Ульяна Муратова
Лекарка поневоле и 25 плохих примет

Примета 1: видеть во сне обе луны – к беде

Первое майрэля 1135-го года. Ранний вечер

Таисия

Мошенники достали уже даже во сне!

Нет, серьёзно. Всюду обман. Всюду!

К «банковским специалистам» и «следователям по особо важным делам» все уже привыкли, но вот подставы во сне я как-то не ожидала.

А зря.

Когда ночью мне приснилась милая кудрявая брюнетка и предложила поменяться телами на время… я взяла и зачем-то согласилась.

Думала, это просто сон. Обычный сон, в котором какая только ерунда не привидится – то ты с Эйфелевой башни летишь на бутерброде в погоне за инопланетянами, то в школьной столовой стоишь голая, прикрываясь визжащим рефератом, а тебе препод, недовольно цокая, говорит: «От вас, Таисья Алексевна, я подобного не ожидал! У вас вон все эссе протухли и реферат волосатый». И свекровь бывшая рядом стоит, глаза закатывает.

Никто же всерьёз не ожидает после этого проснуться посреди столовой с волосатым рефератом в руках?

Вот и я не ожидала, что душевный обмен любезностями превратится в любезный обмен душами!

Осознала весь масштаб налюбилова, только когда очнулась в чужом теле, в чужой избе и с раскалывающейся от чужих воспоминаний головой. И среди этих воспоминаний отчётливой красной нитью проходило то, что хозяйка тела, в котором я очутилась, меняться обратно совершенно не собирается!

Эта смуглокожая аферистка уговорила меня на «путешествие в другой мир», «только на одну ночь», «такая возможность выпадает лишь раз в жизни» и прочее, и прочее. А я во сне, оказывается, сговорчивая и доверчивая. Вот и согласилась. Но я же не думала, что это всерьёз!

Теперь аж слёзы из глаз полились – голова болела настолько сильно, что казалось, будто мне в затылок вогнали раскалённый шип. В воспоминаниях – полнейший сумбур. Я даже толком разобрать не могла, какие из них мои, а какие – этой Ланы…

В общем, межмировой туризм пока на троечку. Из ста.

Ярче всего в сознании запечатлелся сон – общий для нас обеих.

Две огромные луны в незнакомом небе – одна кроваво-рыжая, горделивая и надменная. Другая – нежно-голубая, почти робкая, но при этом отливающая какой-то запредельной стальной решимостью. Небо вокруг – тёмно-синий атла́с, расшитый блёстками звёзд. Лана ждала меня на опушке светящегося в темноте волшебного леса. За её спиной порхали огромные бабочки с мерцающими крыльями и таинственно замерли исполинские деревья, одетые в голубоватые шали листвы.

Разумеется, я захотела посмотреть на этот манящий мир вживую. Чего Лана не сказала, так это того, что в ночном лесу любая тварь хочет тебя прибить и сожрать – от хищных бабочек до ядовитых цветочков и некоторых вполне себе плотоядных деревьев.

Хотя кто сказал, что красивый мир обязан быть дружелюбным?..

Кое-как собрав раскисшую от подобного поворота событий волю в кулак, я села на печи и свесила с неё ноги. Деревенская изба была погружена во мрак и тишину – ни шороха, ни скрипа, ни дуновения ветерка. Ставни закрыты настолько плотно, что даже не сразу понятно – ночь на дворе или день. Вроде день, вон, в щели пробиваются едва заметные лучики света.

Внезапно память подкинула образ заклинания обезболивания. Осмелев, я впервые в жизни начертила на коже странный знак – пальцы сами вывели нужный узор и почти инстинктивно, привычно напитали его магией… О да, у меня теперь имеется магия! С восторгом ощущая, как утихает в голове чугунный звон боли, посмотрела на события под новым углом: аферистка Лана меня, конечно, облапошила, но… Так ли плохи мои дела?

Открыв ставни, обошла чужой скудно обставленный дом. Весь он был какой-то недомытый, неухоженный, да и размерами не впечатлял – прямо как мой бывший муж. Чтобы из такого сделать нечто приличное, придётся немало потрудиться, а как только на секунду отвлечёшься – он тут же вернётся к своему истинному облику.

Потолка над головой не оказалось, вместо него пространство пронзали пропитанные олифой балки махагонового цвета. На растяжках между ними – пучки трав и связки кореньев, грибов, ягод. Весь этот развесной гербарий щекотал ноздри густым запахом ранней осени. Словно поднесла к носу банку с травяным чаем и вдыхаешь его сухой, насыщенный аромат. Даже голова немного закружилась.

Тепло, одиноко, тихо.

На столе ждала записка от Ланы. Я почти знала, что в ней написано, но всё равно развернула. В этот момент в дверь раздался настойчивый стук.

Я вздрогнула всем телом, потому что гостей не ждала. Мне бы сначала в воспоминаниях разобраться и хоть какую-то стратегию поведения придумать, но стучали так настырно, что пришлось открывать.

На пороге нетерпеливо раскачивался с пяток на носки староста деревни – кряжистый, пожилой мужик с бойким взглядом глубоко посаженных чёрных глаз и крайне скверным характером.

– Ланка, дело есть, – без приветствий и экивоков начал он. – Прыгай в телегу, посмотришь Мигну. Чёт нездоровится ей, весь день охала да пузо трогала. Кабы не вышло чего… Да чего замерла-то? Поторапливайся! Чай, вечер уже!

Зычный голос разнёсся по дому и взбудоражил засушенные пучки трав под крышей. Я чуть наклонила голову, изучая собеседника и пытаясь вычленить из памяти Ланы хоть что-то…

Хорошо с языком проблем не возникло – мужика я прекрасно понимала.

Идти лечить кого-либо я сейчас была категорически не готова, но старосту мои проблемы волновали примерно так же, как неурожаи в Антарктиде. Однако и отказывать было как-то неправильно. Вдруг Мигне действительно плохо?

Порывшись в памяти Ланы, нашла более-менее подходящее решение.

– Тридцать арчантов, – заявила я, глядя на нахрапистого, привыкшего получать своё мужика.

– Ошалела, девка? – вскинулся он.

– Тридцать. И ещё семьдесят вы мне должны. Так что либо платите сто арчантов вперёд, либо уходите.

– Белены объелась?.. – неверяще протянул он. На смуглом креольском лице застыло выражение неверия, а обрамлённый кудрявой седеющей бородкой и усами рот аж приоткрылся. – Так то ж подруга твоя…

– Подруга? Которая вышла замуж за моего жениха и моё имя в дерьме вываляла? Та сама подруга или какая-то другая? – с невинным видом полюбопытствовала я.

Староста подавился воздухом и закашлялся. Старая Лана уже бежала бы за корзинкой со снадобьями, а я стояла на своём, упрямо глядя ему в лицо.

– Ах ты ж змеюка ночная…

– Тридцать арчантов за вызов и ещё семьдесят – долга. Пока не рассчитаетесь, я с места не сдвинусь, хоть всей семьёй пухнуть будете от красной лихоманки.

Лицо старосты налилось краской ярости, проступившей даже сквозь смуглоту.

– Да как ты смеешь?

– За свой труд деньги брать? А вот так, – подбоченилась я. – Не нравится – езжайте к другой целительнице, может, она поработает бесплатно.

Мы оба прекрасно знали, что ближайшая целительница – и по совместительству бывшая наставница Ланы – проживала в полутора часах езды на телеге, на дом выезжала только в крайних случаях и драла за такие вызовы втридорога.

– Нет у меня таких денег… – наконец выдавил староста.

Врал, конечно. Всё-то у него было, особенно деньги.

– Ну нет так нет. Пусть Мигна отвара успокоительного выпьет и спать ляжет. Авось и пронесёт, – пожала я плечами и начала закрывать дверь.

– А ежели ей плохо станет? – рявкнул староста, упираясь в створку рукой.

– Ну так вы подумайте, что вам ценнее – жизнь и здоровье дочери или сто арчантов. Дилемма непростая, так что не буду отвлекать. Адрес мой знаете, – припечатала я и заперлась изнутри на засов.

Меня разбирали одновременно возмущение чужой наглостью, недовольство Ланиной дуростью и… смех.

Я оглядела избу и принялась обдумывать своё положение.

Вернуться в свой мир я не смогу. Идя на обмен, Лана очень сильно рисковала. Вышла из тела в безвременье, куда уходили души после смерти, прекрасно понимая, что обратной дороги нет. Не такая уж и боязливая, раз решилась на подобный шаг. Или просто отчаялась до самого последнего предела?

Если бы я или кто-то другой не согласились на обмен, она бы так и осталась в мире духов навсегда. Ждала бы, наверное, пока кого-то начнут воскрешать – подобное в этом странном мире под названием Довар практиковали, но не так-то просто обогнать «родную» душу, спешащую вернуться в своё тело. Опять же, мало ли кого воскрешают – может, старуху, может, калеку, а может, младенца…

По всем параметрам я оказалась неплохим вариантом. Согласилась на обмен сама, в родном мире обеспечила пусть плохоньким, но жильём, да и работа у меня хорошая. Была. Не особо денежная, зато удобная для больничных и потенциального декрета, которого не случилось. С помощью моих воспоминаний Лана разберётся и быстро освоится в мире, далёком от ограничений и запретов, которые душили её здесь.

А сбежала она не от сладкой жизни.

В дверь снова раздался стук.

Те же лица, акт второй.

Староста стоял, сердито уперев руки в бока.

– Значит так, Ланка. Ты эти закидоны брось. Сказано тебе – иди и лечи Мигну! Нечего тут коленца выкидывать.

Я ласково ему улыбнулась:

– Семьдесят арчантов долга и тридцать приём. Начнёте меня оскорблять, подниму цену до сорока. Или пятидесяти. По настроению. А оно у меня сегодня не особо благодушное.

Повисла напряжённая пауза.

Подпоясанный расшитым кожаным ремнём, в светлой добротной рубахе, Ру́стек отнюдь не производил впечатления обездоленного. Не платить за работу целительницы – скорее принцип, чем вынужденная мера. Он вообще хотел выдать Лану замуж за своего среднего сына, пьющего и пропащего. Но, по мнению старосты, для полукровки и внебрачной дочери и такой – награда. Пусть у Ланы был дар, а у остальных деревенских – не было, в их глазах это не возвышало её, а делало порченой лунопоклонницей, ведь неодарённые полуденники презирали магов.

Причины этой расовой ненависти укоренились так глубоко, что Лана о них даже не задумывалась. Она беспрекословно принимала тычки и оскорбления, потому что таков порядок вещей.

Угрюмо глядящий исподлобья Рустек явно хотел отвесить зарвавшейся лекарке затрещину, как поступил бы с любой посмевшей спорить бабой, но всё же не решался. Целительница могла ответить магией, а единственной защитой против неё полуденникам служила глухая, завистливая ненависть…

Рустек недовольно поджал губы, развернулся и ушёл, явно затаив обиду.

Пусть. Деревенским пора слезать с шеи безотказной Ланы.

Пока была жива её бабка, финансами заведовала именно она – женщина суровая, резкая и скорая на расправу. Как только бабки не стало, селяне быстро позабыли, что за снадобья и отвары нужно платить, и начали брать в долг, отдавать который нужным не считали. Удобно устроились. Лана вроде и работала много – собирала и сушила травы, изготавливала зелья, лечила, да только становилась всё беднее и беднее.

Странно это, если честно. Нелогично как-то. Деревенские относились к Лане по-настоящему плохо, что шло вразрез с элементарным здравым смыслом. Ладно бестолковые подростки – они болеют мало да и жестоки в своём пубертатном эгоизме. Но взрослые люди? Молодые матери с вечно сопливыми младенцами? Страдающие от артритов и давления старики? Они-то зачем плюют в единственный колодец?

Мог у всех селян разом случиться приступ острого кретинизма? Вряд ли! Широко известно, что настоящих кретинов выращивают только в провинции Кретьен во Франции, а все остальные – просто игристые дебилы.

Шутки шутками, а интуиция подсказывала, что есть нечто такое, чего целительница не знала или не понимала.

Точно вспомнить я пока не могла, но деревенские задолжали ей не меньше полутора тысяч арчантов, что было внушительной суммой. Потребовать заслуженную плату Лана стеснялась – властная бабка вырастила её робкой до немоты. Ни возразить, ни разобраться в ситуации, ни поставить на место обнаглевшего старосту, ни отказать привыкшим к халяве селянам – только сбежать от всех проблем разом. А проблема с деньгами была далеко не единственной, их у Ланы накопилось столько, что она решилась на такой радикальный шаг – просто ушла в пустоту без возможности вернуться.

Но я так быстро сдаваться не собиралась. Это Лана – ромашка-трусишка, а я десять лет в дружном женском коллективе проработала – меня такой ерундой, как сплетни, грозные взгляды, взывания к совести и разочарованные вздохи, не проймёшь.

Хмыкнув, достала из кармана передника записку. Если кратко, то она сводилась к «прости, пойми, зла не держи». Притворяйся мною, потому что чужемирцев в Доваре не любят. Мясные заготовки в металлическом ларе, деньги в шкатулке за печкой, крупы в ящике под печью. Удачи!

Вот и всё.

Я вышла на крыльцо, наблюдая, как солнце наливается червонной, почти кровавой тяжестью, словно собираясь пролиться на землю алым дождём. Небо горело рубиновым закатом, в котором плясали рваные полосы огня, будто кто-то небрежно рассёк его ножом. Деревья стояли чёрными силуэтами на фоне этого пылающего безумия и даже ветер утих, будто опасался коснуться раскалённых докрасна рваных облаков.

Мир затаился, ознаменуя перемены, а сердце отчаянно забилось при виде этой тревожно-прекрасной картины.

Добро пожаловать в новую жизнь…

Примета 2: алый закат – к смерти

Первое майрэля 1135-го года. На закате

Эрер Прейзер

Возможно, закат только казался кровавым.

Возможно, случился вполне объяснимый оптический эффект, на который и обратили-то внимание лишь из-за обстоятельств.

А возможно, он действительно был алым предвестником смерти.

Среди руин Мёртвого города собрались десятки тренированных агентов Службы Имперской Безопасности. Их бессменный руководитель, седой и покрытый шрамами полковник Скоуэр, стоял, разглядывая мемориальную стелу, устремившуюся в горящий кармином небосвод, и недовольно морщился, отчего между бровями и у носа залегли глубокие складки.

Среди тысяч высеченных на стеле имён были и имена их коллег из прошлого.

Будучи стажёрами, все присутствующие изучали истории появлений Странников. И особенно – эту. Самую большую и кровавую ошибку Службы Имперской Безопасности.

Полковник Скоуэр осмотрел собравшихся и заговорил так тихо, что пришлось прислушиваться:

– Каждый из вас уже бывал здесь. Я привёз вас сюда сегодня, чтобы напомнить о вашем долге. Керварв, который мы теперь называем Мёртвым городом, когда-то ничем не отличался от соседних городов. Здесь кипела жизнь, по улицам бегали дети, в лавках торговались женщины, а в мастерских работали мужчины. А потом пришёл Странник, которого мы теперь называем Подрывником.

Эту историю действительно знал каждый сотрудник СИБа и почти каждый гражданин Лоарельской Империи.

Странники – чужемирные духи могучих магов – появлялись в Доваре не так уж часто, примерно раз в пару поколений, а то и реже. Но разрушения, которые они несли, были огромны.

В данном конкретном случае Странник каким-то образом подчинил себе руководство города, используя то ли ментальную технику, то ли хитроумное одурманивающее зелье – доподлинно установить уже не удастся. Важнее то, что сначала чужемирец точечно, а потом крайне активно начал вмешиваться в управление уединённым городом, расположенным в небольшой долине. Одним краем тот примыкал к горной гряде, а другим спускался в заливные луга. В семи лигах отсюда протекала большая полноводная река, делая это место закрытым и малодоступным, несмотря на относительную близость к столице.

Вероятно, Странник выбрал этот город именно поэтому – попасть в Керварв можно было либо на судне, либо по единственному мосту, либо через горы. Когда чужемирец установил свои порядки, мост частично разобрали и закрыли «на ремонт», судам не позволяли причалить под надуманными предлогами, а горные перевалы подорвали и завалили камнями. Вероятно, это сделал сам чужемирец – горстка чудом выживших свидетелей, включая двух сотрудников СИБа, утверждала, что поджоги и взрывы были его любимыми развлечениями.

Так или иначе, на протяжении года в Керварв никто не мог попасть. Отговорки звучали разные: опасность лавины, эпидемия, случившееся землетрясение, магический выброс… Выплаты в казну поступали регулярно, поэтому тогдашний император далеко не сразу понял, что один из его городов находится во власти чужемирца.

Всех неугодных Странник взрывал или сжигал заживо в подвалах главного дворца, приглашая на казни приближённых и показывая, что ждёт предателей.

Часть офицеров местной Службы Имперской Безопасности была убита, остальные не смогли или не захотели вызывать подмогу и предприняли самостоятельную попытку уничтожения Странника. И, в принципе, преуспели. Дух они уничтожили, о чём успели сообщить. Но не успели обезвредить взрывное устройство, стёршее Керварв с лица земли, – прощальный подарок Подрывника.

На месте центра города осталась лишь чудовищного размера воронка. Взрывной волной уничтожило все окрестные дома, оставив лишь некоторые остовы на окраинах. Следом за взрывом город несколько раз тряхнуло и накрыло гигантской лавиной, похоронившей всех, кого не забрал на тот свет взрыв.

Завалы разбирали месяцами, большую часть жителей похоронили в уцелевших руинах зданий, превратив дома в склепы. Опознать смогли лишь немногих – погибли целые семьи и даже кланы, некому было приезжать на опознания.

Несколько месяцев спустя центр заваленной камнями и осколками воронки выровняли и установили мемориальную стелу, на которой написали имена всех погибших и без вести пропавших. Все понимали, что в реальности жертв было куда больше, но опираться можно было лишь на списки жителей, сохранившиеся в Имперской Канцелярии.

Историю Подрывника знал каждый безопасник, никто из собравшихся не был склонен недооценивать вред, причиняемый Странниками.

Могущественные духи древних магов способны путешествовать между мирами и занимать чужие тела в момент обряда воскрешения. К счастью, это случалось не так часто – каратели на службе СИБа, способные выпивать духов, планомерно истребляли тех, кто смел поставить безопасность Лоарельской Империи и всего Довара под угрозу.

Стоя на руинах, офицер СИБа Эрер Прейзер думал о том, что даже безобидные чужемирцы всё равно порой несут вред, пусть и не желая того. В его тёмных волосах, столь нехарактерных для мага-полуночника, запутался ветер. Пахло пылью и остановившимся временем.

Наверняка предки использовали магию, чтобы сохранить это место по-настоящему безжизненным – за долгие годы между осколками камней и кусками разбитых колонн не выросла даже трава. Сюда не приходили животные, здесь не пели птицы и не цвели цветы.

Мёртвый город.

Вечный памятник всем погибшим от рук Странников.

Полковник Скоуэр посмотрел на опускающееся за горизонт алое светило Довара и сказал:

– Вы уже знаете, что в Лоарели появился новый Странник. Информацию несколько раз перепроверили и подтвердили агенты Прейзер, Роделлек и Блайнер. К сожалению, искомый Странник ускользнул из занимаемого тела, но мы полагаем, что он мог найти другое. Начиная с сегодняшнего дня Лоарельская Империя перешла в режим чрезвычайного положения. Мы наложили запреты на воскрешения не только высокопоставленных военных и сотрудников СИБа, но и всех офицеров, начиная со звания капитана. Мы объявили режим особой бдительности и требуем от населения следить за повадками недавно воскрешённых. Наша первоочередная задача – проверить всех вернувшихся с того света магов, вне зависимости от того, вызывают они подозрения или нет.

Агенты отдела по контролю и устранению чужемирцев внимательно слушали своего руководителя. Рубиновый свет зари ложился на их мужественные лица отпечатком предстоящей кровавой охоты на Странника, и каждый предвкушал её по-своему.

Офицер Эрер Прейзер тоже наполнялся злым азартом. Он переглянулся с напарниками – высоченным северным горцем Роделлеком и ухмыляющимся аристократом Блайнером – и затаённо пожелал найти опасного чужака раньше остальных коллег.

Эрер понимал, что их троицу ждут в первую очередь не захватывающие приключения и погони, а рутинная, долгая отработка всех данных: показаний информаторов, анонимных доносов, возникших из ниоткуда сплетен, и только потом – допросы обнаруженных чужемирцев. Однако свою работу он любил и считал одной из самых важных, поэтому резкие черты его лица тронула предвкушающая улыбка.

Полковник Скоуэр никогда не тратил время попусту, и столь широкий жест, как совместная вылазка всего отдела в Мёртвый город, был чем-то из ряда вон выходящим, но Эрер понимал его необходимость. Увиденное всколыхнуло чувства и подхлестнуло выложиться в предстоящей охоте на полную, потому что только СИБовцы способны защитить мирное население от невидимой угрозы, опасность которой многие просто не понимали.

Даже если новый Странник не столь кровожаден, как Подрывник, его знания и действия могут нарушить хрупкий мир между полуночниками-магами и полуденниками-людьми, а этого необходимо избежать любой ценой.

– Я собрал вас здесь не для того, чтобы напомнить об уставе. И даже не для того, чтобы провести инструктаж. Я хочу, чтобы каждую секунду жизни вы помнили, что между простыми людьми и жестокими чужемирцами стоим только мы. Только мы способны остановить их на пути к превращению наших цветущих городов вот в такие безжизненные руины. Только мы… – полковник Скоуэр выдержал длинную паузу, а затем деловито и буднично распорядился: – А теперь приступайте к исполнению своего долга и да помогут нам боги.

Агенты вернулись к припаркованным у окраины Мёртвого города магомобилям, чтобы кортежем двинуться обратно в столицу – делить поднадзорные участки, поднимать архивы со списками чужемирцев, пересматривать старые заявления, а также отрабатывать новые.

Эрер Прейзер сел на водительское сиденье сконструированного по его личному проекту мобиля и привычно коснулся руля, давая двигателю магический импульс через прохладные кевредовые вставки. Мощный заряд наэлектризованной силы потёк сквозь руки, объединяя мага со стремительным мобилем, похожим на вытянутую каплю блестящей тьмы.

Убедившись, что напарники закрыли двери, он резко тронулся с места, оставляя менее расторопных коллег позади.

Сюда они ехали колонной за мобилем Скоуэра, а обратно Эрер собирался вернуться первым – показать, какую скорость способен развивать его единственный в своём роде городской болид.

Мелен Роделлек азартно поторопил:

– Давай наваливай, там Бавур уже стартанул.

Другой мобиль – ярко-красный и не менее запоминающийся – шлифанул колёсами гравий и ринулся наперерез, выталкивая с узкой дороги.

Через широкую реку к мемориалу вёл лишь узкий каменный мост, и Эрер хотел оказаться на нём первым.

– Прими влево, пусть Бавур цепанёт травы, – предложил Десар Блайнер, с не меньшим азартом глядя по сторонам.

Сзади раздался возмущённый сигнал клаксона, но напарники сделали вид, что не услышали его. А что? Гравий шумной дробью бился по дну мобиля, пока тот набирал скорость, а двигатель громко ревел на высоких оборотах. Как тут услышать призыв остановиться?

Эрер не последовал совету Блайнера и сам вильнул в сочную траву, срезая угол. На секунду показалось, будто мобиль парит над гладью заливного луга. Широкие шины с грубыми протекторами справились со сменой поверхности так, как и было задумано – не теряя сцепления.

Обожаемый хозяином мобиль с рычанием рассёк простор зелёного луга и устремился к желанной цели напрямую, пока соперники летели по грунтовой дороге, поднимая завесу пыли.

– Ты псих! – весело воскликнул Блайнер. – Тут могут быть камни!

Эрер откликнулся:

– Я долго гулял здесь в прошлый раз, не думаю, что они выросли из-под земли.

Лакированная чёрная стрела болида рассекла изумрудное поле травы и вылетела к мосту первой, резко сбрасывая скорость и оставляя на светлом гравии отчётливый след.

Преодолев старый мост и выведя мобиль на тракт, Эрер вжал педаль акселератора в пол, наслаждаясь скоростью – одной из немногих вещей, доставлявших ему удовольствие.

Что ж… Сезон охоты на чужемирцев можно считать открытым.

Вот и чудненько!

Примета 3: выходить из дома ночью – к проблемам

Первое майрэля. Поздний вечер

Таисия

Возможно, это слишком тривиально, но я начала с полномасштабной ревизии.

Нашла пустой блокнот, карандаш и принялась за работу. Какие есть вещи, травы, зелья, крупы, припасы провизии, в каких количествах. Внесла в список каждое яичко и крынку творога из металлического ларя, служившего холодильником. Задокументировала даже книги, имеющиеся инструменты и специальную посуду для изготовления зелий. Посчитала, сколько денег лежит в шкатулке, сколько должны деревенские, сколько требуется на повседневные траты…

Пришлось поднапрячься, потому что в плане математики я всегда была параолимпиадницей. Ну то есть считала уже после того, как посчитали остальные, а все аплодировали и восхищались моим мужеством – не каждый бы решился браться за вычисления при врождённой атрофии умения считать.

Картина получалась неутешительная. Я потёрла переносицу, с непривычки удивляясь отсутствию очков. Да, зрение у меня теперь отличное – им-то я и узрела удручающие обстоятельства, от которых сбежала Лана. Долг по налогам копится, запаса продуктов хватит разве что на пару недель, помощи ждать неоткуда.

Зато… магия! И молодость! Шанс начать жизнь заново!

Распахнула дверь на улицу и вышла на крыльцо.

На меня обрушилось чужое ночное небо. Настолько яркое, что от его великолепия можно ослепнуть. Две виденные во сне луны настороженно смотрели с разных сторон. Рыжая, почти полная Таната сияла тёмным, проклятым золотом, захватывая внимание и затмевая Гесту. Имена местных богинь услужливо подсказала память, как и то, что Среброликой Гесте поклоняются законопослушные маги, а Мстительной Танате – сектанты и отступники.

Лана верила, что Солар забирает к себе духи полуденников, Геста – живших по её заветам магов, а Таната уводит к себе всяких отщепенцев – в том числе нарушивших магические клятвы или отнявших у себя жизнь. Именно поэтому Лана пошла на обман. Она ухитрилась сбежать от опостылевшей жизни, не преступив при этом ни одного закона – ни божественного, ни имперского, ни магического.

Какое неожиданное коварство для застенчивой и бессловесной целительницы, о которую со смаком вытирала ноги вся деревня.

Я подставила лицо лунному свету и погрузилась в чужое прошлое – хорошо бы разобраться в нём заблаговременно и не допускать ошибок.

Однако перед мысленным взором никак не хотела выстраиваться понятная картинка. Разрозненные воспоминания приходили непрошенными гостями, толкались локтями у края сознания, одетые в рваные образы и окутанные невнятными обрывками фраз.

Луны смотрели насмешливо. Неподалёку загадочно шумел светящийся в темноте мрачный лес, а на сколько хватало взгляда вокруг было до дрожи безлюдно. Так безлюдно, что кричи не кричи – никто не услышит и не придёт. Мне бы поёжиться и забеспокоиться, но я лишь ухмыльнулась. После развода и раздела совместно нажитого с бывшим мужем имущества денег у меня хватило только на комнату в коммуналке, а кто пожил в коммуналке – того одинокой избой посреди леса не испугаешь.

Зато какой воздух! Он наполнял лёгкие кислородной эйфорией, сладкий и густой, как прозрачное желе. Где-то далеко ухали и выводили трели птицы. Изба целительницы и её покойной бабки стояла на отшибе, но дорога в деревню вела утоптанная – ею пользовались ежедневно. И на том спасибо.

Ладно, начнём с простого. С причин, по которым Лана сбежала.

Первая – Грег. Самая, на мой взгляд, несущественная, но при этом невыносимая для влюблённой девушки. Первый парень на деревне, оказавшийся редкостным мудаком. Никогда такого не было – и вот опять!

Сначала долго ухаживал, обещал жениться и добивался взаимности, а когда получил доступ к телу – так сразу начал придумывать отговорки, почему свадьбу нужно отложить вот ещё ненадолго, буквально на пару месяцев. И причины все достойные – то коза не понесла, то сено сопрело, то тучки на небе какой-то зловещей формы. Однажды он две луны во сне увидел, а всем известно, что это – к беде. Какая уж тут свадьба?

В качестве одной из отговорок Грег настаивал на том, чтобы позвать на празднование семью Ланы, но кроме покойной бабки, она ни с кем не роднилась, о чём доверчиво поведала жениху. И даже причины не стала скрывать, дурочка наивная. Рассказала, что она – внебрачная дочь.

Разовая интрижка с магом закончилась для её матери беременностью, за что вся семья подверглась издевательствам среди гордых полуденников. Они к магии относились с глубоким предубеждением, считая её чистым, концентрированным злом. Следовательно, и носительницу этого зла – мелкую девчонку-безотцовщину – травили нещадно.

Мать Ланы долго не продержалась, через несколько лет после родов исчезла с радаров. То ли сбежала, то ли что-то с собой сделала. Строгая бабка собрала внучку в дорогу и увезла в другую страну, подальше от злых языков и презрительных взглядов. Обучила выращивать, собирать и заготавливать травы да варить простые отвары, для которых магия не требовалась. Дар у Ланы проснулся целительский, и врождённые способности идеально наложились на знания бабки.

Только бабка, при всех её достоинствах, внучку держала в ежовых рукавицах, боялась, что та пойдёт по стопам матери и спутается с кем-то до брака. Впрочем, опасения оказались не напрасны. Стоило бабке скончаться, как Лана закрутила с Грегом роман, закончившийся разбитым сердцем и ударом по репутации.

Узнав столь «постыдный» секрет, этот мудак отменил свадьбу и растрепал всем деревенским и о том, что между ними было, и о том, что его несостоявшаяся невеста – внебрачная дочка, после чего без каких-либо душевных мук женился на подруге Ланы Мигне. Та тоже в стороне не осталась, придумала по дружеской доброте прозвище Ланка-шлюханка, которое с удовольствием выкрикивали деревенские мальчишки целительнице вслед.

Если первый удар – смерть бабки – Лана перенесла довольно стойко, то второй её сломал. Она через силу вставала по утрам, редко выходила из дома и даже пыталась уехать из деревни, но аптекарь, пообещавший щедрое вознаграждение за сбор редких трав, обманул.

Лана частично виновата сама – не смогла собрать количество, оговорённое заранее, принесла лишь половину. Но городской делец с козлиной бородкой не заплатил даже за неё, просто отобрал товар и прогнал прочь лекарку, размазывающую слёзы по лицу.

Я бы ему устроила кровавый понос, а Лана просто ушла. Пожаловалась старосте, но тот на защиту односельчанки не встал, высмеял её коммерческие навыки и заставил бесплатно вылечить перелом у младшей дочери.

И это вторая причина побега. После разорванной помолвки с Грегом деревенские Лану ни во что не ставили. Платить ей отказывались, кормили завтраками, фрукты продавали подгнившие, мясо – червивое и по завышенной цене, а о приезде курьера-почтальона уведомлять больше не считали нужным. Мелкие пакости, не смертельные, но очень обидные для человека, выросшего среди этих людей и никого больше не знавшего.

Кое-как собравшись с силами, Лана доехала до ближайшего города – Керва́ла, попыталась устроиться на работу у одного из полуночников.

Вот только и маги связываться с полукровкой и непонятно чьей внебрачной дочерью не хотели. Слишком слабая, слишком смуглая, слишком неотёсанная. Лана видела истинных полуночниц – со светлой, полупрозрачной кожей, серебристыми волосами и голубыми, словно лунный свет, глазами. Среди них она была такой же чужачкой, как и среди неодарённых селян.

Помимо прочего, у каждого мага на виске проступала родовая печать, обозначающая принадлежность к определённой семье, а Лане не повезло. Её печать была блёклой, нечёткой и проявлялась пятнами – результат отсутствия дара у матери. Девушку с такой печатью сочли слишком слабой магически, хотя, по ощущениям самой Ланы, дар у неё был не такой уж и жалкий.

В сухом остатке среди магов-полуночников она была недостаточно одарённой и недостаточно светлокожей, а среди смуглых полуденников – слишком одарённой и слишком светлокожей, вот такой вот пердимонокль.

И всё бы ничего, можно было бы жить и так – на границе двух контрастных миров: ночного, заполненного магией, и дневного, согретого яркими лучами Солара. Ровно между неодарёнными полуденниками, привычными к простой и тяжёлой работе под испепеляющим солнцем, и полуночниками, питающимися магией от лун. Одни прятались по ночам от пробуждающейся стихии волшебства, другие – запирали ставни и не выходили на улицу днём, опасаясь светила, выжигающего магию и оставляющего болезненно-алые поцелуи на фарфоровой коже…

Можно было бы, если бы не чёртов налог на безбрачие и третья причина побега в мир духов.

Всех одарённых он обязывал вступить в брак и завести детей как можно скорее. Страна нуждалась в новых магах, и императора мало волновали частности. Непомерные налоги для незамужних и бездетных – это проблемы индейцев, которые шерифа не колышат. Зато после появления четвёртого ребёнка семья перестаёт платить налоги вообще, в том числе и на землю, а среди магов много аристократов, владеющих огромными наделами, так что для них вопрос брака и количества детей не стоял. Редко в какой семье их было меньше пяти…

Помимо Грега, желающих взять в жёны Лану не нашлось, а налог платить она была не в состоянии, особенно после того, как деревенские перестали рассчитываться за целительские услуги. Она попробовала дать объявление о знакомстве в газету, но каждый маг при виде её внешности разворачивался и уходил. Господа одарённые желали видеть в жёнах не креолку-полуденницу, а блондинку-полуночницу.

И Лана отчаялась. Запрятала зеркало подальше, иногда целыми днями не вставала с постели и всё больше погружалась в мир грёз, пока не ушла в него окончательно.

Что ж…

Я даже не злилась на неё за обман. Выудила из-под печи старое зеркало и внимательно рассмотрела себя. В нашем мире Лана могла бы стать актрисой или моделью – уж больно необычная и запоминающаяся внешность. Сама я такой красоткой никогда не была, поэтому улыбнулась отражению – и редкого цвета ореховым глазам, и забавным тёмным веснушкам на смуглой коже, и пышным кудрям, которые Лана почему-то убирала в тугую косу, а я взяла и распустила, наслаждаясь естественным объёмом.

В дверь раздался резкий стук, заставший меня врасплох. Деревенские никогда не выходили из домов по ночам – для полуденников любое магически одарённое растение или животное представляло смертельную опасность, поэтому от заката до рассвета они запирались в избах, ожидая, пока первые лучи Солара не загонят ночных обитателей обратно в дупла и норы, где те будут прятаться от губительного солнца до темноты.

– Открывай! – послышался из-за двери смутно знакомый голос.

На пороге стоял бледный от волнения Грег.

– У Мигны кровотечение открылось. Вот твои деньги, – он небрежно сунул мне в руки банкноты и требовательно потянул за собой.

– Отпусти! – возмутилась я, вырывая руку.

В душе поднималась паника. Кровотечение? У беременной? И что я с ним могу сделать, если вся моя близость к медицине заключалась в том, что я жила недалеко от поликлиники и иногда присутствовала при обсуждениях болячек среди коллег? Да мне дурно становится от вида крови…

– Пойдём! Иначе она умрёт! – яростно потянул за собой Грег, а я замешкалась.

К другой целительнице ночью он не поедет – опасно. Да и долго, займёт это часа три-четыре, не меньше. Если у Мигны действительно сильное кровотечение, то помощи она не дождётся…

Вот только я не врач и ничего не умею, а воспоминания Ланы пока слишком обрывисты и ненадёжны.

И что теперь делать?!

Иллюстрация: Лана (Таисия)

Примета 4: ходить ночью в лес – к несчастью

Первое майрэля. После полуночи

Таисия

Возможно, стоило закрыть перед Грегом дверь и оставить его и стервозину Мигну без помощи. Это было бы вполне логично и в какой-то мере даже справедливо. Но я не смогла. Заранее с ужасом представляла то, через что придётся теперь пройти, вот только оставить человека умирать, зная, что в теории можешь его спасти – не в моих силах.

Не одна Ланка – дурочка сердобольная. Вместе с непрошенным даром на меня обрушилась и непрошенная ответственность, к которой я тоже оказалась не готова. Ну не просила же быть целительницей!

Однако рассусоливать некогда. Пока я предаюсь судьбобичеванию, где-то истекает кровью пусть злоязыкая, но беременная Мигна…

Я подхватила корзинку с зельями, затёртым набором хирургических инструментов и перевязочными средствами. Грег оставил запряжённую марчем телегу у самого входа, и рванул с места, стоило мне только забраться в неё. Сквозь ночной лес он мчал так, будто за ним гнались призраки.

Марч, больше всего напоминающий антилопу канну, испуганно нёсся по утоптанной грунтовой дороге. Грег хлестал его по крутым бокам, заставляя потной шерстистой стрелой лететь сквозь полный опасностей лес. Будучи дневным животным, марч плохо видел в темноте, но боль от ударов и страх подстёгивали поскорее вернуться в родное стойло.

– Перестань! – потребовала я, когда Грег замахнулся для очередного удара плетью.

– Тебя не спросили, – грубо ответил он и стеганул марча ещё раз, хоть и слабее.

– Будешь так себя вести, я откажусь помогать, – пригрозила я, хватаясь руками за борта телеги, чтобы не выпасть от тряски. – И тогда смерть Мигны будет на твоей совести. Одно дело помогать больным, другое – терпеть жестокость и грубость. На второе я не подписывалась.

Отповедь удивила Грега настолько, что он даже обернулся и на секунду уставился на меня широко распахнутыми глазами. Правда, когда телегу в очередной раз подкинуло на кочке, ему пришлось снова посмотреть на дорогу.

Лану можно понять – Грег был чудо как хорош собой. Эдакий Джейсон Момоа, только помладше. И даже левую бровь рассекает шрам – всё по канону. Как тут устоять, особенно неопытной и жаждущей романтики девушке?

Бешеная скачка и тряска закончились у двухэтажного дома старосты. Его сыновья распахнули ворота, и мы стремительно въехали внутрь огороженного высоким забором двора.

Вопреки ночному обычаю, входная дверь была приоткрыта, и Грег потянул меня в избу, пока сыновья старосты распрягали марча и уводили в стайню. Обитатели дома не спали, а из дальней комнаты слышались стоны. Именно туда меня и потащили.

Стоило мне появиться на пороге, как бледно-серая, как городской снег, жена старосты отпрянула от постели, на которой металась стонущая от боли Мигна. При виде окровавленных простыней меня замутило так, что пришлось ухватиться за косяк, лишь бы не свалиться в обморок. В глазах потемнело, а к горлу подступила тошнота.

– Ну чего ты стоишь? – раздражённо подтолкнул меня к кровати жены Грег.

– Не смей меня трогать! – прошипела я, справляясь с накатившей дурнотой.

Божечки-кошечки, сколько крови! Как эта Мигна вообще ещё жива?

Помимо дурноты, началась ещё и противная икота, но хоть в глазах прояснилось. Захотелось сбежать и спрятаться, и я горько пожалела, что согласилась поехать с Грегом. Воспоминания Ланы отступили на второй план, а в ушах громко стучало сердце, мешая сосредоточиться.

Да я понятия не имела, что с этой Мигной не так! Преэклампсия? Нет, это другое!

– Да сделай уже хоть что-нибудь! – взмолилась мать, почти такая же бледная, как её лежащая на постели дочь.

Спокойно! Лана это уже делала… Нужно просто довериться памяти тела. С чего там начинают лекари? В голове было пусто, только оглушающе громким метрономом бухало сердце.

– Ланка, – принялся трясти меня за плечи Грег.

– Отвали, – рявкнула я и шагнула к Мигне, оголила напряжённый живот и нарисовала на нём единственное заклинание, которое смогла вспомнить – обезболивающее.

Девушка выдохнула спокойнее и затихла.

– Ты что сделала? Убила её? – взъярился вдруг Грег, сбивая с мысли.

– Обезболила, – зло огрызнулась я, отчаянно паникуя.

– Грег, уйди! – неожиданно твёрдым голосом приказала мать Мигны и с надеждой посмотрела на меня: – Что с ней?

ДА ОТКУДА МНЕ ЗНАТЬ?!?

Да, откуда?..

Я зажмурилась, выискивая в воспоминаниях Ланы подсказку. Не сразу, но уцепилась за диагностическое заклинание и с облегчением нарисовала его на выдающемся животе. Если бы ещё не икота…

– Отслойка плаценты! – радостно воскликнула я, наконец разобравшись в ворохе чужих знаний.

Мою радость никто не разделил. Руки заметно тряслись, а тошнота так и не отступила – бултыхалась во мне где-то в районе диафрагмы, но я старалась смотреть не на постель, а на лицо Мигны и её живот. Большой живот, в котором сейчас замерли от ужаса сразу два нерождённых младенца. Они ещё ничего не понимали, но прекрасно ощущали, насколько плохо их маме.

Вместе с дурнотой и икотой навалилась ещё и жалость, огромная и удушающая.

Ладно, сдаваться рано. Мигна пока жива, а я вроде как даже в обморок не падаю…

Следующие полчаса я дрожащими руками рисовала на барабаном натянутом животе магические узоры – прямо поверх проступившей ниже пупка тёмной полосы. Я словно погрузилась в тело больной – мысленно потянулась к лопнувшим крупным сосудам и помогла телу их закупорить, затем поспособствовала выводу из организма продуктов распада. К счастью, площадь отслойки была небольшой и у меня получилось прирастить её обратно. К двойному счастью, сил хватило, а почки у пациентки выдержали. Напоила её терпким кроветворящим зельем и наказала её матери давать побольше сладкой воды.

К моменту, когда жизни Мигны и её малышей ничто не угрожало, я настолько выбилась из сил, что даже встала с трудом – слишком истощилась магически. Голова кружилась, а в ушах стоял противный писк, зато я могла гордиться собой: не просто спасла три жизни, меня даже ни разу не вырвало в процессе!

С улыбкой облегчения я подхватила корзинку и, пошатываясь, вышла из комнаты больной.

Грег нервно грыз ногти в тускло освещённом коридоре и вскинулся при виде меня.

– Она стабильна. Отвези меня, пожалуйста, домой.

– Совсем девка ошалела? – раздалось справа, и из тёмной комнаты проступил силуэт старосты. – Какое домой? Ночь на дворе. Спать будешь здесь. Дроги́м тебя проводит.

Дрогим – это тот самый непутёвый сынок, которого староста прочил Лане в мужья?

– Хорошо, – сдалась я.

Какая разница, в которой из чужих постелей спать? Что в избе, что здесь я была одинаково далеко от родного ортопедического матраса. А так – заодно осмотрю Мигну утром, чтобы убедиться, что с ней всё хорошо.

В коридоре появился третий силуэт, на полголовы выше рослого Грега. Дрогим тоже пошатывался – то ли от волнения, то ли от недосыпа, то ли от усталости. Этой ночью спать не пришлось никому: хоть дом и погрузился в ночной мрак, звуки ясно давали понять, что его обитатели на ногах.

– Дрог, поухаживай за Ланой, – нарочито громко и медленно проговорил староста. – Она – твоя будущая невеста. Будь с ней ласков.

Эти слова мне не понравились, как не понравилось и невнятное мычание Дрогима в ответ. Он что, пьян? Хотя запаха перегара нет…

Дрогим подхватил меня под локоть и поволок за собой. Пока что лаской не пахло, но я не стала упираться, слишком ошарашенная и уставшая от всего произошедшего за сегодня. По телу разливалось странное онемение – то ли результат магического переутомления, то ли просто запоздалого шока. Даже нервическая икота наконец унялась, и я вздохнула спокойнее.

– Сюда, – пробурчал амбал, втягивая меня в тёмную комнату.

Единственное окно плотно закрыто ставнями, а источник света в коридоре он загородил собой, встав в дверном проёме, плечами касаясь обоих косяков. Его лицо находилось в тени, так что я толком и разглядеть его не могла.

В комнате была лишь одна полутораспальная кровать, даже в темноте выглядевшая не особо опрятно и навевавшая мысль о постельных клопах и энурезе. Зря я не настояла на том, чтобы меня домой отвезли…

– Раздевайся, – вдруг потребовал амбал, отчего по телу прокатилась волна то ли страха, то ли неприязни. Унявшаяся было икота снова вернулась.

– Пожалуйста, ик, закройте дверь. С той стороны, ик, – как можно твёрже попросила я.

Амбал дверь закрыл, только не с той, а с этой стороны.

Стало очень темно, очень тихо и очень страшно. Особенно когда он нетвёрдо шагнул ко мне и снова потребовал:

– Раздевайся!

Пахнуло чем-то неуловимо знакомым. Для Ланы, не для меня. Для меня пахнуло угрозой изнасилования.

– Это что ты тут вздумал учинить? – воскликнула я, вскипев от возмущения. – Я твою сестру только что спасла, неблагодарный ты говнюк! А ну пошёл отсюда вон, и чтоб я тебя больше никогда не видела!

Из коридора раздался отчётливый кашель, и я вдруг поняла, что всё это подстроено. Староста изначально всё спланировал так, чтобы оставить меня со своим сынком один на один. На всю ночь. Дрогим, видимо, был в курсе, поэтому шагнул ко мне с рёвом:

– Ты моя невеста!

– Ни черта подобного! – выпалила я и отскочила в сторону.

В небольшой комнате играть в кошки-мышки было с руки только ему – он-то как раз граблями своими почти из любого угла до меня мог дотянуться. Я изловчилась и толкнулась плечом в дверь, но её подпёрли с той стороны.

Вот суки!

– А ну раздевайся! – в третий раз потребовал амбал, на этот раз с нотками обиды в голосе.

Если бы умела, я б его прокляла. Вместо этого решила огреть его полной зелий корзиной, но внезапно наткнулась на что-то под ногами и швырнула находку в Дрогима. Зазвенела крышка, что-то жидко плеснуло и булькнуло. И без того не особо уютная комната вдруг превратилась в газовую камеру – так завоняло нечистотами, что я закашлялась.

Облитый помоями Дрогим вдруг взревел, осел на пол и разрыдался.

От шока я заикала даже чаще – каждый раз болезненно вздрагивая всем телом.

Дверь в коридор распахнулась, и в желтоватом дрожащем свете предстал староста. Он осмотрел поле битвы с ночным горшком и вперил в меня дикий от злости взгляд:

– Дрянь неблагодарная!

– Это я неблагодарная?! – взвилась я, наступая на него. – А ничего, что я только что дочь вашу с того света вытянула? Чем вы меня отблагодарили? Пьяному переростку своему отдали?

– Он не пьяный! – тут же взвился староста, бешено топнув ногой.

– Тогда обдолбанный! – в запале бросила я, и в ту же секунду всё встало на свои места.

Неуловимо знакомый запах – листья лоу́зы. Сильнейшее обезболивающее, даже в малых дозах вызывающее у больных эйфорию и быстрое привыкание. Почти не используется магами из-за рисков – лучше потратить силы, чем пристрастить пациента к лоузе.

Преодолевая брезгливость, я подошла к Дрогиму и заглянула в лицо. Из перекошенного рта доносились всхлипывающие рыдания, а ещё виднелись даже не жёлтые, а словно ржавые зубы. Верный признак того, что парень жуёт листья лоузы давно и регулярно.

– Можно подумать, тебя кто-то ещё в жёны возьмёт! – взвился староста. – Дрогим парень хороший, только больной. А ты – целительница. Вылечи и будет тебе хороший муж! Чего нос воротишь, он и высокий, и кровельщик справный, и силой не обделён. И денег я вам дам, – уже мягче проговорил Рустек. – Забрала бы его к себе и вылечила. А если бы кто в деревне после этого слово о тебе плохое сказал, я бы их всех заткнул. Ты только вылечи его!

Рыдающий у стенки Дрогим вдруг завопил:

– Отстаньте от меня! Не хочу! Ничего не хочу! Чего вы пристали?!

Он вскочил с места и ринулся прочь, расталкивая в стороны родственников. В коридоре оказалось неожиданно людно, но путь себе Дрогим расчистил с лёгкостью – с его-то габаритами. Я молча двинулась следом, лихорадочно обдумывая сложившуюся ситуацию. Оставаться в доме старосты хотя бы лишнюю секунду я не хотела, поэтому шла за несостоявшимся женихом с высоко поднятой головой. Ноги моей в этом гадюшнике больше не будет.

Зато теперь стало понятнее – за странной ненавистью селян стоял староста. Он хотел сбагрить мне своего наркомана-сынка, подталкивая к браку давлением со всех сторон и безденежьем. Наверняка после свадьбы со мной рассчиталась бы вся деревня, а денежки удобным образом вдруг стали бы не моими, а общими. Семейными.

Для Рустека расклад неплохой – и целительница в родне, и сынок глаза больше не мозолит. Он же так и сказал: «забрала бы к себе». По местным традициям мужчина сначала строит или покупает дом, а потом приводит в него жену, а тут – забрала бы. Пусть бы непутёвый сынок жил на отшибе, подальше от родительских глаз.

На выходе из дома меня никто не остановил. Я спокойно подошла к распахнутым Дрогимом воротам. На дороге его уже не было. Деревня казалась вымершей – ставни плотно закрыты, а со дворов не доносится ни звука.

– Куда она? – встревоженно спросила жена старосты. – В ночь ходить в лес – к несчастью!

– Это в вашем доме оставаться к несчастью, – саркастично ответила я, повернувшись. – А в лесу дикие звери всё порядочнее вас. По крайней мере, насиловать не будут.

Злость во мне кипела такая, что я посильнее вцепилась в ручку корзины и шагнула в сторону замершего в свете луны леса.

Рустек процедил сквозь стиснутые челюсти:

– Можно подумать, от тебя бы убыло. Сама радёхонька под любого лечь, чем Дрогим хуже Грега?

– Вы правы, ничем. Оба – те ещё уроды, – хмыкнула я и припустила в сторону дома, не слушая, что именно говорили мне вслед.

Помогая людям, не забывай уворачиваться от благодарности, а то пришибёт так, что долго будешь охать.

Ну что же, как они ко мне, так и я к ним. Теперь никаких выездов на дом, только амбулаторный приём, причём во дворе и с оплатой вперёд! Побуду эгоисткой!

Расстояние до избы – хорошо если километра два. Быстрым шагом идти – всего ничего.

Суеверные полуденники боялись ночного леса до дрожи, но я в него ходила не раз – а как иначе добыть травы и цветы, распускающиеся только в свете лун? У страхов есть основание, для неодарённых тёмная чаща действительно смертельно опасна. Но я-то хорошо с ней знакома. Жаль только, магию всю израсходовала…

Грунтовая дорога охотно ложилась под бодрые шаги, несколько раз в особенно тёмных участках я переходила на тревожную рысь и уже на подходе к избе услышала плач.

Тонкий, жалостливый, детский.

Дрогим?

Нет, его басовитые рыдания звучали иначе. Я замерла посреди дороги, хорошо освещённой светом лун. Лучи Гесты ласково обволакивали и впитывались в кожу, оседая где-то в груди магической энергией. До полного восстановления ресурса ещё далеко, но лучше немного, чем нисколько.

Плач разбередил душу и не отпускал, топя в отчаянии и неподдельной боли.

Чертыхнувшись, глянула на луну. Что это? Ловушка? Или там действительно потерялся и заблудился ребёнок? Из воспоминаний Ланы было непонятно, кто мог так горько плакать в лесу по ночам, а я снова чертыхнулась.

Вот так решит простая женщина пожить для себя, а кони всё скачут, а избы всё горят…

Раздосадованно выдохнув, я шагнула с дороги в лес и пошла на звук плача.

Примета 5: оставлять бельё сушиться ночью во дворе – к болезни

Первое майрэля. За два часа до рассвета

Таисия

Не то чтобы я по жизни трусиха, но ходить по ночному лесу в одиночку – ссыкотно, даже если знаешь, какие именно растения ядовитые, а какие – не представляют опасности. Волки, то есть местные блейзы, округу вроде бы не терроризируют, но, честное слово, в Доваре такие зайцы и белки, что не волков бояться надо…

Плач то утихал, то набирал силу, протяжный и отчаянный. Чем ближе я подходила, тем сложнее становилось определить направление, звук путался между мшистыми стволами и подкрадывался сзади, сбивая с толку и обманывая.

Неужели это ловушка?

Когда под ногой неудачно хрустнула ветка, плач вдруг затих, испуганно затаившись. Пришлось ждать добрую четверть часа, пока тоска заново не разлилась по ночной тиши. К этому моменту я уже почти не боялась, а когда наконец вышла на звук, сердце сжалось от сочувствия.

Жалобно выл попавший в капкан зверёк. Судя по виду, ещё котёнок, но достаточно крупный. Заднюю лапу раздробило и зажало в металлических челюстях, и мелкий пытался высвободить её, но лишь обломал зубы и когти.

При виде меня зверёк рванул прочь, но пристёгнутый к дереву цепью капкан не пустил, и круглоухий пленник лишь причинил себе боль.

– Тихо, тихо… я помогу, – ласково проговорила я, но зверёк мало верил в благие намерения людей.

Он пытался от меня сбежать и выл от боли. Капкан гремел. Я нервно икала и старалась поскорее поймать пленника, но он лишь усугублял своё положение. Наконец цепь обмоталась вокруг ствола, а я смогла схватить несчастного больного за шкирку.

Похожий на генету-переростка зверёк размером с крупную кошку отчаянно вырывался, но когда я с третьей попытки нарисовала у него на пятнистом пузе обезболивающее заклинание, вдруг ошарашенно затих и присмирел. Вернее, присмирела.

– Ну, ти-ик-ко… ти-ик-ко, – я прижала окровавленную малышку к груди и принялась гладить, а когда она поняла, что вреда ей не причиняют и успокоилась, – попыталась разомкнуть капкан.

Не тут-то было! Какая сволочь его тут поставила?

Тонкие трубчатые косточки раздробило так, что от одного вида открытого перелома меня снова замутило.

Капкан поддался с пятой попытки, и я с ненавистью отбросила его в сторону.

С ногой у малышки было плохо. Совсем плохо.

Но я всегда хотела завести себе кошечку, а эта явно умненькая – смотрит на меня жалобными глазками и даже не пытается оцарапать или укусить.

В общем, я наспех зафиксировала перелом, влила ей в рот немного успокоительного зелья, от которого она смешно отфыркалась, и понесла находку домой. Лечить, кормить и что там ещё положено делать с кошкой, которая завела себе хозяйку.

Капкан сунула в корзинку и тоже прихватила с собой. Может, получится найти хозяина и тоже ему что-нибудь прищемить.

Хорошо, что до избушки идти было не так далеко, а Лана прекрасно знала окрестные леса. К дому мы подошли всего минут через двадцать, у меня даже спину не заломило от тяжёлой ноши.

Подойдя к избе, я положила болезную на стол во дворе и строго сказала:

– Я буду тебя лечить, а ты не дёргайся и не мешай.

Та прянула ушами, втянула воздух розовато-коричневой носопыркой и внимательно посмотрела на меня огромными небесно-синими глазами. По мордочке было видно, что досталась мне шкода шкодливая, но умная. Именно поэтому она трагично распласталась на столе, жалобно шмыгала носом и со стонами вздыхала, однако процессу лечения не мешала. На всякий случай я её осторожно парализовала ниже пояса, принесла артефактную лампу, промыла рану обеззараживающим раствором и принялась собирать то, что осталось от лапы.

Шерсть, грязь, осколки костей, свернувшаяся и свежая кровь – от их вида меня тошнило так, что дважды пришлось отходить в сторону, чтобы проблеваться и продышаться. Заодно и воды из колодца принесла.

Лапу малышке почти оторвало, но кое-как я собрала её воедино. Икая, чертыхаясь, а к концу – сердито промаргиваясь от набежавших слёз. Жалко было эту дурнину шерстистую, будет же хромать… Она себе ещё и один коготь вырвала с мясом, но тут я ничем помочь не могла – просто залечила рану. Что касается зубов – то здесь повезло, они оказались молочными. Это показала диагностика.

Я с подозрением уставилась на тушку весом килограмм пять. Или даже семь. А ведь ей месяца два-три, если зубы ещё не поменялись… Некоторые выпали, ещё парочку она выломала, но клыки на месте. В каком возрасте у кошачьих меняются клыки? Да кто ж их, местных кошачьих, знает!

Сращивать кости Лана, оказывается, умела, правда сил на это требовалось неимоверное количество, так что к утру я израсходовала жалкие остатки сил, оба запасных накопителя и едва стояла на ногах от усталости, но всё равно смогла объединить лишь несколько крупных осколков, поэтому соорудила лангет из палочек, крепко, но не слишком туго замотала и перевязала лапу так, чтобы киса не смогла на неё наступать.

Поели мы со шкодой вместе – быстро развариваемую крупу с мясом из заготовок ещё Ланиной бабушки. Я побоялась, что без зубов моя питомица не разжуёт куски, но она миндальничать не стала и просто заглотила их целиком, смачно рыгнув в конце трапезы. Синие глазки осоловели и стали смотреть кучно, а я вздохнула и забрала её спать на печь, где по летней поре было довольно жарко – мы же готовили.

К счастью, жара не помешала уснуть.

Проснувшись спустя несколько часов, я крепко задумалась.

Почти горячее пушистое тельце тесно прижималось ко мне во сне, шкода шумно сопела, и это сопение отчего-то наполняло избу уютом. И куда она пойдёт маленькая и хромая? Лапа будет заживать не меньше недели, а мне не помешает компания. Что я, не прокормлю её?

Интуиция подсказывала, что есть питомица будет с большим аппетитом, но это не пугало. Уж я-то смогу заставить деревенских платить по счетам, а также придумаю, как заработать. А что касается налогов… Интересно, а фиктивные браки тут практикуют?

Додумать многообещающую мысль не успела – в дверь раздался стук.

Кого принесло на этот раз?

На пороге стояла донельзя взволнованная молодая девушка. Почти девочка. Ей и двадцати-то не было, а на руках – полугодовалый малыш, вялый и с неестественно красными щеками.

Девушку Лана мельком видела, но имени её не знала – она появилась в деревне после замужества и жила на самом дальнем конце, куда целительница доходила редко. Рожала она в родном селе, под присмотром матери и старой, опытной повитухи. Лану на роды приглашали, но она не захотела идти, за что я её ни капли не осуждала.

Единственные роды, на которых я согласилась бы присутствовать – мои собственные. И то, если б могла, я и на них не пошла бы.

– Вы только никому не говорите, что я приходила, – затараторила девушка, поминутно озираясь на пустующую дорогу.

Неожиданный поворот…

– Проходите, – впустила её я. – Что случилось?

– Малой приболел, а муж в поле. Я ему утром сказала, а он отмахнулся… Посмотрите его! Я заплачу! Только старосте не говорите! – взмолилась девушка. – Это я виновата, оставила бельё сушиться на всю ночь, хотя знала же, что это к болезни… Надо было хоть сырое, но собрать, – причитала девушка.

Я взяла ребёнка на руки, от всей души радуясь тому, что он целый и ниоткуда не кровит. Начертила на нежной коже диагностическое заклинание, думая, что малыш просто приболел, но… результаты мне не понравились.

Сердце заполошно забилось, а я снова отчётливо икнула, мысленно матеря новоприобретённую особенность.

– Помогите его раздеть. У него в крови яд.

– Яд? Какой яд? – вытаращилась на меня девушка, но отвечать я не стала.

Принялась стягивать с малыша расшитые красной обережной нитью ползунки и распашонку. Нарывающее место укуса обнаружилось между пальчиков левой ножки. В носке ползунка нашёлся и виновник – ядовитый араденнад. От вида паука молодая мама тонко завизжала, а я успела инстинктивно сжать ползунок к руках и раздавить паука, а потом кинулась к шкафу с зельями – антидот у меня был, но подойдёт ли он ребёнку?

– Когда вы надели на ребёнка ползунки? Сколько времени прошло?

– Да утром переодела… Пара часов, – всхлипнула она, с ужасом глядя на меня. – Это я сама, своими руками?..

– Спокойно, – подсекла я на излёте приступ самобичевания и последующую истерику. – Вы же не специально. Вы же не знали, что в ползунках паук! Главное, принесли ребёнка к целителю. А теперь мне нужно, чтобы вы помогли его напоить.

Я достала антидот и отмерила ложку, прикинув вес ребёнка на глаз. К счастью, араденнад нам попался мелкий, а его яд убивает достаточно медленно, так что у антидота есть время подействовать. Через сутки после укуса помочь бы не смог уже никто, хотя, возможно, младенец не продержался бы так долго.

Глядя на ребёнка, я тихо проговорила:

– Думаю, примета не на пустом месте образовалась. Араденнады – ночные пауки. На рассвете они ищут место, чтобы спрятаться от солнца. Вероятнее всего, он заполз в складки одежды в поисках убежища, а потом укусил, когда вы надели ползунки на малыша…

– Да! Он так кричал и плакал, – разрыдалась мать. – Но он всегда плачет, когда его одеваешь, я и подумать не могла…

– Это случайность. Вы не хотели причинить сыну вред, – успокаивающим тоном проговорила я. – Это просто плохое совпадение.

– Муж меня накажет, – всхлипнула она, глядя на меня огромными, влажными карими глазами в обрамлении мокрых ресниц.

– Осмотрите остальные вещи, чтобы убедиться, что больше в них никто не заполз, а я никому не расскажу о случившемся. Говорить ли мужу – решайте сами. Необходимости в этом нет.

Я проверила ребёнка и наложила на него несколько заклинаний – одно должно было помочь антидоту расщепить яд, второе – вывести его из организма, третье – поддержать органы маленького пациента в этой борьбе, четвёртое – усыпить его на несколько часов.

Девушка, имени которой я так и не узнала, потрясённо замолчала, прижимая ребёнка к груди, а потом тихо попросила:

– Вы только старосте не говорите, что я вам заплатила. Он запретил…

Я лишь хмыкнула. Теория подтвердилась. Староста подговорил остальных деревенских, чтобы усилить давление на Лану. Вот ведь беспринципный стервец!

– Не скажу. Это не в моих интересах. Он хочет, чтобы я отчаялась и пошла замуж за Дрогима, но этого не будет.

– Вы знаете, что Дрогим… жевун? – тихо спросила она, пряча глаза.

– Вчера выяснила.

– Они это скрывают, но муж видел во время сева, как Дрогим сначала ходил хмурый и злой, потом ушёл с поля в лес, пропал часа на два, а вернулся довольный и счастливый, да как давай пахать. У всех силы к вечеру уж на исходе, а он словно и не чувствует усталости. Так и пахал до зари, даже не присел. Только кровью всё плевал, но так, чтоб не видел никто. Но мой муж видел, а потом мне рассказал.

– Сколько месяцев назад это было?

– Дак весной ранней. Снег только сошёл…

– Значит, месяца четыре, не меньше.

– Дотянул бы до зимы… Там не будет-то листьев этих клятых. Хотя жевуны хитрые и прозорливые. У нас в деревне один аж три года прожил – на зиму вытяжку делал, вываривал листья-то. Апосля совсем уж с ума сошёл, жену с топором гонял, чуть не зарубил, так она детей собрала и к родителям сбежать успела. Он всё по деревне бегал и орал, что под кожей у него червяки. А потом он себе ногу отчекрыжил да располосовал, видать, червяков искал. Так и помер. Кровью истёк. Вот… – заговорщически поделилась она.

– Лоуза разрушает мозги, как кислота разъедает плоть. Никогда даже не касайтесь её.

– Дак вырубают же её близ деревень. Но жевуны-то всё равно находят. У них чуйка такая, да и в лес они не боятся ходить, хоть днём, хоть ночью.

– Страх притупляется вместе с другими эмоциями, поэтому им и не страшно в лес ходить. Поэтому они готовы за листья хоть мать родную искалечить.

Девушка кивнула:

– Вы уж это… Держитесь и не поддавайтесь на уговоры замуж за него пойти.

– Не поддамся, не переживайте.

– Вот и славно. Мне нужно давать какое-нибудь лекарство? Или прийти снова?

– Да, приходите завтра, если состояние не улучшится. Из лекарств – поддерживающий почки отвар, – я нашла в корзине мешочек с нужным травяным сбором и завернула немного в бумажный конвертик. – Заварите в кружке, потом разбавьте кипячёной водой до полного кувшина. Этим отваром поите малыша до завтрашнего дня. И ничем не кормите. Совсем ничем.

– Как ничем? А грудным молоком?

– С молоком лучше повременить хотя бы до утра, – ответила я, снова обратившись к воспоминаниям Ланы. – Оно слишком жирное и может помешать работе антидота и отвара.

Маленький пациент спал, и я осторожно погладила крошечные пальчики, а затем заставила себя убрать руку и улыбнуться:

– Удачи вам. Если станет хуже, обязательно приезжайте. Или можете остаться на ночь у меня.

– Нет. Муж вернётся вечером, а меня нет. Он с ума сойдёт от беспокойства… До свидания. И спасибо, – девушка неловко замялась: – Сколько с меня?

– Десять арчантов за приём и ещё десять за антидот. Выздоравливайте.

Оставив деньги на столе, она ушла, перед выходом из дома отвесив избе поклон. Так суеверные полуденники уваживали духов-покровителей дома, берегущих его от беды, когда Солар спит.

В Эстре́не, стране, где родились Лана и её бабка, кланялись порогу перед тем, как войти в дом, особенно в первый раз. В Лоаре́льской Империи, где я оказалась, делали наоборот – на выходе.

Я только сейчас поняла, какое неуважение оказала дому и семье Рустека вчера, сбежав из-под их крыши на ночь глядя и не отвесив положенного поклона.

Что ж… Видимо, нас ждёт новый раунд противостояния.

Иллюстрация: Шельма

Примета 6: считать деньги перед зеркалом – к убыткам

Восьмое майрэля. После обеда

Таисия

Я думала, что староста даст о себе знать почти сразу, но ошиблась.

В блаженном одиночестве прошла местная шестидневная неделя. Я освоила незнакомую конструкцию печки, вспомнила, каково стирать руками и жить без водопровода и канализации. Не медово и не сахарно…

Свою игривую кошатину я поначалу звала Оторвой в честь сорванной с окна занавески и Задирой в честь подранного половичка, но в итоге откликаться она начала исключительно на Шельму. Видимо, по совокупности нанесённого ущерба.

Когда рана поджила, а острая нужда в моих услугах отпала, Шельма показала свой истинный характер, и хромота ей ничуть не помешала.

Созданием она оказалась ласковым и очаровательным, но только когда хотела есть. Когда не хотела – становилась исчадием ада. К счастью, есть она хотела почти всегда, а наевшись до состояния глубокой беременности и временной комы, лежала у меня на коленях, громко мурчала и позволяла гладить розоватое пятнистое пузико, покрытое мягким редким пушком.

В остальные моменты она устанавливала в доме жёсткие порядки. Занавескам категорически запрещалось развеваться на ветру, коврику – шевелить кисточками, травам под потолком – шуршать, связкам грибов – раскачиваться, а мне – ходить в платье с колышущимся подолом. Все виновные в нарушении общественного порядка были, как правило, пойманы, подраны и жестоко покусаны.

С туалетом проблем не возникло – на улице я соорудила ямку с песком, и свои дела Шельма делала преимущественно в неё, периодически накрывая их то ковриком, то пучком трав, то кухонным полотенчиком. Вот такая хозяйственная и аккуратная киса. Обычно результаты регулярных перееданий она яростно закапывала, и в какой-то момент пришлось смириться с тем, что во дворе теперь будет подкоп в столицу или первая в этом мире станция метро.

На зубки Шельма пробовала абсолютно всё, поэтому я начала сомневаться – а о капкан ли она их обломала? Всего за несколько дней она пыталась схарчить чугунную сковородку, угол печки и найденный во дворе камень.

Сначала я всерьёз беспокоилась, чего не хватает в организме кисы, если она жрёт камни, но после нескольких глубоких диагностик пришлось признать, что мозгов. К счастью, отсутствие элементарного инстинкта самосохранения компенсировалось живучестью. Шельма залезла в печку и опалила усы и шерсть на морде; упала в колодец и жалобно мяукала из глубины, суча по воде лапами; нырнула носом в котелок с горячей кашей; стащила огненный пирожок прямо с противня и заглотила его целиком, после чего долго пучила глаза и сипло мявкала, пока я судорожно пыталась понять, как её лечить от ожога желудка.

И это всего за пару дней!

Кисины проказы и шалости я принимала стоически, потому что спать она приходила под бочок ко мне и даже обнимала мою руку во сне тяжёлыми, пушистыми лапами. За это я готова была простить ей многое, куда больше, чем чужие подпорченные занавески и уничтоженный половичок, который, если быть совсем уж откровенной, сам нарывался своими нахальными кисточками.

Простая деревенская жизнь оказалась на удивление умиротворяющей, и необходимость пользоваться спрятанным в кустах уличным туалетом не особо напрягала. По крайней мере, это был мой личный туалет, и его не мог загадить сосед-алкоголик. Возможно, зимой я запою иначе, но на дворе стояло лето с ласковыми тёплыми ночами, так что я нарекла грубо сколоченную конструкцию бунгалом для раздумий и на этом успокоилась.

Готовить приспособилась по вечерам, после пробуждения, тогда к утру печка успевала остыть.

Вместо завтраков у местных были рассветники, а вместо ужинов – вечерники. Трапезу середины дня полуденники называли обедом, а маги устраивали ужин в районе полуночи. Мы с Шельмой явно не попадали ни под один из этих режимов. Ложились под утро, но ещё затемно, спали до послеобеденного времени, а вечера проводили за делами – я готовила, прибиралась, читала лекарские книги, ухаживала за доставшимся садом и огородом, а киса нападала на сорняки и безжалостно их выкапывала, некоторые даже сгрызала, за что я ласково называла её газонокисилочкой.

И всё бы ничего, однако денег не прибавлялось, а дата очередной оплаты налога неумолимо приближалась, прямо как похмельное утро после корпоратива. Ты ещё танцуешь на столе директора, но где-то глубоко в душе уже знаешь, что через пару часов будет мучительно больно.

Лана верила, что деньги убавляются от того, что их считаешь перед зеркалом, поэтому никогда так не поступала, но, судя по всему, мало соблюдать приметы, надо ещё и задом шевелить и желательно тоже не перед зеркалом.

Продать мне было особо нечего, разве что книги по целительству, но их я пока штудировала, да и расставаться с ними не хотела. За холодильный ларь можно было выручить около тысячи, но как потом без него жить в такой жаре?

Требовалось добраться до города, чтобы найти там покупателя для трав и, возможно, зелий, но идти до него пешком было далеко, да и Шельма не отходила от меня ни на шаг, а выдержать долгую дорогу не смогла бы. Как и я не смогла бы её нести – каким-то образом она умудрилась за несколько дней набрать не меньше двух кило. Я раньше считала, что такое возможно только в качестве новогоднего чуда, но нет.

В общем, проблема дохода встала остро, и я решила, что настало время хорошенько встряхнуть деревенских и собрать с них долги.

Словно почувствовав моё намерение, староста появился на пороге сам. Лицо суровое и недовольное, губы изогнуты коромыслом, а седеющие кудри собраны в хвост. Он постучался в дверь после обеда, когда мы с Шельмой как раз проснулись, наварили ореховки (я), обтёрлись об горячий горшок, чуть не свалив его со стола (она), и занимались методичным истреблением съестных припасов (вдвоём).

– Ланка, я решил дать тебе шанс одуматься, – величественно оповестил меня староста, когда я открыла ему дверь.

От неожиданности я фыркнула так, что непроглоченная каша вырвалась на волю и брызгами легла на смуглое лицо Рустека. В принципе, лучше и не скажешь…

Он утёрся и зло посмотрел на меня исподлобья:

– Совсем ошалела, девка?

– Простите, это я от счастья вас лицезреть, – лучезарно улыбнулась ему и захлопала ресницами, изображая дурочку.

Крадущаяся к выходу Шельма тоже изображала дурочку, поэтому мы с ней в очередной раз оказались на одной волне. Осталось только дружно начать скакать по избе, весело перепрыгивая с лавки на стол, а с него – под крышу, хотя взобраться на потолочную балку Шельма пока ни разу не смогла. Но это не значит, что не пыталась…

Староста нашего с Шельмой приступа радушия не оценил, стоял, бурил меня чёрными глазами так, будто намеревался добыть из моих недр газ. Положим, немного природного газа у меня было, и я бы без проблем с ним поделилась, если бы он вежливо попросил. Но Рустек и вежливость – параллельные прямые, которые не пересекаются даже в бесконечности, так что он остался без газа. Хватит с него и ореховки.

– Слушай, Ланка, ты меня не зли. Иди за Дрогима замуж, забирай его сюда, лечи. Будешь хорошей женой и вылечишь – так и быть, помогу тебе с твоим налогом магическим.

– Я правильно понимаю постановку вопроса, что если Дрогим от своей зависимости не вылечится, то это будет моя личная вина и ответственность, как недостаточно хорошей жены? – полюбопытствовала я, изо всех сил сдерживая саркастическую улыбку.

– Просто он одинокий, вот и куролесит! А появилась бы у него жена, детки бы пошли, вот он и взялся бы за ум. Так-то парень неплохой…

«Только ссытся и глухой», – мысленно добавила я, прикидывая, можно ли от души поругаться со старостой или умнее будет не накалять обстановку.

– Статный, рукастый, плотничает отменно. Кровельному делу выучился. Ну, выпивает малясь, ну так кто без греха? Ну чуть сбился с пути, опрудынился… С кем не бывает? Ты-то на себя посмотри, тебя вся деревня ославила, какой тебе ещё муж? Радуйся хоть такому! Товар-то порченый ужо, никто тебя в жёны брать не хочет, ни жополунники твои, ни порядочные люди. Ты на меня так не гляди, девка, а разумей жизнь: как бабка твоя померла, так и покатилась ты на самое дно. Но я, так и быть, подсоблю тебе, ежели ты о Дрогиме позаботишься. Всё одно никто другой тебя в жёны не возьмёт ни в Армаэ́се, ни в каком другом селе. Уж я прослежу! – грозно насупил брови он.

Ага, многое становилось понятнее. Значит, когда Дрогим подсел на лоузу, староста быстро сориентировался и использовал учинённый Грегом скандал в своих целях. Хотя кто знает? Может, он специально подговорил Грега жениться на Мигне, чтобы место жениха целительницы освободилось. На самом деле это уже не важно.

Я стояла и слушала его излияния молча, следуя давно выработанному правилу: не пытаться заткнуть поток говна, иначе в процессе обязательно забрызгаешься. Гораздо мудрее дождаться, пока оный поток иссякнет, перешагнуть и двинуться дальше, желательно изящно наступив на источник канализационного изобилия сверху. При случае.

– Избу твою никто не купит! Никому она не нужна, на отшибе-то. Землицы у тебя – почитай, что и нету. Продать нечего. Чем налог будешь платить, а?

– Вестимо, вашими надеждами на моё благополучие, – широко улыбнулась я, сбивая Рустека с толку.

Он не привык, чтобы с ним так разговаривали, чуял, что над ним издеваются и всерьёз не воспринимают, но наверняка сказать не мог, отчего заметно растерялся.

– Ты мне это… Голову-то не морочь! Что делать-то думаешь?

– Перееду в другую деревню, раз в этой пчёлы бунтуют против мёда, – ласково проговорила я, заметив, как Шельма тихой сапой выскользнула на улицу.

Дверь-то открыта, а значит, ей срочно нужно на волю. В пампасы. К капканам, колодцам и полянам ядовитых цветов, туда, где ждут неприятности. Шельма не из тех, кто заставляет неприятности ждать слишком долго.

После значительной паузы Рустек сощурился и самодовольно заявил:

– А я тебе не дам уехать!

Вы только гляньте, какой грозный недавака! Он никак не унимался:

– Никуда я тебя не отпущу, понятно?

Тут уж даже я не выдержала:

– А вы, простите, кто такой, чтобы меня куда-то пускать или не пускать?

– Ты, Ланка, не беси меня. По-хорошему делай, что велено. Иначе будет по-плохому, – низким, рокочущим тоном закончил он.

– Это вы мне угрожать изволите? – восхитилась я. – Что ж, посмотрим, чем хорошим это для вас закончится.

– Видит Солар, зря ты меня гневишь, Ланка. Никуда ты не денешься. Забирай Дрогима и лечи его, иначе никакой жизни тебе не будет ни в Армаэсе, ни где ещё. Я на тебя управу везде найду! – многообещающе протянул он. – Ну что, образумишься или ещё помучаешься?

– Помучаюсь, – решила я. – Пожалуй, подамся к Разлому. Там, говорят, целители всегда требуются…

В памяти Ланы информации о Разломе было до обидного мало. Вроде бы какая-то щель то ли между мирами, то ли в преисподнюю, из которой ползут страшные твари. С ними воюют полуночники, ведь совладать с порождениями зла могут лишь магически одарённые, да и то не в одиночку.

Этот самый Разлом – огромная беда Довара, пересекающая едва ли не весь континент. Уж насколько Лоарельская Империя не в ладах с соседней Эстреной, а маги обоих государств у Блокады служат дружно – ни одна страна не способна справиться с этой угрозой в одиночку.

– К Разлому-то? – хмыкнул Рустек. – А есть ли он, твой Разлом, а? Или это сказочка такая, чтобы с рабочего люда три шкуры драть? Видел кто этот твой Разлом? Бывал там кто? Уж чай не случайно туда токась магов пускают. Как полуденник какой сунется – так сразу и сгинет. А какой не сгинет – тебе расскажет, что стоит там стена, за стеной ничего нема, а маги только и делают, что едят да пьют ночами за наш счёт! И император на их стороне, чай, сам маг. А кто поля вспашет? Уж не маги! Кто за скотиной ходить будет? Уж не они! Кто на жатве спину срывать будет? Уж не жополунники! Зато как делить урожай, так они первые. Мытарь приедет, да лучшую долю заберёт, в счёт, значица, налогов. Иль выкупит товар по бросовой цене. А ежели не захочешь кровью и потом заработанное отдавать за бесценок – то тут же тебя в острог или куда похужее. Удобная сказочка этот Разлом – полуденники спины гнут, а маги на их трудах жиреют, – он вдруг угрожающе ткнул мозолистым пальцем в мою сторону и рявкнул: – И ты ничем не лучше! Нет бы простому люду даром своим помочь, так тебе денег подавай!

Возможно, Шельма среагировала на тон, а может, просто увлеклась наблюдением за кучерявым седым хвостом старосты, но именно в этот момент она сиганула с крыльца вверх, взбежала по его спине и рюкзаком повисла на ней, зубами вцепившись в волосы, а когтями – в спину.

От неожиданности Рустек заорал и запнулся, запутался в ногах и повалился с крыльца.

– Фу, Шельма! Брось каку! – сурово потребовала я и с трудом отцепила генету-переростка от спины старосты.

К счастью, рубашку она не порвала – крепкая, сшитая из похожей на лён ткани, та выдержала кошачью эквилибристику, но покрылась пятнышками крови. Староста неожиданно пружинисто для своего возраста подскочил на ноги и разъярённо уставился на меня:

– Какого дракона?..

– Вы уж не обессудьте, я этой дикой кошке вылечила перелом. Бесплатно. Она осталась со мной и теперь атакует всех, кто на меня орёт. Удивительно, что благодарность за излечение способны испытывать даже животные, но не сельские старосты. Как видите, я вполне способна исцелять бескорыстно, а с вас деньги брала не за лечение, а за необходимость терпеть ваше общество. Но начиная с этого момента на мои услуги можете не рассчитывать – ни бесплатно, ни за деньги. Так что удачи. Надеюсь, царапины не воспалятся. Настоятельно советую их обработать, потому что совсем недавно Шельма этими когтями рыла яму у нужника.

На этом я покрепче стиснула в руках воинственную кису, с треском и пафосом захлопнула дверь, а потом прислонилась к ней спиной.

Может, зря я так? Я, конечно, целительница, но не бессмертная же? Запрут в избе, обложат хворостом и спалят к едрене фене вместе со всем моим гонором. Эпоха и нравы тут значительно отличаются от привычных…

Да всё отличается, будь неладен этот Довар!

С другой стороны – моя старая наставница могла и палкой шибануть зарвавшегося пациента, особенно молодого. Да и от дома некоторым отказывала, причём кому на полгода, кому на год, а особо ретивым и навсегда. Такие потом ко мне ездили. Да и бабка покойная со старостой не раз собачилась, при ней такого он себе не позволял. Так что дело не в патриархальных взглядах, а в том, что кто везёт, на том и едут. А ещё – quod licet Jovi, non licet bovi, а Лана Юпитером явно не была.

Значит, на этом и закончим работу pro bono, а староста пусть катится подальше и со своими планами, и со своими угрозами.

Я твёрдо решила наведаться в город и разузнать о возможностях трудоустройства там, желательно не целительницей. Дар даром, но какой нормальный целитель будет уходить в неоплачиваемый обморок при виде открытого перелома? Вот-вот.

Можно тихонечко устроиться куда-нибудь секретарём. Или няней. Вот няней было бы лучше всего, детей я очень люблю, хоть своих так и не вышло родить. А то, что разбитую коленку смогу залечить – так это мне лишь в плюс.

Определившись с курсом действий, я повеселела и решила наконец заняться тем, что давно хотела сделать – сварить себе натуральный магический крем.

Духами я редко баловалась, а вот порадовать себя перед сном лёгким массажем лица – самое оно. Главное, чтобы Шельма крем не съела.

Лана умела варить жирные лечебные мази, а о лёгких, подходящих для лета лосьонах и муссах даже не задумывалась. И то верно, кто беспокоится о морщинах и увлажнении кожи в двадцать лет, когда кажется, что молодость будет вечной?

Я достала из шкафа справочник и внимательно перечитала заметки бабушки о свойствах разных трав. Между прочим, на эстренском, которым Лана владела очень даже неплохо, что будет дополнительным плюсом при устройстве на работу где-нибудь в Приграничье. Сама бабка на местном лоарельском разговаривала, но не писала, да и знала его в разы хуже родного. А Лана бодро шпрехала на обоих языках, а письменности обучилась в доме наставницы.

Итак, что подходит для крема?

Пока я выбирала травы и ягоды, отдавая предпочтение свежим, растущим на огороде, за окнами стемнело, и я распахнула их на полную, чтобы впустить ночную прохладу, но просчиталась: ночь оказалась почти такой же безветренной и душной, как и день. Пришлось поменять платье на длинную рубашку и дважды мочить её, чтобы влажная ткань приносила хоть какое-то облегчение.

Из-за разогретой печи и работающей артефактной плитки в небольшой избе стало невыносимо жарко, поэтому мастер-класс по кремоварению я в итоге перенесла на улицу, под свет лун. Ещё и Шельма совала то нос, то хвост куда не просят. Во дворе она отвлекалась на колышущиеся неподалёку кусты, и дело пошло куда бодрее. К утру у меня в руках был первый образец омолаживающего крема с уникальными целительскими свойствами. И вот что забавно – студенистая субстанция магию не держала, однако с помощью дара можно было усилить её эффективность.

Разумеется, сварить крем в компании Шельмы оказалось задачей со звёздочкой, но я сочла понесённые потери незначительными и на этом успокоилась.

Довольная собой, искупалась в летнем душе, насухо вытерлась и намазала всё тело нежно пахнущим разнотравьем кремом. Он получился жидковат, но на свойства это не повлияло. Попробую завтра ещё какой-нибудь бальзам для волос сварить. Кудри хрупкие, нужно их беречь и увлажнять.

А ещё подумалось, что с такой нервной жизнью мне позарез нужен антидепрекусь. Для начала попробовала пряники и напекла пару десятков, чтобы дозированно принимать перед встречей с деревенскими. Пряники получились на троечку, немного не хватало остроты – имбиря, перца, корицы… а подобие садового хрена, найденного в запасах у рачительной Ланы, придало лишь горчинку. Тогда вместо антидепрекусьных пряников я напекла пирожков с успокаивающей нервы сладкой начинкой.

А всё почему?

Потому что делать в избе без телефона и интернета было решительно нечего. От скуки я даже подумала в лес сходить, но потом глянула на Шельму, успокоившую нервы двумя пирожками, и решила отложить панику до лучших времён, а поход в лес – до завтра.

Вдруг найду что-нибудь интересненькое?

Помыв посуду, начала приготовления к походу. Отыскала удобные ботинки, корзинку для сбора трав, собрала перекус и решила, что завтра пойду прямо после обеда. Жаль, брюк в гардеробе Ланы не было, я всё перерыла и так и не нашла, а ходить в лес в юбке – дурость какая-то…

Сшить, что ли? Так меня максимум на дырку или стрелку на колготках хватало.

Проветрила избу, забралась на стол и распределила подвешенные между балками сушёные травы так, чтобы появилось место для новой партии, а потом помыла окна.

Нет, честное слово, в сутках слишком много часов, если не тратить их на интернет. Зато я наконец поняла смысл совета правильно подбирать расстояние до рабочего монитора, чтобы не уставали глаза. На расстоянии одного мира от монитора глаза действительно перестали уставать. Кто бы только мог подумать!

Мы с Шельмой легли спать ещё затемно, а я подумала, что нужно сколотить себе кровать. Лана всегда спала на печи, а бабка – у окна, хотя зимой могла и на печь взобраться, косточки погреть. Тогда внучке доставалась постель. По местной традиции кровать покойницы сожгли сразу после смерти – чтобы отпугнуть чужого духа от мёртвого тела. Уж не знаю, какая за этим стояла логика, вряд ли даже очень непритязательный дух вселился бы в соломенный матрас или поеденный жучками подголовник, но факт остаётся фактом: теперь в избе осталось лишь одно спальное место, крайне некомфортное по летней жаре.

Гамак, что ли, повесить во дворе? Так там меня какая-нибудь местная пакость сожрёт и не подавится…

В общем, я долго ворочалась, слушала мурчание Шельмы и уснула с трудом, однако стоило только впасть в жаркий сон, как в дверь раздался тревожный стук.

Я продрала глаза и наконец поняла, почему в поликлиниках некоторые врачи принимают с 10.15 до 12.45 только по понедельникам. Установить, что ли, такой же график?

Всё равно не платят ни шиша!

– Ланка! Ланка! Открывай! – завыли из-под двери.

Горестно вздохнув, я слезла с печи, утёрла вспотевший лоб и почесала шею, которую щекотали прилипшие к влажной коже кудрявые волоски. Ладно, может, целительница и не зря утягивала свою роскошную шевелюру в косу или тугой узел на затылке.

Распахнув дверь, очень вопросительно, но не очень доброжелательно уставилась на немолодую неопрятную женщину.

– Ланка, тут дело-то какое. Беда у нас приключилася, – залепетала она, фальшиво улыбаясь. – Матери спину-то защемило, аж всю бедняжку перекорёжило…

И голос-то какой заискивающий! Неспроста!

Порывшись в воспоминаниях Ланы, я вспомнила и дочь, и её мать – самую вредную и противную деревенскую бабку с говорящим прозвищем Сока́лиха. Нет, эти две красотки пусть лечатся молитвами к Солару, прикладыванием подорожника и уринотерапией.

– Ах, какая печаль. Ну, пусть выздоравливает! – не особо искренне пожелала я и начала закрывать дверь.

– Ты б сходила к ней, помогла бы, а? – настойчиво попросила Со́тта.

– Пожалуй, откажусь, – ответила я. – Кстати, ваша мама мне ещё двести сорок арчантов задолжала за зелья.

– Совесть-то у тебя есть? – вдруг перешла в наступление Сотта. – Человеку плохо!

– Совесть у меня есть, и она не позволяет торговать подпорченным зельем. В отличие от вашей матери, продавшей мне червивое мясо.

– Ой, ну разок и продала, тоже мне катастрофина!.. – всплеснула руками Сотта. – Можно подумать, ты потравишься! Нобларину-то благородную из себя не строй! Ты ж магичка, тебя хоть помоями корми – ничего тебе не сделается!

От такой незамутнённости у меня аж вера в людей пошатнулась и чуть не рухнула со всей высоты моего жизненного опыта. Честное слово, с таким беззастенчивым хамством всего пару раз в жизни сталкивалась и до сих пор не могла поверить, что люди вот такую дичь на серьёзных щах способны нести.

Может, деревня всё-таки стоит на месторождении каких-то редких газов, испарения которых вызывают массовый кретинизм?

– Маме вашей скорейшего выздоровления, – с каменным лицом проговорила я. – А если вы хотите получить медицинскую помощь, то для начала придётся рассчитаться по долгам, принести извинения, и только если они покажутся мне достаточно искренними, я приду и осмотрю вашу мать. Ей, кстати, перед приёмом необходимо будет помыться. Знаю, что в вашей семье это не принято, но вы уж расстарайтесь.

Сотта набрала воздуха в грудь, но я решила не рисковать барабанными перепонками и просто захлопнула дверь у неё перед носом.

Поголосив какое-то время, она наконец убралась восвояси, а я за неимением вина напилась колодезной воды и всерьёз задумалась о будущем. Долго я в этой деревне не протяну – однозначно кого-нибудь задушу, поэтому нужно брать руки и делать ноги.

После ухода Сотты уснуть уже не получилось, да и время перевалило за полдень.

Взяла и в сердцах наварила обезболивающих, кроветворящих, слабящих и крепящих отваров – всего самого ходового и привычного для Ланы. Пирожки-антидепрекуси уложила в один куль, кое-какие закуски – в другой, и по вечернему солнышку выдвинулась к старенькой наставнице Ланы делать то, что она сама должна была сделать ещё полгода назад – нажаловаться и посоветоваться.

Из мешка сообразила подобие рюкзака-сидора, а с собой взяла пустую корзину покрепче и подстилку – для Шельмы.

Киса была абсолютно счастлива. Она бежала по утоптанной дороге впереди меня, радостно подпрыгивая, топорща хвост и одновременно прихрамывая то на больную, то на здоровую ногу – от переизбытка чувств. Пятнистые круглые ушки локаторами вращались в разные стороны, а шкодливые глазищи так и выискивали, чего бы вокруг закогтить и схарчить. А если не схарчить, то хотя бы убить и размазать по земле тонким слоем.

В целом, я кисины эмоции полностью разделяла.

Долгая прогулка пошла на пользу – к приходу в другую деревню проблемы уже не казались такими уж огромными, и наконец отступило ощущение, что я медленно двигаюсь по конвейеру в сторону гигантского пресса, готового меня раздавить.

Как говорится, жизнь говно, но мы с лопатой. Будем удобрять мечты!

Примета 7, новоявленная: бесить человека со скальпелем в руках – к новым дыркам в организме

Девятое майрэля. Ранний вечер

Таисия

Бабку Грису хорошо знали во всех окрестных сёлах. Крепкая, абсолютно седая целительница давно разменяла девятый десяток, но бодрости в ней было столько, что молодёжь позавидует.

Вот я чем старше становлюсь, тем опаснее для меня лежать. Иногда так хорошо лягу, что хоть потом не вставай. Это я не к тому, что Ленин, может, и не умер, а к тому, что бабка Гриса – большая молодец, как-то умудряется подниматься по утрам, несмотря на возраст.

Подходя к аккуратному побеленному домику, обосновавшемуся в цветущем саду, я приметила разные сорта кустарников и трав – от самых обыкновенных, в изобилии растущих на любой лесной полянке, до редчайших, таких как лучанник, звёздная капель и танатник. Последний имелся и у Ланы, а вот где старушка добыла первые два – большой вопрос.

– Шельма, иди сюда! – подозвала я заинтересовавшуюся грядками кису.

Она пригнулась, оттопырив пятнистый зад, и явно собиралась атаковать сочный зелёный кустик огнецветника, но стоило ей только приблизиться к цели, как из зарослей на неё спикировала огромная тень и клюнула прямо в незащищённую пятую точку. Подскочив с обиженным мявом, Шельма дала дёру в мою сторону.

– Вот есть дикая собака динго, а ты – дикая коша́ка бздинго, – рассмеялась я, глядя на заныкавшуюся у меня между ног кису.

Мимо на бреющем полёте проскользил большой малахитовый попугай, явно довольный произведённым эффектом.

– Трр-рр-равки не трр-рр-рожь, тварр-рр-рь! – выдал он, вольготно располагаясь на верхней кромке забора.

Пять-шесть лет назад, когда Лана проходила обучение у наставницы, попугая у той ещё не было, как, впрочем, и грядок с лучанником.

Шельма, осмелев под защитой моего подола, с рычанием выползла наружу и грозно вздыбила шерсть на холке. Однако матёрый попугай не впечатлился, распахнул острый изогнутый клюв и показал розовый язычок, а затем пророкотал:

– Крр-рр-риворр-ррукий хрр-рр-ренодёрр-рр! Грр-ррядки берр-р-реги!

Теперь я узнала знакомые интонации. Ясно, значит, у бабки Грисы появился пернатый охранник, оттого сад-то и расцвёл.

Солар уже клонился к горизонту, и по воздуху плыли ароматы сдобы из соседних домов. Я подхватила кису под пятнистый бок, чтобы она ничего не учудила, подошла к входной двери и хотела постучаться, но она сама распахнулась прямо перед моим носом.

– Ланка? – удивлённо вопросила старая целительница. – Ты, что ль, по грядки мои повадилась?

– Нет, что вы, – заверила её. – Это просто Шельма в них случайно забрела.

Предъявив ей свою новообретённую питомицу, дождалась приглашения и вошла в ладную, пропахшую лекарственными травами избу.

– Питомица – это хорошо, это дело, – одобрительно покивала наставница. – Натаскивай её на то, чтоб грядки защищала. А то ведь всё сопрут! Выкопают! Сквалыжники неблагодарные! Примета у них такая есть, вишь ли, что саженец лучше прирастётся, коли с чужого огорода спереть. А я скажу, что другая примета должна быть: «Ежели у соседа чего украл, то это к выбитым зубам». Вот это добрая примета. Проверенная.

– Что, воруют с грядок? – удивилась я, а затем вспомнила, как покойная бабка Ланы с лопатой гоняла какого-то пацанёнка, который пытался вырыть недавно посаженную сливу.

Бабушке саженец подарил какой-то проезжий эстренец, то ли по доброте душевной, то ли по старой памяти. Очень она над этим деревцем тряслась, но оно росло чахлым, несмотря на все усилия.

– Совсем стыд потеряли! – пожаловалась наставница. – Ужно я им и так и сяк объясняла, ничего не слухают. Тепереча жди, к тебе пожалуют, я-то их боле лечить не сподоблюсь. Приехали, понимаешь, давеча с Юга четыре семьи. Наглые, шебутные, ленивые, вороватые. Толку с них чуть, а гонору… Староста уж стонет. Работать-то они не рвутся. Морячники, что с них взять… Знай только на берегу сидят трындят, а как горбатиться от зари до зари – так это не про них.

– Бабуля покойная морячников тоже не любила, – дипломатично согласилась я.

– А ты чего пожаловала-то? Столько лет носу не казала, а тут явилася… – подозрительно сощурившись, посмотрела на меня наставница.

– Посоветоваться, – честно призналась ей. – Совсем я запуталась, бабули в живых нет, осталось только на вашу мудрость и опыт полагаться.

Лесть старушка проглотила и не поперхнулась, заулыбалась приветливее и довольно сказала:

– Вона как запела, девка. Ну хоть посоветоваться мозгов хватило, а то слушаю молву об тебе да дивлюсь: моя ли это Ланка с Грегом спуталась, едва только остыли последние угольки от бабкиной кровати?

– Влюбилась, – покаялась наставнице, – а он мудаком оказался.

– Потому-то и надо замуж сначала выходить, а уж потом всё остальное! – наставительно подняла она в воздух скрюченный указательный палец с распухшими суставами.

– А лучше было б, если б я с этим мудаком жить осталась? Так хоть понятно, чего он стоит…

– И то верно, – неожиданно легко согласилась она. – Но ты сама дура – надо было хоть пригрозить травануть его, чтоб слухи не распускал, поганец.

– Кха-кха, кхак-то в голову не пришло, – закашлялась от неожиданности я.

– А зря. Мужиков надо в узде держать, чтоб не трепались почём зря. А я тебе на кой сдалась? Какой тебе нужон совет?

– Селяне совсем оборзели, – вздохнула я. – За лечение не платят, разговаривают через губу, задолжали уже кто по сто арчантов, кто по двести. А ведь я за приём недорого беру…

– Так бери дороже, – хитро усмехнулась старушка. – Чем дороже лечение, тем сильнее ценят врачевателя. Будешь их по десять арчантов оперировать – плюнут в рожу, что шов кривой. Станешь ломить по сотне за осмотр, начнут разговаривать с почтением. Таков закон. Оперируя за гроши, ты гнёшь спину так же, как остальные, а гребя денежки ни за что да плюя в потолок – в одночасье становишься важной персоной.

– Но это как-то… подло.

– А какая разница? Любить тебя ни при каком раскладе не будут, а так хоть на хлеб с маслицем хватит.

– Но они же не настолько богаты, чтобы…

– Ты чужие деньги-то не считай, неблагодарное это дело. Поговорку знаешь? Кто ходит да прибедняется, тот меньше всех нуждается! Никто тебе не мешает по желанию и бесплатно помочь, от особого расположения. Только сама скумекай, что одно дело одарить десятью арчантами и другое – сотней. Ужно как-то посолиднее, согласись? Опять же, кто мешает армаэсцам относиться к тебе с почтением? Вели бы себя как люди и жили бы благостно, а так – кто говном кидается, тот пусть в нём и ковыряется. Я взаместо тебя этих голубчиков приму, чтоб они разницу-то почуяли. Или хочешь – ко мне переезжай. Старая я стала, мне помощь по дому лишней не будет. Заклинанья-то какие-никакие ещё помню, а вот травки уже путать начала, особливо схожие ежели.

– А я как раз зелий принесла разных. Думаю: может, возьмёте про запас? Нечем мне за следующий налог платить, а деревенских староста подговорил меня игнорировать – он на меня давит, чтобы я за Дрогима пошла.

– Да неужто? – хмыкнула наставница. – Этот Дрогим всю жизнь был ни говно, ни пряник, нечего за него идти.

– Он к лоузе пристрастился. Вот староста всем и запретил мне платить. Решил, что я от безысходности пойду за Дрогима и вылечу его.

– Вот ведь сявый хлыщ! Ишь чего удумал! Такую красотку – и Дрогиму-жевуну в жёны? Перебьётся! Хотя… мож, сходила бы. Жевуны-то долго не живут, через годик вдовой станешь, всё меньше налога платить.

– Я думаю к Разлому податься, – осторожно поделилась я. – Там вроде целители всегда нужны.

– Так-то нужны и дело хорошее, да и вокруг полно парней не абы каких, а магов и благородий всяких. Глянется какой, замуж пойдёшь… Да только хорошего в том ничего нету. Будет муж сиднем сидеть у Разлома до самой старости, а ежели какой кантрад ему ногу откусит, то за калекой ходить придётся… Зато при Разломе каких только девок в жёны не берут! А ты чистой карамелью медовой выросла. Глядишь, и командира какого заарканишь, ежели дурить не будешь. Мужики когда раненые лежат, больно чувствительные становятся. В глаза заглядывают, руки целуют, подарки потом дарят. А всего-то и надо что улыбаться изредка да нахваливать. Оченно они на ласку и похвалу падки становятся, когда чувствуют себя немощными.

Я вымученно улыбнулась. А вариантов не ходить замуж тут в принципе не предполагается? Хотя кого мне спрашивать, у бабы Грисы мужей было чуть ли не пятеро, сыновей целый выводок, не меньше дюжины. И дочка вроде тоже есть, правда, всего одна.

– Из моих у Разлома двое сыновей трудится и внуков… несколько. Коли решишь окончательно – приходи, напишу тебе письмо рекомендательное, пока глаза хоть чего-то видят.

– Спасибо.

Наставница с кряхтеньем поднялась с места и подошла к печи. Открыла заслонку и поставила внутрь чёрный от копоти чайник с единственной светлой частью – тускло блестящей металлической ручкой.

Жилище бабы Грисы было гораздо просторнее и обставлено куда лучше Ланиного. Тут тебе и три разных металлических ларя-холодильника, и целая стена, уставленная артефактами и статуэтками, и отгороженная тонкой стенкой «медицинская» часть. В её правой стороне высокий стол расположился так, чтобы на него попадал свет из двух окон, но при этом было расстояние в два шага от каждой стены, а в левой примостились две кровати, поставленные буквой Г. Под потолком висела футуристичного вида магическая люстра с пятью плафонами в форме осиных брюшек, каждое из которых жалом нацеливалось на пустующий явно операционный стол.

Лана бы позавидовала такой роскоши, а меня лишь передёрнуло. Ничего из того, что я хотела бы видеть в своей жизни, на операционных столах не показывали.

Всё свободное место в избе занимали шкафы с книгами, склянками, банками, пучками трав и ещё какими-то приблудами неизвестного назначения.

В общем, уютненько.

Шельма, явно присмиревшая после профилактического поклюя в пятнистый зад, завозилась у меня на руках и принялась упираться лапами, чтобы её, бедолагу-пленницу, выпустили на волю и позволили приструнить все местные половички и занавески. Наученная не то чтобы горьким, но всё же опытом, я этого не позволила. Тогда она извернулась и вцепилась зубами в угол деревянного обеденного стола.

Поймав вопросительный взгляд наставницы, я виновато проговорила:

– Простите! Подозреваю, что у неё в роду были бобры.

Перехватила покрепче и засунула Шельме в пасть антидепрекусьный пирожок. Поняв, что в неволе неплохо кормят, она огромными глазами никогда в жизни не евшего существа выклянчила у меня ещё три штуки, потопталась на коленях и наконец уснула. Видимо, всё же утомилась после длительной прогулки.

Я чуть усилила сон заклинанием и переложила кису в корзинку – пусть набирается сил перед обратной дорогой.

Когда чайник вскипел, баба Гриса поставила на стол угощения, а я достала всё те же пирожки и рассказала о начинке. Идея пришлась старушке по вкусу, и вскоре она перебралась в кресло качалку и сыто щурилась:

– Ляпота-то какая… Благость… И даже никто не бесит… – она вздохнула и прикрыла веки, погружаясь в дремоту.

На такой случай плана у меня не было, тем более что в сонном доме меня тоже потянуло прилечь – не выспалась же сегодня.

Внезапную постпирожковую идиллию разрушил деликатный стук в дверь. Я его даже не сразу услышала – настолько ненавязчивым он был в сравнении с тем, как деревенские ломились ко мне.

– Баб Грис, а баб Грис? – жалобным басом протянули из-за двери. – Ты б посмотрела меня, а? Шото шишка какая-то на спине выскочила болючая… А завтра на весь день в поле… Я уж думаю – кабы чё не того, а?

Наставница приоткрыла один глаз, величественно повела подбородком в сторону двери и снова задремала.

Повиновавшись безмолвному указанию, я открыла дверь и впустила внутрь смущённого плечистого детину лет двадцати пяти. При виде меня он сначала приосанился и зазывательно ухмыльнулся, а затем, видимо, вспомнил, зачем пришёл, и малость приуныл.

– Проходите, показывайте, – вздохнула я, понимая, что наставница даёт мне шанс подзаработать.

За пациентом тянулся шлейф перегара, поэтому я философски решила, что дышать – несколько переоценённая потребность на этом отдельно взятом отрезке жизненного пути. Зайдя за перегородку, детина сначала развязал пояс, а потом стянул штаны вниз.

У него что, альтернативная анатомия? Спина в штанах находится? Я было хотела заорать от возмущения, но когда он повернулся ко мне задом и предъявил шишку, орать хотелось уже от ужаса.

С верхней части потной волосатой ягодицы на меня смотрел он – Мистер Чирей… Огромный, воспалённый и вызывающий оторопь.

Заботы о деньгах отошли на второй план, и я, нервно икнув, сдавленно скомандовала:

– Ждите.

Вышла из медкомнаты в основную часть избы, окинула её взглядом и отчаянно захотела сбежать. Просто сбежать куда подальше и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не сводить близкое знакомство с чужими фурункулами и чирьями…

Однако память Ланы чётко показывала, что сбежать из деревни можно, да только спрятаться от налога негде. Полуденники сдадут мытарю просто из любви к искусству, а полуночники такие хитрости раскусывают на раз-два.

Отдышавшись, вволю наикавшись и в сотый раз пропесочив себя за чрезмерную доверчивость во сне, я вернулась к пациенту и щедро плеснула на него обеззараживающего средства – чтоб обеззаразить с головы до ног. Судя по характерному амбре, он активно обеззараживался и обезболивался либо вчера, либо сегодня утром, перорально.

Взяв в руки скальпель, я снова установила с Мистером Чирьем зрительный контакт. Клянусь, он мне подмигнул.

Те же лица, акт второй.

В целом, фундаментальных возражений против того, чтобы воткнуть пьяному детине скальпель в зад, у меня не было. Воткнуть и убежать.

А здесь придётся остаться и смотреть… и лечить…

Задумавшись, я чуть не забыла обезболить, но вовремя опомнилась.

Дрожащей рукой вывела на липкой коже знак. И если бы этот детина чирьястый не дёрнулся в самый последний момент, получилось бы с первого раза. Но он пьяненько гыгыкнул и повернулся ко мне, растянув губы в дебильной улыбке:

– Ты мне делаешь щекотно!

– Могу сделать больно, – любезно предложила я. – У нас медкабинет высоких стандартов – все медики трезвые и готовы исполнить любой каприз за ваши сто арчантов.

– Но приём стоит только восемьдесят!

– Поэтому не капризничайте, – миролюбиво припечатала я и всё же обезболила нужное место.

Суеверные полуденники любят приметы? Вот проверенная: бесить человека со скальпелем в руках – к новым дыркам в организме.

Я икнула для храбрости и ткнула кончиком скальпеля прямо в зеницу чирья.

Знаете, иногда бывают такие моменты, когда ты вдруг осознаёшь очевидные истины. Например, что изюм – это сушёный виноград, каперсы – бутоны цветов, а маслины и оливки – один и тот же плод.

Вот и я сейчас внезапно осознала, зачем медики носят халаты или фартуки.

Кровь вперемешку с гноем брызнула в разные стороны, окропив и меня, и девственно белую стену.

– Одну минутку, – выдавила я, развернулась на пятках и пулей вылетела в сад.

Там, согнувшись пополам, я навсегда рассталась с вечерней трапезой и иллюзиями касательно моего попаданства. Присыпав место внезапного озарения землёй, дошла до колодца, чистой рукой умыла лицо, прополоскала рот, затем крепко сжала скальпель и вернулась.

Те же лица, акт третий.

Изо всех сил стиснув зубы и отчаянно икая, свою работу я доделала и получила за неё расчёт – восемьдесят гнойно-кровавых арчантов с запахом застарелого перегара.

Пока я застирывала платье и отмывала стену, на улице стемнело.

– Пошто пойдёшь на ночь глядя-то, а? Оставайся, – ласково предложила наставница. – Подсоби немного старухе, хоть подмети избу-то…

Я собрала половички и вытряхнула их в саду. Подмела. Помыла полы. Протёрла пыль. Очистила от копоти чайник. Перемыла все горшки. Напоила Шельму водой. Обобрала созревшие плоды орешника. Сварила вкуснейшую ореховку… и только после этого успокоилась и перестала икать.

Вообще, ореховка мне ужасно нравилась. Молодые орехи собирали прямо с куста, варили в молоке или воде и добавляли немного мёда. И не фундук, и не нут, и не миндаль – нечто среднее, нежное и при этом сытное. Вроде бы полуночники её не ели, считая едой для бедняков, но лично я такого никогда не пробовала и буквально влюбилась в новое блюдо, одинаково вкусное как в горячем, так и в холодном виде.

– Ох, уважила старуху, – довольно посмотрела на результаты моих трудов наставница. – Оставайся, а? Всё веселее вдвоём.

– Я подумаю, – дипломатично ответила ей, не желая отказывать в лоб.

Нет уж, соседствовать я больше ни с кем не стану – пожила уже, спасибо! Хватило впечатлений на три жизни вперёд.

Когда на небе показалась луна, я вышла в огород и полила грядки с ночными цветами. Они благодарно блестели каплями воды в лучах луны, чаруя необыкновенной красотой.

Странный мир этот Довар. Никак не могу понять, нравится он мне или нет.

Шельма составила мне компанию, а попугай, судя по всему, спрятался под крышу, поэтому киса осталась безраздельной властительницей всех окрестных клумб, но интерес к ним потеряла.

С лунным светом по деревне разливалось умиротворение. Тёмные избы с закрытыми ставнями казались уснувшими. Птицы перекликались где-то совсем далеко. На молчаливых деревянных крышах отдыхала ночь, а я нашла устроенный меж фруктовых деревьев настил и легла, разглядывая чужие звёзды.

Нужна цель. Нужен план. Нужны средства.

Пока что у меня не было ни одного, ни другого, ни третьего, но опускать руки рано.

Если бы не Шельма, я бы, может, двинулась к Разлому сразу. А теперь вроде как и не хотелось. Не тащить же её с собой в неизвестность? Но и оставлять страшно: как она без меня? И как я без неё? Жизнь с целыми половичками, непокусанными столами и непогрызенными углами – такая скучная. Лучше продержаться пару месяцев, пока она не подрастёт, подкопить денег, освоиться.

А дальше она либо начнёт вести себя прилично, либо заматереет и уйдёт в лес. Оставаться в Армаэсе надолго смысла нет, но и рвать когти прямо сейчас – тоже.

Для начала нужно собрать долги, заработать денег, подъесть припасы, сходить в город на разведку и заручиться рекомендациями от наставницы.

Вернувшись в избу бабки Грисы сильно за полночь, мы с Шельмой забрались на печку и уснули.

Примета 8: ворованные саженцы лучше приживаются

Десятое майрэля. Полдень

Таисия

Разбудил нас с Шельмой заявившийся к бабке Грисе посетитель, староста Феурмэ́са. Это село было куда крупнее того, где жила Лана, поэтому и староста тут был куда масштабнее – еле в дверь вошёл, на ходу вытирая пот с высокого, переходящего в лысину лба.

– Ну и жарень… – выдохнул он вместо приветствия, не замечая меня.

Я уютно в обнимку с Шельмой развалилась на печке и всерьёз подумывала о том, чтобы сегодня с неё не спускаться. После вчерашних медицинско-бытовых подвигов тело налилось горячей усталостью, помноженной на исходящее от каменной кладки тепло.

– Вот доживёшь до моих лет, никакая жара тебе будет не страшна, будешь мёрзнуть даже летом, – в тон старосте отозвалась наставница, кутаясь в шерстяную шаль.

– Дак страшно так долго жить. В Кербенне, люди говорят, девка боевым магом стала. Куда мир катится, а?

– Девка?

– Агась. Из благородиев, из Болла́ров проклятых. Люди говорят, в штанах ходит.

– Ну что с них, с проклятых взять? Чай не просто так их прокляли… Солар ей судья, – хмыкнула бабка Гриса. – А ты чего припёрси?

– Да жена… Лютует, спасу нет. Я ей слово – она мне дюжину в ответ. Кричит… Ругается… – протянул толстяк и заискивающе спросил: – Я вот думаю: мож у неё это, как его… бешенство матки?

– Брешенство кадки! – возмущённо ругнулась наставница, передразнивая. – Глаза б мои тебя не видели! А ты чего хотел, когда мать в дом приволок? Свекруха жену твою со свету скоро сживёт, до ручки довела. Ты глаза-то разуй, боров тугодумный! Тебе б приятно было, если б в твоём хозяйстве тебе на каждый сраный горшок устраивали сначала досмотр, потом выговор?

– За матерью догляд нужон, старенькая она уже.

– Да она, чай, младше меня!

– Энто да, да только она не магичка, поэтому здоровье-то уже не то.

– У меня тоже не то. И сил с каждым днём всё меньше и меньше, а всё ж как-то копчу избу сама. Вон, к Ланке в Армаэс скоро будете ездить, особливо ежели чего несрочное.

– Мать совсем слабая, не могу я ей от дома отказать. Не могу. А жёнка бесится, мать-то её никогда не жаловала, вот она и припоминает, что по молодости-то было… – пожаловался староста и горестно вздохнул: – Мож, зелье ей какое успокоительное дать…

– Зелье, – хмыкнула наставница. – Ты к ней как подойдёшь с зельем этим, так она тебе его на голову и наденет. Лучше вон, пирожков Ланкиных возьми. Дашь и матери, и жёнке, авось, не будут бушевать.

Стрельнув глазами в мою сторону, бабка Гриса вынула из кулька парочку пирожков, чтобы оставить себе, а остальное вручила толстяку.

– Пирожки с начинкой особой, да только не переборщи. По одному в день – и хватит. Посмотришь… А коли эффект будет, то за добавкой к Ланке приходи – я такие печь не умею. Цену она за них, правда, ломит порядочную, ну дак ты не обеднеешь. А нервы жёнины надо беречь. Довольная жена – залог счастья в избе.

– Это точно… Благодарствую, – обрадовался староста, заглянул в кулёк и сцапал один пирожок, целиком отправив в рот, быстро прожевал и крякнул: – У самого уже нервишки шалят, так и к бутылке недолго начать прикладываться. Ну, бывай, Гриса. А к Ланке-то заеду, коли будет повод.

Староста ушёл, так и не заметив нашего с Шельмой присутствия. Я спустилась с печи и поблагодарила наставницу:

– Спасибо!

– Не за что, душа моя. Я ж к тебе со всем сердцем. Ты, кстати, домой-то не торопись. Завтра как раз ярмарка будет, сходишь, носом поводишь, продуктов купишь. А сегодня всё одно делать нечего – колодец почистишь. Старая я уже стала, спина не гнётся, а ты молодая – быстро справишься. Ещё с печки золу успеешь выгрести, да дымоход заодно прочистить. В молодых руках-то дело спорится, – лукаво улыбнулась она. – А уж я в ответ чем смогу подсоблю: буду пациентов к тебе слать, всё одно сил на них у меня уже почитай нет. И за зелья твои честь по чести расплачусь.

В общем, бабка Гриса меня перехитрила – отказать ей я не смогла и целый день батрачила под её чутким руководством. Шельма ходила за мной хвостом, но на грядки больше не покушалась – из зарослей сливы за ней бдил попугай, которого три года назад выходила целительница. Его привезли с собой морячники, однако обращались с ним дурно – держали в тесной клетке и морили голодом. Умный птиц неоднократно пробовал сбежать, и последняя попытка увенчалась успехом, только хозяева отпускать его не пожелали – подстрелили в небе.

До участка бабы Грисы он дотянул, а потом рухнул с неба ей практически на голову. Как говорится, с неба счастье привалило. Она его и подлечила, и откормила, и к делу приспособила, потому что нахлебников страсть как не любила, даже пернатых.

К вечеру у меня гудели ноги, а Шельма окончательно разочаровалась в концепции гостевания – ни коврик погрызть, ни наглого попугая за хвост поймать, ни в медовый горшок залезть. Сплошные ограничения.

Однако я захотела остаться на еженедельную ярмарку – присмотреться к ценам и людям. Раз уж решила на пару месяцев задержаться здесь, не в Армаэсе же мне покупать червивое мясо, муку с жучками и прогорклый творог, тем более что за зелья наставница расплатилась действительно щедро – дала сто двадцать арчантов.

На уставленных книгами полках нашёлся академический учебник для целителей, и я с удовольствием его пролистала, чтобы освежить воспоминания. По крайней мере, информация встала на свои места.

«Целительская магия отличается от прочих (каких прочих и где бы про них почитать?!) тем, что способна управлять живой материей, воздействуя на её мельчайшие частицы». Видимо, под частицами имеются в виду клетки.

В учебнике классифицировались виды заклинаний, и все они были контактными – целитель обязан касаться пациента, чтобы на него воздействовать. А жаль, я бы с бо́льшим удовольствием швырнула в больного сгустком целительской магии из-за угла.

Самое удивительное, что Лана обладала довольно обширными практическими знаниями, несмотря на уединённость места, где выросла, и скудные источники информации. А тренировалась изначально она на животных, поэтому ветеринар из неё был, пожалуй, даже получше, чем лекарь. Порывшись в памяти, я даже нашла воспоминание о кесаревом сечении козы, а потом долго икала и корила себя – без него мне куда приятнее жилось.

Шельма за весь день и вечер почти ничего не учудила: лишь один раз сверзилась с печки да напала на тапки наставницы, прикусив ту за пятку. Можно сказать, продемонстрировала образцовое поведение. Ну вот как её не любить и уехать к Разлому, где кисе будет не так вольготно, как в избушке у леса?

Ладно, война план покажет, а пока буду придерживаться уже выработанной стратегии.

Утром в день ярмарки со всех улиц на главную площадь Феурмэса стекались разноцветные ручейки нарядных людей. Дети были чисто умыты, а некоторые даже обуты, женщины – красиво заплетены и одеты в яркие платья, а мужчины – подпоясаны тиснёными ремнями и преисполнены чувством собственной значимости.

Так как деньги у меня были, но нести домой тяжёлую корзину не хотелось, я решила брать только дорогое и лёгкое. Специи, восхитительно пахнущие сушёные колбаски, сладчайший мёд в сотах, вяленую рыбу и засахаренные ягоды.

Столкнувшись со старостой, вежливо ему кивнула, и он хоть не сразу, но узнал меня.

– Ланка! Ланка! Погоди! – заторопился он в мою сторону, оставив жену у прилавка с шёлковыми лентами. Добравшись до меня, он одышливо заговорил: – Ланка, почём пирожки твои? Мне бабка Гриса на пробу дала парочку, так мы тогось… Распробовали!

Судя по довольной улыбке на лице его жены, антидепрекуси пришлись как нельзя кстати.

– Ясного дня! Я могла бы испечь партию на заказ, но вот незадача, муки у меня нет, а пешком отсюда я её не донесу. Надорвусь.

– Дак я сынка отправлю, он подвезёт да подождёт, пока ты напечёшь. У нас всего два осталось, – трагически зашептал он. – А завтра жена варенье на зиму варить будет…

Видимо, свекровь собиралась вмешаться в сакральный процесс.

– Хорошо. Тогда пусть ваш сын встретит меня у выхода. Я пока куплю всё необходимое.

Заниматься покупками с Шельмой в руках было невероятно сложно, но и отпускать её – не вариант. Вокруг было столько всего ненюханного, негрызенного и нераскиданного, что у кисы аж лапы дёргались и глаза пучились от нетерпения.

К счастью, староста оказался большим ценителем антидепрекусей и подрядил одного из средних сыновей исполнять роль моего носильщика. Тот угрюмо тащился следом, шмыгая носом и утирая его рукавом. Наконец я не выдержала и быстренько подлечила его – не хватало ещё, чтобы он обсопливил покупки.

Вообще, до тех пор, пока из пациента не фонтанировали кровь и гной, я вполне могла смириться с ролью целительницы и даже получить от неё удовольствие.

В конце концов меня усадили в телегу, управляемую одним из старших сыновей старосты, чьего имени я не смогла вспомнить, как ни старалась. Вроде он на пару лет младше Ланы, и когда она жила у наставницы, нередко пытался подглядывать за ней в окошко бани, пока она мылась.

Некогда долговязый тощий подросток оброс мяском и вымахал до размеров крепкого мужика.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.