Ирина Шаповалова
Триптих

Эта книга написана благодаря вдохновению, которое пришло ко мне после прочтения книги моего друга и по праву соавтора Дмитрия Аронина. Наслаждаясь чтением его рассказов и погружаясь в глубину его мыслей, я ярко представила себе образ главного героя и его частей, его внутреннего голоса и его Бога. Так родилась идея книги "Триптих".

Я благодарю Дмитрия за это вдохновение.

Некоторые образы, фразы и обороты речи взяты из книги "Reflection" Дмитрия Аронина.

Также в книге содержится стихотворение И. Бродского "Не выходи из комнаты".

Пролог. Рождение

Желтые листья. Они не падали – лежали толстым, мокрым ковром, и я шел, разгребая их ногами. Осень в этом году была тихой, почти беззвучной, будто мир затаился в ожидании чего-то важного.

Мне пятьдесят пять. Хотя в зеркале я вижу мужчину лет сорока – подтянутого, без седины. Возраст выдают лишь глаза – слишком усталые для сорокалетнего, да мелкие морщинки в их уголках. Следы улыбок. Я любил улыбаться.

Как интересно устроен я, все мы, – пролетела мысль, четкая и ясная, без усилия. Но особенно я.

Я остановился, глядя сквозь оголенные ветви на белесое небо.

Если считать, что меня создал Бог, то я являюсь его произведением искусства. Произведением искусства, состоящим из трех частей.

Ветер шевельнул верхушки деревьев, но до земли долетел лишь тихий шепот.

Моё физическое тело, как изображение – картина. Икона, как духовность – символ Бога. И барельеф.

Слово «барельеф» повисло в воздухе, обретая вес.

Барельеф – изображение на плоскости, в котором фигуры слегка выступают над поверхностью, – будто кто-то прочел вслух слова из давно забытого учебника.

Я медленно кивнул самому себе.

Конечно, барельеф. Слегка выступающий над поверхностью. Надо мной. Мой внутренний голос.

Мысль оформилась в законченную формулу, простую и неоспоримую.

Я, Внутренний голос и Бог – этакий триптих.

Три́птих – произведение искусства, состоящее из трёх частей: барельефов, картин, икон и других, объединенных общей идеей, – снова прозвучал тот безличный, знающий голос.

Я стоял один на пустынной аллее, чувствуя странную тяжесть этого открытия.

Я, Внутренний голос и Бог, объединенные общей идеей. Только какой?

И, помедлив, добавил уже совсем тихо, почти беззвучно:

И ещё эти другие…

Где-то в глубине парка, за стеной оголенных деревьев, хрустнула сухая ветка. Будто кто-то сделал первый, точный надрез.

Часть 1. Точный надрез

Это началось три года назад в заброшенном саду на окраине города. Я приехал туда в поисках утраченного вдохновения, как больной ищет источник с живой водой. Развалины библиотеки его деда, плетистые розы, опутавшие кирпичные стены, старый дуб – под ним они когда-то читали «Мастера и Маргариту». Теперь здесь царила тихая, победоносная разруха, и он надеялся, что эта запущенная красота прочистит его творческие каналы, забитые прагматизмом взрослой жизни.

Он сидел на мшистом камне, пытаясь поймать в голове убегающую мысль, когда заметил движение среди зарослей. Человек в простой рабочей одежде, с секатором в руке, подрезал розы. Это было так же абсурдно, как чинить паруса на затонувшем корабле. Сад явно был заброшен десятилетия.

Любопытство пересилило желание остаться в одиночестве. Я подошел ближе.

«Вы… садовник?» – спросил он, и его голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине.

Человек обернулся. Неспешно. Его лицо было обычным – морщинистым, загорелым, но глаза… Они были цвета старого свинца и напоминали бездонный океан, в котором тонули все блики света. В них не было ни удивления, ни приветствия – лишь спокойное, всеобъемлющее знание.

«В каком-то смысле, – голос его был низким и на удивление мелодичным.

– Ухаживаю за тем, что другие посчитали ненужным».

Он повернулся к розовому кусту, с мертвой хваткой вцепившемуся в стену, и точным движением отсек сухую, безжизненную ветвь.

«Но он же засох, – не удержался Я. – Весь этот сад. Зачем его подрезать?»

Садовник не сразу ответил, внимательно рассматривая срез.

«Сад не засох. Он спит. А сон – это не смерть. Просто иная форма жизни. Эти розы, они помнят, как пахнут. Помнят, как их поливала рука твоего деда. Моя задача – напомнить им об этом. Чтобы, когда придет время, они снова зацвели».

Я почувствовал легкий озноб. Он был уверен, что не говорил этому человеку о своем деде.

«Вы его знали?»

«Я знаю всех, кто сажал здесь деревья, – уклончиво ответил садовник.

Его взгляд скользнул по лицу Я, и тому показалось, что этот человек видит не его кожу, а самые потаенные мысли, все его творческие тупики и страхи.

– Ты пришел сюда за чем-то. Но ищешь не там».

«Я ищу слова, – признался Я, сам удивившись своей откровенности. – Они были, а теперь их нет. Как будто кто-то выключил свет».

Садовник кивнул, как будто это была самая обычная проблема в мире.

«Слова никуда не делись. Они как сок под корой этого дуба. Зимой его не видно, но он есть. Нужно просто сделать правильный надрез. Или дождаться весны».

Он протянул Я только что срезанную ветку розы. Она была сухой и колючей, но на самом ее кончике виднелась крошечная, едва живая почка.

«Иногда нужно обрезать все лишнее, чтобы дать силы чему-то одному, но важному. Может, и тебе стоит что-то обрезать в своей жизни?»

С этими словами садовник повернулся и медленно зашагал вглубь сада, растворившись в тени развалин так же бесшумно, как и появился.

Я остался стоять с колючей веткой в руке, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. Он приехал за вдохновением и, кажется, нашел нечто бесконечно большее. И первое, смутное ощущение, что эта встреча была не случайной, а самой важной в его жизни.

Возвращаясь домой из заброшенного сада, Я чувствовал странное смятение. Слова садовника витали в его сознании, словно чужие, но давно знакомые птицы. Он машинально шагал к автобусной остановке, сжимая в кармане куртки ту самую сухую ветку с живой почкой.

На пустой остановке, под разбитым козырьком, сидел человек. Я замер. На незнакомце была такая же темно-синяя практичная куртка, такой же потертый рюкзак фирмы «Тот Самый», что и на нем. Но это было не самое странное. Строй его плеч, посадка головы, цвет волн – всё было до жуткого, до зеркального точным.

Незнакомец поднял голову. Его лицо было бледной, искаженной копией лица Я. В уголках губ застыла гримаса раздражения, которой Я всегда старался избегать.

НЕЗНАКОМЕЦ (Бросает слова сквозь зубы, и голос – это его собственный голос, но пропущенный через фильтр цинизма и усталости)

– Продинамил редактора?

Я невольно отступил на шаг. У него перехватило дыхание.

Я:

– Что?.. Я вас не знаю.

НЕЗНАКОМЕЦ (Издает короткий, сухой звук, похожий на кашель или смех)

– Издательство. Ты же обещал принести рукопись на прошлой неделе. А вместо этого полдня торчал в каком-то старом саду, решая экзистенциальные кризисы. Очень продуктивно.

Ледяная волна прокатилась по спине Я. Как этот человек мог знать о саде? О редакторе? О его срыве дедлайна, о котором не знал никто, кроме него самого?

Я (Голос дрогнул)

– Кто вы? Откуда вы знаете…

НЕЗНАКОМЕЦ:

– Рукопись. Лежит на столе. Недоработанная, сырая. Но ее можно сдать. Сегодня. Прямо сейчас. Или ты и дальше будешь слушать бредни какого-то садовника о «соке под корой»?

Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Его силуэт быстро растворился в вечерних сумерках, словно его и не было.

Я стоял, прислонившись к стеклянной стене остановки, и чувствовал, как сердце бешено колотится. Это была галлюцинация? Психический срыв от творческого кризиса? Но он все еще чувствовал на ладони колючки той ветки – реальной, осязаемой.

И самое ужасное было в том, что каждое слово незнакомца, каждая его утрированная черта – были его собственными. Его тайными страхами, его внутренним критиком, его голосом здравого смысла, который он всегда старался заглушить.

Впервые он встретил свое отражение, которое говорило с ним. И это отражение было беспощадным.

Месяц прошел в странном напряжении. Встречи с Садовником и Двойником повторялись, всегда случайно, но с пугающей закономерностью. Садовник появлялся, когда Я предавался размышлениям о вечном, Двойник – когда он пытался решить бытовые проблемы. И каждый раз их слова, их знание о нем, их неестественная связь с его жизнью все сильнее тревожили его.

Кульминация наступила на том самом старом мосту, где его дед когда-то впервые показал ему Млечный Путь. Я стоял, опершись на перила, и смотрел на отражение звезд в черной воде. Он чувствовал себя на перепутье, разорванным между мечтой и долгом.

И тогда они пришли. Оба одновременно.

Слева, из тени, вышел Садовник. Справа, упершись руками в перила, возник Двойник. Они стояли, не глядя друг на друга, их внимание было приковано к Я.

ДВОЙНИК (Не глядя на него)

– Звезды. Красиво. А вчерашний счет от ЖКХ ты оплатил?

САДОВНИК (Его голос был тихим, но заглушал внутренний шум)

– Звезды, которые ты видишь, – это свет, начавший свой путь миллионы лет назад. Ты видишь их прошлое. А что о тебе узнают через миллионы лет? Какой свет ты пошлешь?

Я смотрел то на одного, то на другого. И вдруг, как вспышка, все кусочки пазла сложились. Все необъяснимое, все «совпадения», вся неестественность этих встреч обрела ужасающую ясность.

Он отшатнулся от перил, его лицо вытянулось от шока.

Я (Почти беззвучно)

– Вы… Вы не люди.

Он повернулся к Садовнику, указывая на него дрожащим пальцем.

Я:

– Ты… Ты всегда знал, что я приду в тот сад. Ты говорил вещи, которые не мог знать. Ты не стареешь. Твои розы… они цвели среди зимы. Ты тот, кто сажает сады и зажигает звезды. Бог?

Затем он обернулся к Двойнику, и в его голосе зазвучало горькое прозрение.

Я:

– А ты… Ты – мой страх. Мой расчет. Тот, кто шепчет о долгах и провалах. Ты знаешь все мои самые постыдные мысли, потому что ты и есть они. Ты – голос в моей голове. Мой Внутренний голос, который я так старался не слушать, а ты… ты выбрался наружу.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь шепотом реки. Старый Садовник мягко улыбнулся, и в его бездонных глазах отразилась вся вечность.

САДОВНИК (БОГ)

– Мы такие же реальные, как твои мысли. Разве твои мысли не реальны? Разве они не руководят твоей жизнью?

Двойник усмехнулся, и его усмешка была точной копией той, что иногда появлялась на лице Я в моменты злости.

ДВОЙНИК (ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС)

– Просто не все мысли одинаково полезны. Кто-то же должен думать о выживании, пока ты паришь в облаках с Ним.

Я стоял, опустошенный и ошеломленный, глядя на двух своих вечных спутников. Его мир рухнул и пересобрался за одно мгновение. Теперь он понимал: его жизнь была не просто жизнью. Это был диалог. И его собеседниками были Бог и он сам.

Теперь, три года спустя, дождь стучал по оконному стеклу его квартиры в престижном районе Москвы. Неяркий свет пасмурного дня выхватывал из полумрака дорогой, но аскетичный ремонт, книги в беспорядке и стол, уставленный пустыми чашками от вчерашнего кофе. В центре этого хаоса лежало письмо от издательства. Всего одна фраза, выжженная в сознании: «Гениально, но неформатно».

Я сидел, уставившись в экран ноутбука, где застыл последний, так и не дописанный абзац. Пустота. Та же самая, что и три года назад, только теперь привычная, почти уютная в своей безнадежности.

«За иллюзии расплачиваются действительностью», – раздался спокойный, знакомый голос.

Я даже не вздрогнул. Он медленно обернулся. В глубоком кресле у камина, который никогда не топили, сидел Бог. Тот самый Садовник. Его простая светлая одежда казалась источником тихого, рассеянного света, отчего тени в комнате становились мягче. Он держал в руках одну из детских фотографий Я, которую взял с полки, казалось, не прикасаясь к ней.

Я провел рукой по лицу, смахивая усталость. «А как же мечты? – его голос звучал хрипло. – Ведь именно мечты нас вдохновляют! Или это тоже иллюзия?»

Бог поставил фоторамку на место и повернулся к нему. Его взгляд был безмятежным. «А в чём разница между мечтой и иллюзией?»

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и безответный. Я откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Разница? Мечта ведет вперед, а иллюзия уводит в сторону? Но как отличить одно от другого? Его собственные мечты о признании привели его к этому письму. Что это было?

Не найдя ответа, он поднялся и молча вышел в коридор. Дождь за окном был единственным звуком, нарушающим тишину. Он остановился у старой полки, где стояли детские фотографии. Вот он, семилетний, с сияющими глазами, обнимает потрепанный томик с первыми сказками. Он мечтал стать писателем, чтобы творить миры. А стал им, чтобы соответствовать формату.

Сзади, из гостиной, донесся спокойный голос Бога:

«Ребенок на фотографии знал разницу. Он не отделял мечту от действия. Для него мечтать о приключениях и строить шалаш из стульев было одним и тем же. В его мире не было места иллюзиям, потому что он был целиком внутри своей правды».

Я не оборачивался. Он смотрел на свое детское лицо и понимал, что проиграл. Не издательству, не критикам. Он проиграл тому мальчику с фотографии. И этот проигрыш был горше любого отказа.

Утро понедельника началось с приглушенного урчания кофемашины, доносящегося из кухни. Я проснулся не от будильника, а от этого звука – такого же отлаженного и бездушного, как весь его быт. Он вышел в гостиную. Марина уже была на ногах – в персиковом шелковом халате, с безупречным утренним макияжем, словно сошедшая со страниц глянцевого журнала о успешной жизни.

На мраморной столешнице кухонного острова, рядом с ее чашкой эспрессо, лежала аккуратная стопка счетов. Верхняя – квитанция за коммуналку. 24 570 рублей. Цифры будто насмехались над ним. Он знал, что родители Марины уже оплатили школу для детей, очередной отпуск на Мальдивах и даже последний ремонт этой самой квартиры с панорамным видом на Храм Христа Спасителя. Вид, который он чаще всего наблюдал, чувствуя себя не хозяином, а постояльцем в золотой клетке.

Марина, не глядя на него, поправляла жемчужную серьгу:

«Папа звонил. Спрашивал, как твоя новая книга. Предлагает снять для тебя отдельный кабинет в их офисе. Говорит, чтобы ты „не отвлекался на домашнюю суету“».

Он молча кивнул, чувствуя знакомый укол в груди. «Кабинет в офисе тестя» – звучало как приговор его независимости. Как вечное напоминание, что его творчество – это хобби, которое терпят из вежливости.

Марина, как бы между прочим, добавила, открывая холодильник:

«Кстати, Соне завтра в художественную школу. Нужны новые краски, хорошие. Твои гонорары за последнюю статью хватит?»

Внутренний голос присвистнул у него в голове, язвительный и торжествующий:

«Ну что, великий писатель? Пока ты размышляешь о смысле бытия твоя жена платит за твоё бытие».

Соня, размазывая котлету по тарелке, подняла на него большие, похожие на мамины, глаза:

«Пап, а ты прочтешь нам сказку? Ту, про рыцаря, который искал волшебный источник?»

«Позже», – мягко, но отречено произнес Я.

Внутренний голос:

– А кто напишет твою сказку?

Я встал из-за стола, борясь с подкатывающим к горлу комом бессилия. Он прошел в свой кабинет – единственную комнату, которую он обставил сам, по своему вкусу, – и закрыл дверь. Но даже здесь, среди своих книг и черновиков, он не мог убежать. Он был персонажем в чужом, идеально выстроенном сценарии.

* * *

Вечер. Гараж Димы, расположенный в престижном районе, больше напоминал музей современного искусства, чем место для ремонта машин. Хромированные инструменты висели на перфорированных панелях в идеальном порядке, пол отливал глянцевым блеском эпоксидной смолы, а воздух пах дорогим воском и кожей. В центре этого пространства, освещенный точечными светильниками, стоял настоящий шедевр – блестящий Harley Davidson CVO Limited 2023 года в кастомной окраске. Каждая деталь сияла, словно только что сошла с конвейера.

Дима, его друг с университетских времен, расстегнутый пиджак от дорогого бренда накинут на плечи, похлопал по седлу ладонью, не оставляющей отпечатков.

«Четыре с половиной лимона. Но, брат, каждая копейка того стоит, – его голос был насыщен самодовольством и спокойной уверенностью.

– Знаешь, в чем коренная разница между нами?»

Он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе.

«Ты ищешь смысл жизни. А я его покупаю. Вот он, мой смысл. Осязаемый. С вибрацией в 1868 кубиков и системой шумоподачения в выхлопе.»

Дима купил не просто мотоцикл. Он купил готовый, упакованный в хром и кожу, образ жизни, в котором не было места сомнениям.

Дима, видя его задумчивость, обнял за плечи с той легкостью, с какой оперировал крупными суммами.

«Ладно, хватит пялиться. Вечером идём в сигарный клуб. Там познакомлю с парочкой интересных людей. Один – владелец сети, как раз ищет копирайтера для своего нового проекта. Деньги серьезные. Перестанешь, наконец, ковыряться в своих душевных болячках и начнешь жить.»

Я молча кивнул. Фраза «ковыряться в душевных болячках» отозвалась в нем тупой болью. Для Димы его творческие муки, его поиски – всего лишь блажь, невроз, от которого можно избавиться, приняв дозу в виде крупного гонорара. Он бросил последний взгляд на сияющий Harley. Не мотоцикл, а монумент. Монумент простому, бесхитростному существованию, в котором не было места ни Богу, ни Внутреннему голосу, ни проклятым вопросам. Существованию, которое он, Я, купить бы не смог. Да и не знал бы – зачем.

Дима тем временем достал два хромированных стакана и налил туда два пальца выдержанного виски, даже не спросив, хочет ли Я.

«За твое просветление, брат, – протянул он один стакан. – И за то, чтобы ты наконец перестал быть гением в подполье и стал дорогим мастером на все руки. С хорошими руками.»

Я взял стакан. Лед звенел, ударяясь о хрусталь, и этот звук был таким же чистым и пустым, как и вся философия Димы.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС проронил беззвучно, но ясно:

«А ведь он прав. Хочешь быть святым – иди в монастырь. Хочешь быть писателем – пиши то, что будут покупать. Все гении были голодными только до славы. До денег – никогда.»

Но где-то глубоко внутри, сквозь шум прагматизма, доносился другой, тихий голос. Голос Бога, который он впервые услышал в заброшенном саду:

«Ты можешь отполировать камень до зеркального блеска, но это не сделает его водой. Он будет отражать небо, но никогда не сможет его утолить.»

Я отхлебнул виски. Напиток был дорогим, сложным, с послевкусием дуба и дыма. Но сегодня он казался ему просто горьким.

«Сигарный клуб, говоришь?» – наконец выдавил Я, чувствуя, как его собственный голос звучит фальшиво в этом стерильном пространстве.

«Ага, – Дима лучезарно улыбнулся, как человек, нашедший простое решение сложной проблемы. – Там тебе быстро объяснят, что все твои экзистенциальные кризисы лечатся хорошим контрактом и сигарой за пятнадцать тысяч. Проверено.»

Я поставил недопитый стакан на идеально чистую столешницу верстака. «Пойдем», – сказал он, чувствуя, как надевает на себя хорошо подогнанную маску.

Дима потушил свет, и сияющий монумент бессмысленного существования погрузился во тьму. Выходя из гаража, Я понял, что сейчас ему предстоит самая трудная поездка – не на мотоцикле, а в самом себе. И на этом пути не будет ни удобного седла, ни системы шумоподавления.

В густом, ароматном дыме сигарного клуба, в глубоких кожаных креслах, они допивали второй виски. Я вертел в пальцах бокал, смотря на играющий в нем свет.

Я сделал затяжку, выпустил дым и посмотрел куда-то в пространство поверх голов Димы.

«Понимаешь, Марина… она как бы есть и ее как бы нет. Ну поженились когда-то. В ней нет жизни, Я ее не чувствую. Она словно ваза. При чем не дорогая-антикварная и не особо даже красивая, а просто ваза. Купленная где-то в доме быта. Стоит. И выкинуть жалко и не нужна. Стоит, ждёт, вдруг когда-то в доме цветы появятся, понадобится.»

Дима усмехнулся, поправляя манжет рубашки.

«Ну не скажи. Это ваза точно не из дома быта. Как минимум из царского двора.»

Я мрачно хмыкнул, тушил сигару в пепельнице.

«Ага, произведена просто на фабрике царя батюшки. И всей ценности… – он сделал паузу, – в ценнике, который я не могу оплатить.»

Я помолчал, глядя на золотистый виски. «А Ленка… Ну, ты видел. Красивая она.»

Дима кивнул, изучая пепел на своей сигаре: «Красивая. Ну и что?»

Я вздохнул, его голос стал тише, задумчивее:

«Сначала казалось – стало больше любви. Стало всё неожиданно проще. Когда думал, что влюблен. Хотелось влюбиться и летать. Но это только тогда, когда хочется летать. А если не хочется? Может, всё дело во влюбленности, её недостаточно. Может для полноты нужна настоящая любовь?»

Дима покачал головой, его лицо стало серьезным.

«Не дай тебе бог любить. Это такой кошмар. Это такая мука вдруг! Когда всё есть, всё хорошо, семья, дети… Всё устоялось. Уже все зашибись! И вдруг хлоп! Как новое небо. Как свет, как вспышка. Как пиздец всему. И плачешь, потому что не можешь и не хочешь её. Потому что так любишь. И не веришь, что это – вот оно, то… И жену не хочешь, потому что не можешь. Потому что всё умерло. Умерло. Не восстановишь. И не дай бог! Не приведи…»

Я смотрел на него, видя впервые не самодовольного бизнесмена, а израненного, запутавшегося человека. Он медленно покачал головой, с горькой усмешкой.

«Это кризис среднего возраста. Это мы чувствуем. Что всё, приехали – пиздец. Отпрыгались, отпелись, отплясались.»

Он отпил виски, чувствуя, как тепло разливается по телу, но не может прогнать внутренний холод. Два друга сидели в молчании, каждый в своем горе, каждый в своей ловушке. Один – в золотой клетке без чувств, мечтающий о настоящем полете. Другой – обжегшийся на этом полете и теперь боящийся даже смотреть на небо.

Ночь. Я сидел в полной темноте, уставившись в потолок. Его голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но в тишине комнаты слова отозвались четко и ясно.

Я:

«Просто иногда так устаешь думать. Хочется куда-нибудь положить свой воспалённый мозг».

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС появился из тени, его фигура была размытой, но голос – кристально чистым и язвительным:

«Но чтобы вернулся потом».

Я закрыл глаза, его ответ прозвучал устало и отрешенно:

«Да, потом. Или нет. А зачем?»

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС сделал шаг вперед, его контуры стали четче:

«Для того что бы вновь взять верх над сердцем».

В воздухе зазвучал спокойный, глубокий голос. БОГ стоял у окна, его силуэт слабо светился в лунном свете.

БОГ:

«Невозможно взять вверх над сердцем, истинное всегда победит. Только в сердце живёт Бог, только в сердце есть 'истинное Я'».

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС резко обернулся, его голос стал громче, пронзительнее:

«Я и есть истинное я!»

БОГ мягко ухмыльнулся, и в его улыбке была вся мудрость веков:

«Истинное Я – есть Бог».

Конфликт нарастал с каждой секундой. Две сущности стояли друг напротив друга, полностью поглощенные своим спором, забыв о том, кто был причиной их встречи.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС говорил раздраженно, на повышенных тонах, с нескрываемой претензией:

«Что ж попробуй одним сердцем, одной любовью выжить в реальном мире! Созданном, между прочим, тобой! Заработать миллион, построить дом, посадить дерево! Даже этот гребанный сажанец стоит денег!»

Он сделал паузу, его голос достиг крещендо:

«Истинное говорю я, истинно и реально! Я и есть истина!»

Они стояли, уставившись друг на друга – воплощение духа и плоти, вечности и момента, любви и страха. Воздух трещал от напряжения. Они полностью забыли о Я.

И тогда, тихо, почти шепотом, прозвучал вопрос, который заставил их обоих на мгновение замолчать и обернуться:

Я:

«Тогда кто есть я? Я вообще существую?»

Но было уже поздно. Они снова погрузились в свой спор, их голоса сливались в оглушительный гул, заполняющий комнату. Я сидел в центре этого урагана, такой же невидимый и неслышимый, как его собственные сомнения.

Комната была погружена в полумрак, освещенная только тусклым светом уличного фонаря за окном. За столом, на котором стояла пол-литровая бутыль мутного самогона и миска с квашеной капустой, сидели двое – Я и его ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС. Они были похожи как братья-близнецы, но один был изможден и растерян, а второй – спокоен и циничен. Они чокались беззвучно, выпивали залпом, затем хватали вилками капусту и снова наливали.

Я (смотрит в окно, за которым мелькали огни машин)

– А за окном жизнь.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (равнодушно)

– Собственно по обе стороны окна жизнь.

Я (горько)

– Здесь моя, там… тоже моя. Только через несколько минут. Или дней. Или лет. А может вообще не выходить из дома. Совсем.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (с усмешкой)

– Гантенбайн притворяется слепым, и все прощают ему это, а ты притворись просто психом.

Налили, выпили. Я начал нервно барабанить пальцами по столу. Его монолог нарастал, как снежный ком.

Я:

– Потому что у меня странная фобия жизни, я никуда не буду выходить из дома. Потому что жизни слишком много вокруг, Она как вселенная. Помнишь, мой первый страх, когда я узнал, что у вселенной нет предела. Не заканчивается нигде. Так же как и жизнь. Она преследует тебя, ты не знаешь её границ. И ты не можешь постичь всех радостей её. Как? Составить список? Что мы знаем о жизни? Секс, наркотики, рок-н-ролл? Я буду сидеть дома, и мне не будет так страшно. Надо ещё выключить телефон. И телевизор. Телевизор можно продать. Я не хочу больше дайвинга. Езды на машине, на мотоцикле. Я не люблю больше смотреть по сторонам, я не пью. Пьют, чтобы жизнь стала оказаться больше. Чтобы в простых предметах, которые окружали тебя ещё 250 г назад, вдруг родилась какая-то другая жизнь. Или воспоминания. И ты уже не здесь за столом, а где-нибудь лет 10 назад… Или вперёд? А может быть пьют, пытаясь прятаться от страха, что жизнь такая большая. Жизнь должна быть меньше, потому что она пугает меня своей роскошный величиной и нескончаемостью. Просто получать радость, загорая у моря, будет недостаточно. Захочется большего, большего, большего, ещё и ещё, другой отель, другой номер с видом на море, а какие ещё бывают? «Королевский»? Хорошо дайте нам «Королевский». «Президентский»? Дайте! Как? И это все, что вы смогли придумать для жизни?

Я уже не сидел. Он метался по комнате, как зверь в клетке, его движения становились все более резкими и неуправляемыми. Он ходил от стены к стене, его монолог, начавшийся как размышление, теперь рвался наружу криком, полным отчаяния и ярости.

Я:

– Деформация «меня-себя» мне не нравится! Пришел голым и уйду голым! И меня раздражает когда сочувственно спрашивают. Когда вот так сочувственно смотрят! Да, Я псих!

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС молчал. Он не двигался, лишь его взгляд, полный холодного сочувствия и понимания, буравил Я, разрывая его на части.

Молча, он налил себе еще одну рюмку, выпил и продолжил смотреть – спокойно, пронзительно, неотрывно.

Я (останавливается посреди комнаты, его тело напряжено до дрожи)

– Нет. Так больше нельзя. Почему надо терпеть? Мой диван больше меня!

Словно пружина, он вскакивает и с силой швыряет свою рюмку об стену. Стекло со звоном разлетается на сотни осколков, брызги самогона на стене похожи на следы от слез.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС продолжал спокойно наблюдать, и это спокойствие было невыносимее любой язвительности.

С криком, в котором смешалась вся накопившаяся боль, Я кидается на него. Начинается борьба – неловкая, отчаянная, больше похожая на объятия, переходящие в удушье. Они сваливаются на пол, борются в луже самогона и осколков стекла, их дыхание прерывисто, движения беспорядочны.

В воздухе будто звучало:

Не выходи из комнаты…

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.

Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

За дверью бессмысленно всё, особенно – возглас счастья. Только в уборную – и сразу же возвращайся.

О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.

Потому что пространство сделано из коридора и кончается счетчиком.

А если войдет живая милка, пасть разевая, выгони не раздевая.

Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.

Что интересней на свете стены и стула?

Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более – изувеченным?

О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.

В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной. Ты написал много букв; еще одна будет лишней.

Не выходи из комнаты.

О, пускай только комната догадывается, как ты выглядишь.

И вообще инкогнито эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция. Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция.

Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.

Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

И вдруг – тишина.

Борьба прекратилась так же внезапно, как и началась.

Я лежал, прижавшись лицом к груди ВНУТРЕННЕГО ГОЛОСА, и тихо плакал.

А ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС держал его в объятиях, крепко и молчаливо, как мать держит обезумевшего от страха ребенка.

Я (голос срывается от слез, но звучит спокойнее)

– Мыслю, следовательно, существую.

Тело Я обмякло, вся борьба из него ушла. Он лежал, безвольно опустившись к ногам своего двойника.

Я (чуть слышно)

– Или инкогнито эрго сум.

ВНУТРЕННИЙ ГОЛОС (его голос прозвучал устало, но без насмешки)

– Какая разница «Солнце» или «Шипка».

В комнате снова воцарилась тишина, теперь исцеляющая. Два Я – измученный и уставший – нашли в этой тишине временное перемирие.

Снаружи доносился шум города, но здесь, среди осколков и слез, они были всего лишь двумя частями одной разбитой души, пытающимися собрать себя воедино.

Ночь после борьбы с самим собой оказалась самой длинной. Утро застало Я у окна, смотрящим на просыпающийся город. Физическая усталость была приятной по сравнению с душевной опустошенностью. Внутренний голос, измотанный вчерашней схваткой, притих, и в этой тишине рождалась странная, почти невесомая потребность – просто выйти из дома. Без цели. Без плана. Как в детстве.

Он оказался во дворе своего же дома, в котором жил годы, но никогда не видел. Осеннее солнце било в глаза, холодный ветер гнал по асфальту листья. И тут он увидел Его.

Бог качался на качелях. Не на облаке, не на престоле, а на старых, скрипящих цепях детской площадки. Он раскачивался все выше и выше, почти отрываясь от сиденья, почти взлетая, и Его смех был таким же чистым и беззаботным, как звонкий лепет малышей, которые еще не пришли сюда гулять.

Напротив, на скамье, сидел Я. На нем было серое прямое пальто, и он словно мерз, вдавливая шею в воротник, пытаясь спрятаться от мира и от самого себя. Контраст был поразительным: Бог, парящий в небе, и он, прикованный к земле тяжестью своих вопросов.

И в этой нелепой, сюрреалистичной обстановке, глядя на раскачивающегося Бога, он начал говорить. Голос его был тихим и вдумчивым, слова выходили медленно, будто он впервые слышал их сам.

Я (вдумчиво)

– Знаешь, мне приснился сон. «Я сидел и думал, что выхода нет. Бывают какие-то проблески, какие-то части секунд, когда кажется, что вот оно, что зацепился за правильную мысль, но тень этой мысли исчезает непонятно куда, и остаются те же вопросы… Зачем? Для чего? Что делать дальше? Куда бечь? Почему ничего не радует, когда казалось бы всё есть. Почему не любишь тех, кого любил раньше. Что происходит с чувством? Что происходит с мыслью? Вдруг я услышал голос: – Я подарю тебе возможность уходить от того, что не понятно и пугает. Обрести того и то, чего ты ждёшь на самом деле, ради чего родился и ради чего рос. И не умер до сих пор. Боишься? Хочешь сразу отказаться? Не узнав нового чувства, не можешь ты отказаться от него. Не вкусив, не попробовав, ты можешь только вообразить. Но и вообразить ты не можешь! Потому что сравнивать тебе не с чем. Вот дверь. Когда ты зайдёшь, всё что ты имеешь, останется за ней. И вдруг появилась передо мной дверь. Деревянная. Крашеная белым. С золотым шаром-ручкой. – Всё останется за ней? – Да. – И все? – Да. Всё и все. – И там будут другие? – Там будет то, чего ты даже не ждёшь. И я открыл дверь. И вошёл. И она закрылась за мной. Сначала было темно и тишина. Потом послышалась музыка, и стала светлеть. Какой-то туман был вокруг меня, не позволяя разглядеть, где же я точно. Туман постепенно редел. Музыка смолкла. Я оказался в каком-то месте без границ. Без потолка. Без стен. Вместо стен были лишь двери. И услышал я голос: – Я подарю тебе возможность уходить от того, что не понятно и пугает. Обрести того и то, чего ты ждёшь на самом деле.»

Я замолкает. Смотрит на Бога. Ждёт ответа. В ответ Бог только громко хохочет и раскачивается всё выше и выше, почти параллельно земле.

Я:

– Тебе всё равно?

Бог:

– Ты сам всё знаешь.

Я (раздраженно)

– Если бы я знал, я бы не говорил с тобой!

Бог хохочет. И этот смех был не насмешкой, а тем самым «правильным надрезом», о котором Он говорил в саду. Он не давал ответа, потому что ответ был уже в самом сне. Он был в двери, которую герой уже открыл. Он был в этом дворе, на этих качелях.

Я какое-то время обескуражено смотрел на бога, потом внезапно вскочил. В его движении не было ни злобы, ни отчаяния – лишь чистое, детское решение. Он встал на качели рядом и стал раскачиваться, изо всех сил отталкиваясь ногами, стремясь «выше неба», выше Бога.

И вот они уже двое – Бог и человек – летят навстречу холодному осеннему ветру. И Я не кричит, а смеется. Его смех, сначала неуверенный, сливается с хохотом Бога в единую, ликующую симфонию. В этом смехе таял ком в горле, треск разбитой рюмки, тяжесть невыплаченных счетов и гулкий цинизм сигарного клуба.

Они не решали вопросы. Они не искали смыслы. Они просто качались. И в этом простом, почти инстинктивном движении было больше истины, чем во всех его ночных монологах. Он на мгновение перестал быть писателем, мужем, должником, невротиком. Он снова стал тем мальчиком с фотографии, для которого мечтать о полете и раскачиваться на качелях было одним и тем же.

И это был самый ясный ответ из всех возможных.

Квартира Елены. Не та стерильная, выставочная квартира Я с видом на Храм, а жилое пространство, где царит творческий беспорядок. На полках книги стоят вперемешку с сувенирами из путешествий, на мольберте – незаконченная акварель, а на кухонном столе дымится только что заваренный чай в большом глиняном чайнике.

Я сидит на подоконнике, поджав ноги, и смотрит, как Елена пытается починить сломанную дверцу шкафа, вооружившись отверткой и сосредоточенно высунув кончик языка. На нем нет того серого пальто-кокона, он в старом свитере, и кажется, он наконец разморозился.

Елена (не глядя на него, ковыряя отверткой винтик)

– Знаешь, твой внутренний садовник сегодня явно взял отгул. Ты не столько о розах, сколько о кактусах, которые боятся полива, чтобы не сгнить.

Я (ухмыляется)

– Это не садовник, это мой внутренний инженер-сметчик. Он всё пытается просчитать, выдержит ли фундамент нагрузку в виде вечности.

Елена (откладывает отвертку, поворачивается к нему)

– А, так у нас тут стройка века планируется? Фундамент? Я думала, мы просто живем. Смотри.

Она подходит к нему, берет его лицо в руки, покрытые легкой пылью, и с преувеличенно-пафосным видом говорит:

«Я, Елена, настоящим заявляю, что не несу ответственности за состояние фундамента через пятьдесят лет. Но я с абсолютной уверенностью могу поручиться за этот конкретный вечер. И за чай, который ты сейчас прольешь, если будешь сидеть так неестественно.»

Она отпускает его, и он начинает смеяться. Настоящим, легким смехом, которого не было слышно со времен той детской площадки с Богом.

Я:

– Хорошо. От вечности откажемся. А что насчет, скажем, срока годности? У молока он есть. У автомобильных шин. У чувств, наверное, тоже.

Елена (возвращается к шкафу, делает вид, что глубокомысленно чешет подбородок отверткой)

– Интересный вопрос. С чувствами, на мой взгляд, всё как с хорошим вином. Одно превращается в уксус, а другое – в коллекционный выдержанный напиток. Главное – не хранить его на солнце и не трясти без надобности. И периодически дегустировать. Кстати, о дегустации…Она подходит к столу, наливает два стакана чая и протягивает один ему.

Елена:

– Вот, пробуй. Терпкий, с нотками… экзистенциального страха и легким послевкусием несделанного домашнего задания.

Я (прихлебывает, смеясь)

– Отличный букет. А если без шуток? Ты никогда не боишься, что… всё это куда-то денется? Испарится?

Елена (садится напротив, ее глаза смеются)

– Понимаешь, я реалист. Я не верю в «долго и счастливо» как в застывшую картинку. Я верю в «пока смерть не разлучит нас» как в очень длинное, местами занудное, а местами уморительно смешное приключение. Мы же не будем всё время сидеть и держаться за руки, смотря друг другу в глаза? Мы будем ругаться из-за немытой посуды. Ты будешь зачитывать мне в три часа ночи гениальные, с твоей точки зрения, абзацы. А я буду красть твои носки для своих художественных перформансов. Любовь – это не состояние, это глагол. И он спрягается по временам: «мы смеялись», «мы ссорились», «мы мирились», «мы чинили этот дурацкий шкаф».

Я (ставит чашку, смотрит на нее с облегчением)

– То есть, если я правильно понимаю, наша любовь имеет право иногда быть… несовершенной? Скучной? С дверцей, которая постоянно отваливается?

Елена:

– Именно! Ее прелесть не в идеальном блеске, а в том, что мы знаем, где лежит отвертка, чтобы её починить. Ты всё ищешь Великую Вечную Любовь с золотым шаром-ручкой, как в твоем сне. А она, возможно, вот она – с потертой ручкой от молотка и пятном краски на щеке.

Она встает, подходит к шкафу, одним точным движением ставит дверцу на место, и та с тихим щелчком встает в паз.

Елена (с торжествующим видом)

– Вот видишь? Не вечность, но стабильность на ближайшие пару недель гарантирована. А там посмотрим.

Я смотрит на нее, на починенный шкаф, на свои руки, и чувствует, как внутри него тихо сдает позиции тот самый «инженер-сметчик». Его заменяет что-то теплое и живое.

Я:

– Знаешь, а ведь твоя теория любви как длинного, смешного приключения… она куда удобнее, чем моя теория фундамента. Меньше трещин на фасаде.

Елена (подмигивает)

– Я же говорила. А теперь иди сюда и помоги мне решить, куда приклеить эту отвалившуюся ручку от чашки. Это наш следующий экзистенциальный кризис. Выбор между эстетикой асимметрии и догматом функциональности.

Они смеются вместе, склонившись над сломанной ручкой, и в этот момент Я ловит себя на мысли, что его внутренний диалог – тот вечный спор Бога и Внутреннего голоса – наконец-то стих. Его заменил другой, куда более приятный дуэт: ее смех и его собственный.

Всё началось с тишины. Не с того тяжкого молчания, что ложится после ссоры с самим собой, и не с давящей тишины пустого экрана. Это была иная тишина – насыщенная, добрая, как запах дождя за окном в её комнате. Они разговаривали целый вечер, и в какой-то момент слова стали не нужны. Они просто смотрели друг на друга, и Я ловил себя на мысли, что его вечный внутренний диалог – тот оглушительный спор между Создателем Вселенной и его личным цензором – наконец-то стих. Не потому, что он был разрешен, а потому, что его заглушило нечто большее. Простота.

Их первая близость случилась неожиданно – как внезапный рассвет после долгой ночи. Они лежали в полумраке её комнаты, и лунный свет рисовал серебряные узоры на стенах.

«Я боялся этого», – тихо сказал Я:

«Чего именно?» – её пальцы мягко касались его виска.

Я:

«Что когда-нибудь случится чудо, и я испугаюсь его простоты».

Елена приподнялась на локте, и её волосы упали серебряным занавесом между ними и миром.

«Мы не делаем ничего особенного. Мы просто… дышим вместе».

Он смотрел, как свет играет в её глазах, и понимал: это не страсть, не желание – это благодарность. Благодарность за то, что можно быть уязвимым, не боясь быть сломленным. Это было то самое «иное чувство» из его сна, которое нельзя было вообразить, не попробовав.

Когда их губы встретились, это было похоже на завершение долгого предложения, которое они писали всю жизнь. Не поспешное стаккато страсти, а плавное легато взаимопонимания.

Я чувствовал, как исчезают границы между ними – не в физическом смысле, а в том, как переплетались их дыхание, мысли, тихие улыбки. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Это был тот самый «правильный надрез», о котором говорил Бог-Садовник, обрезающий всё лишнее, чтобы дать силы чему-то одному, но важному.

«Знаешь, что сейчас происходит?» – прошептала она, когда их пальцы сплелись.

«Мы создаём пространство», – ответил он. «Пространство, где не нужно играть роли».

В этом была вся магия – в отсутствии магии. В обыкновенном чуде двух людей, нашедших в друг друге не объект желания, а родственную душу. Это было прямой противоположностью той золотой клетки с Мариной, где каждый предмет имел ценник, но не имел души.

Позже, когда они лежали, прижавшись друг к другу, и слушали дождь за окном, Я понял: это не бегство от реальности. Это та реальность, ради которой стоит жить. Та самая «живая вода», которую он тщетно искал в заброшенном саду, оказалась здесь, в тепле её кожи.

Елена спала, положив голову ему на грудь, и он чувствовал, как её дыхание синхронизируется с его собственным. В этой тишине не было страсти, но была полная гармония – как если бы Вселенная на мгновение затаила дыхание, чтобы не потревожить их покой.

И тогда он увидел Его. Бог стоял в дверном проёме, но на этот раз не вошёл. Он не был ни Садовником, ни Спорщиком. Он смотрел на них с безмятежной, отеческой улыбкой, словно видел воплощение Своего замысла – не грандиозной галактики, а вот этой маленькой, совершенной вселенной двоих. Он кивнул с безмолвным одобрением, как мастер, видящий, что его ученик наконец-то уловил суть, и растворился в тенях, оставив их в покое.

Что же до Внутреннего голоса… Он молчал. Впервые за много лет. Ни язвительных комментариев о последствиях, ни подсчёта морального долга, ни страха перед будущим. Циник и критик, этот вечный защитник от всех рисков, был обезоружен. Ему нечего было сказать перед лицом этой бесхитростной, самоочевидной правды.

Они не делали ничего особенного. Они просто дышали вместе. И в этом простом акте Я нашёл ответ куда более мощный, чем все философские диспуты. Это была не страсть. Это была благодарность. И в этой благодарности было больше любви, чем во всех страстях мира.

Я вернулся домой утром.

Я поставил ключи на консоль из черного мрамора – единственный разрешенный беспорядок в прихожей. Его движение не вызвало эха. Он слышал лишь тихий гул Москвы за тройным остеклением панорамных окон – ровный, отстраненный, как шум моря в ракушке.

Из гостиной доносился ровный, методичный стук клавиатуры. Марина работала. Ее домашний офис был частью гостиной, демонстрируя идеальный баланс семьи и карьеры. Все было на виду и все – за стеклом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.