Софи Остин
Книжная лавка фонарщика

Original title:

THE LAMPLIGHTER'S BOOKSHOP

Sophie Austin

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Copyright © Sophie Austin 2025

This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

⁂

Посвящается моим друзьям и родным, которые верили в меня тогда, когда я сама не верила.

Спасибо вам

Глава 1

12 мая 1899 года

Риккалл-холл﻿[1], Риккалл, графство Йоркшир

Наблюдая, как пар изо рта крошечными капельками оседает на оконном стекле, Эвелин Ситон с непроницаемым лицом и выпрыгивающим из груди сердцем произнесла:

– Бесси, к нашему дому подъезжает толпа незнакомцев.

Через ворота, ловко преодолевая изгибы безупречно ухоженной дорожки, с грохотом пронеслись шесть черных карет. Поднимавшаяся из-под их колес пыль в лучах утреннего солнца создавала впечатление, будто к дому подползает огромных размеров змея, готовая проглотить его целиком.

Бесси подошла к окну и ахнула:

– Похоже, это полицейские кареты, мисс.

– Причем целый батальон, – сказала Эвелин, не сводя глаз с приближающихся лошадей – крупных лохматых шайров, выведенных специально для транспортировки тяжелых грузов, – и недоумевая, зачем они привезли столько мужчин и столько больших телег.

Наконец мужчины стали собираться на вымощенной гравием дорожке. Из местной полиции они определенно быть не могли: во всем Йоркшире вряд ли набралось бы столько полицейских. Выходя из карет, все они поднимали глаза на окна, без сомнения испытывая то же чувство, что и всякий впервые увидевший Риккалл-холл: изумление. Этот огромный старинный дом, этот увитый глицинией каменный левиафан мог бы с легкостью разместить в своих комнатах целый полк, однако на деле в нем жили лишь Эвелин, ее мать и пара слуг, которых они пока еще могли себе позволить. Однако эти мужчины, надо думать, об этом не знают и могут попросить хозяина.

И тогда мать снова впадет в свою меланхолию.

Эвелин сделала глубокий вдох и оторвала взгляд от окна.

– Как бы там ни было, Бесси, полагаю, встретить их следует мне. Ты знаешь, как поздно сейчас встает маменька, и к тому же она еще слишком… – Эвелин осеклась. Слово «слаба» совершенно не подходило ее матери, обычно такой яркой, живой, энергичной женщине, которая теперь укуталась в свою грусть, как в саван.

Эвелин перебрала все возможные способы ее развеселить, а когда это не сработало, она попыталась действовать ей на нервы – стала каждое утро являться на завтрак во все более нелепых нарядах: в огромных шароварах для велоезды, в мужском цилиндре, даже в жемчужных украшениях – ведь что, как не жемчуг, могло вывести ее мать из оцепенения? – но ответом на все ее старания стали лишь вздохи, беглый усталый взгляд и давящее чувство, так больно сжавшее ей грудь, что Эвелин решила, будто вся грусть ее матери перешла к ней. Перед Рождеством ей показалось, что черная полоса осталась позади, но пришла весна, и мать снова погрузилась в апатию. Этот контраст ее поразил: растаял снег, задул теплый весенний ветерок, а ее мать вдруг снова заперлась у себя в комнатах.

– Чтобы вы их встречали, мисс? – Широкое морщинистое лицо Бесси исказилось. – При всем уважении я не уверена, что это хорошая идея.

– Ой, да полно тебе. Если я захочу, я могу быть самим очарованием. Так, думаю, для этого случая лучше всего подойдет костюм. Быть может, твидовый?

Гримаса Бесси выразила обратное мнение.

– Как думаете, чего им надо?

– Должно быть, они заблудились, – ответила Эвелин с уверенностью, которой совершенно не чувствовала.

– Как можно заблудиться в Риккалле? – фыркнула Бесси. – Его проедешь – и не поймешь, что вообще его проезжал. И все же я считаю, что лучше будет дождаться вашей матушки.

На этих ее словах раздался звонок в дверь: кто-то с силой три раза дернул за колокольчик, словно ему недоставало времени или терпения, а может, и того и другого.

Эвелин покачала головой:

– Я бы лишний раз не досаждала матушке, если можно без того обойтись. С одним приемом гостей я определенно справлюсь и сама. Мне уже двадцать четыре года, в конце концов.

– Так-то оно так, мисс, но порой вы ведете себя довольно грубо. Я-то не возражаю, а вот тем мужчинам внизу это может не понравиться.

Эвелин закатила глаза:

– Я веду себя не грубо, я просто говорю все как есть.

– Вот именно, – сказала Бесси, подходя к шкафу и рывком открывая большие скрипучие двери. – Люди не любят честность.

– Неправда, – возразила Эвелин. – Я считаю, что люди, которые утверждают, что не любят честность, на самом деле не любят самих себя. Поэтому они так обижаются, когда я говорю им правду. Ведь если они сами не могут сказать себе правду, то с чего бы им позволять это делать таким, как я?

Губы Бесси вытянулись в напряженную линию.

– Вот поэтому к тем серьезным на вид господам должна выйти ваша матушка. Сами вы склонны говорить всякие странности.

Эвелин шумно выдохнула: придерживая на ней корсет, Бесси вставила ленту в отверстия и затянула. Внизу снова прозвенел колокольчик, на сей раз четырежды – громче и свирепее, чем прежде. Сердце Эвелин забилось сильнее.

– Одна фраза на балу дебютанток﻿[2] – и меня уже считают девушкой, которая говорит всякие странности.

– Вы назвали леди Вайолет задирой.

– И совершенно справедливо назвала.

– А еще вы сказали ей, что она такая вредная и злая, потому что на самом деле она зла на саму себя.

– Мое мнение не изменилось.

– Неужели вы не понимаете, мисс? Людям такое говорить нельзя! А тем более нельзя это делать в свой первый выход в свет.

Бесси закончила шнуровать корсет, и Эвелин развернулась, натягивая через голову блузку. Из-под заколок выбилось несколько темных локонов.

– Знаешь, – послышался из-под воздушной кремовой шелковой ткани ее приглушенный голос, – я предпочитаю верить, что жизнь была бы гораздо проще, если бы люди чаще говорили то, что думают. Это был бы настоящий глоток свежего воздуха, не находишь?

– Нет, мисс, – ответила Бесси. – Не нахожу. Я считаю, что все от этого только расстроятся.

– А я бы не расстроилась, – возразила Эвелин, застегивая пуговицы на высокой твидовой юбке. Она надеялась произвести на гостей впечатление строгой учительницы, пусть на самом деле этот костюм и предназначался для езды на велосипеде, а вовсе не для встречи толпы мужчин в униформе. Но в дверь стучится новое столетие – моде пора меняться.

Бесси застегнула последнюю пуговицу на жакете Эвелин и сказала вполголоса:

– Может быть, они привезли вести о вашем отце? В конце концов, мы ничего о нем не слышали с тех пор, как напечатали те статьи в газете…

Эвелин вздрогнула:

– Мы не должны вспоминать об этих статьях. Ни сейчас, ни впредь. И особенно в присутствии маменьки.

– Разумеется, мисс, – краснея, ответила Бесси. – Я бы не посмела.

– Знаю, – сказала Эвелин, встретившись с ней взглядом в зеркале и нерешительно улыбнувшись. – А теперь ступай и скажи мистеру Дили, пусть впускает уже этих людей – они без конца звонят в дверь. Если матушка еще не проснулась от этого звона, то в следующий раз проснется точно.

Бесси ушла, но Эвелин последовала за ней не сразу. Она высоко подняла подбородок и посмотрела в зеркало, стараясь скрыть свое волнение за уверенной осанкой, строгим наклоном головы и наигранно твердым взглядом темных глаз. Она знала, что, даже если происходящее внизу не окажется простым недоразумением, ей хватит мужества сдержать удар – жаль только, что оно вообще может ей понадобиться. За последние два года ей так часто приходилось набираться смелости для самых простых вещей, что она уже начала от этого уставать.

«Но если так я смогу уберечь маменьку от потрясений, значит, это того стоит». Она дотронулась дрожащими пальцами до пуговиц жакета, поправила их, а затем развернулась и пошла к лестнице, внизу которой ее ждали мужчины в форме и все то, что они с собой привезли.

Стол в пустом зале для завтраков был накрыт на двоих: яйца вкрутую с холодной жареной ветчиной и свежевыпеченный хлеб с домашним джемом. Из окон, сквозь лозы цветущей глицинии, лились солнечные лучи, лаская своим полосатым узором картины, висящие на стенах, и подсвечивая воздух сверкающими пятнышками. Обычно этот мерцающий, бьющий в глаза свет раздражал Эвелин, но сегодня она была благодарна дому за эти густые лозы, за их покровительство, за ту преграду, которую они создают между ней и теми мужчинами, как мухи роящимися у них на газоне.

– Персиваль!

Лакей заглянул в комнату с каким-то растерянным выражением, словно он уже давно ходил в передней из угла в угол и Эвелин застала его врасплох.

– Кто бы там ни привел в наш двор эту кавалерию, можете их впускать.

Персиваль замешкался:

– Мистер Дили наказал никого не впускать, пока не проснется хозяйка.

– Гостями займусь я, – настойчиво произнесла Эвелин. – Сию же минуту.

На лице Персиваля промелькнуло недоверие, однако же он ответил:

– Разумеется, мисс. – И сделал разворот на каблуках.

Сев за стол на свое любимое место, лицом к окну, Эвелин вытерла вспотевшие ладони о мягкую ткань юбки. Может быть, это какие-нибудь учения? Может, эти люди вовсе не полицейские, а военные? Она подумала, не пересесть ли ей на противоположную сторону, чтобы солнце не светило в глаза, а затем засомневалась, стоит ли ей вообще садиться. Вдруг эти господа решат, что она села завтракать, а не принимать гостей? Наверное, стоило сказать Персивалю, чтобы он провел их в гостиную, но эта мысль посетила ее слишком поздно. В итоге Эвелин стала просто бесшумно шагать по комнате вперед-назад в ритме напольных часов, чей золотой маятник постоянно пускал ей в глаза солнечные зайчики.

В комнату стремительно вошел Персиваль.

– Вас хочет видеть главный констебль лондонской полиции, мисс.

– Лондонской полиции? – Тревожное чувство в ее животе усилилось. – Пригласите его.

Она прислушалась к тяжелым шагам: ботинки со стуком опускались на деревянный пол, однако вошедший в комнату мужчина оказался на удивление расторопен. Он поспешил снять шляпу, обнаружив под ней голый затылок, окруженный полукольцом седеющих волос.

– Леди Ситон. Я уже было начал думать, что никого нет дома.

В напряжении его шеи и беспокойных движениях рук читалось нетерпение.

– Леди Ситон – моя мать, – сказала Эвелин, протягивая ему руку. – Я же мисс Эвелин Ситон.

Приветливая улыбка сбежала с его лица.

– Главный констебль Уоттс. Вашей матери… нет дома?

– Она спит, – ответила Эвелин. – И я не желала бы ее будить.

Мужчина прочистил горло. Она все никак не могла поймать его взгляд. Не то чтобы Эвелин к такому не привыкла, ведь ей не раз говорили, что она бывает излишне прямолинейна. Однако сама Эвелин вовсе не находила это суждение справедливым. Она просто уделяла собеседнику все свое внимание, что, несомненно, было намного вежливее поведения полицейского, который, не отрывая глаз, смотрел на броский портрет ее прадедушки, первого барона Ситона, изображенного по моде прошлого столетия в белом кудрявом парике.

– При всем уважении я бы советовал вам ее разбудить. Я, как и обещал, приехал лично и, принимая во внимание всю… деликатность вопроса, полагаю, ей бы очень хотелось услышать то, что я собираюсь сказать.

– При равном уважении к вам, главный констебль Уоттс, я этого делать не стану. – Эвелин ответила ему своей самой очаровательной улыбкой. – Довольно формальностей. Расскажите же мне, для чего вы ни свет ни заря привели к нашему дому целый полк?

Полицейский поджал губы и бросил на дверь раздраженный взгляд.

– И если вы хотите спросить, дома ли хозяин, то ответ «нет». Так что вам придется общаться напрямую со мной.

– Я знаю, что его нет дома, мисс Ситон, – сказал констебль, сменив тон. Теперь в его голосе слышалась нотка жалости. – Он в Лондоне, в долговой тюрьме. Поэтому мы и приехали.

Свет в комнате померк, и дыхание Эвелин замерло вместе с ним.

– В долговой тюрьме?

Она слышала о них, но не помнила где.

– В них сажают крупных должников на то время, пока они не соберут деньги и не расплатятся с долгами. А у вашего отца долгов немало.

Звук этих слов холодком пробежал у нее по спине. Однако удивляться было нечему: ее отец всегда находил все более оригинальные способы опозорить их с матерью.

Но долги?

Это что-то новенькое.

– Откуда у него могли появиться долги? – спросила Эвелин, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – И перед кем?

– Истец не один, мисс Ситон, – процедил главный констебль Уоттс сквозь пожелтевшие зубы. – И сумма долга существенна – слишком существенна. Из-за этого мы и здесь. Боюсь, нам придется конфисковать все имущество вашего отца, в том числе урожай и доход с земель. – Он провел рукой по воздуху. – А все это будет выставлено на аукцион.

Так вот зачем им понадобилось столько карет и тяжеловозов. У Эвелин пересохло во рту. Неровным голосом она сказала:

– Но ведь моему отцу принадлежит все, что есть в этом доме: всякая подушка, всякая ложка. Вы не можете… вы ведь не станете все это забирать? – Она посмотрела на портрет прадедушки. В своей роскоши и помпезности эта картина была совершенно нелепа. – Кто в здравом уме захочет платить за моего прадедушку Джорджа! Вы просто не можете забрать у нас все!

– Увы, моя милая. Боюсь, эти люди могут.

Услышав за спиной голос матери, Эвелин обернулась. Леди Сесилия Ситон стояла в дверях: в своем строгом сером платье, с аккуратно собранными на затылке волосами она казалась бледнее и старше, чем на самом деле была.

– Очень надеюсь, что урожай, скот и деньги, вырученные с продажи нашего имущества, смогут покрыть весь долг твоего отца.

В груди у Эвелин что-то сжалось.

– Вы всё знали, мама?

– Твой отец написал мне письмо, – ответила Сесилия, входя в комнату, – в начале весны.

Так вот почему ее мать снова впала в уныние. Он все ей рассказал – предупредил ее.

Сесилия перевела холодный взгляд своих ясных карих глаз обратно на полицейского:

– Однако Джон уверял меня, что в продаже имущества необходимости не возникнет.

– Это останется на усмотрение назначенного судом попечителя, леди Ситон, – сказал полицейский, потупив взгляд.

– Продажа имущества? – повторила Эвелин. Ей начал овладевать леденящий страх, от которого мерзли руки и перехватывало дыхание. – Где же мы будем жить, если останемся без дома? И как же прислуга? Ведь после того, как ушел отец, некоторые остались с нами. Что теперь делать Бесси? Что им всем делать?

– То же, что и нам, – тихо вздохнула мать. – Уходить.

Эвелин услышала, как за дверью кто-то ахнул и, судя по звуку шагов, поспешил удалиться.

Полицейский переступил с ноги на ногу, очевидно чувствуя себя неловко.

– Вам разрешается взять с собой одежду и личные вещи, но подарков барона среди них быть не должно. Иначе они будут изъяты в соответствии с постановлением суда.

Уголки губ Эвелин дрогнули.

– Что за абсурд! Все, что у нас с матушкой есть, куплено моим отцом. Вы хотите сорвать платья с наших плеч? Снять туфли с наших ног? – Она произнесла это с несколько бо́льшим жаром, чем того желала, и мать бросила на нее осуждающий взгляд.

– Эвелин, прошу тебя. Этот господин ни в чем не виноват, а истерикой ты делу не поможешь.

– Истерикой? – Эвелин озадаченно посмотрела на мать. – Тебе не кажется, что у меня есть право иметь по этому вопросу свое мнение?

– Только не здесь и не сейчас. – Голос матери раздался в тишине комнаты словно щелчок кнута. – Ты дочь барона. И, ради бога, веди себя подобающе.

Эвелин почувствовала, как по ее щекам расползается румянец. Мало ей матери, так еще главный констебль Уоттс посмотрел на нее как на мяукающего котенка.

– Один-два чемодана, уверен, мне проверять не придется, но если вы нагрузите с собой целую карету, то я буду вынужден убедиться, что вы не увозите ничего противоречащего содержанию исполнительного листа.

– Один-два чемодана? – Эвелин сглотнула. Пыл ее гнева начинал затухать, оставляя после себя лишь ощущение пустоты. – Вы хотите, чтобы мы упаковали свою жизнь в один-два чемодана?

– Бесси тебе поможет, – сказала мать, беря ее за руку и сжимая так сильно, что Эвелин поморщилась от боли.

– Куда же мы поедем? Где будем жить?

– Мы поедем к моей тетушке Кларе, в Йорк, – ответила мать уже менее ровным и уверенным тоном. – Обратимся к ней за едой и кровом.

У Эвелин округлились глаза.

– Но ведь тетушка Клара не приглашает нас даже на чай! Ты действительно думаешь, что она позволит нам у себя пожить?

– Признаться честно, Эвелин, – мать посмотрела на нее, и Эвелин увидела, что и она вот-вот сломается под своей маской наигранной стойкости, – я понятия не имею. Но я не знаю, к кому еще мы могли бы с тобой попроситься.

– Значит, пойду собираться, – сухо сказала Эвелин, спеша поскорее уйти, чтобы этот нетерпеливый лысеющий мужчина не увидел ее слез.

Глава 2

Хватаясь за перила, Эвелин смахнула со щек слезы. Она не могла представить себе жизнь, в которой не будет каждое утро спускаться по лестнице и проводить ладонью по резным деревянным рамам картин, наблюдая, как крошечные золотые песчинки окрашивают кончики ее пальцев, – жизнь, в которой она не будет красться мимо стоящих в углу доспехов, боясь их повалить, или в которой не будут звенеть дедушкины тарелки на стене, если пройти мимо них слишком быстро.

Она попыталась вообразить, как выглядела бы передняя, если все из нее убрать: снять со стен ситец, вывезти обитые бархатом кресла, выбросить стоящий в углу граммофон и все дедушкины безделушки.

Эвелин глубоко вздохнула и ущипнула себя за тыльную сторону ладони. «Я должна собираться». Она чувствовала, как земля уходит у нее из-под ног, как она вот-вот свалится в пропасть – но шагать в нее было нельзя. Ее ждали дела, на них можно было отвлечься, занять свой разум практическими вопросами. Нужно просто упаковать вещи и перестать о них думать. Как и обо всем остальном.

Двух чемоданов, как показалось Эвелин, было до ужаса мало, так что она в итоге собрала, разобрала и собрала заново четыре, да и в них поместилось всего-навсего пять пар туфель, одно утреннее платье, четыре повседневных, один пеньюар, один дорожный плащ, один наряд для верховой езды и одно-единственное изумрудно-зеленое вечернее платье. А для шляпок вообще понадобились отдельные коробки. Когда же они с Бесси закончили бороться с набитыми доверху чемоданами и насилу застегнули и разложили их на кровати, Эвелин задумалась, не захочет ли этот сердобольный лондонский полицейский проверить, не спрятала ли она в них столовое серебро.

Когда они наконец собрались и были готовы ехать, уже наступил полдень. Эвелин крепко сжала Бесси в своих объятиях, изо всех сил стараясь не разрыдаться и не залить слезами ее кружевной воротник.

– Со мной все будет в порядке, мисс, – сказала Бесси, поглаживая ее по спине. – Опытную горничную везде с руками и ногами оторвут. Это мне о вас нужно беспокоиться. Как вы будете жить без дохода, без перспектив? Чем вы с вашей матушкой будете заниматься?

Эвелин почувствовала, будто в ее голове щелкнула, открывшись, шкатулка и из нее выползла мысль: «Ведь она права. Мы будем не просто бездомны, но еще и разорены».

– За нас не беспокойся, – поспешила ответить она, отстранившись. – Мы с матушкой со всем справимся. Делали же это как-то раньше.

– У тебя сильный характер, девочка моя, – сказала Бесси, ласково ущипнув ее за подбородок. – Не забывай об этом.

Только тогда, когда закрылась дверь кареты, когда они с матерью оказались вдвоем в трясущейся кабине, когда в окно ворвался с ветром запах полевых цветов и влажной травы, – только тогда ее захлестнула такая сильная волна страха, что ей показалось, будто она может в ней захлебнуться.

– Я его ненавижу, – сказала она, закрывая глаза и откидываясь на спинку сотрясающегося кожаного сиденья. – Ненавижу за то, что он с нами сделал.

– Знала бы я, что до этого дойдет, я бы рассказала тебе раньше, – произнесла ее мать и, пытаясь как-то ее утешить, положила ей на колено руку. – Но твой отец поклялся мне – он поклялся, – что дома мы не лишимся.

– И ты ему поверила? – Эвелин изумленно посмотрела на мать, но взгляд Сесилии был прикован к окну.

Она была само умиротворение: аккуратная сумочка на коленях, изящно приколотая к прическе шляпка. Даже ее пыльно-голубое платье с элегантной черной окантовкой, в которое она переоделась, словно бы старалось заверить, что на самом деле они просто едут в гости с дружеским визитом.

– Как ты можешь быть так спокойна? Тебе правда нечего об этом сказать?

Ее мать сделала глубокий вдох, и Эвелин заметила, как солнечный свет подчеркнул острую линию ее скул и блеснул у нее в глазах, заставив их окраситься ярко-золотым светом. Сесилия обладала той роскошной, величественной красотой, которую на своих картинах обычно изображали декаденты.

– У меня было два месяца, чтобы с этим смириться, – наконец произнесла она тихим голосом. – Все два месяца я надеялась, что этот день не наступит, и в то же время страшилась его приближения. Я не знала, говорить ли тебе, готовить ли тебя – или поверить ему и тебя защитить, а теперь, когда все это на нас обрушилось, я испытала… – она тихо, медленно вздохнула, – облегчение. Это ожидание высасывало из меня жизнь.

– Но ведь его ошибки стоили нам нашего состояния! Неужели было недостаточно того раза, когда он забрал с собой в Лондон три четверти всей нашей прислуги, оставив нас одних в пустом доме? А до этого испортил мой первый выход в свет? И все последующие светские сезоны﻿[3] в Лондоне?

– За испорченные сезоны отца определенно нечего винить, – возразила Сесилия. – Ты сама простояла в углу все балы, которые мы с тобой посетили.

– Потому что репутация отца являлась на эти балы раньше нас. Все мужчины, танцевавшие со мной, делали это только ради того, чтобы услышать новости об американских инвестициях, по которым папа выступал посредником. Это была самая настоящая пытка.

Мать наконец перевела на нее взгляд, в котором выражались одновременно сочувствие и жалость.

– Это нам неподвластно, дорогая. Ты не сможешь подчинить отца своей воле, как не сможешь приказать солнцу светить. Лучше просто сядь поудобнее и позволь себе плыть по течению.

Эта мысль была Эвелин отвратительна. В животе у нее поднимался гнев, в груди щемило от злости.

– Я не хочу отдаваться на милость чужим причудам, мама, – сказала она. – Я не хочу всецело полагаться на человека, а потом стоять и смотреть, как он ведет меня в пропасть. Нельзя давать другим над собой такую власть, даже если их любишь. Тем более если их любишь.

Мать секунду посмотрела на нее с непроницаемым выражением лица, а затем сказала:

– Эвелин, дорогая, если ты в это веришь, значит, ты не сможешь никому доверять.

– Что ж, может, оно и хорошо, – ответила Эвелин и отвернулась к окну, в котором мелькали поля, больше им не принадлежавшие. Кукуруза уже начинала подрастать. – Возможно, даже к лучшему.

Глава 3

Поездка в Йорк оказалась значительно дольше их обыкновенных прогулок, и скука начинала действовать на Эвелин удушающе. К тому же на улице было влажно, а после двух началась жара, и, когда деревенская грязь под их каретой превратилась в грохочущую городскую мостовую, по спине Эвелин уже градом катился пот.

Портхейвен-Хаус, в котором жила тетушка Клара, представлял собой покосившийся городской домишко, зажатый среди других домов на востоке города. Крыша его, казалось, вот-вот поглотит его целиком, скатившись на продуваемые ветром окна, которых с улицы увидеть можно было всего три. Это странное здание в высоту было больше, чем в ширину, а в глубину – больше, чем в высоту. Когда Эвелин в детстве впервые ступила за его порог, ей показалось, что дом состоит из трех стоящих друг на друге комнат. Но на самом деле комнат на первом этаже было три, на втором – две, а на третьем, представлявшем собой просторный чердак, – одна. Тогда это Эвелин восприняла как что-то диковинное. Теперь же, когда она вновь его увидела, Эвелин подумала, что он сжался еще сильнее: окна стали меньше и квадратнее, чем отложилось у нее в памяти, а потолки перестали быть столь высокими.

Тетушка Клара, в отличие от своего жилища, не изменилась вовсе. Необычайно рослая для женщины семидесяти трех лет, она вышла к ним в скромном черном шелковом платье с белой отделкой. Своему стилю она тоже не изменила: юбка платья была по-старомодному широкая, с кринолином, такая, в которой почти невозможно сидеть и, судя по всему, проходить через дверной проем. Остановившись ровно на пороге, она произнесла нараспев своим хриплым, скрипучим голосом:

– Без предупреждения, моя дорогая, являются, знаешь ли, только молочники.

Мать Эвелин поморщилась и, повернувшись к дочери, прошептала:

– Сейчас она скажет: «Я же говорила», и мне придется признать, что она права.

– Или она может оказаться добрее, чем ты думаешь, – возразила Эвелин, выходя за матерью из кареты и пытаясь хоть как-то собраться с духом.

– В самом деле, – явно начиная беспокоиться, сказала тетушка Клара и замахала руками, – что все это значит? Я сегодня слишком занята для чая, Сесилия. Прежде чем отправляться в такой долгий путь, нужно было хотя бы послать мне записку.

Эвелин подняла взгляд на пустые окна соседних домов, превращенные высоким послеполуденным солнцем в ослепительную стену света. Она не сомневалась: за этими окнами стояли люди – тени, наблюдающие их позор.

Она услышала, как кучер стаскивает чемоданы с запяток кареты и с глухим стуком ставит их на тротуар. Глаза тетушки Клары в страхе округлились.

– Сесилия!

– Мы лишились дома, тетушка Клара.

Сесилия произнесла это, не опуская головы и не отводя взгляда, но Эвелин видела, как сильно тряслись руки у нее за спиной.

– И я надеялась, что вы позволите нам пожить у вас, поскольку больше нам податься некуда.

– Боже правый! – тетушка Клара надменно хмыкнула. – Ты же знаешь, досадные новости я предпочитаю узнавать после того, как попью чай. Шок нельзя принимать на пустой желудок.

Переводя взгляд с Сесилии на Эвелин, с Эвелин – на карету, с кареты – на безлюдную улицу, а с улицы – обратно на Сесилию, тетушка Клара так и продолжала стоять в проходе.

– И ты ведь знаешь: мой характер от гостей лучше не становится. Я уверена, что должен быть кто-то еще, – может, вам обратиться к его братьям?

Сесилия продолжала держать лицо, но Эвелин чувствовала, каких усилий ей теперь это стоило.

– Никого больше нет, тетушка Клара. Правда. Его семья не станет нам помогать, а вы – единственная родня, что у меня осталась.

Тетушка Клара на минуту задумалась, и у Эвелин промелькнула перед глазами картина будущего, которое ждет их с матерью, если тетушка им откажет: их отправят в тот самый работный дом, сырой и холодный, для которого они когда-то собирали средства, они будут сидеть там без сил, ссутулившись, на длинных узких скамейках и есть водянистое варево. В животе у нее что-то свернулось, и все ее тело пронзил тихий ужас. Она умоляюще посмотрела на тетушку и сказала:

– Пожалуйста, тетушка Клара! Иначе мы окажемся на улице.

– Ох, ради всего святого!

Тетушка Клара недовольно цокнула и пропустила их в дом.

– Давайте, заходите уже, и обсудим это за чашечкой чая.

В доме было темно. Несмотря на то что день был в самом разгаре, шторы все еще были задернуты, и Эвелин, пытаясь поспеть в утреннюю гостиную за двумя темными фигурами впереди, врезалась в стену.

– Не открыть ли нам шторы? – откашлявшись, предложила ее мать, когда из-за распахнутой двери на них вылился еще больший мрак. – Здесь как-то мало света, тетушка Клара.

До слуха Эвелин донесся возмущенный вздох прошедшей рядом с ней тетушки:

– Не будь вы сейчас в таком шоке, я бы восприняла это как претензию.

Тетушка Клара резким движением раздвинула занавески – и в комнату густыми пыльными пятнами просочился свет, выхватив из темноты ее беспорядок и окрасив серо-голубые полосы стен в бледно-розовые тона.

По центру, на истончившемся персидском ковре, стояла потертая, обитая вишневым бархатом козетка красного дерева, а по бокам от нее – два кресла без подлокотников из того же комплекта. На неразожженном камине теснились разнородные безделушки: увесистые бронзовые канделябры, изящные часы с гравировкой, неверно показывающие четверть шестого, и маленькие белые фарфоровые фигурки – девушка с пастушьим посохом на одном конце полки и ее овечка, пасущаяся на пыльном лугу, на другом.

– Побудьте пока здесь, – произнесла тетушка Клара тоном, каким успокаивают неуемных собак. – Я пойду заваривать чай.

Начав было опускаться на козетку, Сесилия на мгновение замерла:

– Разве у вас нет горничной? Когда я была у вас в прошлый раз…

– К твоему приходу я всегда нанимаю девушку, а то и две, – ответила тетушка Клара. – Еще одна причина, почему нужно заблаговременно посылать записку – это чтобы тетя перед визитом своей правильной и благочестивой племянницы могла успеть создать хоть какую-то видимость достатка. Что сказать, слава богу, я хотя бы печь на кухне с утра растопила.

Эвелин с матерью сели и стали молча ждать, слушая стук шагов тетушки Клары по плитке коридора, заглушенный впоследствии куда более громким лязгом, доносящимся из задней части дома – оттуда, где находилась кухня. Мать шумно выдохнула и провела рукой по своим тщательно выщипанным бровям.

– Никакой прислуги. Как мы будем жить без прислуги?

Эвелин посмотрела на мать:

– Вы разве не слышали, что она сказала? Теперь понятно, почему тетушка Клара всегда так противится нашему визиту. А я-то думала, что она просто настроена против людей.

– Она и настроена.

– Что ж, значит, мы втроем идеально друг другу подходим. Потому что люди очень скоро будут настроены против нас. – Эвелин внимательно обвела взглядом стены, украшенные однообразными сельскими пейзажами: сплошь желтые луга и затянутое тучами небо. – Раньше, когда у нас были владения и деньги, они гнушались любить нас. Теперь же они просто будут гнушаться нас.

– Если ты считаешь, что следующие несколько недель мы будем сидеть сложа ручки в этой самой гостиной, то ты глубоко ошибаешься, – возмутилась мать. – Мы не признаем свое поражение так просто. Сколько семей до нас теряло свое состояние, но ведь эти семьи не канули в небытие.

– Какие-то из них, уверена, канули.

– Что ж, мы к их числу не примкнем. – Мать произнесла это с видом быка, бьющего копытом о землю: рога направлены вниз, глаза смотрят прямо. – Однако долги твоего отца – обстоятельство позорное, отмахнуться от этого не получится.

– Люди всегда называли нас выскочками, – сказала Эвелин. – Подозреваю, что, если бы Риккалл-холл принадлежал нашей семье еще хоть целую сотню лет, они бы все равно не забыли, что титул прадедушки Джорджа был передан ему не по наследству, а пожалован только за ту заслугу, что он был женат на одной из фавориток королевы Анны.

– Не только за ту заслугу, – резко возразила Сесилия. – Он обладал деловой хваткой, политическим чутьем.

– Я к тому, что нас никогда не будут воспринимать как равных, – ответила Эвелин. – Так что, возможно, просто настало время это принять.

Побледневшее от возмущения лицо матери свидетельствовало об обратном.

– Я не позволю другим указывать мне место, – отрезала она. – Мне наплевать, что барон – это низший дворянский титул. Мне наплевать, что при рождении у меня не было и его. Мне наплевать, что обо мне судачат на ужинах и балах. Я титулованная дворянка и останусь ей даже без гроша. Знает Господь, как тяжело мне далось мое положение, чтобы так просто его отдать.

Эвелин отвела взгляд. Возможно, в словах Бесси и был здравый смысл. Не всем всегда хочется слышать правду.

– Что же вы тогда предлагаете, мама? Притвориться, будто ничего не случилось? Или всем об этом объявить?

Мать наклонила голову вбок:

– Мы не должны об этом кричать, но и врать всем тоже нельзя. Слухи со временем расползутся, это неизбежно, но пока что, как я полагаю, нам нужно безукоризненно соблюдать правила этикета и не давать свету ни малейшего повода сомневаться, что мы всё еще настоящие дамы из высшего общества.

– Я не уверена, что они вообще когда-либо так считали, – буркнула Эвелин.

– Чепуха, – возразила Сесилия. – Для начала мы должны заручиться рекомендательными письмами﻿[4]: нам нужно влиться здесь, в Йорке, в общество, и нет лучше способа это сделать – не говоря уже о том, что это единственно правильный способ.

Тетушка Клара вернулась, внося в гостиную поднос с чайником чая и изящными фарфоровыми чашечками.

– Единственно правильно было бы отыскать этого твоего подлеца-мужа, отвесить ему крепкую оплеуху и притащить обратно в Риккалл. Я знала, что ничего хорошего от него не стоит ждать, как только его увидела. И твоя мать, Этель, твоя бабушка, – она посмотрела на Эвелин, – тоже это знала. Она видела его насквозь, несмотря на все его богатство и обаяние.

Сесилия вздохнула:

– Я прекрасно знаю, что моя мама не любила Джона. Не стоит копаться в прошлом.

– Конечно не стоит. Оно ведь уже само себя раскопало, так что тебе придется встать и посмотреть ему в лицо. – Тетушка Клара подняла свои тонкие брови. – Я просто говорю тебе, что сказала бы твоя мать, будь она по-прежнему с нами: что она все это время была права.

И без того усталый голос Сесилии стал еще слабее и тише:

– Тетушка Клара, иногда добрее оставить свое мнение при себе.

– Чепуха, – с пренебрежением произнесла в ответ тетушка. – Мне семьдесят три года. Уж я-то заслужила право высказывать свое мнение вслух.

Сесилия посмотрела на дочь наставническим взглядом:

– Видишь? Смотри, в кого ты превратишься, если своим языком будешь ездить по этикету, как поезд по рельсам.

– Возвращаясь к теме рекомендаций, – как бы не замечая слов матери, сказала Эвелин, – неужели нам здесь правда некого попросить?

– Как же, очень даже есть. – Ее мать выпрямилась в кресле, наблюдая, как тетушка Клара наливает ей в чашку горячий чай. Он заваривался так долго, что приобрел насыщенный красновато-коричневый оттенок. – Летом здесь почти всегда бывает леди Вайолет. Ты поедешь в гостиницу клуба и спросишь, снимает ли она еще там комнаты. Если кто и знает в Йорке всех, кого нужно знать, то это она – или, по крайней мере, ее отец. Она сможет дать нам хорошие рекомендации.

Эвелин хотела было взять с блюдца свою чашку, но на полпути замерла.

– Вы хотите, чтобы я умоляла леди Вайолет написать нам рекомендательные письма? Вы в своем уме?

– В своем, – ответила ее мать. – Слегка в отчаянии, это возможно, но в своем уме.

– Я очень сомневаюсь, что она согласится нам помогать. Даже если я стану умолять.

– Что ж, придется тебе попытаться. – Мать сделала глоток из своей чашки. – Что бы она ни сказала, от этого будет зависеть реакция наших друзей.

– Настоящие друзья, как мне видится, должны оставаться на твоей стороне и в горе и в радости, – ответила Эвелин. – А если не остаются, значит, они тебе вовсе не друзья.

Именно поэтому она считала, что у нее нет друзей, – грустная, одинокая мысль, если хорошенько подумать, так что Эвелин старалась на ней не зацикливаться.

Брови тетушки Клары взмыли вверх.

– Вот так заявление! Сесилия, она часто такое говорит?

Сесилия снова повернулась к Эвелин:

– Общество так не работает. Знать все равно что рыба: только в море запахнет кровью – они бросаются врассыпную, чтобы самим не угодить в пасть к акуле. Леди Вайолет – дочь герцога Пемберийского. Она наш единственный шанс как-то сгладить эту новость.

– Ох уж это молодое поколение, честное слово, – надменно фыркнула тетушка Клара. – Грядущее столетие обещает быть болотом греха и мнений. Единственная моя надежда – что я умру раньше, чем все это зайдет слишком далеко.

– К тому же, – сказала мать Эвелин, пытаясь вернуть беседу в прежнее русло, – вы с леди Вайолет вместе дебютировали на балу. А если дебютантка и обязана что-то делать, так это помогать своим сверстницам.

– Я весьма уверена, что леди Вайолет под этими словами не подписывалась, – возразила Эвелин. – Если бы на первый бал нужно было идти на таких условиях, она бы на него не пошла.

– Ты к ней поедешь. – Мать посмотрела на нее суровым и в то же время умоляющим взглядом. – Иначе мы пропали.

– Господи боже! – воскликнула тетушка Клара. – Тебе с таким драматическим талантом на сцену надо.

Эвелин положила руку матери на запястье:

– Просто я не понимаю, как мы можем обратиться за помощью к кому-то чужому и довериться ему. Может быть, будет лучше не выносить это за пределы семьи?

– Нам больше не к кому обратиться, Эвелин.

Тетушка Клара поставила чашку на блюдце.

– Очаровательно.

– Давайте без этого. – Сесилия недовольно сжала губы. – Если привлечь моих родственников, то скандал будет еще громче. А братья Джона живут в Америке. Все просьбы выслать денег они, вне всякого сомнения, проигнорируют и спишут это на великий бескрайний океан, нас разделяющий. – Она вздохнула. – Мы должны справиться с этим сами. Причем немедленно, пока не завертелись жернова сплетен. Пожалуйста, Эвелин, поезжай к леди Вайолет. Ради меня.

– И ради меня, – вставила тетушка Клара. – Иначе я рискую лишиться здравомыслия, если еще хоть минуту буду слушать весь этот вздор.

Эвелин посмотрела на мать. Сколько раз им вдвоем приходилось разбираться с последствиями ошибок ее отца? Любовь к матери всегда брала в ней верх над неприятием подобных поручений – даже таких сложных, как это.

– Если тебе от этого станет легче, – сказала Эвелин, – я отправлюсь сию же секунду.

– Ты не представляешь, насколько легче мне станет.

Эвелин поставила чашку на стол и встала с кресла.

– Тетушка Клара, распорядитесь, чтобы подали карету.

Тетушка Клара фыркнула в свою чашку.

– Милая моя, где, ты думаешь, я ее прячу? На чердаке?

Эвелин замялась. Ей было совершенно непонятно, как добраться до клуба без кареты. Ей было непонятно, как вообще без нее куда-то можно добраться.

– Значит, вы хотите, чтобы я пошла пешком через полгорода?

– Ну, разумеется, нет, – ошарашенно ответила ее мать.

Тетушка Клара закатила глаза.

– У миссис Биллингем есть двуколка, – сказала она. – Ее дом в конце улицы. Можешь завтра после обеда постучаться к ней и спросить, не собирается ли она в город на рынок: она обычно ездит туда по субботам.

Эвелин чрезвычайно не нравилась эта затея. Мало того что нужно обращаться за помощью к леди Вайолет, так теперь придется еще и просить незнакомку.

Но ее мать только кивнула и произнесла:

– Замечательный план.

И деваться уже было некуда.

Глава 4

Эвелин повезло: миссис Биллингем действительно нужно было в эту субботу в Йорк, и вот они уже тряслись с ней вместе в низенькой двуколке, запряженной ослом, который то и дело начинал реветь, встречая по дороге породистых упряжных лошадей и тощих безродных кляч.

Эвелин ехала молча, наблюдая, как пространство вокруг них начинает постепенно уплотняться. Йорк, по сравнению с Риккаллом, казался ей тесным и узким. Дома будто специально стремились затмить собой небо и, сжимая в свои тиски дороги, с каждым кварталом становились все выше и стояли все ближе друг к другу. Однако во всем этом – разрушающихся стенах замка, дубовых фахверковых зданиях эпохи Тюдоров, величественном готическом соборе – было свое очарование. Они ехали не спеша вдоль реки – ее ленивые воды мерцали в лучах позднего солнца, а на набережной парами гуляли женщины с зонтиками, резвились дети и тявкали, гоняясь за ними, маленькие собачки.

Миссис Биллингем обеспокоенно посмотрела на Эвелин:

– В первый раз в Йорке, да?

– Не совсем, – ответила Эвелин.

Когда-то она бывала в этом городе часто – пока не ушел отец. Когда они приезжали, он с утра до вечера сидел в Йоркширском клубе﻿[5], а они с Бесси коротали время в Садовом музее, наслаждаясь сладким ароматом цветов и нежным вкусом бисквитных пирожных, которые они покупали в чайной. Отец, как правило, оставался в городе на ночь, и им приходилось ехать домой одним. Всю дорогу они либо смеялись, либо дремали – в зависимости от того, сколько пирожных успели съесть. От этого воспоминания ее сердце пронзила острая боль. За Бесси. За все те часы, которые они провели вместе, – нет, даже за годы, – и вот отец отнял их у нее, как отнял и столько всего остального.

– А ты разговорчивая, а? – сказала миссис Биллингем и потянула за вожжи. Осел остановился. – Ну вот, Музеум-стрит.

Эвелин подняла взгляд на знакомый красный кирпич гостиницы клуба и почувствовала, как заколотилось ее сердце.

– Я на рынке надолго не задержусь, – сообщила миссис Биллингем. – Если не закончишь к моему возвращению, можешь поймать карету и сама добраться до своей тетушки.

– Уверена, мне не потребуется много времени, – ответила Эвелин, сама стараясь в это поверить, и, выйдя из повозки, подошла к стоящим у входа мужчинам в ливреях.

– Достопочтенная мисс Ситон, дочь барона Ситона, желает видеть леди Вайолет, дочь герцога Пемберийского.

Мужчины перекинулись взглядами и бросились как один открывать перед ней большие дубовые двери.

Глава 5

Гостиница клуба выделялась среди прочих подобных мест по двум причинам. Первая и самая любопытная – она принадлежала одному из тех немногих аристократических клубов Англии, что позволяли женщинам селиться в их гостиницах. Конечно, дамы в большинстве своем предпочитали роскошный отель «Роял Стейшн» рядом с железнодорожным вокзалом либо «Харкер» на площади Святой Елены – однако, впрочем, дамы эти не были дочерями герцога Пемберийского, который единолично проспонсировал полный ремонт этого здания.

А что до второй причины, то, несмотря на огромный прыжок в сторону равноправия, золотой ключик на стойке регистрации этой гостиницы получила – и оставила себе – одна-единственная женщина.

Леди Вайолет.

И все же Эвелин казалось, что только она может чувствовать себя как дома в здании, в котором остальные останавливались лишь на пару ночей, в котором дамы были в заметном меньшинстве и в котором каждая лишняя минута, проведенная в ожидании, тянулась вечность. Эвелин скрестила ноги и тут же поменяла их местами, наблюдая, как по вестибюлю носятся туда-сюда лакеи и снуют из стороны в сторону горничные. Повсюду в бело-синих мраморных вазах стояли цветы: какие-то специально подрезали покороче для низких кофейных столиков, а из каких-то собрали большие пышные букеты. На столике перед ней были разложены утренние газеты, но, поскольку ей не хотелось запачкать пальцы чернилами, она просто пробежала глазами по заголовкам. Самый крупный из них сообщал о восьмидесятилетии королевы Виктории и торжествах, которые состоятся по этому поводу в Лондоне в первую неделю июня, а в других говорилось о вспышке бубонной чумы в Египте и появлении в продаже нового лекарства под названием «Аспирин». Эвелин уже перечитала их дважды, когда к ней подошел один из лакеев и с напряженным выражением лица сообщил:

– Леди Вайолет оповещена о вашем прибытии.

– Чудно, – ответила Эвелин, не рассчитывая, однако, что та сию же минуту за ней пошлет. Было совершенно ясно, что она – заставляя Эвелин как простолюдинку сидеть в вестибюле и ждать, уставившись в пол, на плитке которого переплетались белая роза Йорков и красная роза Ланкастеров, – намеренно демонстрировала ей свое пренебрежение.

Поднятая газета рядом с ней опустилась, обнаружив за собой светловолосого молодого человека с румянцем на щеках.

– Знаете ли, если она не спустилась к вам сразу, то подозреваю, что не спустится вовсе.

Эвелин подняла бровь. У него были ярко-синие глаза и волосы цвета пшеницы. Нос был кривой – как и улыбка, – однако было в этом что-то чарующее, будто он хранил какую-то тайну и, возможно, даже мог ей с нею поделиться. Но занимательнее всего был его акцент: плавный, тягучий, как мед, выговор американца.

– Вообще-то мне это только на руку, – мимолетно улыбнувшись, ответила Эвелин. Если так, то ей не придется выслушивать уколы леди Вайолет.

Любезная улыбка на его лице дрогнула.

– Я… Чего?

– Я буду только рада посидеть здесь еще какое-то время, а затем просто уйти – так я смогу сказать, что по крайней мере я пыталась. А что же вы?

Молодой человек озадаченно на нее посмотрел:

– А что же я?

– Кого ждете вы?

Он отвел взгляд.

– Всю ту же леди Вайолет. Но я тут сижу уже два дня, и она меня так и не позвала.

Из уст англичанина эта фраза прозвучала бы язвительно, но он произнес ее как-то весело.

– Вы сидите здесь целых два дня?

– С перерывами, – поспешил возразить он. – Я два раза приходил к ней днем и дважды был отвержен.

– Отвержен? Или не удостоен внимания?

Уголки его рта дернулись, изобразив нетвердую улыбку.

– И то и другое.

Эвелин наклонила голову набок:

– Из-за того, что вы американец?

– Из-за того, что я нарушил ее покой. – Он смахнул с лица белокурую прядь. – А что такого в том, что я американец?

– Объективно – абсолютно ничего, – ответила Эвелин. – Но такие, как леди Вайолет, считают, что американцем быть… ох, еще хуже, чем заниматься торговлей. – Она прищурилась и изучила его взглядом: усталые плечи, темные круги под глазами. – Дайте-ка угадаю, – сказала она, подвинувшись поближе, чтобы не поднимать голос, – вы сын богача из Нью-Йорка, приехали свататься к леди Вайолет и обнаружили, что она предпочла запереться у себя в комнате, лишь бы не обедать с американцем – ведь иначе будет скандал.

Она заметила, как на его лице отразилось недоумение.

– Вообще-то, – сказал он, прокашлявшись, – я сын богача из Массачусетса, посланный от имени лорда Пемберийского попытаться уговорить леди Вайолет приехать на лето в Шотландию. Я учился в Оксфорде с ее братом.

Эвелин поморщила нос:

– Ну и скука. Никакой романтики и широких жестов. А вы точно уверены, что не влюблены в нее без ума?

Американец проворно свернул газету и положил ее на пустой стул рядом с собой.

– А вы здесь зачем?

– Ой, да так, знаете. – Эвелин пренебрежительно махнула рукой. – Женские глупости.

– А вот и нет, совершенно не знаю. – На его лице заиграла томная улыбка. – Не хотите ли мне рассказать?

– Да, мисс Ситон. Не хотите ли?

Они как один тотчас обернулись на голос: леди Вайолет возникла из-за выставленных в ряд гортензий, словно призрак. В своем фиолетовом повседневном платье, с прической из завитых и аккуратно заколотых под бархатной шляпкой светлых волос она сама казалась полевым цветком. Пристальный взгляд ее зеленых глаз ослеплял, а от ее хрупкой красоты и бриллиантов перехватывало дыхание. Таким, очевидно, было ее воздействие на американца, который несколько секунд сидел, точно окаменев, а когда встал, чтобы с ней поздороваться, в спешке задел коленями кофейный столик.

– Ну наконец-то. – Он снял шляпу, отвешивая ей поклон. – Я думал, вы заставите меня сидеть тут еще целый день.

– Натаниэль, в сотый раз тебе повторяю: я в Шотландию не поеду, так папе и передай. – Она строго посмотрела на него и повернулась к Эвелин: – Я пришла узнать, чего от меня понадобилось вам, мисс Ситон. Лакей сказал, что ему показалось, будто вы пришли сюда пешком. «Но ведь не из самого же Риккалла?» – удивилась я. И тогда он рассказал мне самое интересное.

Мягкий стук каблуков, цокающих по плитке, словно затих вместе со звоном колокольчиков на стойке регистрации. В ушах Эвелин боем курантов остался звучать только громкий голос леди Вайолет:

– Кемпер сказал, что в начале недели через Йорк проезжал целый караван карет и направлялись они в сторону Риккалла. Кареты были полицейские. Они остановились у отеля «Роял Стейшн»: спрашивали дорогу. – Она повернулась к американцу и добавила: – Риккалл столь мал, что ты, скорее всего, промчишь мимо и даже его не заметишь.

– Ясно, – бросил американец.

– И тут я подумала: «Любопытно – вот Кемпер увидел, как в Риккалл тянется вереница карет, и вот вы, мисс Ситон, появляетесь через несколько дней на моем пороге!» – Она снова бросила взгляд через плечо Эвелин: – Мисс Ситон живет в Риккалл-холле.

– Я догадался, – ответил американец.

– Итак, мисс Ситон, – леди Вайолет снова устремила свой жгучий, испытующий взгляд на Эвелин, – с какой целью вы решили меня навестить?

Эвелин сжигало желание встать и уйти из этого вестибюля, притвориться, что и ноги ее там не ступало. Ей хотелось отмотать время назад, хотелось, чтобы мать ее никуда не посылала, чтобы отец не сломал им жизнь, но больше всего – чтобы леди Вайолет перестала на нее смотреть. Потому что казалось, что с каждой секундой ее взгляду все яснее открывается правда.

– Мы решили брать пример с вас, леди Вайолет, – ответила Эвелин непроизвольно натянутым тоном. – Захотели провести лето в Йорке.

– Странно. В жару все, как правило, стараются отсюда уехать. – И она снова повернулась к американцу: – Мне, однако, хорошо везде, где нет маменьки и папеньки. А они не выносят Йорка в теплую погоду. Говорят, что от жары с реки поднимаются миазмы﻿[6]. – Она села рядом с американцем, чтобы пронзать Эвелин взглядом было еще легче. – Но это не объясняет, зачем все те кареты туда поехали.

Эвелин сглотнула. Ей претила ложь, но ее вес уже начинал давить ей на плечи. А единственной альтернативой было сказать правду женщине, которая способна устроить величайший скандал даже из благотворительности. Нет, нельзя было допустить, чтобы жизнь матери сломали второй раз за неделю.

– Они заблудились, – сухо сказала она. – Вот и всё.

– Уверена, что так оно и есть. – Уголок рта леди Вайолет дернулся. – Значит, вы приехали в Йорк и явились ко мне заявить о своем присутствии лично?

– Я пришла попросить вас о рекомендательных письмах, – ответила Эвелин. – Меня послала матушка.

– Как же поживает ваша милая матушка? Очень надеюсь, что она оправилась от поступка вашего негодяя-отца. – Она повернулась к американцу и добавила: – Он просто взял и бросил их: уехал в Лондон «по делам» и так и не вернулся. В газетах чего только не писали о его занятиях – и достойных среди них было не много. Если только ваш отец не делает вложений в балерин.

Эвелин ощутила, как от стыда ее щеки становятся пунцовыми.

– О, и я не сомневаюсь, что такой женщине, как ваша мать, было очень тяжело пережить его уход. Остаться одной в таком большом доме! К тому же учитывая ее столь скромное происхождение… Наверняка она долго не могла прийти в себя. Моя мама сказала, это чудо, что ваш дом как-то выстоял, и я тогда была склонна с ней согласиться. Но теперь посмотрите! Прошло два года, а вы не голодаете, даже явились ко мне!

У американца, по крайней мере, хватило совести изобразить стыд.

– Все это звучит поистине ужасно.

Эвелин почувствовала, как ее кожа начинает покрываться липким потом. Вот почему она ненавидела иметь дело с леди Вайолет. Та, как охотничья собака, неотступно загоняла ее в нору, не оставляя ей никакого выбора, кроме как забиться поглубже и надеяться, что до нее не дотянутся ее острые когти.

– Либо соглашайтесь написать для нас письма, либо отказывайтесь, – медленно произнесла Эвелин, четко проговаривая каждое слово. – Я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать от вас сплетни.

– Да ладно вам, – еще громче сказала леди Вайолет. – Я всего лишь вводила своего друга в курс дела!

Эвелин не поддалась на провокацию и не стала переводить взгляд на американца. Смотря леди Вайолет прямо в глаза, она повторила:

– Вы будете писать для нас письма или не будете?

Леди Вайолет надула губы.

– Где вы здесь остановились?

– У родственницы.

– У какой родственницы?

Эвелин почувствовала, как когтистая лапа снова замахнулась в ее сторону.

– А что? Хотите и о ней все поведать американцу?

– Мое имя – Натаниэль Моррис, мэм, – тихо произнес он. – И мне не нужно знать…

– И правда, мисс Ситон! – Леди Вайолет укоризненно на нее посмотрела. – Я спрашиваю, чтобы знать, какой адрес давать своим знакомым, разумеется! Вдруг они захотят вам написать или лично навестить вашу матушку? – И добавила для мистера Морриса: – Хотя я не понимаю, зачем им это может понадобиться. Леди Ситон воспитывалась в работном доме, и с леди у нее столько же общего, сколько у воробья с лебедем.

Вот он. Момент, когда цепкие когти вонзились в ее плоть. Щеки Эвелин снова зажглись румянцем, но только на этот раз не от стыда. Ей не было стыдно ни за мать, ни за ее происхождение. За него она чувствовала гордость. Но сейчас она ощущала себя маленькой – беззащитной. Она жалела, что не могла как следует ответить на эти слова, жалела, что не могла тоже оцарапать. Все, что она могла сделать, – это спрятаться в тихой и темной гавани собственного разума.

– Ей-богу! – воскликнул мистер Моррис, пытаясь хоть как-то разрядить искрящуюся от напряжения обстановку. – Женские глупости слишком уж похожи на мужские ссоры. Вы, леди, всегда так друг с другом разговариваете?

– Ну, разумеется, нет. – Леди Вайолет положила руку в перчатке ему на предплечье. – Просто у нас с мисс Ситон особенная дружба. Ведь правда, Эвелин?

– Благодарю, что согласились написать для нас письма, – сказала Эвелин, резко поднявшись. – Всю корреспонденцию можете направлять в Портхейвен-Хаус, что в восточной части города.

Произнеся это, она поспешила удалиться – вперив взгляд в двери и не оглядываясь ни на леди Вайолет, ни на мистера Морриса.

Глава 6

Выйдя на улицу, Эвелин повернула налево и, обойдя здание, остановилась в прохладной тени переулка. Она прижалась лбом к красному кирпичу стены, пытаясь успокоить жгучее, болезненное биение собственного сердца. Она не знала, злиться ли ей на себя или, наоборот, жалеть – а может, и то и другое. Ей было двадцать четыре года, и до нынешнего момента ее жизнь шла по истоптанной, местами утомительно скучной дороге. А теперь она не чувствовала земли у себя под ногами.

Эвелин сползла по стене и со стоном уткнулась головой в мягкую подушку своих рук. Даже если бы ее в таком виде увидела мать и упала в обморок, ей было бы все равно. Единственное, чего она сейчас желала, – это чтобы ее поглотила Вселенная, чтобы тень над ней разрослась и сгустилась, укрыв ее нежностью своего мрака. Она словно танцевала и сбилась с ритма: мир теперь двигался в одном темпе, а она – в другом, спотыкаясь через каждый шаг. А когда к этому прибавилось еще и унижение от выслушивания своей семейной истории прямо перед незнакомцем…

– Вам плохо, мэм?

Эвелин подняла взгляд. Перед ней, с корзиной белья в руках, стояла молодая темнокожая женщина и смотрела на нее добрыми карими глазами.

– Не плохо, – ответила Эвелин.

Женщина нежно на нее взглянула и переставила корзину с одного бока на другой.

– Вы заблудились?

– Можно и так сказать.

К своему ужасу, Эвелин почувствовала, как у нее начинает перехватывать дыхание, словно она вот-вот заплачет.

– Куда вам нужно?

Туда, где все осталось как прежде. Ей нужно было, чтобы стрелки часов пошли вспять, чтобы они перенесли ее туда, где все имело смысл и где она знала, кто она и что ей делать. Потому что сейчас… Сейчас она сидела на земле и смущала эту бедную женщину, которая просто хотела заниматься своими делами.

– В Портхейвен-Хаус, – ответила она, смахивая со щек слезы и поднимаясь на ноги. Она оказалась почти одного роста с женщиной – может быть, на дюйм выше, – что было ей непривычно: в ее семье все были ростом под потолок. Женщина поражала своей красотой: подчеркивающие глаза невероятно густые ресницы, высокие скулы, пухлые улыбающиеся губы.

– Это на Лонг-Клоуз-Лейн в восточной части города. За мной должна приехать карета, но мы не договорились, когда именно…

И не то чтобы мисс Биллингем вообще собиралась договариваться. Может, она уже сходила на рынок и уехала домой? Подняв глаза к небу, Эвелин осознала, как долго просидела в гостинице клуба: облака над их головами уже начали окрашиваться в сиреневые оттенки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Слово «холл» в данном случае означает старинный усадебный дом. Имя собственное перед ним указывает на место его нахождения – как правило, небольшой город. Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Дебютантками в Британии называли девушек благородного происхождения, осуществлявших первый выход в свет – на бал. Понятие «дебютантка» довольно быстро распространилось и в других странах.

Вернуться

3

Светским сезоном в Британии XVII–XIX веков назывался период, длившийся приблизительно с мая по август, когда лондонская аристократия устраивала в городе балы, званые ужины и благотворительные вечера.

Вернуться

4

Рекомендательные письма были распространенным явлением среди английской аристократии XIX века. Они писались, например, в случаях, когда нужно было представить адресата письма человеку выше его по статусу, а также помогали путешественникам обрести связи на новом месте.

Вернуться

5

Джентльменские клубы, существовавшие в Англии с конца XVII века и изначально объединявшие мужчин одного сословия, в Викторианскую эпоху стали служить местом общения и досуга мужчин разного социального происхождения, которых, однако, связывали общие интересы. В клубах обедали и ужинали, читали и писали, играли в карты и бильярд, обменивались информацией, заключали сделки. Нередко случалось так, что мужчины предпочитали проводить в клубах все свободное время и почти не виделись с семьей. Однако справедливости ради стоит отметить, что во второй половине XIX века в Англии стали появляться и женские клубы.

Вернуться

6

До открытия в конце XIX века микроорганизмов среди врачей была популярна теория, что причиной болезней являются обитающие в окружающей среде «заразительные начала» (миазмы), главным отличительным признаком которых считался неприятный запах.

Вернуться