Лиса Лисскина
Механизм лжи

Часть I: Сломанная пружина
Глава 1

Время в Вайссенбурге текло иначе. Оно не бежало вперёд, не мчалось, подгоняемое дедлайнами и звонками, как в прежней жизни. Оно застряло. Завязло где-то между густым альпийским туманом, окутавшим городок на рассвете, и тягучим, как смола, виски, который Лео Блэквуд держал в руке даже сейчас, в полдень.

Он сидел на деревянной скамье напротив замёрзшего фонтана с облупившимися каменными тритонами. Вайссенбург был красив, как открытка из прошлого века, и так же безжизнен. Фахверковые домики, остроконечные крыши, уличные фонари с тусклым жёлтым светом. Все это давило на него тихой, уютной пошлостью. Он выбрал это место именно за эту безвредность, за эту предсказуемую спячку.

Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: открыть глаза, ощутить тяжесть воспоминаний, словно мокрый плащ на плечах, и потянуться за флягой. Не для опьянения – для анестезии. Первый глоток был самым важным. Он не приносил облегчения, а лишь отодвигал боль на несколько часов, как тюремный надзиратель, ненадолго выпускающий узника из камеры в прогулочный двор. Лео ненавидел этот момент – краткий просвет между ядовитой пустотой опьянения и невыносимой ясностью трезвости.

Лео сделал глоток из походной фляги. «Бушмиллс». Тёплая волна растекалась по желудку, смягчая острые углы реальности. Это был не кайф, не удовольствие. Это была необходимость. Как инсулин для диабетика. Алкоголь был буфером между ним и миром, между ним и памятью. Он заглушал внутренний гул – навязчивый, как тиканье сломанных часов.

Его рука, державшая флягу, чуть заметно дрожала. Он сжал ее сильнее. «Тремор ангела», – с горькой иронией подумал он. Так называл это его бывший наставник. Дрожь не от страха, а от абстиненции, от того, что тело требовало новую дозу забвения.

Он потянул воротник старого драпового пальто выше, пытаясь спрятаться от колючего ветерка, сдувавшего с вершин снежную пыль. Здесь, в этом неестественном спокойствии, его кошмары обретали особую чёткость. Они не бушевали, как раньше, а тихо подползали из-за угла сознания, шептали на ухо в предрассветные часы. Обрывки лиц. Искажённые ужасом глаза. И главное – звук. Громкое, размеренное, металлическое тиканье…

Лео встряхнул головой, отгоняя призраков. Он заметил, как миссис Хофман, владелица булочной через улицу, быстрым движением отдёрнула занавеску. Она смотрела на него. Не с любопытством, а с молчаливым, тяжким знанием. Все здесь на него смотрели именно так. Они знали, что он не просто отставной инспектор, приехавший подлечить нервы. Они чувствовали на нем печать провала. Она витала вокруг него, как запах дешёвого алкоголя и старой пыли.

Он поднялся со скамьи, чувствуя, как в суставах отзывается холод. Пора было двигаться. Бездействие было самым страшным. Оно давало пространство для мыслей.

Его маршрут был всегда одним и тем же: от его домика на окраине, мимо фонтана, через мост над обмелевшей речкой, и дальше – в бар «У пропасти». Название было настолько идеальным, что в первые дни ему казалось, что это дурной сон. Теперь же он воспринимал его с горькой фатальностью.

Бар был таким же тёмным и тесным, как и его настроение. Воздух пропитался запахом старого дерева, прокисшего пива и чьего-то одинокого отчаяния. За стойкой, как всегда, стоял Йозеф, массивный, молчаливый, с лицом, вырубленным из альпийского гранита. Он молча пододвинул Лео стакан и бутылку без этикетки. Местный самогон, «альпенфойер» – альпийский огонь. Он прожигал глотку и на несколько часов выжигал память. Именно то, что было нужно.

Лео кивнул, налил. Только он поднёс стакан к губам, дверь в бар распахнулась, впустив вихрь холодного воздуха и суетливую фигуру Курта, помощника мясника.

– Йозеф! Вы не поверите! – выпалил он, задыхаясь. – На фабрике! На часовой фабрике «Урбан»!

Лео замер. Стакан так и не коснулся его губ.

– Успокойся, мальчик, – проворчал Йозеф, не отрываясь от протирания бокала.

– Там старика Ансельма нашли! – Курт почти кричал, его глаза были круглыми от ужаса. – Убитого! Говорят,… Говорят, там просто жуть что творится!

Лео медленно поставил стакан на стойку. Звук гулко отозвался в внезапно наступившей тишине бара. «Урбан и сыновья». Заброшенная часовая мануфактура на краю города. Место, которое он обходил стороной все эти месяцы. Оно манило его и пугало своим молчанием, своим застывшим временем.

Внутри у него все сжалось в холодный, твёрдый ком. Инстинкт, усыплённый месяцами алкогольного забвения, резко и болезненно дёрнулся. Как сломанная кость, которая ноет перед непогодой.

Он отодвинулся от стойки. Виски внезапно потерял всякий смысл.

– Лео? – впервые за вечер голос Йозефа прозвучал с ноткой вопроса.

Но Блэквуд уже не слышал. Он вышел на улицу, навстречу пронизывающему ветру. Он знал, что должен идти. Он знал, что это ловушка. Но больше всего на свете он знал, что у него нет выбора.

Его тихое убежище только что закончилось.

Глава 2

Дорога на фабрику «Урбан и сыновья» вилась в гору, словно змея, сбрасывающая с себя старую кожу. Асфальт сменился щебёнкой, потом укатанной грязью. Снег здесь был чище, нетронутее, и холод ощущался острее, впитываясь в кости. Лео шёл, не ощущая под собой ног, движимый одной лишь инерцией ужаса.

Сама мануфактура возникла перед ним внезапно – громада из темного потрескавшегося камня с рядами высоких, слепых окон. Она напоминала не столько фабрику, сколько заброшенную крепость или сумасшедший дом. Гигантская зубчатая башня с огромными, давно остановившимися циферблатами венчала здание, безумно взирая на город с высоты. Чугунные ворота, некогда гордые и монументальные, теперь стояли распахнутые, одно створка оторвалась и висела на единственной ржавой петле, словно сломанная рука.

От ворот тянулся длинный, тёмный проход во внутренний двор. Лео замедлил шаг. Воздух здесь был другим – густым, спертым, пахшим столетиями пыли, машинным маслом и чем-то еще… сладковатым и металлическим. Знакомым запахом.

Во дворе уже были люди. Двое жандармов в униформе курили у стены, их лица были бледны и напряжены. Они прервались, увидев незнакомца. Один из них, молодой парень, сделал шаг вперед.

– Сюда нельзя, здесь полиция… – начал он, но Лео прошёл мимо, словно не услышав. Его взгляд был прикован к открытой двери в главный цех.

– Эй, я сказал! – жандарм потянулся за ним.

– Оставь, – бросил ему напарник, старший, с щетиной на лице. – Это тот самый… из Интерпола. Бывший.

Лео услышал это слово – «бывший». Оно прозвучало как приговор. Он вошёл внутрь.

Его охватила тьма. Глаза медленно привыкали к полумраку, прорезаемому лучами пыльного света из высоких окон. Цех был огромным залом-кафедралом, посвящённым ушедшему времени. Повсюду стояли станки, замёрзшие в причудливых позах гигантские насекомые, опутанные паутиной и ржавыми ремнями. С потолка свисали кожаные приводные ремни, словные удавки. Длинные конвейерные столы были усеяны крошечными деталями, шестерёнками, пружинками, поблескивавшими в полутьме, как рассыпанные драгоценности. И повсюду – часы. Настенные, карманные, в виде циферблатов без механизмов. Тысячи глаз, смотревших в никуда.

И тишина. Гробовая, абсолютная. Та тишина, что звенит в ушах громче любого гула.

Лео двинулся дальше, его шаги гулко отдавались под чугунными балками перекрытий. Он шел на запах. Тот самый, сладковато-металлический запах крови, который уже нельзя было ни с чем спутать.

Он нашёл его в дальнем конце цеха, в своего рода «святая святых» – мастерской, отгороженной стеклянными стенами, теперь покрытыми густым слоем грязи.

Дверь была приоткрыта. Лео толкнул её.

Старик, должно быть, Ансельм Урбан, сидел в кресле за массивным деревянным верстаком, заваленным инструментами. Он был одет в старый засаленный фартук. Его голова была запрокинута на высокую спинку кресла, рот открыт в беззвучном крике.

Лео заставил себя дышать ровно, по-протокольному. Осмотреть место. Оценить. Но его мозг, отравленный годами виски и самоистязания, отказывался работать.

Он увидел карманные часы. Они лежали на открытой ладони старика, как будто он только что их рассматривал. Корпус был из полированного серебра, сложной, витиеватой работы. Лео сделал шаг ближе, не веря своим глазам. Стрелки замерли. Не в случайном положении. Они показывали ровно 10:04.

Сорок лет назад, – пронеслось в его голове. Примерно в это время…

Он потянулся рукой, чтобы взять часы, доказательство, но его взгляд скользнул выше, на лицо жертвы. На лоб.

И тогда мир Лео Блэквуда окончательно рухнул.

На бледной, почти восковой коже лба старика кто-то вырезал узор. Тонкий, почти ювелирный, выполненный лезвием невероятной остроты. Это был циферблат. С римскими цифрами. С тонкими, стрелками, смотрящими на 10 и 2. И в центре, вместо оси, – маленькая, аккуратная вмятина, как от керна.

Лео отшатнулся, задев спиной стеллаж с ящиками. Металлический лязг прокатился по цеху, словно сама фабрика вздрогнула от его ужаса.

Хронометрист.

Прозвище ударило его по сознанию, как обухом. Дело, которое он вел. Пять жертв в разных городах Европы. Все с таким же циферблатом на лбу. Все с остановленными карманными часами в руке. Маньяк, которого он так и не поймал. Который просто исчез, оставив его с разрушенной карьерой, с насмешками коллег, с клеймом неудачника.

И теперь это. Здесь. В его убежище.

Это не могло быть совпадением. Это было послание. Приветствие из прошлого, написанное кровью.

Воздух в маленькой мастерской вдруг стал густым, как сироп. Лео схватился за край верстака, пытаясь устоять на ногах. В висках застучало. Перед глазами поплыли круги. Звук – тот самый, из кошмаров, громкое, размеренное, металлическое ТИК-ТАК – заполнил его череп, вытесняя все мысли.

Он увидел не старика Урбана, а лицо первой жертвы, той женщины из Антверпена. Её широко открытые, остекленевшие глаза. Услышал собственный голос, молодой, полный уверенности, говорящий прессе: «Мы близки к поимке». Ложь. Сплошная ложь.

Его грудь сжал стальной обруч. Дыхание перехватило. Он, задыхаясь, оттолкнулся от верстака и выбежал из мастерской, пошатываясь, как пьяный, хотя трезвость вдавилась в него свинцовой гирей.

Он добежал до первого тёмного угла между станками, схватился руками за холодный металл станины и его вырвало. Сначала остатками завтрака, а потом – одной жёлчью, горькой и едкой, как его собственная память.

Он стоял, согнувшись, опираясь лбом о шершавый, ледяной металл, и трясся. Не от холода. От осознания.

Побег не удался. Прошлое нашло его. И на этот раз оно пришло не с упрёками, а с бритвой и карманными часами.

Глава 3

Холод, въевшийся в кости за время стояния у фабрики, казался теперь единственной прочной частью реальности. Всё остальное – снег, тёмные ели, мрачный силуэт мануфактуры – плыло перед глазами Лео, как в дурном сне наяву. Он слышал собственное сердцебиение, громкое и неровное, и этот стук сливался с навязчивым, воображаемым тиканьем, которое преследовало его из цеха.

Рёв двигателя и резкий скрежет шин о мёрзлый щебень вырвали его из оцепенения. Он машинально вытер губы тыльной стороной перчатки, оставив на замше грязный след. Каждый мускул в его теле протестовал, когда он заставлял себя выпрямиться, приняв вид если не достоинства, то хотя бы минимальной собранности. Прибывал не просто наряд. Прибывал он.

Из служебного «Ауди» цвета мокрого асфальта вышел начальник местной жандармерии Отто Гриммер. Лео видел его раньше – мельком, на расстоянии. Тот раз он проезжал на своей безупречной машине мимо бара «У пропасти», и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по запотевшему окну, за которым сидел Лео. Тогда это был просто взгляд. Теперь это было предзнаменование.

Гриммер был невысок, но сложён так плотно и кряжисто, что казался недвижимым, как альпийская скала. Его униформа сидела на нём с идеальной, почти оскорбительной выправкой, будто только что из-под утюга. Лицо с жёсткими, прямыми чертами и аккуратно подстриженными седыми усиками напоминало вырубленное из гранита изваяние. Светло-серые глаза, цвета зимнего неба, мгновенно, без суеты, оценили обстановку: перепуганные молодые жандармы, чёрный провал входа в цех и он, Лео Блэквуд, бывшая восходящая звезда Интерпола, стоящий тут как привидение из своего же прошлого.

– Блэквуд, – произнёс Гриммер, подходя так близко, что Лео почувствовал запах его одежды – чистый, морозный, с лёгким оттенком дорогого лосьона после бритья. Контраст с запахом фабрики и его собственным – перегара, пота и страха – был разительным. – Мне уже доложили о вашем присутствии. Будьте так любезны, объясните, что за частный интерес привёл вас на место жестокого убийства?

Лео почувствовал, как по спине бегут мурашки яростного, знакомого гнева. Ему захотелось схватить этого выхоленного чиновника за его идеальный воротник и трясти, вытряхивая из него тупое самодовольство, пока тот не увидит, не поймёт ужас, стоящий за всем этим. Но он был никто. Отставной инспектор с подорванной репутацией и дрожью в руках.

– Я был в баре, – голос Лео прозвучал хрипло и глухо. – Услышал. Решил посмотреть.

– Решили посмотреть, – Гриммер повторил с лёгкой, отточенной насмешкой, растягивая слова. – Как трогательно. Общественный контроль в действии. – Он демонстративно отвернулся и сделал несколько шагов к зданию, затем резко обернулся. – Надеюсь, ваше любопытство не зашло так далеко, чтобы нарушить возможные улики? Ничего не трогали?

– Нет, – коротко бросил Лео.

– Прекрасно. В таком случае, подождите здесь. И не вздумайте уходить.

С этими словами Гриммер скрылся в чёрном зеве фабричного входа. Лео остался стоять на ледяном ветру, чувствуя себя школяром, пойманным на месте преступления. Он слышал приглушённые голоса из цеха, короткие, отрывистые команды Гриммера, которые эхом разносились под высокими сводами. Минуты тянулись мучительно медленно. Он замечал, как молодые жандармы украдкой на него поглядывают, перешёптываются. Для них он был диковинкой. Психом из большого города, принесшим свою беду в их тихий уголок.

Наконец, Гриммер появился вновь. Его лицо оставалось маской невозмутимости, но в уголках губ и в складочках вокруг глаз затаилось глубокое, укоренившееся недовольство, как будто Лео лично испортил ему весь день.

– Ну что ж, – начал он, останавливаясь в двух шагах, его руки в кожаных перчатках были заложены за спину. – Картина, в общем-то, ясна. Старик Ансельм Урбан. Жил один, в полной нищете, фабрика – давно не работающие развалины. В таких местах, как вы знаете, вечно крутятся бомжи, ищут, что стащить. Или молодёжь, подвыпив, ищет острых ощущений. Вероятно, кто-то зашёл, старик попытался прогнать, произошла драка. Его ударили. Возможно, не рассчитали силу. Упал, ударился головой. Всё довольно прозаично.

Лео смотрел на него, не веря своим ушам. Прозаично. Это слово повисло в ледяном воздухе, такое же тяжёлое и безжизненное, как тело в той мастерской.

– Вы… вы видели его лоб? – выдохнул Лео, и его голос, к его собственному ужасу, дрогнул, выдавая всю его внутреннюю опустошённость.

Гриммер поморщился, словно учуял не просто запах, а саму суть разложения, которую Лео принёс с собой.

– Видел, – его тон стал резче. – Какой-то выродок порезвился. Чтобы запугать. Или это ритуал каких-нибудь местных сатанистов, скучающих от безделья. Такое, увы, бывает в самых спокойных местах.

– Это не сатанисты! – голос Лео внезапно сорвался, став громче и резче, чем он предполагал. Он сделал шаг вперёд, нарушив дистанцию. Гриммер не отступил, его серые глаза сузились. – Это почерк. Почерк маньяка по прозвищу «Хронометрист». Дело, которое я вёл восемь лет назад. Пять жертв в трёх странах. У всех – такой же вырезанный циферблат на лбу. Остановленные карманные часы, показывающие значимое время. Это он. Он вернулся. Или… – Лео почувствовал, как подкашиваются ноги, – или это кто-то, кто знает все детали, все мельчайшие подробности, которые никогда не публиковались!

Гриммер выслушал этот взволнованный монолог, не моргнув. Его каменное лицо не дрогнуло ни на йоту.

– «Хронометрист», – произнёс он с лёгкой, но убийственной издевкой. – Звучит как название дешёвого бульварного романа, который читают в поездах. Господин Блэквуд, вы позволите мне проявить профессиональную солидарность и прямоту? Ваше… нашумевшее дело провалилось. Маньяка так и не поймали. Вы были вынуждены уйти из Интерпола под громкий, надо сказать, скандал. И теперь, если не ошибаюсь, вы проводите свои дни в баре «У пропасти», методично запивая призраков прошлого. – Он сделал театральную паузу, давая каждому слову вонзиться, как нож. – Вы всерьёз полагаете, что я поверю в сказку о том, что международный серийный убийца, о котором никто не слышал почти десятилетие, вдруг волшебным образом объявился здесь, в Вайссенбурге, чтобы оставить вам, отставному инспектору, своё персональное послание?

Лео почувствовал, как земля уходит из-под его ног. Каждое слово Гриммера было точным ударом, рассекающим старую рану. Он видел себя со стороны – жалкого, трясущегося алкоголика, который в отчаянии цепляется за призраков, чтобы вернуть себе тень значимости.

– Это не бомж, – прошептал он, почти умоляюще, чувствуя, как последние силы покидают его. – И не скучающие подростки. Узоры… они идентичны тем, что были тогда. До мельчайшей черты! Часы… время на них…

– Время! – Гриммер резко выдохнул, и его терпение, тонкое и натянутое, наконец лопнуло. Его лицо исказилось гримасой холодного гнева. – Хватит, Блэквуд! Я вижу перед собой человека в состоянии хронической алкогольной абстиненции, который пытается вдохнуть глобальный смысл в банальное, пусть и жестокое, преступление! Вы пытаетесь натянуть сову на глобус, чтобы оправдать своё присутствие здесь, чтобы снова почувствовать себя нужным! Не надо мне тут рассказывать сказки!

Он резко повернулся, чтобы уйти, сделав несколько шагов к своей машине, но на полпути обернулся в последний раз. Его взгляд был тяжёлым и окончательным.

– И чтобы вы знали. Я не потерплю вашего вмешательства в моё расследование. Никакого «частного интереса». Никаких «прогулок» возле фабрики. Никаких контактов с потенциальными свидетелями. Если я замечу вас хотя бы в ста метрах от этого дела, я арестую вас за препятствование правосудию и, будьте уверены, найду ещё пару статей. Вам это совершенно ясно?

Лео не ответил. Он не мог. Он стоял, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони даже сквозь перчатки, чувствуя, как жгучий стыд, бессильная ярость и леденящий ужас поднимаются по его горлу, угрожая новым приступом рвоты.

Гриммер, удовлетворённый, кивнул про себя, как будто поставил галочку в невидимом списке, и направился к машине, отдавая распоряжения жандармам оцеплять территорию и вызывать судмедэксперта.

Лео остался один. Ветер, теперь уже по-настоящему злой и пронизывающий, свистел в его ушах, залепляя лицо колючей снежной крупой. Он снова был в клетке. В клетке своего провала, своего прошлого. Но теперь стены этой клетки сомкнулись не в кабинете Интерпола, а здесь, среди заснеженных идиллических пейзажей, которые он по глупости принял за убежище.

Он поднял голову и посмотрел на мрачное здание мануфактуры. Слепые, закопчённые окна казались ему теперь насмехающимися глазами. А высоко на башне огромные, мёртвые циферблаты были обращены к нему, как обвинительный приговор.

Он здесь, – прошептало что-то внутри него, и в этом осознании был не только ужас, но и странное, извращённое облегчение. – Он только начал. И он играет только со мной.

Глава 4

Дорога обратно в его домик на окраине была смазанной, нечёткой, как плохо проявленная фотография. Лео шёл, почти не видя путь, ноги двигались сами по себе, подчиняясь мышечной памяти. В ушах стоял оглушительный звон – смесь ветра, собственного тяжёлого дыхания и того самого, неумолимого тиканья, что теперь звучало не только в его голове, но и, казалось, исходило от каждого заснеженного камня, от каждого тёмного окна, мимо которого он проходил.

Он захлопнул за собой дверь, прислонился к ней спиной и зажмурился, пытаясь отдышаться. В крошечной прихожей пахло пылью, затхлостью и одиночеством. Но сегодня к этому знакомому букету примешивался другой запах – медный, сладковатый, запах старой крови и страха. Он въелся в его одежду, в волосы, в кожу.

Сначала была чисто физиологическая потребность. Он, почти не глядя, прошёл в крохотную кухню, схватил со стола почти полную бутылку виски. Руки тряслись так сильно, что он с трудом открутил крышку. Он поднёс бутылку ко рту, сделал один, два, три длинных, жгучих глотка. Огонь распространился по желудку, обещая забвение, тупую вату, в которую можно спрятаться.

Но на этот раз что-то было не так. Алкоголь не работал. Вернее, работал, но лишь как усилитель. Вместо того чтобы притупить ужас, он сделал его более отчётливым, более ярким. За столом в мастерской сидел уже не просто старик Урбан. Там сидели они все. Все пять жертв «Хронометриста». Их бледные лица, их распахнутые, невидящие глаза, эти чёрные, аккуратные циферблаты на их лбах – всё это встало перед ним, будто наяву. А над всем этим парило насмешливое, каменное лицо Гриммера, произносящее: «Сказки… алкогольная абстиненция…»

Лео с силой поставил бутылку на стол, так что она грохнула, едва не опрокинувшись. Его стошнило бы снова, но внутри была лишь пустота и жгучий спирт.

Не бомж. Не сатанисты. Он.

Это знание, холодное и твёрдое, как речной булыжник, улеглось на дне его сознания. Гриммер мог не верить. Весь мир мог не верить. Но он-то знал. Он чувствовал это каждой фиброй своей искалеченной души, каждым нервом, сведённым годами вины.

Он медленно поднялся из-за стола и, пошатываясь, двинулся в спальню. В углу, за шкафом, в полу была неприметная, подогнанная под цвет паркета щель. Он давно не прикасался к этому тайнику. Считал, что похоронил это вместе со своей прошлой жизнью.

Пальцы снова нашли лёгкий изъян в доске. Он поддел её ногтями и отодвинул. Из тёмного пространства пахнуло холодом и бумажной пылью. Внутри лежала одна-единственная вещь – старая, потрёпанная картонная папка-скоросшиватель. На её обложке не было никаких опознавательных знаков, лишь выцветшее, едва видимое клеймо Интерпола.

Лео вытащил её. Папка была тяжёлой. Не столько от бумаг, сколько от памяти, которую она в себе хранила.

Он вернулся за кухонный стол, отпихнув бутылку, и открыл папку.

И его прошлое хлынуло на него кровавым приливом.

Жертва №3, №4, №5…Вот они – фотографии. Чёрно-белые, отчётливые, безжалостные. Жертва №1: Эльза Мейер, Антверпен. Пожилая женщина, владелица антикварного магазина. На её высоком, интеллигентном лбу – тот самый узор. В руке – карманные часы «Леруа», остановленные на 3:17. Жертва №2: Марко Сальваторе, Милан. Молодой реставратор. Циферблат. Часы «Патек Филипп», 8:45.

Лео перебирал снимки, и с каждым из них в памяти всплывали обрывки того времени. Его собственное лицо на пресс-конференциях – молодое, уверенное, с твёрдым взглядом. Он тогда действительно верил, что близок к разгадке. Он строил теории, вёл профиль. Убийца был для него не призраком, а сложным, но решаемым уравнением.

А потом… потом была она. Жертва №6, которой не должно было быть.

Профиль, который он составил, указывал на определённый тип – одинокий мужчина, одержимый временем и порядком, с образованием в области механики. Они вышли на такого – тихого, замкнутого часовщика по имени Фальк. Косвенные улики были. Настойчивость Лео, давление сверху… они привезли того часовщика на допрос. Допрашивали жёстко. Лео был уверен в своей правоте.

А через два дня настоящий «Хронометрист» совершил своё шестое убийство. Пока они ломали невинного человека, маньяк действовал. Часовщика отпустили. А через неделю он повесился у себя в мастерской, оставив записку, где клялся в своей невиновности.

Именно тогда карьера Лео Блэквуда треснула и рассыпалась. Не из-за того, что он не поймал маньяка. А из-за того, что сломал невинного. Из-за своей гордыни, своей уверенности, своей ЛЖИ самому себе.

Он с силой захлопнул папку, смахнув её со стола на пол. Бумаги разлетелись по грязному линолеуму. Он схватился за голову, сжав виски, пытаясь выдавить из себя эти образы.

– Не он, – прошептал он в тишину кухни, обращаясь к призракам. – Не может быть. Он исчез. Он закончил.

Но факты, холодные и неумолимые, кричали обратное. Узор. Часы. Время. Всё сходилось. И ещё одна деталь, которая сейчас, лишь сейчас, дошла до его сознания, отравленного тогда виски и горем. Узор на лбу старика Урбана… он был не просто идентичен. Он был совершеннее. Чище. Более точная работа. Будто рука, вырезавшая его, набралась опыта за эти годы. Или… или это была не та же рука, а рука ученика? Наследника?

Мысли путались, сплетаясь в тугой, неразрешимый узел. Но одно он понимал с предельной ясностью: Гриммер ничего не сделает. Он загонит это дело в папку «несчастный случай» или «ритуальное убийство», и убийца, кто бы он ни был, будет действовать дальше. Безнаказанно. Здесь, в Вайссенбурге. Прямо у него под носом.

Лео медленно поднялся. Он прошёл в ванную и включил ледяную воду, сунув голову под струю. Ледяной шок на секунду прочистил сознание. Он поднял голову, взглянул на своё отражение в замыленном зеркале. Перед ним был не молодой, полный амбиций профиль. Перед ним был измождённый мужчина с запавшими глазами, сединой на висках и сетью морщин вокруг глаз. Сломанный механизм.

Но даже сломанные часы дважды в сутки показывают точное время.

Он вытер лицо рукавом и твёрдым шагом вернулся в кухню. Он не стал поднимать бумаги с пола. Он переступил через них. Подошёл к столу, взял бутылку с виски. Он посмотрел на неё – на свой щит, своё убежище, свою тюрьму. А затем, одним точным движением, опрокинул её в раковину. Золотистая жидкость с шипением потекла в сток, унося с собой обещание забвения.

Забвение было роскошью, которую он больше не мог себе позволить.

Он повернулся и направился к двери. Он не знал, с чего начать. С антиквара, который что-то знал о фабрике? С архивов городской управы? С расспросов старых жителей, которые помнили Урбанов?

Но он знал одно: расследование началось. Его частное, никем не санкционированное, отчаянное расследование. Игра с тенью началась вновь. И на кону была уже не его репутация, а его рассудок. И, возможно, его жизнь.

Глава 5

Утро застало Лео за тем же кухонным столом, над пустой тарелкой и полной пепельницей. Он не спал. Не мог. Каждая тень в доме казалась ему движущейся, каждый скрип половиц – чужим шагом. Он провёл ночь, слушая тиканье старых настенных часов в гостиной, и каждый раз, когда маятник отмерял очередную секунду, ему казалось, что это шаг приближающейся судьбы.

Он больше не пил. Желание осталось – назойливое, физическое, сводящее скулы – но он его подавил. Вместо виски он заварил крепчайший чёрный кофе, горький и обжигающий. Ему нужна была ясность. Холодная, безжалостная ясность, которую он когда-то знал и которой так долго избегал.

Его взгляд упал на разбросанные по полу бумаги из папки «Хронометриста». Он не стал их собирать. Они были частью ландшафта его падения. Пусть лежат. Напоминание.

План был простым, почти примитивным. Начать с тех, кто мог знать. Кто помнил. Фабрика «Урбан и сыновья» не была просто грудой камней. Она была сердцем Вайссенбурга, пусть и остановившимся. И у сердца есть свои хранители тайн.

Первым на его пути оказался хозяин небольшой лавки скобяных товаров, сухой, костлявый старик по имени Герман. Его лавка пахла железом, маслом и временем. Когда Лео, стараясь звучать как можно более непринуждённо, спросил о фабрике и о старике Урбане, Герман уставился на него своими выцветшими глазами и долго молчал.

– Ансельм был хорошим человеком, – наконец проскрипел он. – Никому не делал зла. И фабрика… фабрика умерла давно. Зачем ворошить мёртвых?

– Чтобы найти того, кто их потревожил, – тихо сказал Лео.

– Не знаю я ничего. И вам не советую соваться, господин Блэквуд. Не ваше это дело. У нас тут свои порядки.Старик покачал головой, его взгляд стал осторожным, отстранённым.

«Свои порядки». Эта фраза будет преследовать Лео весь день. Он обошёл ещё несколько домов, поговорил с парой пожилых женщин, торгующих вяленым мясом на рынке, с почтальоном. Реакция была одинаковой – вежливое, но твёрдое нежелание говорить. Взгляды, опущенные в землю. Краткие, уклончивые ответы. Они не боялись его. Они его просто не принимали. Он был чужаком, принёсшим с собой беду. И они закрывались от него, как устрица от песчинки.

К полудню им овладело отчаяние. Он стоял на заснеженной площади, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Гриммер со своей официальной властью наткнётся на ту же стену, но у Гриммера есть рычаги, обыски, официальные запросы. У него же ничего не было. Только его собственная одержимость и чувство вины, которое грызло его изнутри, как червь.

И тогда он вспомнил. Слова, брошенные в баре ещё до всей этой истории. Слова о «тёмной, заводской магии». Их произнёс коллекционер, антиквар.

Лавка антиквара пряталась в самой дальней петле узкой, извилистой улочки, словно последний зуб в старой расческе, забившейся между каменными ребрами города. Улочка упиралась в отвесную скалу, поросшую цепким плющом, и казалось, что дальше пути нет – только холодный камень и тишина. Вывеска, выцветшая до бледно-серого, едва читалась: «Пыль веков». Название было столь же точным, сколь и безнадежным.

Лео остановился перед витриной, пытаясь отдышаться после подъема. Его легкие, привыкшие к табачному дыму и парам алкоголя, горели. За стеклом, покрытым изнутри бархатистым слоем пыли, теснилось немое общество ушедших эпох. Потускневшие серебряные ложки, хранившие вкус давно съеденных обедов; канделябры с обломанными свечами, видевшие свет давно угасших огней; книги с облезлыми корешками, чьи истории так и остались нерассказанными. И часы. Десятки часов. Массивные напольные, с полированным орехом, словно гробы для замерзшего времени; изящные каминные, с фарфоровыми пастушками, застывшими в вечном танце; карманные, выпуклые, словно брюшко сытого паука, с замысловатой вязью на крышках. Все они смотрели на него слепыми циферблатами, и эта коллекция безмолвия давила на него сильнее, чем любая тюремная стена.

Он толкнул тяжелую дубовую дверь. Колокольчик над ней звякнул пронзительно, почти истерично, нарушая гробовую тишину внутри. Воздух в лавке был густым, сладковатым и сложным, как парфюм самой Смерти. В нем смешались запахи старой бумаги, разлагающейся под весом слов; воска, капнувшего на древние иконы; сухой лаванды, чей аромат уже не мог перебить дух тления; и едва уловимой, острой ноты машинного масла и латуни.

За прилавком, под зеленым абажуром настольной лампы, который отбрасывал круг теплого света в полумрак, сидел человек. Он склонился над своим станком – крошечными тисками, в которых был зажат золотой карманный хронометр. К окуляр лупы, вставленной в глаз, он был похож на одноглазого циклопа, занятого священнодействием. Его длинные, тонкие пальцы с идеально очерченными ногтями двигались с гипнотической ловкостью, поворачивая крошечную отвертку. Бархатный жилет цвета спелой сливы, безупречно белая рубашка и аккуратно уложенные седые волосы делали его похожим на персонажа, сошедшего со страниц романа Диккенса, случайно забредшего в этот альпийский захолустьный кошмар.

Лео постоял молча, наблюдая за ним. В горле запершило от пыли. Он сглотнул, и звук показался ему неприлично громким.

– Одну минуту, – произнес антиквар, не отрываясь от работы. Голос у него был глубоким, бархатистым, с легкой хрипотцой, как у актера старой школы. – Почти… почти… Так.

Его пальцы совершили последнее, ювелирное движение. Раздался тихий, но невероятно отчетливый щелчок, звук идеально вставленной на место детали. Он отложил отвертку на бархатную подушечку, взял часы в ладонь, как птичку, и поднес к уху.

И Лео услышал. Слабое, ритмичное, металлическое тик-так, тик-так. Оно было похоже на биение крошечного механического сердца, воскресшего в его руках. Звук ударил Лео прямо в висок, заставив вздрогнуть. Это был не навязчивый гул его кошмаров, а чистый, отлаженный ритм. И от этого было еще страшнее.

– Вот, – мужчина опустил часы и наконец поднял на него взгляд. Его глаза, пронзительные и живые, цвета старого виски, изучали Лео без враждебности, но с нескрываемым любопытством. – Извините за задержку. Часовая механика – искусство неторопливое. Она не терпит суеты. Суета рождает ошибки, а ошибки… – он взмахнул рукой, указывая на полки с молчащими свидетелями, – …приводят к вечному молчанию. Чем могу быть полезен?

Лео хотел начать с расспросов о фабрике, но его перебил.

– А, так это вы, – произнес Людвиг, и в его глазах мелькнуло понимание. Он поставил хронометр на прилавок. Тот продолжал тикать, заполняя паузу.

– Я? – удивился Лео, чувствуя, как настороженность сжимает его живот в тугой узел.

– Ну конечно. Вы тот самый отставной инспектор из Интерпола. Лео Блэквуд. Тот, кто нашел старика Урбана. – Людвиг улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. – В городе, где самое интересное событие недели – привоз свежего хлеба, новость о жестоком убийке и появлении столичного сыщика разносится быстрее альпийского ветра. Я – Людвиг Шварц. Рад вас видеть, хотя… – он окинул Лео внимательным взглядом, – …обстоятельства, приведшие вас ко мне, нельзя назвать радостными.

Он достал из-под прилавка две маленькие рюмки и тонкостенный графин с золотистой жидкостью.

– Шнапс, – пояснил он. – Собственного настоя. На альпийских травах. Согревает не только тело, но и душу. У вас вид человека, который провел ночь в объятиях ледяного ветра. И не только этой ночью.

Лео молча кивнул, принимая рюмку. Он не собирался пить, но жест был знаком доверия, церемонией, которую следовало соблюсти. Он вращал рюмку в пальцах, наблюдая, как солнечный луч, пробившийся сквозь пыльное окно, играет в золотистой жидкости.

– Вы упоминали в баре… о темной магии фабрики, – начал Лео, отставляя рюмку нетронутой. – Я пришел поговорить об этом.

Людвиг вздохнул, и его плечи слегка опустились. Он отхлебнул из своей рюмки.

– Я так и думал, – сказал он тихо. – Знаете, господин Блэквуд, некоторые двери лучше не открывать. За ними сквозит такой холод, что можно заледенеть изнутри. Но я вижу, вы уже стоите на пороге. И дверь уже приоткрыта. Осталось лишь переступить через него.

Лео кивнул, подходя ближе. – Лео Блэквуд. Вы… вы упоминали как-то, что у фабрики «Урбан» была своя магия.

– Я говорил. И не я один. «Урбан и сыновья» – это не просто бизнес, который прогорел. Это была… империя. Маленькая, но своя. Часы, которые они делали, были не просто механизмами. Они были философией. В них вкладывали душу. Говорили, что старый Урбан-основатель, Готтфрид, мог слышать само Время.Людвиг убрал лупу и сложил руки на столе. Его выражение стало серьёзным.

– Что случилось? Почему она закрылась?

– Время меняется, господин Блэквуд. Появились дешёвые кварцевые механизмы, массовое производство. Ручная работа стала никому не нужна. Но это лишь поверхностная причина. Была и другая. Тёмная.Людвиг вздохнул, его взгляд стал отстранённым.

– Какая?Лео замер, чувствуя, как у него внутри всё сжимается.

– Сорок лет назад, – тихо сказал Людвиг, понизив голос, хотя в лавке, кроме них, никого не было. – На фабрике произошла трагедия. Погиб ребёнок. Мальчик. Сын одного из мастеров. Упал с часовой башни. Случайность… несчастный случай. Но шептались, что не всё так просто. Что это было наказание за какую-то страшную тайну, за сделку, которую Готтфрид Урбан заключил, чтобы его бизнес процветал. Говорили, он продал душу… или чужую душу. – Антиквар махнул рукой. – Суеверия, конечно. Но после этого дела пошли под уклон. Сыновья не смогли удержать фабрику. А Готтфрид… он словно сломался. Перестал выходить из дома. Умер через несколько лет. Фабрику закрыли. Ансельм, его внук, был последним хранителем. Последним, кто помнил её великие дни.

– Чей сын? Чей мальчик погиб?Сорок лет. Лео почувствовал ледяную дрожь. Карманные часы в руке убитого Ансельма были остановлены сорок лет назад.

– Давно это было… Фамилия… Фосс! Да, Фосс. Его отец работал на фабрике инженером. Талантливый был человек, Эрих Фосс. После смерти сына он с женой уехал из города. Слышал, они оба скоро умерли… то ли от горя, то ли… – он снова махнул рукой, – не знаю.Людвиг задумался, его брови поползли вверх.

Фосс. Лео заставил себя запомнить эту фамилию. Это была ниточка. Первая зацепка.

– А что стало с телом мальчика? Его похоронили здесь?

– Странный вы человек, господин Блэквуд, задаёте такие вопросы… Нет. Говорили, тело так и не нашли. Вернее, нашли, но… не полностью. Башня высокая, внизу острые камни. Похоронили, кажется, пустой гроб. Ещё один повод для сплетен.Людвиг нахмурился, его ловкие пальцы забарабанили по столешнице.

Лео стоял, переваривая информацию. Несчастный случай. Сорок лет назад. Погибший мальчик. Семья Фосс. И остановленные часы. Это не могло быть совпадением. Механизм начинал обретать форму. Смутную, призрачную, но форму.

– Вы знаете, где я могу найти… кого-то, кто работал тогда на фабрике? Кроме Ансельма?

– Боюсь, вы опоздали. Ансельм был последним. Остальные… разъехались, умерли. Вайссенбург – город-призрак, который ещё не понял, что он мёртв. Люди здесь держатся за свои секреты, как утопающие за соломинку. Они не откроются вам. Не тратьте силы.Людвиг покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

Лео поблагодарил его и вышел на улицу. Информация, полученная от Людвига, была ценна, но она же и опутывала его паутиной. Тайна сорокалетней давности. Погибший ребёнок. Семья, исчезнувшая в неизвестность.

Он шёл по направлению к своему дому, и ему казалось, что за ним следят. Что из-за каждой сторы, из-за каждого угла на него смотрят чужие, недоброжелательные глаза. «Свои порядки».

Он обернулся на полпути. Улица была пуста. За ним никто не шёл. Но ощущение не покидало. Это было не паранойей. Это было знанием.

Убийца был здесь. Он знал о каждом его шаге. И эта мысль была одновременно невыносимой и… обнадёживающей. Потому что если убийца следил за ним, то рано или поздно он совершит ошибку. А Лео должен был быть готов её поймать.

Он ускорил шаг. Ему нужно было вернуться к своим бумагам. К папке «Хронометриста». Теперь он смотрел на неё другими глазами. Он искал не просто маньяка. Он искал связь. Связь между тем старым делом и тёмной историей фабрики «Урбан».

И где-то в глубине души, в том месте, где когда-то жил великий детектив, шевельнулось что-то острое и холодное. Первый зубчик сложнейшего механизма встал на своё место.

Он больше не был просто жертвой, бегущей от прошлого. Он стал охотником. Игра началась по-настоящему.

Часть II: Движение шестерёнок
Глава 6

Три дня. Семьдесят два часа сухой, выжигающей нервы трезвости. Каждая минута казалась Лео отдельным испытанием. Его тело, годами привыкшее к алкогольному туману, бунтовало. Ладони потели и дрожали, в висках стучал назойливый молоточек, а по ночам его прошибала ознобом лихорадка, заставляя ворочаться в промокшей от пота постели. Но хуже физических мук была ясность. Холодная, безжалостная, режущая как стекло ясность сознания, в котором не осталось ни единой спасительной щели для забвения.

Он пытался действовать. Снова навестил Людвига Шварца в его лавке «Пыль веков». Антиквар принял его с тем же вежливым любопытством, но, кажется, уже слегка побаивался. Он покопался в своих записях, старых каталогах, но ничего нового о семье Фосс найти не смог. «Они стёрты, господин Блэквуд. Словно их и не было. После отъезда Эриха Фосса о них больше никто не слышал».

Лео провёл несколько часов в удушающей тишине городской библиотеки, листая хрупкие, пожелтевшие страницы «Вайссенбургер Цайтунг» за роковой год. Он нашёл ту самую заметку о «трагическом несчастном случае» на фабрике «Урбан». Она занимала всего несколько строк в углу третьей полосы. Без подробностей, без имён. Словно смерть ребёнка была досадной помехой, о которой неудобно говорить. Он чувствовал, как кто-то – может быть, сам старый Готтфрид Урбан – постарался начисто вымарать ту историю, похоронить её под слоем официальных фраз и благопристойного молчания.

В городе царило странное, гнетущее спокойствие. Жандармы Отто Гриммера действовали с показной активностью. Патрульные машины медленно проползали по улицам, как хищные рыбы в мутной воде. Дважды жандармы останавливали и формально «опросили» самого Лео – вежливо, но с непробиваемой холодностью в глазах. Он понимал – это было предупреждение. Наблюдение. Гриммер держал его на коротком поводке.

Лео ничего не ответил. Он просто смотрел ему вслед, чувствуя, как ярость и бессилие сжимают его горло. Гриммер не хотел расследования. Он хотел тишины. И Лео всё больше убеждался, что этот человек способен задвинуть дело в самый дальний ящик, лишь бы не нарушать свой идеальный порядок.Однажды утром он столкнулся с начальником жандармерии лицом к лицу у мясной лавки. Гриммер, безупречный в своей форме, смотрел на него с таким выражением, словно Лео был чем-то неприятным, что прилипло к подошве его начищенного ботинка. – Надеюсь, вы прислушались к моему совету и занялись своими делами, Блэквуд, – бросил он, не здороваясь. – Городу нужен покой, а не навязчивые фантазии бывших полицейских.

А потом, на четвёртое утро, когда Лео сидел на своей кухне и с отвращением пытался впихнуть в себя кусок чёрствого хлеба, в дверь постучали. Не громко и властно, как стучались бы жандармы. А настойчиво, нервно, отчаянно.

– Блэквуд, – выдохнул он, задыхаясь. – Берите куртку. Быстро. Ещё один… Ганс Беккер. Его нашли. В гараже. Это… это не просто убийство. Это кошмар.На пороге стоял Людвиг Шварц. Его лицо, обычно такое невозмутимое, было серым, как пепел. Глаза широко распахнуты от ужаса. На нём был наскоро наброшенный пиджак, а не его привычный бархатный жилет.

– Идём, – коротко бросил Лео, уже на ходу натягивая куртку. Он даже не подумал запереть дверь.Лео похолодел. Ганс Беккер. Ещё одно имя из того старого списка рабочих, который он с таким трудом составил по обрывкам воспоминаний старожилов. Тот, кто был в ту самую смену.

– Мне позвонил его сосед… Они иногда вместе пили… Он зашёл к нему утром одолжить инструмент… Дверь была открыта… Он говорит, там кровь… и что-то блестит на груди… Я сразу подумал о вас. Гриммера ещё вызвали, но я побежал к вам первым.Людвиг, тяжело дыша, почти бежал рядом, его речь была отрывистой и путаной.

Гараж Ганса Беккера был старым, покосившимся сооружением из потемневшего от времени дерева, притулившимся в глубине участка за скромным домиком. Дверь, действительно, зияла чёрным провалом. И из этого провала тянуло знакомым, тошнотворным букетом – запах бензина, окисленного металла, машинного масла и подпёртой, сладковатой плоти.

Внутри царил почти болезненный, педантичный порядок, контрастирующий с внешним запустением. Каждый инструмент на перфорированной панели висел на своём месте, отсортированный по размеру и типу. Банки с гайками, болтами и шайбами были аккуратно подписаны ровным почерком. И в центре этого идеального, слесарного миропорядка, за старым металлическим верстаком, уставленным тисками и наковальнями, сидел Ганс Беккер.

Его тело было пригвождено к столешнице. Не гвоздями. Через его ладони, пройдя насквозь плоть и кость, глубоко в дерево, были вбиты два массивных стальных зубила с затупленными лезвиями. Он сидел на табурете, его голова была запрокинута назад, а рот распахнут в беззвучном, вечном крике. Глаза, широко открытые, смотрели в закопчённый потолок гаража с выражением незабываемого ужаса.

Но самое чудовищное было у него на груди. На застиранной синей рабочей рубахе кто-то вырезал аккуратный круглый лоскут ткани, обнажив впалую грудную клетку. И прямо на грудину, сквозь плоть и, возможно, кость, была намертво ввинчена крупная, потускневшая латунная шестерёнка. Зубцы её впились в тело, а в центре, где должна быть ось, чернела запекшаяся дыра. Кровь запеклась вокруг неё тёмным, почти чёрным, рваным ореолом, заливая рубаху.

Рядом с его окровавленной, пронзённой рукой лежали карманные часы. Серебряные, другого, более строгого фасона, чем у Урбана, но той же старинной, витиеватой работы. Лео, превозмогая подкатывающий к горлу ком тошноты, наклонился. Стрелки показывали 16:20.

– Господи… Святый Боже… – забормотал за его спиной Людвиг, отшатнувшись и прислонившись к косяку двери. Его лицо приобрело зеленоватый оттенок. – Что это? Что это, Блэквуд? Что это значит?

Лео не отвечал. Его разум, прочищенный страхом и воздержанием, работал с бешеной скоростью, выстраивая чудовищные связи. Ганс Беккер. Рабочий «той самой» смены. Не циферблат, как у жертв старого «Хронометриста». Шестерёнка. Усложнение. Развитие ритуала. Убийца не просто копировал – он творил. Он встраивал свои жертвы в некий большой, сложный механизм, где каждая смерть была очередной деталью.

– Время, – наконец проговорил Лео, и его собственный голос показался ему чужим и хриплым. – 16:20. Что произошло в это время сорок лет назад? В тот день, когда погиб мальчик?

– Я… клянусь, не знаю. Не помню таких деталей. Может… может, это время, когда нашли тело? Или когда смена заканчивалась? Я не могу…Людвиг, всё так же бледный, с трудом оторвал взгляд от ввинченной шестерёнки.

Снаружи донёсся нарастающий рёв мотора, визг тормозов, резкие, отрывистые команды. Гриммер. Он прибыл со своей командой.

Лео инстинктивно окинул взглядом гараж. Его внимание привлекла аккуратно сложенная на другом табурете куртка жертвы. Из нагрудного кармана торчал уголок пожелтевшего конверта. Не раздумывая, движимый внезапным озарением, Лео шагнул к ней, вытащил конверт и сунул его за пазуху, под свою куртку. Бумага шуршала, словно живая.

В следующее мгновение в проёме двери, заслонив собой свет, возникла массивная фигура Отто Гриммера. Его безупречная форма казалась сейчас кощунственным пятном на фоне этого беспорядка и смерти. Увидев то, что осталось от Ганса Беккера, Гриммер на секунду застыл, и его каменное лицо дрогнуло, выдав смесь шока, омерзения и ярости. Затем его взгляд, холодный и острый, как клинок, нашёл Лео.

– БЛЭКВУД! – его рёв был подобен удару грома в тесном пространстве гаража. – Я же, чёрт побери, ПРЕДУПРЕЖДАЛ вас! Какого чёрта вы здесь делаете?!

Лео стоял, чувствуя, как конверт жжёт ему кожу. Он смотрел на Гриммера, на ввинченную в грудь мертвеца шестерёнку, на часы, застывшие в 16:20. И понимал: время убаюкивающих сказок кончилось. Теперь даже Гриммер не сможет списать это на бомжа или на выходки скучающей молодёжи.

Теперь это была охота по-настоящему. И Лео Блэквуд, отставной инспектор с разбитой жизнью и конвертом за пазухой, был единственным, кто понимал её правила. Он был и охотником, и приманкой, и следующей шестерёнкой в механизме, который только начинал раскручиваться.

Глава 7

– Я задаю вам вопрос, Блэквуд! – рёв Гриммера сотрясал стены гаража. Он сделал несколько резких шагов вперёд, его лицо искажено гневом. Двое жандармов за его спиной замерли в нерешительности, глядя на жуткую сцену. – Что вы здесь делаете?!

Лео стоял, чувствуя, как каждый мускул его тела напряжён до предела. Конверт за пазухой казался ему пылающим факелом. Он видел, как взгляд Гриммера скользнул по Людвигу, который съёжился у двери, и затем снова впился в него.

– Меня привёл господин Шварц, – голос Лео прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё клокотало. – Он сообщил, что найдено тело. Я, как гражданин, счёл своим долгом проверить. Возможно, я могу быть полезен.

– Полезен? – Гриммер фыркнул, его губы искривились в гримасе презрения. Он подошёл так близко, что Лео почувствовал его дыхание. – Вы полезны только как источник помех и бреда! Вы нарушили границы оцепления, загрязнили возможные улики своим… своим присутствием! Я сейчас могу арестовать вас за препятствование следствию!

– Тогда арестуйте, – холодно парировал Лео, глядя ему прямо в глаза. – И объясните потом прокуратуре, почему вы игнорировали очевидную связь между двумя жестокими убийствами, совершёнными с интервалом в несколько дней. И почему вы арестовали единственного человека в этом городе, который видел почерк этого убийцы раньше.

– Это не сатанисты, Гриммер. Это не бомж. Это – сообщение. Часы, показывающие 16:20. Шестерёнка, вмонтированная в тело. Жертва – бывший рабочий фабрики, связанный с инцидентом сорокалетней давности. Вы действительно хотите сделать вид, что это совпадение?Он сделал небольшой, но значимый шаг в сторону тела, указывая на ввинченную шестерёнку.

Гриммер замер. Его ярость никуда не делась, но в его холодных глазах мелькнула тень сомнения. Он снова посмотрел на тело, на шестерёнку, и Лео увидел, как его челюсть напряглась. Он не мог игнорировать это. Слишком уж театрально, слишком символично.

– Вы… вы уверены, что это тот же почерк? – спросил он уже тише, сквозь зубы.

– Уверен, – без колебаний ответил Лео. – Это эволюция. Усложнение. Убийца набирает обороты. И он не остановится.

– Хорошо, – проскрипел он. – Выскажите свою версию. Но быстро. И потом – марш отсюда. Я не хочу видеть вас здесь. И ни на одном другом месте преступления. Мы поняли друг друга?Гриммер медленно выдохнул, отступая на шаг. Он провёл рукой по лицу, и в этот момент он выглядел не всесильным начальником, а уставшим, загнанным в угол человеком.

– Убийца мстит. Он связан с той историей – с гибелью мальчика на фабрике. Он убивает всех, кто был так или иначе причастен к тому дню. Ансельм Урбан – последний хранитель, представитель семьи владельцев. Ганс Беккер – рядовой рабочий той смены. Часы показывают время, значимое для того события. Шестерёнка… – Лео запнулся, его взгляд снова упал на латунную деталь в груди мертвеца. – Шестерёнка, возможно, символизирует его роль в неком «механизме». Он был маленькой, но необходимой частью того, что случилось.Лео кивнул. Он понимал, что это максимум, чего он может сейчас добиться – временного, неохотного признания.

– Механизм, – с неверием покачал головой Гриммер. – И кто, по-вашему, leads этот… механизм? Призрак того мальчика?

– Нет, – твёрдо сказал Лео. – Кто-то живой. Кто-то, для кого эта история не закончилась. Кто-то из семьи Фосс. Или тот, кто взял на себя роль их мстителя.

– Фосс… – пробормотал он. – Ладно. Я изучу старые архивы, поищу упоминания об этой семье. Но это – официальное расследование. Моё расследование. Вы же, Блэквуд… – он ткнул пальцем в его грудь, – вы остаётесь в стороне. Вы передаёте мне ВСЮ имеющуюся у вас информацию. ВСЮ. Немедленно. И потом забываете дорогу к этому делу. Иначе – арест. Ясно?Гриммер несколько секунд молчал, переваривая информацию.

– Ясно.Лео снова кивнул, чувствуя, как под этим взглядом конверт за пазухой кажется ещё более объёмным и заметным.

– Теперь убирайтесь. Оба.

Лео не заставил себя ждать. Он вышел из гаража, глухо игнорируя испуганные взгляды собравшихся снаружи жандармов и соседей. Людвиг поспешил за ним, дрожа как осиновый лист.

– Всё в порядке, Людвиг. Вы сделали правильно, что пришли ко мне. Идите домой. Постарайтесь успокоиться. И… будьте осторожны.– Боже мой, Блэквуд, я… я не думал, что он будет так зол…

Антиквар кивнул и почти побежал в сторону своего дома, оглядываясь через плечо.

Лео же, оказавшись за углом, прислонился к холодной стене чужого сарая и закрыл глаза. Адреналин отступал, оставляя после себя дрожь и пустоту. Он дождался, когда сердцебиение немного успокоится, и только тогда, убедившись, что он один, достал из-за пазухи конверт.

Он был старым, пожелтевшим, без обратного адреса. Его края истончились от времени. Лео аккуратно вскрыл его. Внутри лежала не записка, а фотография. Чёрно-белая, выцветшая, с волнистыми краями.

На ней была запечатлена группа людей в рабочей одежде на фоне цеха фабрики «Урбан». Мужчины и несколько женщин, все улыбаются в объектив. Снимок был сделан, судя по всему, в более счастливые времена. Лео быстро пробежался взглядом по лицам. Он узнал молодого Ансельма Урбана, стоявшего чуть в стороне с гордым видом. Узнал Ганса Беккера – того самого, чьё тело он только что видел, – он был моложе, полон сил, с широкой улыбкой.

А потом его взгляд упал на человека, стоявшего в центре группы. Высокий, худощавый, с интеллигентным лицом и тёмными, пронзительными глазами. Он смотрел в объектив не с беззаботной улыбкой, а с лёгкой, едва уловимой грустью. На его руках сидел маленький мальчик, лет пяти, с тёмными кудрями и большими, светлыми глазами. Мальчик обнимал отца за шею и беззаботно улыбался.

Эрих Фосс, – догадался Лео. И его сын. Тот самый мальчик.

На обороте фотографии чьим-то аккуратным почерком было выведено: «Смена №3. Июнь, 1983. На счастье!». И ниже, другим, более размашистым почерком, было приписано: «Время всё расставит по местам. В.У.»

«В.У.» Инициалы? Готтфрид Урбан? Но зачем он подписал эту фотографию такой странной, почти зловещей фразой? «Время всё расставит по местам».

Лео перевернул фотографию снова и стал вглядываться в лица. И тут он заметил кое-что. В самом углу снимка, почти за краем, стоял ещё один человек. Он был чуть в стороне от всех, в тени. Его лицо было обращено не к объективу, а к семье Фосс. И выражение этого лица нельзя было разобрать, но поза была напряжённой, почти неестественной.

Лео достал из кармана свою лупу – старую, потрёпанную, оставшуюся от прошлой жизни. Он пристально всмотрелся в лицо незнакомца. Черты были смазаны, но что-то… что-то было знакомым. Щёлки глаз, линия подбородка… Он видел это лицо. Не на этой фотографии. Где-то ещё. Где?

И тут его осенило. Он видел это лицо в своей папке. В деле «Хронометриста». Это был один из первоначальных подозреваемых, которых они с коллегами отрабатывали в самом начале. Молодой парень, помощник в часовой мастерской в Цюрихе. Его быстро отпустили за неимением улик. Лео даже не вспомнил бы его, если бы не его странная одержимость симметрией и старыми механизмами. Его имя… его имя было… Даниэль. Даниэль Йегер.

Что он делал на фотографии среди рабочих фабрики «Урбан» за год до своей предполагаемой первой жертвы? Была ли это просто случайность? Или он был связан с семьёй Фосс? Может, он был родственником? Или учеником?

Лео медленно опустил фотографию. Механизм не просто усложнялся. Он обрастал новыми шестерёнками, связывая воедино, казалось бы, несвязанные события и людей. Старое дело «Хронометриста» и трагедию семьи Фосс. И он, Лео Блэквуд, оказался в самом центре этой конструкции.

Он сунул фотографию обратно в конверт и спрятал во внутренний карман куртки. Он не отдаст её Гриммеру. Не сейчас. Гриммер будет искать простые ответы, он захочет найти одного-единственного маньяка. Но здесь было нечто большее. Здесь была месть, растянувшаяся на десятилетия, и тайна, уходящая корнями в самое сердце часовой мануфактуры.

Он посмотрел в сторону центра города, где находилось здание жандармерии. Гриммер считал, что отстранил его от дела. Но Лео только что получил в свои руки ключ. И он не собирался его отдавать.

Ему нужно было узнать больше о Даниэле Йегере. И о том, что же на самом деле случилось в 16:20 сорок лет назад.

Погружённый в свои мысли, он почти не заметил, как из-за угла соседнего дома мелькнула тень. Быстрое, скользящее движение. Когда он обернулся, там никого не было. Но ощущение, что за ним наблюдают, вернулось с новой силой.

Убийца был рядом. И он видел, как Лео забрал конверт.

Глава 8

Вернувшись домой, Лео запер дверь на все замки и задвинул засов, которого раньше никогда не использовал. Он чувствовал себя как загнанный зверь. Конверт с фотографией лежал на столе, словно обвинение. Он включил все лампы, разгоняя сгущавшиеся сумерки, но свет не помогал – тени казались лишь гуще и зловещее.

Он снова взял в руки лупу и принялся изучать снимок. Даниэль Йегер. Молодой, почти мальчишка, с худощавым лицом и тёмными, слишком интенсивными глазами. Он стоял в стороне, его взгляд, устремлённый на Эриха Фосса и его сына, был не просто внимательным – в нём читалась какая-то болезненная, почти одержимая сосредоточенность. Что связывало его с семьёй Фосс? Родство? Дружба? Или нечто иное – ученичество, общая страсть к механике?

Лео отложил фотографию и потянулся к своему старому, потрёпанному ноутбуку. Подключение к интернету в Вайссенбурге было медленным, ненадёжным, но оно было. Он начал с простых запросов. «Даниэль Йегер, часовщик, Цюрих». «Дело Хронометриста, подозреваемые». Большинство ссылок вели к жёлтым газетным статьям и криминальным хроникам того времени, где его имя мелькало вскользь. Никаких глубоких биографических данных.

Тогда он сделал то, чего избегал все эти годы. Он нашёл в записной книжке старый рабочий email и отправил письмо своему бывшему напарнику по Интерполу, Маркусу Тельману. Текст был лаконичным и лишённым эмоций:

«Маркус, это Лео. Прошу тебя о профессиональной любезности. Мне нужна любая информация по Даниэлю Йегеру, фигурировавшему в деле «Хронометрист». Особенно интересует его возможная связь с семьёй Фосс из Вайссенбурга или с часовой мануфактурой «Урбан и сыновья». Это важно. Лео.»

Он отправил письмо и закрыл ноутбук, чувствуя привкус горечи. Маркус был одним из тех, кто отвернулся от него после провала. Шансов на ответ было мало.

Следующим шагом было время – 16:20. Что оно означало? Лео снова взял старую папку и начал листать отчёты, протоколы осмотра мест преступлений по делу «Хронометриста». Он искал любые упоминания этого времени. И нашёл.

В деле о третьей жертве, Марко Сальваторе в Милане, в кармане его пиджака была найдена смятая распечатка старого графика работы фабрики «Урбан». На нём кто-то красной ручкой обвёл время – 16:20. Тогда, восемь лет назад, этому не придали значения, сочтя случайностью. График работы никак не вязался с убийством антиквара в Милане. Теперь же эта деталь обретала зловещий смысл.

Лео встал и начал метаться по комнате. Его мозг, лишённый алкогольного тумана, работал с пугающей скоростью, выстраивая гипотезы. 16:20 – время окончания смены на фабрике? Время, когда нашли тело мальчика? Или… время, когда произошло нечто, что привело к трагедии?

Он вспомнил про фразу на обороте фотографии: «Время всё расставит по местам. В.У.» Инициалы, скорее всего, принадлежали Готтфриду Урбану. Это была не просто пафосная фраза. Это было предсказание. Или угроза.

Его размышления прервал резкий стук в дверь. Не тот нервный стук Людвига, а твёрдый, официальный. Сердце Лео ушло в пятки. Гриммер. Он знает про конверт.

– Полиция. Открывайте, господин Блэквуд.Лео быстро сунул конверт с фотографией под стопку старых газет в углу и медленно, выигрывая время, подошёл к двери. – Кто там?

– Господин Блэквуд, у нас есть ордер на обыск вашего жилища.Он открыл. На пороге стояли не Гриммер, а два его подчинённых в униформе. Один из них, старший по званию, держал в руках официальный бланк.

– На основании того, что вы, возможно, изъяли вещественное доказательство с места преступления – а именно, конверт с фотографией из кармана куртки Ганса Беккера. Мы просим вас не препятствовать.Лео почувствовал, как пол уходит из-под ног. – На каком основании?

Они вошли внутрь, не дожидаясь разрешения. Лео отступил, прислонившись к стене, и смотрел, как они переворачивают его скромное жилище. Его убежище, его последний уголок. Они были грубы, но методичны. Они проверяли каждую полку, каждый ящик. Лео следил за ними, пытаясь не смотреть в угол со стопкой газет.

И тут его взгляд упал на ноутбук. Письмо Маркусу. Если они его найдут… это будет прямым доказательством его вмешательства. Он медленно, стараясь не привлекать внимания, двинулся к столу.

– Стоять, пожалуйста, – тут же сказал один из жандармов. – Не подходите к технике. Она тоже будет изъята.

Лео замер. Он был в ловушке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.