них. Но доказательств нет. Хотя, – он усмехается, – есть и другая версия. Мол, вирус занес на Землю корабль «Starship» Илона Маска, что вернулся с Марса. Подцепил там заразу.

– Да, я слышал, – киваю я. – Говорили, что на борту нашли мёртвого астронавта с укусами.

Улугбек фыркает:

– Мёртвого – это мягко сказано. Он потом ожил в карантинной зоне в Хьюстоне. После этого весь проект закрыли.

Мы выезжаем на East Pender Street, потом сворачиваем на Main Street – типичные ванкуверские улицы с китайскими вывесками, красными фонарями и витринами, заваленными сушёными кальмарами, соусами и золотыми драконами.

– Ого, – удивляюсь я. – Это я в Чайна-тауне или всё ещё в Ванкувере?

– А ты не различишь, – усмехается Улугбек. – Много мигрантов. И ещё больше денег. Китайцы скупают всё: дома, землю, рестораны, даже кладбища. Ну и своих зомби, конечно, тоже привезли.

Мы сворачиваем к подземной стоянке огромного торгово-развлекательного центра «Pacific Galleria» – бетонный гигант на шесть этажей, с зеркальными лифтами и мерцающими вывесками. Внизу, под землёй, прохладно, воздух густой от бензина и пыли. Лампы тускло моргают, а по стенам бегут тени от машин.

Улугбек ловко ставит свой Ford Bronco 2045 на место, глушит двигатель.

– Ну что, пошли? – говорит он.

Я достаю из кармана баллончик SWISS-ANTIZOMBIE™, пару раз распыляю на лицо, шею, руки. Запах свежей мяты с металлическим оттенком. Улугбек делает то же самое, аккуратно распыляя вокруг головы.

Мы направляемся к лифту. Вдруг из-за колонны выскакивает чернокожая старушка – вся в цветастом платке, с сумкой в руке. Она визжит, дико, отчаянно:

– Помогите! Они чуют! Они чуют!

И тут же из полумрака выходят трое зомби. Один – в форме почтальона, с обрывками сумки на ремне; второй – подросток в худи, с выбитым глазом; третий – женщина, вся в крови, босая. Они идут прямо на старушку, рыча.

Женщина пытается отбиваться сумкой, но без толку. Первый хватает её за плечо, валит на бетонный пол. Второй вгрызается в шею. Слышен хруст костей, визг, потом бульканье. Третий уже роется в её вещах, как будто ищет еду.

Мы стоим неподвижно, дышать страшно. Я чувствую, как дрожат руки. Запах крови и тухлого мяса заполняет стоянку.

Через минуту всё стихает. Старушка мертва. Её тело дергается в посмертных конвульсиях. Зомби уходят, не обращая на нас внимания. Видимо, спрей сработал.

– Нас предупреждали о подделках, – тихо говорю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Улугбек качает головой, не глядя на тело.

– Да, индусы этим занимаются. Настоящие мошенники. С карточек деньги тянут, продают фальшивые дезодоранты. Научились подделывать даже антизомби-спреи. Только эффективность у них двадцать процентов. Кому-то повезёт – не заметят, а кого-то вот так… – он кивает на окровавленный бетон. – Сразу чуют живое мясо.

Я сглатываю, чувствуя металлический привкус страха.

– Бр-р… – выдыхаю. – Только что на наших глазах старушку сожрали заживо.

– Привыкай, – мрачно отвечает Улугбек. – Это теперь у нас называется «естественный отбор».

И мы идём дальше, стараясь не смотреть в ту сторону, где осталась растерзанная женщина, пока лифт поднимает нас к верхним этажам центра, где всё ещё горит неон и звучит музыка – будто в другом мире.

Ванкувер – город культур и запахов. Когда мы поднимаемся на третий этаж торгового центра, я чувствую, как в воздухе смешиваются ароматы специй, жареного мяса, кукурузных лепёшек и свежесваренного кофе.

Слева – мексиканский ресторан «El Diablo Verde». Оттуда несёт дымком, чили и жареным луком. Сквозь полупрозрачные стены видно, как повар в сомбреро бросает на решётку куски мяса для фахитас, а в баре крутится блендер – готовят маргариту. На входе – фигура скелета в пончо, приветствующего гостей.

Чуть дальше – китайский «Golden Lotus». Изнутри доносится тихая музыка на гучжэне, а над дверью мерцают красные фонарики. Витрина украшена утками по-пекински, висящими на крюках, и мисками с лапшой, от которых поднимается пар. Запах соевого соуса, имбиря и жареного кунжута такой густой, что хочется остаться там навсегда.

Напротив – африканский «Safari Taste». Тёплый свет, стены расписаны силуэтами баобабов и львов. Из кухни слышно шкворчание масла, запах копчёного мяса, арахисового соуса и карри. На кассе стоит чернокожая женщина в пёстром тюрбане, поющая негромко какую-то грустную мелодию на суахили.

И вдруг – словно привет из дома – табличка с надписью на голубом фоне: «Узбекские блюда. Ресторан Самарканд». На вывеске изображён золотой купол Регистана, а под ним – список блюд: плов, чучвара, самса, манты, норын, шурпа, шашлык, казан-кабоб, тандыр-гушт и многое другое. Сердце ёкает – запах риса, мяса и зиры мгновенно возвращает меня в детство.

Нас встречает Санджар Умурзаков, молодой мужчина лет тридцати, в синем чапане с золотой оторочкой и чёрной тюбетейке. Лицо смуглое, улыбчивое, с лёгкой бородкой. От него веет теплом, будто он только что вышел из ташкентского базара.

– Ассалому алейкум, дустлар! – приветствует он нас, прикладывая руку к сердцу и чуть кланяясь. – Рад вас видеть, Улугбек-ака! С вами друг?

– Это Алишер-ака, живёт в Швейцарии, – улыбается Улугбек. – Коллега и давний товарищ. Давно не ел наших блюд. Покажи ему, что даже в Канаде узбеки – лучшие кулинары!

– Будет сделано, ака, – с сияющей улыбкой отвечает Санджар и спешит на кухню.

Через десять минут к нам несут плов – золотистый, рассыпчатый, с морковью цвета янтаря и мягкими кусками баранины. Сверху – долька чеснока, барбарис, перчик чили. Запах – сногсшибательный: зира, курдючное сало, чуть сладковатый аромат жареного лука. Плов подан в расписной керамической пиале, как дома.

Я только собираюсь взять ложку, как за спиной раздаётся странный шорох.

Оборачиваюсь – и вижу зомби. Судя по форме – бывший полицейский: на нём всё ещё висит жилет с эмблемой Vancouver Police Department, а на поясе болтается старая кобура с револьвером. Грудь прострелена, шея с синюшными пятнами, глаза мутные, но он живо водит носом, словно пёс.

Он кружит вокруг меня, наклоняет голову, втягивает воздух.

Запах плова, похоже, сбивает его – мозг не может различить, где живое, а где просто аромат жареного мяса.

Улугбек резко оборачивается и ругается по-английски:

– Back off, you rotten bastard! Stay the hell away from my friend!

Он быстро тянется к кобуре зомби, выдёргивает револьвер, щёлкает барабаном и – бах!

Грохот такой, что уши закладывает. В зале крики, кто-то роняет посуду. Зомби валится назад прямо на соседний столик, роняя на пол блюда с лагманом. Из его головы вытекает чёрная, густая, как нефть, жидкость. Пуля попала точно в мозг – единственное место, убивающее мертвеца наверняка.

Санджар подбегает, бледный, но собранный:

– Хоп! Быстро! Унести его вниз!

Два официанта в резиновых перчатках хватают тело за руки и ноги, тащат в служебный коридор. Там, внизу, в подвале, стоит утилизационный контейнер – железный бак с эмблемой City Crematorium Service. Вечером приедет машина, загрузит тела и отвезёт их в крематорий. Там, говорят, мертвецов сжигают в промышленных печах вместе с мусором.

В зале повисает тишина. Только пахнет пловом, дымом от выстрела и чем-то гнилым.

– Приятного аппетита, – устало говорит Улугбек, откладывая револьвер. —

– Да, – киваю я, глядя на рассыпчатый плов, – аппетит теперь будет… особенный.

В ресторане «Самарканд» уже стало уютно и почти спокойно. После перестрелки с зомби официанты вымыли пол, принесли свежий чай, и, будто ничего не случилось, зазвучала музыка.

Санджар включил колонку у стойки, и над нашими головами мягко поплыл знакомый голос – Севара Назархан, певица с шелковым тембром, где тоска и надежда звучат вместе. Песня – «Йолингда» – об ожидании и любви, но здесь, среди запаха плова и далёкого воя зомби за стенами, она звучала особенно трогательно.

Я закрыл глаза. Голос Севары будто пробирался сквозь гул времени, заставляя забыть, что за окном – полуживой мир.

– Севара, – тихо произнёс я, узнавая знакомую мелодию.

– Она, – кивнул Улугбек, отпивая чай. – Слышал, как она отстреливалась в Ташкенте от зомби?

– Нет, – удивился я. – Что случилось?

Улугбек, как всегда, не заставил себя ждать с рассказом:

– Был концерт. Большой. В здании «Туркистон». Там собрали весь цвет страны – министры, дипломаты, артисты, даже иностранные гости. Оркестр на сцене, камеры, прямой эфир. По протоколу, весь зал перед концертом должны были обработать спреем-антизомби. Но один придурок – то ли по неосторожности, то ли за взятку – залил фальшивку, обычный освежитель воздуха с ароматом лимона.

Он сделал паузу и продолжил:

– Всё началось с того, что во время второго куплета Севары вдруг вырвались зомби. Сначала из заднего входа, потом – из технических помещений. Толпа ещё не понимала, что происходит: думали, это шоу, спецэффекты. А потом одна из тварей прыгнула на барабанщика. Вцепилась в шею. Кровь, крики… оркестр бросает инструменты. Люди давят друг друга, ломятся к выходам.

Я представил: огромный зал, прожектора, суета, визг. На сцене – Севара в белом платье, волосы растрепаны, глаза расширены от ужаса. Кто-то кидает ей автомат – АК-47, старый, советский. И она, стоя среди упавших микрофонов, стреляет. Каждая очередь – отточенная, ритмичная, как будто бьёт под аккомпанемент своей же музыки.

– Все её музыканты тогда погибли, – сказал Улугбек, хмурясь. – А потом воскресли. Прямо на сцене. И пошли на зрителей. Один играл на саксофоне, когда его укусили. Через пять минут он уже рвал зубами глотку скрипачу.

Я вздрогнул. Перед глазами вспыхнула жуткая картина: оркестр, залитый кровью, трупы в вечерних платьях, упавший штатив камеры, на экране – дрожащая картинка и лицо Севары, искажённое болью и отчаянием.

– Она спаслась, – сказал Улугбек. – Вырвалась через гримёрку, забралась в полицейскую машину и уехала в сторону Янгийуля. Но с тех пор не поёт на публике. Только в студии – да и то редко.

Он достал смартфон, включил видео на YouTube. На экране – запись, сделанная кем-то из зрителей. Дрожащие кадры: зал, вспышки, крики, автоматные очереди. В кадре мелькает Севара, вся в крови, с автоматом в руках. Позади неё – мертвец в костюме дипломата, ползущий по сцене. Она стреляет в него почти в упор. Камера падает, потом экран темнеет, остаётся только звук – вой, крики и эхо музыки, которую оркестр не успел доиграть.

Я опустил взгляд.

– Да-а… дела, – тихо произнёс я.

Мы сидим молча. За окном – вечерний Ванкувер, огни отражаются в стеклянных фасадах.

И вдруг Улугбек, не поднимая глаз, сказал:

– Было ужасно. Семьдесят процентов города погибло в первый месяц. Улицы горели, полиция стреляла в толпу. Потом изобрели спрей. Мы спаслись – я, жена, дети. Теперь живём… как можем. Зомби – как бродячие собаки. Мы их не трогаем – они нас не трогают. Если повезёт.

Я вздохнул:

– У нас по-другому. В Швейцарии зачистили всех. Жёстко, но эффективно. Построили бетонные стены, по периметру – колючка под высоким напряжением. Любой зомби, что сунется, жарится на месте.

Я открыл YouTube и включил своё видео. На экране – заснеженные горы, тихая граница. И вдруг – приближается зомби, серый, обледенелый. Он натыкается на колючую проволоку, раздаётся треск, вспышка, и тело вспыхивает, как сухая бумага. Через несколько секунд остаётся только дымящийся силуэт.

Улугбек тихо произнёс:

– Красиво… и страшно.

– Да, – ответил я. – Цивилизованная смерть.

Музыка Севары всё ещё звучала – тихо, печально, будто она пела не нам, а миру, который сам себя уничтожил.

– В Узбекистане приняли закон о зомби, слыхал? – спросил меня Улугбек, облокотившись на стол и понижая голос, будто говорил о чем-то постыдном.

Я удивлённо поднял брови:

– Что ещё за закон?

– Вах, ты не знаешь? – искренне изумился мой друг. – Инициатором была какая-то пожилая активистка из Ташкента, Саодат Абдураззакова, бывшая паспортистка. Седая, в очках, лет под семьдесят. Она, понимаешь, выдвинула идею, что зомби – это тоже часть природы. Мол, у каждого существа есть право на существование, даже если оно тянется к твоему горлу. И протащила закон через своих сторонников в Олий Мажлис.

Он покачал головой и добавил, уже с усмешкой:

– Теперь в Узбекистане зомби – граждане с полными правами. Только… мясоеды.

Я долго молчал, переваривая услышанное, потом выдавил:

– Ахренеть…

Глотнул чай. – Надо же, как поворачивает история…

В зале, между столами, действительно бродили зомби – мирно, лениво, словно заплутавшие туристы. Один стоял у телевизора и бессмысленно смотрел на бегущую строку новостей. Другой пытался отодрать кусок мяса от обглоданной куриной ножки на пустом столике.

Я на всякий случай снова прыснул на себя «Swiss-Antizombie™», Улугбек последовал примеру. В носу защипало, но запах эвкалипта и спирта вернул чувство уверенности.

К нашему столику подошёл Санджар, улыбаясь своей неизменной ресторанной улыбкой:

– Выпить закажете, дустлар?

– А что есть? – поинтересовался Улугбек.

Санджар начал перечислять с гордостью, будто хвалился коллекцией антиквариата:

– Водка «Ислам Каримов», 65 градусов…

Улугбек нахмурился.

– Отвергаем, – резко сказал он.

Я его понял: пить что-то с именем покойного диктатора – все равно что пить яд. Лицо у друга стало каменным, даже брови сдвинулись, как у человека, которому напомнили о плохом сне.

Санджар не заметил перемены настроения и продолжил:

– Пиво «В стенах УМЭДа»…

– Чего? – не понял я.

– Так называется. Варят выпускники Университета мировой экономики и дипломатии. Специальный сорт, «академический лагер».

Улугбек фыркнул:

– Пропускаем. Что дальше?

– Коньяк «В гостях у Закира Алматова».

– Ох, тьфу ты… – Улугбек поморщился. – Именем главного мента назвали коньяк? Нет уж, увольте.

Санджар всё ещё бодро держался:

– Есть вино «Слёзы Гугуши», ликёр «Абу-Сахий»…

Тут я не выдержал и рассмеялся:

– Братишка, а текила у вас есть?

– Есть! – радостно ответил Санджар, будто услышал родное слово.

– Тогда давай текилу, лимон и соль.

– Поддерживаю! – сразу сказал Улугбек, хлопнув ладонью по столу.

Через пару минут Санджар принёс поднос: три рюмки из толcтого стекла, тарелка с ломтиками ярко-жёлтого лимона, кучка соли и маленький нож с деревянной ручкой. Всё выглядело почти священно – в этом мире, где зомби за окном, а плов пахнет, как память о детстве.

Мы разлили прозрачную жидкость. Сначала я облизал кожу на руке, посыпал солью, потом коротко шепнул:

– За живых.

– За живых, – эхом повторил Улугбек.

Мы выпили залпом. Жгучая волна прошла по горлу, ударила в грудь, дыхание перехватило. Лимон – кислый, живой, будто возвращал в реальность.

Санджар смотрел на нас с довольной улыбкой:

– Вот теперь по-узбекски!

Я кивнул, чувствуя, как в голове проясняется, а за окном мир казался чуть менее мрачным – даже зомби на улице шатались как-то мирно, будто и они хотели выпить по рюмочке за спокойную жизнь.

За окном торгового центра уже густела темнота. Небо над Ванкувером заволокло прозрачной дымкой – где-то на горизонте еще тлели дома, подожжённые недавними стычками между живыми и мёртвыми. Из-за горных вершин поднималась Луна – огромная, медная, будто вылитая из расплавленного металла. Её отражение дрожало в мокром асфальте парковки, а вокруг светились вывески ресторанов, переливаясь китайскими иероглифами и латинскими буквами. Ветер доносил запах моря, соли и чего-то сладко-гнилого, как напоминание о том, что мир уже никогда не станет прежним.

Мы закончили трапезу, расплатились и вышли из здания. Санджар и его сотрудники проводили нас до лифта – с поклонами, добрыми словами и пожеланиями «безопасного вечера». Их улыбки были искренние, но в глазах светился страх: все знали, что ночью зомби становятся активнее.

На улице стоял жутковатый гул – стон, вой, хрипы, словно тысячи горловых звуков слились в единую ноту безумия. По асфальту брели зомби: одни тянули руки к небу, другие шарили по урнам, а третьи, завидев нас, поворачивали головы, но тут же теряли интерес – запах свежего «Swiss-Antizombie™» надёжно держал дистанцию.

Вдруг сбоку, у мусорных контейнеров, взвизгнул человек – маленький китаец в грязной униформе доставки. Он, видно, пользовался поддельным спреем: пузырёк блестел в его руке, с выцветшей наклейкой и иероглифом «安死». В следующую секунду трое зомби набросились на него, сбили с ног и начали рвать на части. Тело дергалось, кости трещали, а воздух наполнился запахом крови и железа. Никто не вмешивался. Люди, проходившие мимо, просто ускоряли шаг – такова жизнь теперь, привычная, как раньше – пробки и реклама.

Я вздрогнул и тихо сказал:

– Шумно у вас в Ванкувере. Даже ночью – шумно.

Улугбек пожал плечами, будто говорил о погоде:

– Обычный день, Алишер-ака. Здесь всегда так.

Он обернулся, усмехнулся и добавил по-английски, с лёгким восточным акцентом:

– Welcome to Canada, my friend.

Мы подошли к его старенькому «Форду», сели в салон, и он завёл двигатель. В свете фар по дороге тянулись силуэты зомби – как древние странники, утратившие цель.

Я посмотрел на небо, где Луна теперь стояла в зените – большая, рыжая, будто глаз уставшего Бога, наблюдающего за сумасшедшей Землёй.

– Мир меняется, – тихо сказал я.

Улугбек кивнул, выруливая на трассу:

– Главное – не дать ему сожрать нас.

И машина медленно уехала в темноту, растворяясь в городских огнях, где живые и мёртвые делили одно небо, один воздух и одну судьбу.

(5 августа 2025 года, Ванкувер, 28 октября 2025 года, Винтертур)

О ЗВЕЗДАХ ЗАБУДЬ!
(Фантастическая юмореска)

Мой обычный разговор с соседом, живущим на Луне:

– Читал, Исмоил, что в рейтинге Паспортов Галактики наш землянский оказался на полтора миллиардном месте, сразу после звезды-супергиганта Караптукас и оранжевого карлика Хэккуранс?

Я мысленно представил себе этот рейтинг – толстый светящийся каталог, парящий в межзвёздной сети данных. В нём – миллиарды паспортов, и каждый по-своему уникален. Одни – прозрачные, как кварц, с переливающимися символами, видимыми только под определённым углом; другие – живые, биометрические, шевелятся и дышат, реагируя на владельца; а третьи – вовсе нематериальные, записанные в квантовом коде, который можно активировать лишь при совпадении сознательных волн.

Паспорт Земли, конечно, выглядел по-старинке – синий, бумажный, с гербом, слегка потрёпанный временем, и когда смотришь на него среди этих чудес, кажется, будто держишь древний пергамент рядом с фотонным чипом.

– А что так нас опустили в этом тысячелетии? – отвечаю я раздражённо. – Караптукас – это же полный отстой! Там туземцы из каменного века ещё не вышли! И мы на одном уровне с ними?!

Действительно, Караптукас не стоит никакого интереса. Ни для туризма, ни для инвестиций, ни даже для нормальной экспедиции. Это планета, затерянная где-то в тьмутараканьской части Вселенной, где свет от ближайшей звезды доходит только через три галактических цикла. Там нет ни атмосферы, пригодной для дыхания, ни океанов, ни инфраструктуры. Только суровые пустоши, каменные города, и племена полуголых существ, поклоняющихся метеоритам и глотателям солнца. И всё же они почему-то в рейтинге стоят выше нас!

Мой сосед, Исмоил, усмехнулся и, прищурившись, уточнил:

– Просто выяснилось, что не все правительства разных звёздных систем открыли нам безвизовые режимы! Мы, оказывается, не долетели ещё до многих звёзд, и поэтому о нашем паспорте Земли там и не знают!

Это чистая правда. Наши звездолёты тихоходные, древние, как мопеды двадцатого века. Летают максимум до Пояса Ориона и то при попутных магнитных ветрах. Позор земной науке, позор инженерам, которые вечерами спорят о квантовых двигателях, но дальше орбиты Марса ничего не построили.

А политики? Те и вовсе бездельники – всё финансирование космоса уходит на военные спутники и праздники «Дня Космонавта». И в результате – наш паспорт, наш голубой земной документ, никому не нужен даже на задворках Галактики.

Я вздохнул, глядя в сторону Земли, чья голубая сфера отражалась в стекле купола Лунного поселения, и сказал:

– Да, плохо наши звёздные дипломаты работают… Плохо! Лентяи! Дармоеды!

Исмоил кивнул, глотнул лунного кофе из тюбика и мрачно добавил:

– А ведь нас даже на Венерианский фестиваль без визы не пустят…

Я хмыкнул, открыл бутылочку юпитерианского сока – густого, почти вязкого напитка цвета расплавленного янтаря. От него шёл мягкий пар, потому что сок подогревался прямо внутри упаковки – так требовала структура его микрокристаллов. Он пах странно – чем-то между карамелью, серой и свежевыжатой рудой, но вкус у него был неожиданно приятный: прохладно-сладкий, с металлической нотой на языке и лёгким ударом гелиевой свежести. Сделав глоток, я почувствовал, как где-то в горле зазвенело, будто микрофон поймал волну радиошума.

– Венера – это клозет нашей солнечной системы, – произнёс я с видом эксперта. – Вот бы Хэккуранс посетить… Видел сюжеты об этой системе по Интрапланет.

Увы, нет только там нашего представительства.

Мой сосед, Исмоил, издал звук, похожий на удивлённый писк термодрона:

– Странно то, что туда наши гастарбайтеры уже добрались, а дипломаты – нет! Вот, к примеру, мой сосед Хуррам-ака уже на Каптертруме-6 живёт второй оборот вокруг звезды, а до неё, между прочим, восемьдесят восемь тысяч световых лет!

Деньги уже выслал, его семья на Венере купила дом и ракету-такси для брата. А сына – в университет на Плутоне устроили!

Я едва не поперхнулся соком. Весть ошеломила меня, и я, прокашлявшись, выдавил:

– Да, молодец… Наши мужики пробивные, до туманности Андромеды доберутся раньше политиков и военных! Везде ведь нужна рабочая сила. Кстати… а как его вообще пустили на Каптертрум-6 с нашим паспортом? Его же там не признают!

Я потянулся к голографическому рейтингу паспортов Галактики, и, проскроллив вниз – далеко вниз, мимо светящихся жетонов, плазменных идентификаторов и живых виз, – убедился в своей правоте: паспорта Земли там не значилось вообще.

Исмоил ухмыльнулся и сказал с удовлетворением:

– А он властям сказал, что сам и есть паспорт, а сам, мол, хозяин прибудет позже!

Ему поверили, потому что там такое тоже бывает. У них документы проходят в живом или печатном виде – им всё равно! Так что он там ходит паспортом!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.