Ксения Холодова
Дуэль двух сердец

© Холодова К., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Завершение дилогии «Талисман прошлого» вновь переносит нас в 1812 год – эпоху суровых испытаний и великой любви. Эта история о силе духа и надежде, которая рождается в боли утрат. О хрупкости чувств и отваге сердца, готового любить наперекор всему. Ведь если двум людям суждено быть вместе, они найдут друг друга – даже спустя века.

НАСТЯ, автор книжного блога «Влюбилась в злодея»

* * *

В толпе друг друга мы узнали,
Сошлись и разойдёмся вновь.
Была без радостей любовь,
Разлука будет без печали.

М. Ю. Лермонтов,

«Договор»

Пролог

– Ну что же, дорогой Михаил Александрович, поведай товарищам, как дела твои в новом назначении? Соскучился, поди, за своим полком? – ласково, словно пытаясь согреть звуками своего хриплого бархатного голоса, расспрашивал Степан Аркадьевич только что прибывшего в полк Михаила Равнина и восторженно разглядывал его новенький синий мундир Гродненского гусарского полка.

– Сердечно благодарен, Степан, за участие! – Мишель положил правую руку в белой перчатке на грудь и учтиво склонил голову. – Назначение моё мне пришлось по душе, но прав ты, истосковался я по вам страсть как… Столько лет плечом к плечу служили. Каждое воспоминание о гвардии отзывается в моём сердце теплом и любовью.

Свечей много не жгли. В полутёмном доме было душно и дымно. Практически каждого гусара лейб-гвардии можно было заметить с трубкой во рту. Бриаровой, глиняной, керамической. Фёдор Фелицин заботливо носился по дому, стараясь всем угодить и всех накормить своей стряпнёй. Полковую кухню офицеры не жаловали, а вот отменные кушанья своего разлюбезного друга ели с превеликим удовольствием. Фёдору было не в тягость: этот юноша всегда без лишней корысти радовался, когда видел, что своими талантами приносит людям пользу. Да и не зря же его няньки всё время таскали юного барина на общую кухню. Жила семья Фелициных небогато, оттого вместо уроков французского юный Феденька познавал уроки жизни.

С полки звеня посыпались котелки, и Фёдор тут же кинулся на звук, неуклюже повернув своё высокое тучное тело. Солома под его ногами весело зашуршала, а громкий топот проводили громогласный свист и добрые смешки.

– Знать, теперь вы на государевой службе… Ну и каково это – под бочком государя императора греться?

Мишель обернулся на раздавшийся из угла голос и заметил развязно лежащего на стоге сена Лесова, посасывающего мундштук и выдыхающего клубы густого синеватого дыма.

– А ты никак завидуешь, Никитка? – встрял между ними Степан Аркадьевич и недовольно замотал седовласой головой.

– Помилуй, Степан! Чему уж тут завидовать? Настоящему гусару всего милее его резвый конь, острая сабля да поле. Свобода – это то, чего вы никогда не найдёте, прислуживая императорским… – Лесов явно хотел сказать что-то очень дерзкое и унизительное, но вовремя поймал себя за язык и лукаво отмахнулся, – господам, на чьих физиономиях больше пудры, чем на лицах барышень в первый их сезон.

– Много ли ты, Лесов, понимаешь в государевой службе? – самодовольно ухмыльнулся Мишель и поправил ментик[1], аккуратно свисавший с левого плеча. – К тому же я, как и вы, остался человеком армейским. Мы с Кульневым неделями обсуждаем порядок формирования эскадронов и зачисление на службу новых офицеров, перепроверяем карты, передаём государю депеши по состоянию полка.

– Всё так, как я и предполагал… ты, Михаил Александрович, совсем штабным сделался.

Мишель не выдержал. В ярости нахмурил чёрные брови и, вскочив с места, выдержанным шагом подошёл к Лесову.

– Вы, милостивый государь, на что-то конкретное намекаете? – проговорил он ровным голосом, глядя на Никиту сверху вниз.

– У Лесова шутки кончились. Все приличные на свои стишки растратил. Не думай о нём худо, Михаил! – вмешался Габаев, завидев, к чему ведёт Мишеля их общий друг.

– Ты всех моих стихов не читал, Сергей. Почём тебе знать, что и для кого я уготовил?

– Не можешь ты по-людски, верно, Лесов? – снова задал вопрос Мишель с вымученной невозмутимостью.

Он стоял гордо, как и полагалось офицеру, – далеко не все имели такую выправку. Он чувствовал своё превосходство над старым другом, и Лесов, очевидно, – тоже, поэтому и пытался его задеть. С приездом Мишеля в полк все то и дело судачили о его должности, о его талантах командира, доблести и везении. Кому теперь было дело до угрюмого, болезненно худого молодого человека? Пусть даже он был лучше его в чём-то, но неуверенность не позволяла ему лишний раз показать себя. Лесов не говорил о своих победах, не хвастал, а лишь слушал… Слушал других и постепенно делался частью круга каждого, с кем сближался.

– А по-людски – это как же? – съязвил Никита, изобразив такую хитрую гримасу, что Мишель, побледнел от гнева и, стиснув зубы, демонстративно сжал кулак, словно приготовившись в следующую секунду ударить товарища.

Лесов это увидел, и, как только ему стало понятно, что Мишель уязвлён, его глаза тут же загорелись весельем, а лицо тронула улыбка. По всем правилам приличия Никита уже давным-давно должен был встать и поравняться с оппонентом, но он так и продолжил лениво лежать на соломе, изредка и нехотя поднимая глаза на нависшего над ним князя.

– Следуя, сердечный друг, законам чести, ты уже должен был… – Не успел закончить свою мысль рассерженный Мишель, как его перебил голос Лесова:

– В этом и есть твоя главная беда, Равнин! Честь, честь, честь… Всё по чести, всё по правилам. А не должно быть в жизни таких правил, что одних людей от других заведомо отличают. Об этом и говорил Бонапарт. Об этом и кричала французская революция. Ты всем нам тут рассказываешь о жизни да службе при государе, где одни люди возносят себя над другими. Думаешь, ты станешь лучше, если всю жизнь вопреки себе будешь следовать законам, которые давным-давно устарели? Которые ограничивают истинную свободу и которые делают тебя рабом перед…

– Так вот что задело тебя, мой друг! – Мишель сделался мягче в голосе, кулак медленно разжался, а синие глаза уже с пониманием глядели на озлобленного юношу.

– Мне всё равно! Если надо будет, я смогу ответить тебе. Чего вряд ли удосужатся другие, те, что ниже тебя. Ниже по положению и чину. Они не смеют даже возразить тебе, что уж говорить о том, чтобы встать против тебя к барьеру. Не-е-т… До такого ты не опустишься!

– Это не так.

– А как же правила? Закон? Устав и предписания? Смог бы ты снизойти до того, чтобы принять вызов пусть не офицера, – лицо юноши озарила победоносная ухмылка, стоило ему нащупать нужные слова кончиком языка, – а от обычного рядового, быть может?

Это была провокация, насмешка. Мишель слишком хорошо понимал, о чём толковал Лесов. Но так же хорошо он понимал закон; тот, что был для него чуть ли не заповедью и перед которым он всецело преклонялся.

– Ты, видимо, хочешь, чтобы я вызвал на дуэль первого дворового мужика, который плохо запряжёт мне лошадь? – От невообразимости ультиматума товарища Мишель разразился смехом.

– Зачем же сразу мужика? Ты его слишком быстро прибьёшь. Какой-нибудь неопытный юнкер, желающий всадить пулю в твою грудь, вполне сойдёт.

– Белены объелся, Никита? Чего сдуру говоришь-то? Не дело юнкеру с офицером тягаться! – вспыхнул Степан Аркадьевич, не в силах более оставаться в стороне.

– Пускай, Степан. – Мишель не сводил с Лесова глаз, изучая его и словно пытаясь самому себе объяснить, какая муха того укусила. Никогда Лесов не делал что-то просто так. – Если подвернётся такой юнкер, даю слово, что предоставлю ему шанс отстоять свою честь в обход всех существующих правил.

Часть 1

Глава 1
Смирение

– Костя, вставай! Живее, живее! – Клэр почувствовала осторожные толчки в плечо и глубже завернулась в колючую солдатскую накидку.

Ночью она проснулась от невыносимого холода, но постеснялась хозяйничать в малознакомом месте. В пузатой печи тусклым оранжевым светом едва заметно мерцал огонёк. Весь дом спал, сопел, похрапывал, и, казалось, никто, кроме Клэр, не ощущал пронизывающего до костей ветра, сочившегося из щелей. Под одежду пробрался клоп. Клэр с ужасом представила что-то огромное и страшное. Она ворочалась в надежде раздавить его, но безуспешно. Мерзкое насекомое скакало и кусало, точно издеваясь над ней. И не встать, не раздеться, чтобы вытряхнуть рубаху и мундир. Так и промучилась до раннего утра.

– Ты всё ещё лежишь?! – прозвучал рядом сердитый голос Степана Аркадьевича.

Девушка вздрогнула и мгновенно очнулась.

– Нет, нет! Я встал. Но, позвольте, зачем же так рано? – Клэр оглянулась и застала всех вокруг спящими.

За окном всё ещё чернела беспроглядная тьма, и только рвение Степана Аркадьевича убедило в том, что дело близится к рассвету. Пока вахмистр, склонив спину дугой в шаге от неё, искал что-то в своих вещах, Клэр старалась выбраться из спутанных одежд.

Уже неделю она не могла как следует искупаться. В соседнем доме располагалась баня, но и та была вечно кем-нибудь занята. И хотя офицеры не мылись в ней каждый день, считая, будто мороз сбивает дурной запах, тем не менее местечко редко когда пустовало. Клэр ощущала себя очень грязной и удивлялась, как прекрасные кавалеры так долго обходились без купания. Когда никого не было в доме, она протирала доступные участки тела мокрой тряпицей.

– Я что-то запамятовала или…

– Запамятовал! – сурово и в то же время заботливо перебил Степан Аркадьевич. – Тебя зовут Константин Ефременко, и ты гусар… Забыл?

– Верно. Прошу меня простить. – Клэр посмотрела на Степана Аркадьевича испуганным взглядом, стыдливо осмотрелась и громко выдохнула, когда поняла, что вокруг всё ещё никого.

Ветер завывал над ухом. Лицо в считаные секунды зарумянилось. Воздух был таким обжигающе холодным, что даже вздохнуть полной грудью не удавалось без боли.

– Так-то.

– Что же мы будем делать таким ранним утром? Солнце ещё не встало, да и этот нечеловеческий холод…

– Я, верно, ошибся или же вы, юнкер, лучший боец в нашем отряде? – пристыдил её вахмистр, задев за живое.

– Так мы будем тренироваться? – Восторженный вопроссорвался с красных обветренных губ.

Названый дядюшка многозначительно кивнул.

Сон как рукой сняло.

– Я дал тебе время привыкнуть… – Гусар вдруг захрипел, закашлял, и Клэр распахнула глаза, испугавшись, что он своим кряхтением перебудит весь отряд. – К обстановке. Теперь же обязан сделать всё, чтобы ты был не хуже сослуживцев.

– Буду бесконечно благодарен.

– А то как же. – Он на ощупь отыскал в темноте скрученную верёвку, перекинул через плечо и замер, словно вспомнив о чём-то важном. Клэр стояла рядом и всё никак не могла спрятать уши под дважды обмотанным вокруг головы шарфом. – За тем домом, – Степан Аркадьевич вскинул руку и указал пальцем куда-то в пустоту, – у конюшни, увидишь топор. Бери его и скорее меня догоняй.

Гусар направился к перелеску, проваливаясь в скрипучий снег до самых колен. Клэр не сразу поняла, что от неё требуется, и некоторое время стояла на месте, наблюдая, как фигура вахмистра растворяется в предрассветных сумерках.

– Так… Топор! – напомнила она сама себе и быстрым шагом направилась во двор.

Месяц всё ещё ярко светил на сизой простыне небосвода, бросая серебряные искры на крыши домов и землю. На востоке только-только стала проявляться тонкая алая нить утренней зари. Клэр шла и вслушивалась в успокаивающий хруст снега под сапогами. На углу шаткой деревянной изгороди блеснула сталь. Клэр высунула из тулупа руку, которую тут же обжёг ледяной ветер. Ладонь коснулась деревянной рукояти, а пальцы впились в неё с такой силой, что тут же побелели. Она взвесила топор в руке и взмахнула им несколько раз, словно рубила дрова.

Запах табака защекотал нос, и она поняла, что рядом кто-то есть.

– Что ты делаешь?..

От неожиданности Клэр дёрнулась, чуть не уронив топор себе на ноги.

– А… Мы со Степаном Аркадьевичем идём в лес… – В темноте она не сразу рассмотрела собеседника и лишь по голосу догадалась, что перед ней Лесов.

– В такую рань? – с холодной вежливостью спросил он.

– Дров совсем не осталось, – отрезала она неуверенно, – печка не топлена, вот и идём.

– Тогда, должно быть, тебя ждут?

Клэр фыркнула, посмотрев в сторону леса.

– Да, верно. Пойду я.

Прислушиваясь к громкому биению сердца, Клэр двинулась к густой полосе деревьев. Высокие синие ели тянулись к небу. Тьма пробуждала необъяснимый трепет в груди. Избушки поселения скрылись за толщей белого покрывала, и лишь фигура Никиты по-прежнему виднелась у дома. С такого расстояния было невозможно рассмотреть, на что направлен его взор, но почему-то Клэр казалось, что ничего хорошего он ей не сулил.

Солнце медленно поднималось, окрашивая сугробы в розовый цвет. По следам Степана Аркадьевича совсем скоро Клэр вышла на небольшую поляну.

– Я уж было решил за тобой возвращаться. Заблудилась, что ли?

– Заговорилась с поручиком.

– Добро. – Лишь минутой позже Клэр осознала, что не уточнила имя поручика, однако Степан Аркадьевич, вероятно, понял, о ком шла речь.

– Он всегда так рано встаёт?

– Никита-то? Да, частенько. – Вахмистр, призадумавшись, покрутил правый кончик седых усов. – Он весьма… интересный молодой человек, сложный человек, как ты могла заметить, но это не делает его плохим. Пусть его характер может сначала отталкивать, но в нём скрыто довольно много добродетелей, которые он, по не ведомым никому причинам, лишний раз не демонстрирует.

– Он кажется грубым и… несчастным.

– Так и есть. Но, когда ты узнаешь его так же хорошо, как и я, то поймёшь, что на самом деле у него очень ранимая натура.

Клэр хмыкнула себе под нос, пряча руку с топором глубже в рукав.

– Что стоишь? Руби!

– Чего рубить?

Степан Аркадьевич закатил глаза и упёрся руками в бока.

– Вот те раз… мороз не велик, да стоять не велит, голуба! Топор тебе на кой?

– Так мы за дровами пришли? – Клэр удивилась тому, как быстро её ложь поручику Лесову превратилась в правду.

– А ты думала за чем?

– Тренироваться, вы же сами так сказали. – Она недовольно поморщилась и с нескрываемым негодованием глянула исподлобья.

– Одно другому мешать не будет.

Они подошли к невысокой сосне и стали осматриваться.

– Ствол лучше валить вправо. Начинай рубить здесь, а я подхвачу.

– Учтите, что я никогда не рубила деревья.

– Что ж, можешь начинать.

Клэр закусила потрескавшиеся губы и крепко сжала топор двумя руками. Первый удар получился неуверенным, и на дереве осталась лишь едва заметная зарубка. Она жалобно оглянулась на Степана Аркадьевича, но он лишь равнодушно пожал плечами. Девушка сделала ещё несколько ударов, однако результат был тот же.

– Вы же видите, что у меня не выходит! Здесь нужна мужская сильная рука. – Клэр злилась от собственного бессилия и хотела, чтобы наставник избавил её от этого позора как можно скорее.

– Постой, голуба… – Степан Аркадьевич залился смехом, эхом разнёсшимся по лесу. – Ты гусар. Ты не можешь быть слабой. И потом, знаешь, как много сил нужно, чтобы врага пополам разрубить? От плеча, скажем, и ниже? Очень много сил нужно! Во время боя, бывало, саблю из руки не выпускали по нескольку часов. Ты пойми, что, прежде чем взять её в руку, нужно окрепнуть. Ты худенькая, тоненькая, и придётся тебе непросто. Но если ты остановишься здесь, в эту минуту, то гусаром тебе никогда не сделаться. Можешь прямо сейчас в город направляться, во дворец к императору нашему. Я не сомневаюсь в том, что ты хорошо фехтуешь. Но убивать… здесь подготовка нужна, в том числе и физическая.

Клэр знала, что он прав. Прав во всём. Надеть гусарский мундир, жить среди гусар, вести себя как они – ещё не значит быть гусаром. До сих пор она им лишь притворялась. Девушка понимающе кивнула, не в силах подобрать слова оправдания.

Степан Аркадьевич глядел на неё без упрёка, с отцовской вовлечённостью, лаской и беспокойством. Могло показаться, что он тоже искал нужные слова. Потому и молчал так же долго.

– Вообрази, что этот корявый, измученный временем ствол – твой враг. Человек, которого ты ненавидишь, – произнёс он наконец спокойным тоном. – Без ненависти убить кого-то просто невозможно. Это чувство не раз выручало меня в бою.

Клэр перевела взгляд с названого дядюшки на дерево и вновь занесла топор. Ещё крепче пальцы впились в деревянную ручку. В голове стали мелькать образы. Лица императора Александра, Франсуа и мадам Бинош. Мишеля, который вопреки всем клятвам снова оставил её одну и которого Клэр в глубине души за это проклинала. Удар был сильный, глухой. Вибрация от соприкосновения металла с деревом прошла по рукояти и передалась в руку. Откололся первый кусок. Клэр продолжила рубить – яростно и часто, забыв о том, что рядом Степан Аркадьевич. К глазам подступили слёзы, а щёки зарделись от холода и злости. Она пыхтела, стонала, но не останавливалась до тех пор, пока ствол, срубленный наполовину, не накренился в сторону.

Силы ушли. Тело обмякло, а рука обессиленно опустилась вниз, выпустив топорище.

Степан Аркадьевич навалился на ствол всем весом, и дерево упало на землю. Клэр глубоко задышала, выпуская тёплые клубы пара. Руки гудели и тряслись, а на ладонях образовались красные мозоли.

– Ты молодец. Неаккуратно, но для первого раза очень хорошо.

– Спасибо!

– Это за что?

– За советы.

Степан Аркадьевич лукаво улыбнулся:

– Теперь надо бы дровишек нарубить.

– Опять рубить?! – возмутилась Клэр, едва успев отдышаться.

– Если ты в силах перетащить этот ствол, не поделив его на части, то вперёд.

– Но я же только… – Одного взгляда Степана Аркадьевича хватило, чтобы Клэр перестала пререкаться и снова принялась за работу.

Из лагеря донёсся медный голос труб. Солнце стояло высоко, когда Клэр со Степаном Аркадьевичем подносили к дому связанные поленья. Усталость валила девушку с ног, тело бросало в жар, а по спине под рубахой стекали капли пота. Она едва чувствовала обмороженные пальцы, которые невозможно было разжать. Верёвка, за которую она тянула брёвна, впилась в нежную кожу кисти и оставила на ней багровый след.

– А что же, Степан Аркадич, не вышло у тебя из привычки раньше петухов вставать? – весело спросил Сергей Габаев, держа меж зубов деревянный прикус трубки.

– Не вышло, Серёжа. Поздно мне от привычек моих открещиваться.

– Так, а племянника своего зачем тянешь? Пускай бы спал малец. Подъём у нас и без того ранний.

– Да глянь на него, щупленький, бледненький. Быстрее сил наберётся.

– Ну-у-у, может, ты и прав. – Ротмистр обратился к Клэр и одобрительно прошёлся по ней взглядом. – Ты, Константин, на дядьку своего обиду не держи. Он дело говорит. Тебе сейчас следует всему учиться заново. В кадетских этих училищах один чёрт всё не к месту. Все мы с этого начинали. Чем сможем – поможем!

– Благодарю вас, ротмистр. А на Степана Аркадьевича я нисколько не сержусь. Напротив, признателен ему вечно.

Габаев широко улыбнулся, прищурил чёрные глаза, так, как это делали настоящие горцы.

– Наконец в этой берлоге станет чем согреться! Ночью, господа, уже не знал, к кому прижаться, – раздался голос Корницкого. Он закинул пару поленьев в печь и поднёс озябшие руки к открытой дверце. – Храни, Бог, наших друзей, которые пожертвовали сном, чтобы принести в эту дыру немного тепла!

– Как же хочется бабу…

Клэр распахнула глаза и медленно повернулась на голос.

– Всем хочется, Саша… А что делать? – с досадой поддержал Корницкий, одёрнув брюки в области паха.

– Вместо того чтобы нежиться меж женских ног, мы должны сидеть тут в лютом холоде да в манеже по сто раз отрабатывать одно и то же.

– Не привозили ли новых книг? – поинтересовался Фёдор Фелицин. Услышав его мягкий голос, Клэр почему-то успокоилась.

– Филя, тебе бы лишь за книжками просиживать! – Выступающий кадык на худой шее Корницкого при смехе задёргался, и теперь Клэр смотрела исключительно на него.

– Так у него ведь невеста имеется. Верно говорю, Фёдор? О чём ему ещё думать, кроме как о книгах?

– Верно, – скромно ответил молодой человек и опустил светлую голову, словно стыдясь этого разговора.

– Хорошенькая? – поинтересовался Корницкий.

– Самая прекрасная и добрая девушка на свете! – заверил его товарищ.

– Ma foi, tu es bien heureux![2] Что же, и портрет её имеется?

– Корницкий, твои пошлые расспросы всем наскучили. Уймись. – Вряд ли Лесов хотел оградить друга от напора Корницкого. Скорее всего, ему просто нестерпимо хотелось тишины.

– Протестую! – игриво продолжил Гриша, задрав руку и размахивая указательным пальцем, – Нельзя вот так просто утверждать, что твоя суженая прекрасна, если ты не готов предоставить доказательства.

– Тебе-то на что эти доказательства? – включился в разговор Габаев, по-прежнему не выпуская трубки изо рта.

– Хотя бы для того, чтобы при виде прекрасной невесты нашего Фили я не скомпрометировал её.

Каждый заметил, как Фёдор против воли напрягся и строго посмотрел на Корницкого.

– Ну и трепло же ты, Корницкий! – Не выдержав, вступился Константин Соболев.

– Любезный друг мой, Фёдор, то была шутка! Право, умоляю, не злись на меня, ибо никогда и ничего подобного я не думал о твоей невесте, – поспешил оправдаться штабс-ротмистр. Он на носочках подкрался со спины к Фелицину, положил руки на его крепкие плечи и полушёпотом добавил: – Однако портретик можно было бы и продемонстрировать.

Кривляния Гриши были виртуозны. И чаще всего они забавляли, нежели раздражали. Фёдор смягчился, и все рассмеялись.

Так или иначе любые разговоры заканчивались обсуждением женщин, их природных достоинств и приобретённых с годами недостатков. В самых красочных подробностях мужчины один за другим рассказывали о своих победах в любовных баталиях. Поначалу Клэр молча краснела и прятала раскалённое от стыда лицо. А после, сама того не заметив, уже поддакивала офицерам, постепенно вливаясь в их круг.

* * *

Всю следующую неделю Клэр и Степан Аркадьевич продолжали ходить по утрам в лес. Клэр рубила деревья, всякий раз представляя лица людей, причинивших ей боль. В какой-то степени это исцеляло. С каждым днём кожа на её ладонях грубела, как сталь закалялся характер. Тяжёлой работой она гасила внутренний гнев, обтачивала терпение. И заполняла образовавшуюся в душе пустоту простыми заботами. Из разбитой одинокой девушки без прошлого и будущего, имени и надежд она постепенно становилась человеком, имеющим самое важное в жизни – независимость, уверенность в собственной силе и непреодолимое желание бороться за себя и других, чего бы это ни стоило.

– Держи. – Степан Аркадьевич протянул чуть отдышавшейся после работы Клэр вторую саблю, которую тайком прихватил с собой.

– Что это значит? – спросила она, опустив взгляд.

– Теперь можно поупражняться.

– Я ведь только закончила рубить этот здоровый ствол…

В ответ раздался нервный короткий смешок. Лицо Клэр вытянулось от удивления.

– Так ты устала? – Степан Аркадьевич поправил ус и прислонился к дереву.

– Устала? – нервно сдерживая смешок, бросила она. – Да я еле руки чувствую, не говоря уж о спине, которая вот-вот отвалится.

– Если откажешься, другой шанс выпадет очень не скоро.

Клэр тяжело вздохнула и, вскинув голову, закатила глаза. Небо хмурилось, а над мохнатыми синими макушками елей виднелись тучи. Ей понадобилось время, чтобы привести дыхание в норму.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Начнём занятия сейчас, если вы полагаете, что я готова.

Степан Аркадьевич снова протянул Клэр саблю.

– Однажды ты упоминала, что обучена этому делу?

– Да. У меня был неплохой учитель. Но мы тренировались на шпагах.

– Значит, мне не придётся объяснять тебе азы? – Клэр настороженно взялась за эфес[3], вытащила клинок из ножен и быстро приняла боевую стойку. – Хорошо. Тогда нападай!

Клэр отдала должное Степану Аркадьевичу: с последней дуэли её хватка действительно стала лучше и крепче. С пару секунд она рассматривала металл, привыкала к нему. Наконец, обойдя соперника, сделала первый выпад. Без какого-либо труда Степан Аркадьевич отразил удар. Последующие он так же блестяще парировал, предугадывая каждое действие девушки.

– Неплохо… для барышни, – дразнил он.

– Если бы я не была такой уставшей…

В этот момент Степан Аркадьевич воспользовался вниманием Клэр к клинкам, подошёл ближе и приставил кинжал к её животу.

– Это нечестно!

– На войне умирают, потому что устал, потому что задумался, потому что возомнил, что сильнее врага. Самоуверенность и невнимательность могут стоить солдату жизни. Ведь когда ты уверен в себе, то не цепляешься за жизнь. Ты должна смотреть не только на саблю. Смотри по сторонам, наблюдай за тем, что позади и впереди. И самое главное – не полагайся на честь, в бою её нет.

Переводя дыхание, Клэр не отрывала глаз от кинжала. Принять то, о чём говорил Степан Аркадьевич, то есть жестокость и бесчестье, было гораздо сложнее, чем ей казалось.

На лице учителя расцвела снисходительная улыбка. И без того мягкий заботливый взгляд сделался по-отцовски ласковым, точно любое слово или действие Клэр приводило его в состояние полного умиления.

– Давай ещё разок. Чего нос повесила? Всему тебя обучим! И стрелять, и колоть метко будешь. Ко всему прочему ты должна знать, как ухаживать за оружием… Я подчеркну: у-ха-жи-вать, – почти пропел Степан Аркадьевич. – Сабля для гусара – вторая женщина; ей забота нужна!

– Как скажете, Степан Аркадьевич.

– Ах, Константин! – покачал он головой. – Редко вижу, как ты улыбаешься…

– Значит, не столь часто случаются поводы для искренней радости.

– Право слово, чудная ты барышня. Давно узнать хотел, есть ли жених у тебя?

– Не знаю, можно ли назвать его женихом. Ко мне он не сватался; да и не к кому… Родителей ведь у меня нет. В любви клялся, а на деле… – Клэр понурила взгляд, не то от досады, не то от обречённости. Хрупкие воспоминания теперь ощущались стеклянной крошкой на зубах. Внутри заныло. Мерзко, болезненно.

В чертах девичьего лица отразилось смятение, когда она задумалась над тем, в каком опасном положении оставил её князь Равнин. На что он надеялся, когда отправлял её, юную девушку, одну на корабле, полном незнакомых людей, а в особенности матросов, у которых на уме могло быть всё что угодно? Столько времени минуло, а он так и не отыскал следов рыжеволосой беглянки.

– Почему ты не с ним? – пересилив неловкость, спросил вахмистр. – Ему вообще известно, где ты сейчас и с кем связалась? Ему ведомо, какую жизнь ты ведёшь? – Клэр взглянула на гусара с невыразимой тоской, едва сдерживая слёзы. – Извини. Не стоило мне спрашивать…

– Нет, всё в порядке. Он обещал найти меня, да только всё ещё не нашёл, как видите… Кажется, мне уже давно пора было сказать, что вы с ним знакомы.

– Знаком? – Степан Аркадьевич удивлённо вскинул бровь.

– Вечером, когда мы с вами только прибыли в полк, вы с товарищами обсуждали князя Равнина.

– Голова моя бедовая. Помилуй бог!.. Михаил? – горячо воскликнул Степан Аркадьевич, на что Клэр лишь стыдливо закивала.

Некоторое время они простояли в молчании. Посреди леса оно казалось особенно громким. Вахмистр сделался угрюм и стал тревожно оглаживать мундир по швам. Клэр тёрла окоченелые, покрасневшие на морозе руки и никак не могла для себя решить, стоит ли ей рассказать Степану Аркадьевичу больше, чем уже успела.

– Не моё это дело, да и лезть тебе в душу, голуба, я не стану. Ситуация весьма… необычная. Одно лишь могу сказать. Я Михаила Александровича давно знаю. Лет шесть как. И могу заверить в следующем: если он пообещал, что найдёт тебя, то слово своё сдержит, будь покойна! Если до сих пор не нашёл, значит, и причина тому веская имеется.

– Хочется верить, что так оно и есть.

* * *

Вечером того же дня все господа принялись переезжать. Кто на квартиру к Корницкому, кто в съёмное жильё. За пару недель Клэр сблизилась с некоторыми офицерами и даже вошла в круг их друзей. Поначалу она решительно хотела искать жильё со Степаном Аркадьевичем, но упрямый штабс-ротмистр всё же убедил её опекуна отпустить Клэр с ними. Она полагала, что её настойчивый отказ может вызвать подозрение, потому после недолгих уговоров была вынуждена согласиться. Сам Корницкий был из очень знатной и богатой дворянской семьи. Его родовое имение располагалось недалеко от Москвы, в то время как в столице родители приобрели ему достаточно просторную квартиру на Мойке. Наведываясь в Петербург, он и вся их весёлая компания часто устраивали в этом жилище настоящие вакханалии.

Сборы. Господа с особой аккуратностью складывали нижнее бельё, мундир и прочую одежду. Прачка находилась в соседнем доме всё на той же набережной Мойки, но была не самой лучшей. После неё, как правило, можно было недосчитаться пуговицы на мундире, обнаружить неотстиранное пятно или, напротив, дыру от слишком усердного трения. Офицеры прибегали к ней только в экстренных случаях. Потому и заботились о своей одежде самостоятельно и с особым трепетом.

На руках уже были бумаги, которые позволяли всей компании покинуть полк, и единственное, что оставалось, это подготовить к дороге лошадей. Каждый осмотрел своего четвероногого товарища, накормил, протёр уши, оседлал. Клэр во все глаза смотрела на остальных и втайне копировала порядок их действий.

– Степан, а ты же как? Давай с нами! – Корницкий отвлёкся от рыжего коня, повернулся к вахмистру и дружелюбно, с какой-то дурацкой мечтательной улыбкой, продолжил: – И твоему мальцу сподручнее будет. Ты крайне редко жалуешь меня своим визитом, – обиженно припомнил он.

– Благодарю за приглашение, Гриша. Да только ведомо мне, какие вы там игрища устраиваете изо дня в день. Я для таких дел не пригоден. Только мешать буду. А мой сконфуженный вид будет вас только сердить.

– Это какие ещё игрища? Всё в рамках приличия, да и никто из наших не жаловался, – засмеялся молодой человек, затягивая кожаные ремни на седле.

– Видно, в вашем возрасте слово «приличие» понимается иначе, чем в моём.

– Будет тебе, Степан Аркадич!

– В гости-то зайти можно, но как только вы…

– Так и быть, пощадим мы твои седины, дорогой друг! – Корницкий радостно высмотрел стоящего за Степаном Аркадьевичем юнкера. – Ну а ты что?

Всё внимание Клэр было сосредоточено на седле, которое она никак не могла закрепить должным образом.

– Костя? – позвал Корницкий настойчивее.

– Что? – рассеянно пропищала она.

– Считаешь ли ты, что удовольствия могут быть постыдными? Будет ли душа моя обречена на божью кару за любовь, которую бесконечно желает получить грешное тело?

– Любовь – это прекрасно, разве можно за неё карать? Однако если этой любовью причиняется вред другому…

Клэр не успела закончить свою мысль, как резко разразившийся смех заглушил звук её голоса.

– Вот тебе раз! Послушай, Лесов! – крикнул Корницкий, нарушив ночную тишину окончательно. – У нас ещё один философ появился. Теперь, мой друг, тебе не будет так одиноко.

Клэр с любопытством подняла глаза на поручика. Его лошадь была уже осёдлана; он вёл её прочь от стойла в непроглядный мрак вдоль казарм. Никита с сомнением взглянул на юнкера. На издёвку Корницкого он ничего не ответил, по всей видимости привыкши к подобному его поведению. Клэр попыталась снова поймать ледяной взгляд поручика, но не смогла. Лесов безразлично проехал мимо.

Наконец все были готовы к отъезду. Стояла глубокая ночь. Кругом тишина. Ни ветра, ни метели. Лишь гулкое ржание да довольное фырканье коней. Необычайно яркая луна, повисшая в усеянном серебряными стёклышками небе, была похожа на перламутровую раковину в морской глубине. Наверное, каждый из офицеров оставался крайне рад, что для отъезда назначили именно этот день. На постой у Корницкого оставались Лесов, братья Соболевы, Габаев, Фелицин, Котов, Степан Аркадьевич и Клэр. Все офицеры были примерно одного возраста, за исключением, конечно, Степана Аркадьевича и Котова. Присутствие же последнего Клэр никак не могла себе объяснить.

Он выглядел старше большинства мужчин, вёл себя сдержанно, почти ни с кем не разговаривал, а когда разговаривал, складывалось ощущение, что он делает это наперекор своим желаниям. И только потому, что наступала та самая неизбежная необходимость говорить. На вид ему было больше тридцати. В светлых волосах можно было разглядеть свинцовые пряди. Взгляд поручика казался лишённым малейшей радости; совершенно потухший и безжизненный. К слову, хмурым он мог выглядеть во многом из-за густых и тёмных бровей. Клэр решила, что он из влиятельного дворянского рода и его поведение – лишь результат заносчивости, присущей знати. Порой Котов смотрел на Клэр испытующе и даже с укоризной. Она читала на его лице признаки недоверия. Нет. Он не мог догадываться о её секрете. Это просто паранойя.

По дороге в столицу Клэр молча изучала товарищей. Они трещали наперебой, и порой за их весёлостью Клэр не слышала даже собственных мыслей. Невзирая на холод, ехали бодро. Кто-то даже не прятал уши под шарфом, чтобы на фоне остальных казаться красивее. Корницкий всю дорогу выкрикивал пошлые анекдоты, вызывая смех у товарищей. Клэр прежде нигде не слышала таких изощрённых ругательств, как среди своих новых друзей.

Путь показался намного короче, чем пару недель назад, когда Клэр проходила по этой дороге со Степаном Аркадьевичем. И то ли большую роль сыграла компания, то ли шли они совершенно иной тропой, и девушке только казалось, что она примечала знакомые пролески и постоялые дворы, что текли по разным сторонам.

Выглянули первые рыжие огоньки уличных фонарей. С радостным свистом колонна всадников заметно ускорилась. От холода Клэр с трудом разгибала пальцы, обвитые поводьями. Новость о том, что они вот-вот окажутся в тепле, бесконечно радовала: девушка выглядела и чувствовала себя ужасно уставшей.

– Прошу, господа! Прошу, проходите, места всем хватит, – поторапливал Корницкий низким голосом, пропуская своего денщика в узкий коридор, который вёл на второй этаж. Тощему бедолаге с тяжёлой сумкой в руках, которую он едва смог снять с навьюченной лошади, ещё требовалось на ходу отыскать ключи от квартиры, чтобы его дорогой Григорий Александрович ни минуты не ждал у двери.

Клэр едва поспевала, пытаясь в толпе пройти длинный пролёт с крутыми ступенями и не покатиться кубарем. Несколько раз чьи-то локти больно врезались в её бока, и она молча морщилась, хотя удары были довольно болезненными.

– Mon cher, ne retardez pas les autres. Allez, allez![4] – повторял хозяин дома.

Клэр боролась со своими предубеждениями относительно Корницкого. Как в одном человеке могли уживаться и гордыня, и простота? Услышав его речь где-нибудь на улице, легко можно было определить, что он из высшего общества. Он от всего сердца желал видеть в своём доме как можно больше друзей, но преподносил это в такой манере, словно снисходил до них. Это раздражало и воодушевляло одновременно.

Наконец все протиснулись в узкую дверь квартиры и с ликованием швырнули тяжёлые сумки на паркет. Денщик метнулся к печке, которая находилась в соседней комнате, оборудованной под столовую, чтобы разжечь огонь. Когда у него это наконец получилось и квартиру озарил свет зажжённых свечей, Клэр наконец огляделась. Не пёстрый дворец, не богатая усадьба, но для дежурной квартиры, в которой бывают не так уж часто, весьма достойно. Прекрасная меблировка, чудесный обеденный стол, за которым без особого труда могли поместиться все члены компании, высокие арочные окна и небольшая хрустальная люстра, которая, несмотря на всё количество подвесов и бус, не могла похвастаться блеском из-за толстого слоя пыли и паутины.

– Пожалуйте! Занимайте места, какие больше приглянутся. Лесов, знаю, на тебя та комната с окнами, выходящими на набережную, в прошлый раз произвела сильное впечатление.

– Скорее не комната, а вид из неё, – поправил молодой человек.

– Насколько помню, ты не отрывался от той актриски из театра Казасси. – С губ Гриши сорвался смешок. В ту же секунду кто-то присоеднился к нему из соседних комнат. Было в этих усмешках что-то тёмное и порочное.

– Ты и сам остался не без дела.

За всё время их знакомства Клэр впервые заметила на лице Лесова широкую улыбку, показавшуюся ей странной и даже противоестественной.

– Две прекрасные польские сестрички, – сладко протянул Корницкий, точно говорил о хорошо приготовленном жарком, а не о женщинах.

– Слыхали, братцы? Как-то захожу к себе в назначенный час с прехорошенькой девицей. К тому времени все должны были уже освободить дом. Открываю дверь, а там картина… Корницкий держит за ляжку светленькую fille[5] и стонет, да так сладострастно, словно сонет выдавить пытается. – Глаза Лесова вдруг загорелись. Желание одержать верх в словесной перепалке побуждало его действовать решительно и жёстко. – И пока вторая лежала на кровати с кислой миной, он из последних сил пытался ублажить ту, что помоложе. По всей видимости, бедняжка думала, что дело чем-то кончится…

– Я думал, что смогу осчастливить и её! – сконфузившись, тут же попытался оправдаться Корницкий.

– Право, право, господа! Вам непременно нужно было видеть её лицо в тот миг! Лица всех троих. – Лесов мрачно рассмеялся.

Клэр была поражена. Кому после таких обидных слов придёт в голову смеяться?

Однажды она стала свидетелем того, как за дерзкую шутку в адрес одного чиновника поручика Лесова отправили на гауптвахту. Она не знала деталей, да только по заверениям остальных подобные безрассудство и грубость были их товарищу не в новинку. И теперь Клэр опасалась того, как бы самой не встать у него на пути и не сделаться объектом его злых насмешек.

– Она буквально молила вытащить её из-под тебя. Сколько ты ещё пытал ту бедняжку?

– Заткнись уже! А я ещё называю его другом… – посетовал Корницкий, явно не планируя раскрывать подробности своих любовных утех.

– Не ты ли первым припомнил ту актрису?

– Ещё бы не припомнить, – обиженно процедил штабс-ротмистр. – Она же потом сумасшедшей прикидывалась.

– Я не ослышался? – крикнул из соседней комнаты Габаев. Клэр стояла рядом с Сергеем и так же, как он, с жадным вниманием ожидала продолжения.

– Именно что сумасшедшей!

– Не думаю, что она была сумасшедшей. Скорее, тяжело влюблённой и доверчивой. – Лесов продолжил смотреть на Корницкого.

– Однажды мы пришли с прекрасными дамами в их театр. Так вот эта девица, не прошло и половины спектакля, сорвалась со сцены и накинулась на нашего Лесова. Пыталась его целовать, сжимала в объятиях, била себя в грудь, плакала так горестно, что смотреть нельзя было… Сердце разрывалось!

– И чем же всё кончилось? – спросила Клэр, невольно выдернув поручика из задумчивости. Лесов обернулся и встретился с ней взглядом.

– Я сказал, что не знаю её, – холодно отрезал он. – И не солгал. Я действительно не делил с ней ничего, кроме постели. Я не давал никаких клятв, не обещал ей того, чего сделать бы не смог, но о чём она без конца грезила.

Клэр содрогнулась. Сердце, казалось, остановилось и готово было рухнуть от страха ей под ноги.

– С чего тогда она так сохла по тебе? – Сергей Габаев погрузился в кресло, достал бриаровую трубку и закурил.

– Чёрт её знает.

– А я уж думал, скажешь, что в любви тебе не было равных. – Корницкий вновь стал весел, словно забыл про колкости в свой адрес.

– Что стало с той девушкой? – спросила Клэр, продолжая вжиматься спиной в стену.

– То не моё дело, да и, по правде, мне всё равно.

Клэр опустила глаза и больше ни о чём его не спрашивала.

– Братцы, предлагаю отметить наш приезд! – Габаев выдохнул и махнул рукой перед собой. Густое облако дыма в то же мгновение расползлось вокруг.

– Поддерживаю. А не посетить ли нам нашего прелюбимого Демута?

– Что за Демут, Степан Аркадьевич? – Клэр заметила, как он раскладывает в соседней комнате вещи, и решила устроиться рядом, пока место не занял кто-нибудь другой.

– Трактир такой. Хороший трактир, большой. Иногда там можно и концерт какой-никакой увидеть.

– Так и будем языками чесать? Или наконец станем выдвигаться? – недовольно прохрипел Котов и подошёл к двери.

Клэр за молчанием поручика совершенно забыла о его присутствии.

* * *

Улицы родного Петербурга. Скользкие, пустынные. Клэр понадобилось много усилий, чтобы перебороть внутренний страх и выйти со всеми в город. Ей по-прежнему казалось, что агенты императора Александра могут выследить её, узнать или, не дай бог, привести прямиком к государю. Неспособная совладать с волнением, она шла и тревожно оглядывалась по сторонам. Держала под контролем всё – от своего голоса и манер до мыслей, – проговаривала про себя детали выдуманного прошлого, о котором могли бы спросить. Это бесконечное напряжение изнуряло даже сильнее, чем занятия в манеже.

Ночные дороги и здания были хорошо освещены. Фонари стояли у каждого моста. Немного привыкнув к новой роли, Клэр попробовала расслабиться. Шутки Корницкого сделали своё дело. Молодой юнкер не заметил, как стал смеяться вместе с остальными. Исай завидел нужную вывеску и протиснулся вперёд, с капелькой подхалимства открывая перед компанией дверь. Его старший брат тут же шутливо отозвался о такой учтивости и скривил испещрённое неглубокими рубцами лицо.

Пока друзья устраивались за одним из столов, обольстительный штабс-ротмистр отправился на поиски хозяина или хозяйки, чтобы заказать выпивку. Клэр вела себя сдержанно: села рядом со Степаном Аркадьевичем и зареклась на протяжении всего вечера не отходить от него.

Почти все места в трактире были заняты. Запахи жареного мяса, приправ и крепких напитков больше душили, чем пробуждали желание приступить к трапезе. Стучали столовые приборы, звенели бутылки, шаркали стаканы. В этом невзрачном на первый взгляд месте кипела такая жизнь, словно не Зимний дворец в ту минуту был центром столицы, а этот трактир, объединивший в своих стенах самых разных людей. За столиками сидели мужские компании, а услуживали им пять или шесть женщин возрастом от двадцати до тридцати лет. Периодически некоторые из них пропадали, затем вновь появлялись в зале и расхаживали меж гостей. Сперва Клэр приняла их за подавальщиц, однако вскоре поняла, что они ни разу не притронулись к посуде или к подносам. Платья этих дам были крайне вычурными, а вид – небрежным. Ни головных уборов, ни перчаток, ни полагающейся длины подола. Клэр вздрогнула и отвернулась, когда наконец поняла, кто это. Женщины веселились и вызывающе громко смеялись, ни на минуту не забывая о работе.

– Успокойся, – сказал Степан Аркадьевич, заметив, как Клэр нервно вглядывается в каждую засечку и в каждое липкое пятнышко на столе.

Корницкий вернулся, едва удерживая на подносе выпивку. Взгляды молодых людей тут же устремились к поставленным на стол бутылкам мадеры и лучшего в трактире вина. Стол был небольшим, и места хватало с трудом, поэтому все сидели на лавках, прижимаясь друг к дружке плечами. Клэр с опасением посмотрела на объём алкоголя в протянутом ей стакане. Вино?.. Его крепость не вызывала сильного беспокойства, но вот мадера… От одного лишь запаха этого напитка ей становилось дурно.

– Ну что же… господа, – начал Корницкий. Глаза его искрились безудержным весельем. Тем самым весельем, что способно увлекать за собой в опасность и побуждающее совершать поступки, за которые позже будет непременно стыдно. – Заслуженный отпуск должен сопровождаться прекрасным обществом, и нет компании лучше, чем ваша! Надеюсь, каждый из нас погуляет на славу и с чистой душой вернётся в полк к исполнению своих обязанностей. За вас, братья мои! Ура!

– Ура, господа! – Крик вмиг разлетелся по трактиру и смешался с прочими голосами и рукоплесканиями.

Клэр подхватила этот хриплый и тёплый возглас и вслед за друзьями в красных мундирах опустошила стакан.

Сперва огонь обжёг язык, затем растёкся по горлу, точно раскалённое добела железо. Гортань сжалась, лицо, вопреки попыткам сохранять непоколебимость, исказилось. Терпкий запах забродившего винограда ударил в нос. Клэр попыталась набрать в лёгкие воздуха, но лишь сильнее раскашлялась.

– А я погляжу, ты знаешь толк в выпивке, – съязвил Исай, сидевший напротив.

– Посмотрите-ка на него, – прыснул его брат Костя и треснул младшего по затылку. – Сам впервые пробует что-то крепче вина, а всё туда же.

Исай обиженно поджал губы, однако перечить не осмелился.

– Нет, он прав, – вмешалась Клэр, вертя пустой стакан в руках и оценивающе разглядывая пустое донышко. – Такой крепкий напиток я пробую впервые.

– Ну и как? Понравился? – поинтересовался Габаев, разливая новую бутылку.

– Недурно.

– Смотри, малец. Случись что, то твой дядька будет тебя тащить до квартиры, – с лёгкой и добродушной улыбкой продолжал ротмистр, поглядывая то на юнкера, то на весёлого Степана Аркадьевича.

– Вот-вот! Так что будь любезен меру знать. И тебя, Исай, это тоже касается.

– Сказал Корницкий, который каждую пьянку превращается в мясной мешок без памяти.

– Так я же об этом и говорю, господа! Вы-то, будучи заняты доставкой моего тела, второй мясной мешок вряд ли сдюжите.

Клэр искренне улыбнулась. Его выходок и шуток она ждала как спасения от робости и страха.

– Хозяин, ещё бутылку! – неожиданно гаркнул Лесов, и, что удивительно, крик долетел до ушей управляющего. Требовательный, нетерпеливый. Он всё так же, несмотря на всеобщее веселье, выглядел отстранённым. Как и Котов, который опустошал один стакан за другим. Вот кто действительно пришёл сюда исключительно за тем, чтобы напиться до беспамятства.

– Кажется, Лесов желает пополнить наши ряды мясных мешков.

– Это вызов, Гриша?

Штабс-ротмистр не ответил, но так лукаво блеснул светлыми глазами, что, казалось, все вокруг, кроме Клэр, поняли, что за буря грядёт.

– Господа-а, прошу бутылки! – Корницкий вытянул длинную руку и, нащупав бутыль, протянул её через весь стол. – На что играем?

– Впрочем, как и всегда… на фант, – бесстрастно предложил Лесов.

– Без меня, – едва различимо с конца лавки буркнул Котов, выставив левую ногу так, чтобы мелькающие поблизости женщины даже не думали приближаться к его персоне.

– Мы знаем, любезный друг, что ты никогда в этом не участвуешь. Что до остальных?

Клэр застыла. Котов отказался, Степан Аркадьевич до сих пор молчал.

– В чём суть игры? – спросила она наконец.

– Наши дорогие друзья должны выпить каждый по бутылке рома. Как только они это сделают, то… – начавший объяснять правила Фёдор вдруг зарделся и замолчал.

– То должны будут провести время с одной из этих девиц, – подхватил Корницкий. – Сложность заключается в том, что чаще всего после бутылочки хорошего рома тяжело не то что сдержаться от подступающей тошноты, но и просто дойти до нужного места.

– Кое-кто не сдержался в прошлый раз.

Взъерошенные головы разом обернулись к старшему Соболеву.

– Мой позор до конца дней, – с шутливой иронией проговорил он, глядя на Клэр.

– И какой приз? – с таким же любопытством, какое возникло у Клэр, поинтересовался Исай.

– Да, вы же на что-то играете? Так что достанется победителю? – Клэр перевела взгляд с Корницкого на Лесова.

– Степан, неужто твой племянник на ухо туговат? Уже ведь было сказано… Фант! – повторил он с раздражением. – Вступивший в игру делает ставку на одного из нас. В случае проигрыша каждый проигравший должен победителю фант. Любое желание, которое загадает победитель, должно быть тотчас исполнено. – Никита пристально взглянул на Клэр, встревожив её и без того боязливое девичье сердце. Ужас и сметяние накрывали Клэр всякий раз, когда их глаза встречались. Было в них что-то притягательное и в то же время леденящее душу. Улыбка, что изредка появлялась на его лице, казалась доброжелательной, но глаза… Глаза оставались холодными.

– Итак, ваши ставки? – Габаев, Соболевы и Степан Аркадьевич поставили на победу Лесова.

– Я поддержу Гришу, – робко выдавил Фёдор и получил в ответ низкий поклон от польщённого друга.

– И я ставлю на победу Корницкого, – ответила Клэр, заметив оскал Лесова.

– Начнём? – Никита вскрыл бутылку, и Корницкий поторопился догнать товарища.

Губы плотно обхватили горлышко бутылки. Гусары пили жадно, неосторожно, проливая липкий яд на стол. Капли, не попавшие в рот, стекали по подбородку и шее. Клэр засмотрелась. Эта мужская дикость привлекала её и вызывала чувства, прежде незнакомые.

Компания загудела. Радостно засвистела, затопала сапогами по грязному полу. Соперников поддерживали выкриками и всякого рода ругательствами. И только Котов оставался не у дел – молчал и со скучающим выражением лица наблюдал за происходящими шалостями, скрестив руки на груди.

Корницкий, переживая очередной позыв тошноты, на секунду прервался, а затем снова поднёс стеклянное горлышко ко рту и сделал последние тяжёлые глотки.

Лесов оказался первым. Грубый крик, вырвавшийся из его груди, заполнил зал. Поручик поморщился, сжал челюсть и вытер усы и лицо от капель рома. Глаза его сразу сделались стеклянными, и он принялся искать женщину. Одну из тех, что всё ещё ходили по залу. Всё равно какую. Он неуважительно прикрикнул, подозвал к себе. Клэр смерила его недовольным взглядом, но Никита сделал всё, чтобы его не заметить. На глупого юнкера ему было так же плевать, как и на многих других в этом трактире.

– Ба-а-рин, – нежным голоском протянула женщина, как кошка, закружив вокруг. Он облизал губы и потянулся рукой к её оголённой шее.

– Комната-то свободная имеется, красавица?

– А как же! Для такого барина всегда имеется.

Прелюдии в обществе военных не считались чем-то зазорным. Офицеры, как любили они сами говорить, делили между собой всё: честь, долги, обязанности, деньги, жилище и женщин. Пока товарищи с интересом наблюдали за ними, Лесов со страстью целовал каждый обнажённый участок её тела. Корницкий тоже не остался без внимания. Пока поручик обхаживал свою добычу, он уже усадил себе на колени черноволосую пышногрудую цыганку. Клэр на удивление спокойно реагировала на происходящее вокруг. Возможно, за это она должна была благодарить мадеру. Несколько раз о неё тёрлись женские бёдра и грудь, но ей ловко удавалось отстраниться.

Ласки кончились, и оба гвардейца вместе со спутницами направились к лестнице, ведущей наверх. Увидев походку Корницкого, Клэр засомневалась в его способности ублажить даму.

Лесов поднялся первым. Даже не поднялся, а взлетел, словно в бутылке, которую он только что осушил, был не ром, а колодезная вода. Но вот стоило дойти до перил Корницкому, так он резко замер, сделался белым как простыня. Как штабс-ротмистр ни старался, пресечь подступающую к горлу рвоту у него не вышло. Женщина завизжала, точно поросёнок, когда её ноги, башмачки и платье оказались испачканы.

– Боже, Гриша! Ну дама-то тебе чем навредила? – со смехом съехидничал Степан Аркадьевич. Заголосили и остальные, все, кроме проигравших Клэр и Фёдора.

– Прощения просим-с, дорогуша… Смертелны… смертельно виноват! – Он пытался сохранять баланс, дабы не рухнуть в лужу. Цеплялся за талию женщины, которая отчаянно хотела вырваться из его хватки.

– Кто товарищу-то поможет? – поинтересовался Габаев, прикуривая трубку.

– Что-то здефь душновато фтало… Не н-находите? – Язык у Корницкого заплетался.

– Дружище, ни шагу больше. Да отпусти уже эту несчастную! – Робкий голос Фёдора вдруг обрёл силу. Он сорвался с места и благородно вызвался помочь другу.

Лицо Гриши, неспособного оценить этот порыв, озарилось благодарной улыбкой.

Пока Фёдор помогал Корницкому очистить сапоги, позаимствовав у хозяина трактира пару тряпок и ведро, остальные продолжили обсуждать поражение одного товарища и крепкий желудок второго, благодаря которому Лесов имеет силы не только ухаживать за женщиной, но и сохранять ясность рассудка.

На стол подали еду: хорошо прожаренное мясо, буханку тёплого хлеба и квашеные овощи. Клэр едва успела урвать кусок мяса, ловко отщипнув его тонкими пальцами, и полакомиться кислой капустой. Чувство голода наконец стало сходить на нет, а живот радостно заурчал.

– Красивый, – сказал Исай, кинув взгляд на перстень Клэр.

– Фамильный, – отрезала она, пряча за щеку кусочек хлеба, который не успела прожевать.

– В полку не больно-то жалуют подобные цацки, – вмешался в разговор Котов, сощурившись.

– Бросьте вы, Глеб Алексеевич. Я ведь тоже ношу похожий, – вступился Константин и продемонстрировал свою руку поручику. На длинном пальце у корнета Соболева был золотой перстень с филигранью и тёмно-красным камнем, хорошо разглядеть который Клэр, к сожалению, не смогла. – И он, прошу заметить, тоже фамильная драгоценность!

Клэр украдкой улыбнулась старшему Соболеву и склонила голову, выразив признательность.

После ужина на столе вновь появились полные бутылки. К компании вернулись Фёдор и посвежевший на морозе Корницкий.

– Выглядишь намного лучше.

Гриша отмахнулся и, сдерживая икоту, тихо присел на лавку. Со своим поражением он уже смирился и более громких фраз не бросал.

– Ну наконец все в сборе!

– Мы тебя заждались уже, Лесов.

Клэр взволнованно обернулась в сторону лестницы и заметила идущего вразвалку Никиту. На его утомлённом лице читалось лёгкое злорадство триумфатора. В надежде увидеть женщину, с которой он ушёл, Клэр подняла голову выше.

– Она наверху, – неожиданно произнёс он, заметив легко читаемое любопытство в глазах юнкера. Клэр сделала вид, будто эти слова были адресованы не ей, но невольно покраснела.

– Голубчик, что ты сделал с бедняжкой?

– Не за столом будет сказано. А, впрочем, всё, чего ей так не хватало.

На этот раз Клэр удалось скрыть свои эмоции. Если кто-то из мужчин и обсуждал женщин, пусть даже таких, как эти блуждающие по трактиру проститутки, то шутя. Но Лесов… Лесов говорил о женщинах насмешливо, с пренебрежением и даже злостью, словно серьёзно был обижен ими. Казалось, для него не имели значения человеческие чувства и тем более чувства женщины.

Стаканы снова наполнились. Все, кроме Корницкого, были этому рады. Когда штабс-ротмистр поднёс стакан к носу и глубоко втянул приторно-сладкий аромат, лицо его тут же исказилось от отвращения. Он и без того был уже вусмерть пьян.

Тем временем Клэр с каждым глотком всё больше расслаблялась. В выпивке она наконец нашла то, что давно искала, – покой. Кто теперь мог осудить её за нелепую шутку или грубый жест?..

* * *

Ближе к утру офицеры наконец покинули это злачное место. Все были пьяны, даже Котов, которого в конце концов смогли развести ещё и на бутылку холодненькой. Кажется, теперь и на его угрюмом лице время от времени проступало что-то, напоминающее улыбку.

Клэр шла, опираясь на плечо Кости Соболева, смеялась над шутками и, подставляя лицо колючему северному ветру, кусала онемевшие от холода губы. Движения были вязкими, медленными, неуклюжими. В голове поселилась опустошающая тишина.

Мужчины же были веселы. Если бы не общество Степана Аркадьевича и Котова, то, без всякого сомнения, вся компашка по пути на квартиру непременно устроила бы какую-нибудь проказу. Причём не самую безобидную. С криками и рукоплесканиями они пытались протолкнуться по узкому коридору парадной. Долгое время Корницкий искал в карманах ключ от квартиры, а когда наконец обнаружил его, то засвидетельствовал находку радостным и протяжным воем.

Глава 2
Крепкая дружба

Клэр проснулась от неистовой боли в висках. Перед глазами всё вращалось, веки были тяжёлыми, руки – ватными, дыхание – смрадным, а желудок был готов вывернуться наизнанку. Откуда-то доносились звуки рвоты, кряхтение и стоны. Если бы дамы, которым эти господа рассказывают о своей нелёгкой, благородной и опасной жизни, видели то, что сейчас наблюдала Клэр, возможно, они бы иначе реагировали на их ухаживания. Девушка попыталась восстановить цепь событий, завершивших вчерашние гулянья.

После того как их шумной компании всё же удалось попасть в квартиру не замеченными патрулирующими отрядами полиции, она продолжила кутёж. Дом заполнил топот. Музыку заменило громкое пение. Габаев схватился за гитару; медные струны дребезжали под подушечками его пальцев. Он пытался что-то мелодично напевать на родном языке, вытягивая хриплым басом окончания слов, в то время как Исай и Корницкий выкрикивали наперекор ему что-то своё.

Ещё у парадной многоквартирного дома молодые люди прихватили с собой бездомного чёрного пса. И очень скоро пение этих троих стало сопровождаться тявканьем грязной дворняги. У Корницкого возникла идея искупать несчастное животное в тазике с пивом, и пьяные товарищи воодушевлённо её поддержали. Пса тотчас же усадили в пустой медный таз и стали обливать шипящим хмельным напитком. Под дикий смех офицеров лейб-гвардии он вырывался, скулил, пытался укусить, но так и не смог. Исай по доброте душевной угостил кобеля из своей бутылки.

Когда пива не осталось, мокрую псину пустили расхаживать по дому. Оказавшись наконец на свободе, та взбешённо ринулась к дверям и изо всех сил принялась драть их когтями. Фёдор не смог долго терпеть стенания бедного животного и выпустил его на лестничную клетку. Собака пустилась во весь дух так быстро, как только могли унести её короткие лапки. Лишь спустя время молодой человек осознал, что своим поступком, вероятно, обрёк дворнягу на неминуемую смерть на морозе. Друзья едва смогли сдержать шатающееся из стороны в сторону его тучное тело, когда тот в слезах попытался просунуть вторую руку в рукав шубы, дабы отправиться на спасение пса.

Клэр веселилась со всеми. Степан Аркадьевич почти сразу отправился спать в соседнюю комнату – слишком не любил он молодёжные попойки. Теперь никто не мешал ей наслаждаться этой дикой, разнузданной свободой. Мужчины рассказывали истории, шутили, пили и без всяких манер обсуждали женщин и последние петербургские сплетни.

В какой-то момент все сделались равными друг другу. Исчезли границы статуса, чина, возраста. Котов перестал хмуриться. Даже уселся поближе к Сергею, чтобы лучше отличать его голос от криков, что звучали в комнатах; Фёдор утёр влажные от слёз глаза и забыл наконец про бедолагу-пса; Соболевы больше не спорили, доказывая что-то друг другу; а Лесов… Лесов смеялся. Смеялся так искренне и часто, как было возможно только в таких обстоятельствах.

У окна в гостиной стоял круглый стол, укрытый узорчатой белой скатертью. Чтобы ненароком не врезаться в него и не опрокинуть все стоящие на нём запасы выпивки, начавшие танцевать офицеры разместились в центре комнаты. Глаза Клэр почти всё время были закрыты. Подняв руки, она слабо улыбалась и растворялась в табачном дыму, запахах вина и тающих свечей. Наверное, поэтому она не сразу почувствовала чьё-то горячее дыхание на своей щеке.

Два безмолвных взгляда устремились друг на друга. Лесов задержал дыхание и едва заметно сглотнул, но тёмных глаз от юнкера не отвёл. В ту же секунду Клэр сделала шаг назад и, резко опустив руки, глупо улыбнулась. Ей показалось, что он смутился, но затуманенному алкоголем рассудку было сложно это распознать.

Ближе к утру молодые люди сели играть в карты.

– Давай с нами в стуколку, – обратился к Клэр Корницкий, дёрнув её за локоть, когда она оказалась рядом со столом.

– Я не игрок.

– Дядя денег тратить не велит? – уколол Лесов, даже не взглянув на неё.

– Можно и так сказать. – В груди у Клэр родилось возмущение. Клокочущее, жаркое.

– Правильно. Будь послушным, – сказал он так, что Клэр захотелось тут же ударить его по роже. Яростно стиснув зубы, она, однако, сдержалась и отошла к окну.

Рыжеволосый насупившийся юноша некоторое время наблюдал за игрой, так и не разобравшись в правилах. Держался долго, но недостаточно долго, чтобы оставаться на ногах до зари. Совсем скоро Клэр присела на обтянутую зелёной парчой оттоманку, чтобы немного отдохнуть, но не прошло и пяти минут, как она под всеобщие разговоры уснула.

Костя Соболев лёг на полу, подстелив вывернутый гусарский ментик. Его полуживой брат Исай встретил утро, стоя в углу на коленях с позеленевшим лицом и склонившись над ведром. Почувствовав отвратительный запах, Клэр, только было открывшая глаза, стала рыскать по дому в поисках ещё одного ведра. Поблизости оказалась лишь ночная ваза и, на её радость, она была пуста. Степан Аркадьевич – единственный бодрый и здоровый человек под этой крышей – с довольной улыбкой расхаживал по квартире, задорно постукивая каблуком сапога. Он обходил больную молодёжь с такой ухмылкой, что казалось, будто он был весьма рад тому, чем закончилось для товарищей их ночное веселье.

– Что, соколики, не знаете ещё меры? – ехидствовал он, заглядывая в измученные лица.

– И это гусары его величества… тьфу, тоже мне! Не умеете пить, так не беритесь, – прошипел Котов, вероятнее всего тоже страдающий от похмелья, но того не показывавший.

– Ну полно, Глеб Алексеевич. Ты, видно, позабыл, как сам поутру просыпался едва живой?

В ответ вновь нахмурившийся Котов приподнял бровь и стал взбивать мыло в пену, готовясь к бритью.

– Нужно как можно скорее привести себя в подобающий вид, – просипел из-за угла Корницкий. – Ведь сегодня четверг, и в трёх прекрасных домах Петербурга, куда я вхож, дают итальянскую оперу.

– С чего вдруг «прекрасным домам» пускать нас? – тут же поинтересовался Константин.

– И впрямь? Не знаю, как вам, но мне, господа, прежде не доводилось бывать хотя бы на одном из таких вечеров, – со скрипучей досадой в голосе поделился Исай.

– Они мои друзья, и уже не раз звали меня к себе, – сказал Корницкий без хвастовства. Было ли похмелье причиной его редкой скромности или он действительно не видел в этом чего-то особенного, никто не разобрал.

– И что же? Всем нам позволено? – Кучерявая голова Исая тяжело поднялась над всё тем же ведром. В глазах его, казалось, постепенно проскальзывал живой блеск.

– Не всё ж Мишелю водить нас по раутам!

Гриша бросил одну короткую незначительную фразу, и только Клэр вздрогнула, услышав её. Сплюнув в вазу, она стыдливо вытерла рукавом рубахи рот и задвинула вазу обратно под кровать.

– Как в таком виде показаться в обществе? – Костя Соболев рассматривал небритое лицо в крохотном настенном зеркале и досадливо морщился.

– Там же будут барышни! – подхватил Исай и, в мгновение вскочив на ноги, как если бы в комнату вошёл главнокомандующий армии, едва не перевернул заполненное ведро. – Надобно… надобно срочно заняться сборами!

– Совершенно верно, мой юный прозорливый друг, – промурчал Корницкий, поудобнее устроившись в зелёном кресле и закинув ноги на стол.

– Так куда мы идём? – застенчиво поинтересовалась Клэр.

– Глядите-ка, кто наконец пришёл в себя! – Габаев без церемоний в два скачка подлетел к ней и хлопнул по плечу широкой ладонью. – Таким скромным прикидывался, а вчера гулял, как видавший жизнь гусар! Ты, Костя, всех приятно удивил.

Клэр понятия не имела, как ответить на этот пылкий жест Сергея, ещё и под пристальными взглядами остальных. Она всё ещё багровела от своего отвратительного запаха, помятого вида и ночных танцев.

– Никогда бы не подумал, что служба может быть такой беспечной, – сдавленное свинцовым обручем горло, предательски выдало какой-то неестественный звук.

– Ты заблуждаешься, если думаешь, что минувшей ночью познал все радости гусарской жизни.

– По части веселья – это завсегда к Корницкому, – сказал невероятно спокойным и безмятежным голосом Никита, затянулся и выдохнул. Горький дым тут же разлетелся по комнате и, ударив в нос, очень скоро оказался в горле, вызвав першение.

– А по части любовных утех – это к Лесову, – не мешкая, блестяще парировал Гриша. Он с ухмылкой взглянул товарищу в глаза. Лесов ответил тем же. Шальная улыбка исказила его лицо, но почти никто её не воспринял.

Клэр поняла, что ответа на свой вопрос ждать уже не следует, и принялась копошиться в сумке. Кто-то из присутствующих решил переспросить, и теперь все с нескрываемым любопытством ждали от Корницкого ответа.

– Идём на музыкальный вечер к Тумасовым.

Слова штабс-ротмистра восприняли неоднозначно. Клэр прежде ни от кого не слышала этой фамилии, а потому не могла судить об их значимости.

– Не припомню, чтобы Тумасовы прежде организовывали что-то подобное.

– Несколько месяцев назад граф приказал в одной из зал сделать настоящую театральную сцену. Вдобавок, – Гриша игриво облизнул уголок губ, задержался в нём языком, призадумавшись о своём, и, грациозно всплеснув рукой, продолжил: – Они пригласили к себе одну оперную диву, Марью Сеславину, если я верно запомнил её имя. Совершенно не смыслю в этих делах, да и оперу, признаться, не люблю, однако говорят, что эта певица пользуется большой популярностью. Даже выступала несколько раз перед семьёй императора, а посему на это стоит взглянуть. Сергей Николаевич и Тамара Васильевна всегда нам рады, помните? Ещё прошлой осенью мы заглядывали к ним в имение. Разумеется, все, кроме наших юнкеров.

– А их прелестным дочерям, если мне не изменяет память, уже исполнилось семнадцать, – поддержал старший Соболев.

– Катрин и Марья Тумасовы настоящие ангелы… Ах, какие они ангелы! Но, кажется, они уже помолвлены. Точно, точно! Припоминаю, как батюшка их сказывал про то, что партия одной из дочек уже наверняка составлена. Негоже невест из-под венца уводить, – подметил Фёдор, нарочито проговаривая каждое слово, словно опасаясь показаться товарищам нудным или чересчур праведным.

– Любезный друг! – Корницкий наконец натянул сапоги и вскочил, едва не уткнувшись носом в подбородок Фёдора. – Мы бесконечно рады твоей помолвке! – Он ласково приобнял товарища за плечо и заглянул в его большое лицо. – Но коль тебе более нет дела до молоденьких красавиц, не суди строго наши любовные порывы. Не все так счастливы, как ты, но все хотят это счастье познать.

– Чтоб ты, Корницкий, обзавёлся семьёй? – Сергей громко хохотнул, наблюдая за тем, как остальные также расплылись в улыбке от абсурдности этого предположения.

– Почему нет? Просто не встретил я ту самую, чтоб поняла желания моей простой смертной души.

– Фёдор прав! – Прежде добродушный голос вахмистра сделался вдруг суровым. – Идти в гости к старым друзьям – добро, но пользоваться их радушием и уводить барышень из-под венца, то дело паскудное.

Клэр так заслушалась Степана Аркадьевича, что чуть было не пропустила пристальные и хитрые взгляды, направленные на Лесова, которые тот всячески игнорировал.

– И снова дорогой Степан Аркадьевич бережёт наши души от геенны огненной. Что бы мы, право, делали, как жили, если бы не твоя мудрость?

– Можешь подхалимничать сколько тебе угодно, Гриша, но жить по чести и совести ещё никому не вредило.

– А не ты ли однажды сказал, что ежели суждено чему-то случиться, то изменить это человеку неподвластно? Так откуда тебе знать, что там да как Господь управил? А может, одной из дочек Тумасовых как раз суждено выйти за кого-то из нас? Если суждено, то, стало быть, выйдет.

– Гусару надобно холостяком оставаться, чтобы девиц вдовами не делать.

– Слышал, Филя! – Корницкий всё никак не мог угомониться. Про таких говорят, что могила исправит.

– Не обращай внимания, у вас дело иное, – тут же поспешил извиниться за свои резкие слова Степан Аркадьевич.

– Мы куда-то всё ещё собираемся? – Голос Клэр прозвучал не на шутку сердито. Мужчины встрепенулись и вспомнили, чем занимались до этого пустого разговора.

– Ефременко, а что насчёт тебя?

Клэр не сразу вспомнила свою новую фамилию и продолжила зачёсывать растрёпанные волосы.

– Насчёт меня? – переспросила она, услышав, как Степан Аркадьевич многозначительно кашлянул.

– Что думаешь о женитьбе? – поинтересовался Габаев.

– Помилуйте! Какая женитьба? Я так молод, что ещё усов не нажил, не то что невесту.

– А зазноба?

– Её нет.

– И то верно. В современных женщинах нет ничего, кроме кокетства, легкомыслия, жеманства и любви к французским романам, – неожиданно вмешался Лесов, бросив тяжёлый взгляд на Клэр. – Занятный факт: чем больше они читают, тем глупее выглядят. Возможно, всему виной душевная тупость, из которой следует скупость чувств и пустота мысли.

– Порой даже с такими, как вы говорите, глупыми женщинами я не могу найти слов, чтобы как-то им понравиться, – с досадой посетовал Исай, стараясь не смотреть на весёлую физиономию старшего брата.

– Что за молодёжь пошла… вас послушать, так жить невозможно, – возмутился Котов, явно не собиравшийся идти с остальными.

Иногда Клэр казалось, что несносный характер Глеба Алексеевича замечала лишь она одна. Другие либо относились к нему снисходительно, либо же понимали причину такого поведения, о которой юнкеру ещё не поведали.

– Я чудовищно проголодался! Чем тут можно поживиться, а? Гриша? – Костя приложил руку к животу, сдерживая громкое урчание.

– Боюсь, дружище, только тем, что наш заботливый Филя прихватил с собой из полка.

– Не было поручения брать больших запасов. Я взял лишь мелкие закуски, – оправдываясь, пробормотал корнет, глянув в угол, где лежала его сумка.

Почти стыдливо Фёдор принялся вытаскивать буханку серого хлеба, сыр, вяленое мясо, квашеную капусту и сахарную, тающую во рту пастилу. То немногое, что у них было, вмиг поделилось между офицерами. Для Клэр подобная солдатская пища уже стала привычной и казалась даже вкуснее той, что подавали ей когда-то во дворцах.

– Филя, родной мой, – горячо воскликнул Гриша и жалобно надул пухлые губы. – Умоляю, скажи, что ты взял кофе! Только скажи, что взял, и я распоряжусь, чтобы мой денщик его приготовил. Нет, нет! Не гляди так. Ты не мог его оставить в полку… Ведь всем известно, что день не может быть хорошим, если на столе нет чашечки хорошего кофе!

* * *

За завтраком молодые люди принялись спорить о политике. У каждого на этот счёт было своё мнение, но едины они были в одном: война с Францией неизбежна. Это был лишь вопрос времени. Клэр превратилась в безмолвного слушателя. Гусары говорили громко, пылко, но в словах их то и дело сквозила тревога. Задумчивые взгляды опускались в пол. Звучали идеи, которые годами позже – Клэр точно знала – признают революционными и анархистскими. Котов и Степан Аркадьевич недовольно фыркали, заслышав подобные рассуждения, а молодые офицеры с болью допускали их разумность. Подобные разговоры продолжались до конца скромной утренней трапезы. Корницкий послал денщика в дом Тумасовых, чтобы известить о их скором появлении, и после этого начались сборы. Боясь, что следующий приём пищи будет не скоро, Клэр торопливо запихнула последний кусок хлеба в рот. Когда Сергей вежливо указал ей на крошки на лице, она мгновенным движением стряхнула их рукавом, как если бы действительно была мужчиной.

На квартире Корницкого располагалась ванная: небольшая медная ванна, в которую можно было залезть, лишь поджав ноги, едва умещалась в крохотной комнатушке с одной табуреткой и старым мутным зеркалом. Клэр она показалась смешной после всех роскошных ванн, которые она видела.

Воду следовало вливать уже согретую, то есть предполагалось, что каждый будет купаться в той же воде, что и товарищ до него. Когда все приготовления были закончены, хозяин дома первым побежал мыться, проскочив через всю квартиру нагишом. Клэр оцепенела, но, придя в себя через пару секунд, притворилась, что ничего странного не произошло.

Шли в порядке очереди. Белые рубахи надевались тут же. Клэр, боясь, что одежда на влажном теле выделит её женские черты, оттягивала свою очередь и пропускала друзей вперёд. Но её черёд всё же настал. После был только Степан Аркадьевич, который нарочно решил пойти последним.

Маленькое полотенце уже лежало в руках, красный доломан[6] всё ещё красовался на худых плечах. К счастью, никто не стал спрашивать, почему она заходит в ванную полностью одетой. Пальцы скользнули по задвижке. Беззвучный глубокий вздох вырвался из груди, и Клэр с облегчением закрыла глаза. Последний раз она хорошо мылась в доме, в котором её выхаживал Степан Аркадьевич.

Девушка обернулась к ванне. Мутная пенная вода колыхалась после предыдущего посетителя. Брезгливо оглядывая убранство, Клэр начала раздеваться. Когда в запотевшем зеркале появились очертания её фигуры, она вздрогнула.

Тело смердело и чесалось. Опуститься в воду полностью Клэр не решилась, лишь залезла в неё ногами и стала поливать себя чистой водой из ковша. Мыльная пена смывала грязь, придавая коже приятный запах. Тонкие пальцы быстро перебирали сальные пряди рыжих волос, взбивая на них шипящие белые пузырьки. Губы застыли в лёгкой, почти блаженной улыбке.

Какое наслаждение!

Вытеревшись полотенцем, она несколько раз перетянула чёрный кушак[7], скрывая очертания груди. В зеркале снова появился гусар лейб-гвардии. Безусый, хрупкий, с синяками под глазами, которые невозможно было смыть водой, как невозможно смыть с лица усталость от тяжести армейской жизни, бессонных ночей и кошмаров, которые всё ещё преследовали Клэр по ночам.

* * *

Неугомонная компания решила явиться к девяти. Котов и Степан Аркадьевич остались дома. На город опустилась ночь, ветер выл. Морозило так, что лицо немело, и невозможно было к нему прикоснуться без страданий. Снег мерцал в тех местах, куда падал тусклый свет украшенных вычурными узорами уличных фонарей. Было скользко. Экипажи ходили нечасто, а те, что встречались, двигались по толстой хрустящей корке медленнее, чем офицеры, идущие от квартиры пешком.

Перед особняком Тумасовых расположился небольшой сад с парой декоративных фонтанчиков по обеим сторонам аллеи, ведущей к парадной. Если бы сейчас было лето или хотя бы весна, то, вне всяких сомнений, здесь было бы особенно чудесно. Но теперь всё, включая скрюченные деревья, колонны и помпезные аркады на крыльце, было скрыто под белым пушистым одеялом. На входе их встретил пожилой управляющий. Он принял из рук Корницкого приглашения и тут же отошёл в сторону, пропуская их внутрь.

– Господа, вы запоздали! Полонез уже в самом разгаре, – донёсся бархатный мужской голос, едва они успели сдать прислуге верхнюю одежду и оружие.

Встречать их вышло целое семейство: хозяин, хозяйка и их младшая дочь, что сперва широко распахнутыми глазками выглядывала их, идя подле маменьки, а подойдя ближе, спряталась за спину родительницы, точно пугливая лань.

– Сергей Николаевич! Тамара Васильевна! Благодарю за приём, – прощебетал Корницкий с ласковым взглядом, а после крепко расцеловал.

– Голубчик, вы всегда наш желанный гость. И ваши друзья, разумеется, тоже, – добавил граф минутою позже. – Да вот в салон графинюшки тоже давным-давно не заглядывали.

– Служба, любезный граф, служба! Наш удел – прозябать в глухом лесу, терпя различные лишения. А сердце тоскует по столице, по этим величественным мостам и набережной! По обществу, в конце концов!

– Мы искренне рады, что вы сможете немного отдохнуть у нас и насладиться нашей компанией, – ответила Корницкому хозяйка, только он успел договорить. – Как поживают ваши папенька с маменькой?

– Благодарю, оба здравствуют и пребывают в чудеснейшем расположении духа. Вот решаются ехать за границу, в Италию, кажется. Всё собираются, да никак не соберутся.

– Как любопытно! В последнем своём письме Александр Григорьевич об этом не упоминал.

Корницкий театрально приложил ладонь к губам и изобразил ту удивлённую мину, которую обыкновенно изображают в попытке придать случайной оговорке немного иронии.

– Стало быть, я только что проговорился. Молю, только не выдайте моей неосторожности!

– А вы всё ёрничаете, любезный! – сказал Сергей Николаевич с лёгким упрёком.

– Григорий, будьте добры, представьте нам наконец своих дорогих товарищей! – со жгучим любопытством воскликнула Тамара Васильевна, как бы невзначай коснувшись руки дочери кончиком веера. – Кажется, мы не со всеми имеем честь быть знакомы.

– О, разумеется! – Он, согласно неведомой иерархии, произнес имя и фамилию каждого из своих друзей. Клэр он назвал последней, забыв поначалу её фамилию. В иной раз девушка демонстративно закатила бы глаза, но сейчас и виду не подала.

– Рады вам, господа. Друзья Григория Александровича – наши желанные гости. Позвольте представить нашу младшую дочь Марию.

Нежная, в розовом платьице с лентами и цветами, она выглядела по-детски милой. Чёрные волосы, заколотые множеством шпилек, теперь были немного растрёпаны от танцев и весёлых игр. Лицо пухленькое, ладненькое, словно у поросёнка. Свои и без того тонкие губы в минуту смущения она поджимала ещё сильнее. Голубые глаза против желания то и дело поднимались на офицеров, а когда встречались с их воинственными взглядами, тут же вновь кротко опускались. И не ясно было, кокетничала ли она или же всерьёз робела перед красавцами-гвардейцами.

– Мари, это действительно вы? – запел Корницкий и с почтением поклонился – Вы так повзрослели за этот год.

Девушка неловко кивнула, хлопнула ресницами и покрылась едва заметными багровыми пятнами. Офицеры чуть ли не в один голос ахнули.

Клэр покосилась сперва на одного своего товарища, затем на второго, третьего, пока не оглядела их всех. И хоть её спокойное лицо не выражало ровным счётом ничего, внутри всё кипело от непонимания того, как такой глупенькой девочкой можно заинтересоваться.

– Ну же, проходите, голубчики, в залу. Довольно мы держали вас на пороге. Наслаждайтесь вечером! – Хозяйка бросила недовольный взгляд на дочь и мягким жестом указала гостям на комнату, откуда доносилась музыка.

Тамара Васильевна излучала такую всеобъемлющую любовь и доброту, что невозможно было не любоваться ею. Только морщинки у губ и глаз выдавали возраст графини. Во всём остальном она напоминала беззаботного и радостного ребёнка. Глядя не неё, Клэр невольно вспомнила о своих родителях. Хоть они и остались в другой жизни, впервые за столь долгое время ей захотелось ощутить тепло их объятий, захотелось обнять этого незнакомого человека. Это желание, которое непременно вызвало бы недоумение со стороны любого здравомыслящего человека, девушка тут же заглушила.

Пока остальные с зачарованными взглядами передвигались по зале в поисках хорошей компании, вина и закусок, Клэр сделалась мрачнее грозовой тучи. Слишком уж её терзали воспоминания о том, какой её жизнь была прежде. Осознание того, что той Клэр больше нет, врезалось острым кинжалом в сердце. Что делать? Смириться? Образы родителей ещё долго не выходили из головы, а товарищи будто и не замечали потухших, полных грусти глаз друга.

Габаев коснулся кончиками пальцев плеча Клэр и о чём-то спросил её, однако за грохочущей музыкой, шумом голосов, цоканьем каблуков и шелестом платьев девушка не расслышала и только стремительнее зашагала вперёд. Ничто теперь не могло вывести её из задумчивости.

Подошёл к концу полонез, прямиком за ним ещё два танца, и целая орда восторженных гостей ринулась в залу, где расположился домашний театр. Сегодня давали ту самую новомодную итальянскую оперу. Пока актёры готовились, гости не теряли зря времени в волнительном ожидании. Так, проходя мимо небольшой группы молодых людей, гусары услышали, как один из них читает стихи – воодушевлённо всплёскивая руками, в надежде привлечь как можно больше внимания, в особенности совсем юных дам. Лесов остановился первым и невозмутимо принялся наблюдать за декламирующим франтом. Рука в белой перчатке элегантно поднялась к лицу и подпёрла подбородок.

Незнакомец, заметив пристальное внимание компании офицеров, посчитал уместным довести этот фарс до крайней своей точки. Он тут же сделался ещё более важным и громким, выкатил грудь колесом и чудно́ вскинул голову.

– Тьфу, опять Байрона читают. – Одна и та же фраза с усмешкой сорвалась с губ Габаева с Корницкого, и от схожей мысли они весело переглянулись.

– Да и если бы ещё читали хорошо, – сухо подметил Лесов. – «Английские барды и шотландские обозреватели»… Кажется, их любили рассказывать года так два назад. Право, слышал их так часто, что уже на дух не переношу, – добавил он, не сводя ледяного взгляда с замершего в потрясении юноши.

– Вот в толк не возьму, что нашла молодежь в этой аглитской утке, – посетовал Костя Соболев.

– «Перо моё, свободы дар бесценный! Ты – разума слуга неоцененный. Ты вырвано у матери своей, чтоб быть орудьем немощных людей…»[8]. – Незнакомец попытался вернуться к своему занятию, сделав вид, будто не расслышал.

Однако больше дамы не вздыхали от стихов известного иностранного поэта. В центре внимания оказались гусары лейб-гвардии. Узоры золотых шнуров богато блестели на огненно-красных мундирах. Уверенные и непроницаемые взоры были обращены вперёд, а не бегали от волнения, как у многих юношей на этом вечере. Офицеры казались решительными, мужественными и неприступными, а потому ещё больше разжигали любопытство прекрасного пола. Клэр лучше других подмечала мятежные и томные переглядки дам и завистливые перешёптывания мужчин вокруг бравых товарищей.

– Ну полно, любезный! Мы все прекрасно поняли, что вы считаете Байрона своим кумиром. Но прошу, давайте мирно дождёмся оперы? Желательно в тишине. Ни к чему портить хорошие стихи такой неумелой декламацией.

Юноша вспыхнул от возмущения. Смял в руке листок с выписанными отрывками, который до сих пор держал в руке. Слова Никиты прозвучали слишком честно. Прямолинейно. Язвительно. Услышав их, Клэр вытаращила глаза и задержала дыхание, ожидая реакции. Все подумали об одном, но никто не решался сказать об этом во всеуслышание. Лесов смог. Он сделал это нарочно, пытаясь уколоть, спровоцировать оппонента. Несчастный чтец молча сцепился с ним взглядом.

Лесов ликовал. Это было заметно по весёлым искоркам в его глазах, по почти хищному оскалу. Он был доволен. Поражённый дерзостью, юноша никак не мог прийти в себя и подобрать слова, чтобы ответить офицеру.

– Разве Байрону под силу рассорить русских? М-м-м?.. Глубина русской души постижима разуму лишь русского поэта, – смеясь, сказал Корницкий, возникший как чёрт из табакерки. Он встал между раскрасневшимся юнцом и самодовольным товарищем, удовлетворённо облизывающим губы. – Ни к чему нам ссориться, господа. Лучше занимайте места! Тамара Васильевна убедила меня, что совсем скоро на сцене появятся актёры и долгожданная дива. Ну же! Ну же, идёмте!

Клэр не сводила с Лесова негодующего взгляда. Грозовые тучи и то казались менее мрачными, чем её лицо в этот момент. В душе что-то встрепенулось, затрещало и неприятно царапало изнутри. Юноша хоть и глубоко оскорбился на слова Лесова, но всё же оказался мудрее. Или трусливее. Он ушёл к своим друзьям, не оглядываясь на человека, который только что задел его честь.

Клэр вдруг сделалось мерзко от выходки Никиты. Что заставило его так унизительно оборвать крылья этому мальчику? Степан Аркадьевич отзывался о нём хорошо, кривить душой и оправдывать подлеца вахмистр бы точно не стал. Тогда что? Ради чего Лесов старался быть хуже, чем есть на самом деле? Неужели поручика пугали излишние доброта и участие, а забота о нём со стороны других делала его зависимым и слабым?

Стоявшие рядом гости воспользовались предлогом и покинули это лобное место. Каждый опасался, как бы его голова не попала следующей под беспощадный топор палача.

Никита очень быстро сделал вид, что забыл о случившемся, и как ни в чём не бывало продолжил веселиться, не обращая внимания на осуждающие переглядки.

Стоит ли ей опасаться этого человека? Никогда не угадаешь, что он выкинет…

– А по правде сказать, господа, на нашей земле есть немало русских, с которыми таким, как Байрон, тягаться не по зубам. – Костя Соболев деловито поправил усы указательным пальцем и знающе дёрнул густой бровью.

– Извольте, любезный, кто же, по вашему мнению, может соперничать с таким английским гением? – тут же возразил кто-то из толпы, но Клэр не успела обнаружить источник голоса. В эту секунду она слишком внимательно рассматривала лицо Лесова.

– Пожалуйте, среди гусар есть такой умелец! Это всеми нами любимый Денис Васильевич Давыдов.

Оппонент старшего из Соболевых вдруг брезгливо поморщился, но, заметив сердитые взгляды лейб-гвардейцев, тут же сделал более приятную физиономию.

Клэр слышала эту фамилию прежде. Кажется, она даже что-то помнила про этого человека из школьной программы. Гости зароптали. Голоса смешивались один с другим, и разобрать что-либо в этой куче было просто невозможно. Дамы кокетливо прятали глаза за кружевными веерами. Мужчины ревниво обменивались колкостями про этого человека. Давыдов явно имел неоднозначную репутацию, раз одно его имя произвело такое впечатление на присутствующих гостей. Клэр продолжала наблюдать за происходящим, как если бы она была соколом, который выслеживал свою добычу.

– Куда же адъютанту великого князя соперничать с самим Байроном? – наконец сказал кто-то. – Его… гхм, так называемую басню по сей день никто не забыл. Видано ли, царя высмеивать дерзнул! Уж Байрон лучше.

Клэр сделалось до жути забавно. Едва она не сорвалась на смех. Непроизвольную улыбку она поспешила прикрыть рукой. О чём был этот спор? Взрослые мужчины с обидой в голосе заступаются за царя, словно оскорбили их самих. Спор о поэтическом таланте, словно каждый из них является самим Байроном и чувствует, будто это его честь задели. Абсурдно и до грусти смешно.

– Скажу вам так! – Никто не заметил, как к скопившейся кучке раздражённых гостей подошёл хозяин дома. Клэр с любопытством поднялась на цыпочки, выглядывая из-за голов своих приятелей. – Когда государство наше начнёт равняться и подражать всему иностранному, то перестанет Россия-матушка являть свету новых гениев русских. Когда любить станем всё то, что нам чуждо, тогда уж совсем забудется и культура, и история, и вот – стихи русские, – сделав шаг вперёд, сказал Сергей Николаевич. Одёрнул сюртук и спрятал одну руку в карман. – Не подумайте, что я призываю вас, молодых, отказаться от иностранных книг. Изучать да познавать дело нужное, но никогда жителю соседних государств не понять, что любо русскому сердцу. Оттого и мнение моё таково: не могут быть стихи, пусть даже самого прославленного английского поэта, полезнее для русской души, чем стихи наших родных умов.

Гордая, до последнего слова патриотическая речь тут же нашла отклик среди гостей. Даже те, кто сперва хотел возразить, сейчас поддерживали хозяина дома.

Ох уж эта лесть.

Оглядев своих друзей, на лице лишь одного из них Клэр заметила то же возмущение, которое переполняло её саму. Лесов отвернулся, видимо, не в силах больше быть частью этого маскарада. Лицо его застыло в неприязненной гримасе, а в глазах загорелся такой огонь, что, казалось, будь его воля, он испепелил бы это место и каждого, кто здесь находился.

* * *

Хозяйка дома призвала всех приготовиться к представлению. Пылкие, жадные взгляды устремились к сцене, на которой уже стояла большая золочёная арфа. Клэр и не заметила, как осталась одна в окружении незнакомцев. Парочка молоденьких девиц несколько раз стрельнула глазками ей вслед. Другой кавалер непременно обратил бы на них внимание. Поприветствовал, попросил бы его представить. Клэр же в ужасе направилась на поиски места вблизи своих, убегая от нежелательного внимания как от огня.

Увидев пару свободных мест рядом с Фёдором и Сергеем, она ловко пробралась через щебечущих гостей в надежде успеть занять хотя бы одно. В сторону друзей проворно скользнуло розовое платье с белыми кружевными оборками: младшая дочь хозяев дома села секундой раньше Клэр. Было бы глупо отказываться сесть с ней рядом, когда Клэр уже стояла у свободного стула. Её встретили большие глаза, настолько голубые, что казались прозрачными. Устоять перед их жалостливым видом было невозможно. Клэр кротко улыбнулась и молча опустилась на деревянный стул, бережно поправляя золотые шнуры на ментике. Девушка же уже без стеснения и прежней кротости рассматривала юнкера. Куда делась её застенчивость? В парадной подле родителей Мэри показалась смущённой и нерешительной, но только не теперь.

– Я позабыла ваше имя.

Клэр опешила.

– Моё?

– Князя Корницкого я уже знаю довольно долго, некоторых его сослуживцев тоже. Но вас вижу впервые, – шёпотом произнесла девушка, игриво наклонившись к Клэр.

– Константин Ефременко, сударыня.

– Ах да! Конечно, Константин. Я такая рассеянная. Прошу вас, зовите меня Мэри. Меня все друзья так называют.

– Как вам будет угодно, Мэри. – Клэр старалась не сводить глаз со сцены и декораций. Всем своим видом она показывала интерес к предстоящему представлению.

– Любите оперу?

– Мне крайне редко удаётся её слушать, но каждый раз волнителен, как первый. Поэтому думаю, что мой ответ скорее «да».

– Сейчас будет моя любимая! Я нарочно попросила maman, чтобы играли именно её.

– Значит, мы сможем скоро насладиться ею вместе.

Барышня нравилась Клэр куда больше, пока притворялась тихоней и скромницей, стоящей за спиной у маменьки. Маленькая графиня глупо и намеренно громко вздыхала, вертелась на месте, разгоняла веером воздух, от чего пряди её вьющихся волос вздымались и раскачивались. Изредка, через сидящую рядом Клэр, она обращалась к Фёдору и Сергею, а затем снова начинала мучить расспросами.

Вскоре заиграла музыка, а из-за кулис вышла женщина средних лет, пышногрудая, с чёрными густыми локонами, спадающими на плечи. Она была в образе римской патрицианки, в белоснежной тунике, складки которой делали её бюст ещё больше, чем он в действительности был. Глаза тёмные, под стать волосам, а лицо – такое белое от пудры, что издали могло показаться, словно на певице надета маска.

– История рассказывает нам о временах, когда в городе Помпеи произошло извержение вулкана. Девушка – это жрица, которая умоляет богов вернуть время назад и предотвратить гибель множества людей, – поспешила пояснить Мэри, но Клэр, увлечённая предстоящей красотой, прослушала половину. – Константин, Константин! – Вдруг её дернули за рукав доломана. Клэр недовольно закатила глаза, сдерживая порыв раздражения и послушно обернулась к Мэри. – А вон, вон там, через три ряда справа сидит моя старшая сестра. Вы ещё не успели с ней познакомиться. Её зовут Катрин, с ней как раз сейчас разговаривает один из ваших друзей.

Клэр лишь из учтивости всмотрелась в разноцветные головы впереди, на которые указывала одетой в перчатку ручкой неугомонная девушка. Среди прочих она разглядела Лесова. Никита и вправду вёл беседу со старшей сестрой Мари, и, казалось, не был таким суровым и безучастным, каким его привыкла видеть Клэр. Старшая дочь Тумасовых была красивее Мари. Правильные черты худого лица, высокий лоб, пухлые коралловые губы и угольные волосы, собранные на макушке. Салатовое платье с узорами из золотой нити и пайеток изящно подчёркивало её статную фигуру.

– Действительно, наш Лесов, – сказал Габаев, подслушав их разговор.

– Дама сердца? – невзначай спросила Клэр, не зная, что ответить.

– Дамой сердца она была бы, если отвечала бы взаимностью, а так… Он уже второй сезон появляется в свете лишь ради неё. Как правило, ему не нужно прилагать усилий, чтобы влюбить в себя женщину. Есть в нём что-то такое, что вызывает в женщине чувства неизъяснимые. Но Катрин… До сих пор она отвечала ему отказом. – Сергей говорил крайне тихо, почти на ухо, опасаясь, что Мэри услышит и обо всём расскажет сестре. Его длинные каштановые усы щекотали висок Клэр, когда он нагибался ближе..

– Как нехорошо, что моя сестра украла одного из ваших друзей, и теперь он не сможет насладиться этим дивным представлением. – Клэр приняла заинтригованный вид, чем и побудила глупенькую девочку рассказать об этом как можно подробнее. – Катрин как-то сказывала мне, что ей льстят ухаживания поручика Лесова. Кажется, он даже посвящал ей свои экспромты. Однако с недавних пор она помолвлена. Не знаю, скажет ли она ему об этом сегодня.

– О помолвке ему давно известно. – Вновь мягкие усы защекотали девичий висок. Клэр вздрогнула, поёжилась от неожиданности, но снова придвинулась ближе к губам Сергея. – Понимаешь, Лесова никогда такое обстоятельство не сдерживало и не страшило. Напротив, можно сказать, что это его ремесло.

– Ремесло?

Сергей многозначительно кивнул:

– Призвание расстраивать чужие свадьбы, даже если это обрекает девушек на немилость их родителей, позор и осуждение света.

– Ты говоришь об этом с такой лёгкостью, словно в том нет ничего предосудительного.

– У каждого из нас есть изъяны, с которыми приходится мириться. – Низкий и проникновенный голос звучал мягко, словно рассказывал не о сознательной подлости, а о неизбежности человеческой природы. Клэр впала в задумчивость.

Музыка со сцены полилась громче. Девушка с облегчением порадовалась тому, что теперь юной графине будет куда труднее докучать ей пустыми расспросами. Вдруг актриса издала такой резкий и громкий звук, что Клэр от неожиданности подскочила. И как только хватало этой женщине воздуха в лёгких, чтобы так глубоко и пронзительно возбуждать слушателей своим голосом?

Рождаемые ею звуки раздавались эхом в зале и проникали глубоко в сердце. Слова на итальянском сливались в единую упоительную колыбельную. Нежные и грубые, громкие и едва уловимые, незнакомые, они цеплялись друг за друга, вызывая хоровод восторженных чувств. Клэр слушала с замиранием сердца, сосредоточенно и с таким благоговением, точно они срывались с губ святой. Внимала каждому взмаху рук, каждому звуку арфы.

Зрители погрузились в транс. Завораживающий голос словно обращался к каждому присутствующему, рассказывая трагичную историю о городе и судьбах, навсегда погребённых под пеплом.

Клэр не понимала ни слова, пропетого устами этой черноволосой незнакомой женщины, но чувства, которые они вызывали, были живыми, трепещущими и понятными сердцу. Они ранили, кололи грудь, затем раздули пустоту, как если бы стало возможным проглотить воздушный шар. Дыхание перехватило. Руки затряслись. Было в этом голосе, в этих словах и музыке что-то пророческое. Что-то, чего Клэр сама не могла себе объяснить.

Любопытство раздирало и допытывалось ответа от разума.

Ответа не было. Лишь слёзы.

Просто внешний мир достучался до души.

Овации. Сколько они длились? Клэр очнулась вместе с оглушающими хлопками и быстро провела ладонями по щекам, в надежде, что никто не заметит влажные дорожки, а после зааплодировала в знак благодарности за прекрасное представление.

Глава 3
Светское общество

Пока одни гости оставались на своих местах, восторгаясь и делясь впечатлениями от прослушанной оперы, другие спешно переходили в соседний зал на ужин. Клэр встала, заметив, как поднялись Сергей с Фёдором. Меньше всего на свете она хотела бы сейчас остаться наедине с юной и чересчур разговорчивой Мэри. Девушка попыталась в очередной раз что-то спросить, но Клэр отвела взгляд в сторону и сделала вид, будто не расслышала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Ментик – верхняя одежда гусара, обложенная мехом, с пуговицами в несколько рядов, со шнурками и петлями, которую в холодное время года надевали поверх доломана, а в тёплое – оставляли висеть на левом плече.

Вернуться

2

 Право, а ты счастливчик! (Франц.)

Вернуться

3

 Эфес – рукоять холодного оружия.

Вернуться

4

 Любезный, не задерживайте остальных. Пойдёмте, пойдёмте! (Франц.)

Вернуться

5

 Девушка (франц.).

Вернуться

6

 Доломан – короткая (до талии) однобортная куртка с длинными рукавами, со стоячим воротником и шнурами, часть гусарского мундира, поверх него надевался ментик.

Вернуться

7

 Кушак – пояс из широкого и длинного куска ткани или кожи. Кушаком также называется элемент гусарского мундира, который представлял собой сложную плетёную конструкцию из витых шнуров жёлтого или белого цвета с золотыми или серебряными перехватами.

Вернуться

8

 Поэма «Английские барды и шотландские обозреватели» Дж. Г. Байрона (1809).

Вернуться