Ульяна Мазур
Осколки вечности

Пролог. «Кукольник и ледяное дыхание»

Сначала был звук.

Тонкий, как дыхание, звон, от которого лопнул лёд на окне.

А потом – тишина. Тишина такая плотная, что даже свечи перестали колыхаться, будто сами слушали.

Он сидит перед зеркалом, держа в руках куклу. Её глаза нарисованы с безупречной точностью – два хрупких озера под слоем лака. Он не знает, зачем делает это снова. Ведь каждая из них – умирает.

– В этот раз ты выживешь, – шепчет он.

Он вырезает сердце. Из белого фарфора, как снег. Осторожно вкладывает его в грудь. Наклоняется ближе, чтобы вдохнуть в пустоту – частицу жизни. А потом шепчет старинные слова, от которых трескается зеркало.

Снежинки падают в мастерской. Хотя снаружи весна. Его ресницы дергаются. И он впервые пугается того, что создал.

Прошло сто лет.

Город утонул в снегу, как в вате. На улицах танцуют балерины, похожие на марионеток. И никто не помнит, что их вальс – это эхо чьей-то клятвы.

Но когда в Академии появляется фарфоровый офицер, с трещиной на щеке и глазами, как лёд, музыка снова оживает.

Она всегда оживает – когда кто-то нарушает забвение. Когда любовь вспоминает себя.

Глава первая. «Город, где снег помнит»

«Каждый дом в Раппенгарде отражает того, кто когда-то стоял напротив. Даже если он давно в земле.»

Раппенгард тонет в снегу. Город словно создан для того, чтобы его смотрели – как спектакль, который никогда не заканчивается. Вода под тонким льдом отражает свет фонарей, и кажется, будто река горит изнутри.

На мостах – гирлянды, на балконах – хрустальные шары. Музыка доносится отовсюду: скрипки, смех, шаги. А над всем этим – запах пепла и хвои.

Я стою на балконе Академии и смотрю вниз – туда, где фигуристы режут лёд, словно рисуют на нём музыку. Девушки в белых юбках крутятся, как снежинки, парни ловят их в падении.

Красиво.

И – совершенно пусто.

Город живёт праздником, а я – его тенью.

В Раппенгарде зима длится дольше, чем положено. Иногда мне кажется, она вообще не кончается. Лёд под окнами никогда не тает, вода в каналах чёрная, как чернила, а луна – всегда полная. Старые говорят: это расплата. Когда-то один из наших предков продал Тени своё имя. И теперь даже снег здесь – живой.

Академия танца похожа на храм. Мраморные колонны, огромные зеркала, холод в стенах – будто сама красота здесь давно умерла и теперь нас только учат, как изображать её труп.

Я танцую каждый день. Тело помнит музыку лучше, чем я – слова. Иногда, когда на сцене становится слишком тихо, я слышу, как под полом потрескивает лёд.

Моя мать больна. Она не выходит из комнаты и просит, чтобы я каждый вечер танцевала для неё – хоть немного.

Я танцую.

Она улыбается.

А потом кашляет, и на платке остаются алые пятна.

Мачеха не любит, когда я задерживаюсь. Она говорит, что в городе слишком много слухов о Вирденах, и что танцовщица с нашей фамилией должна вести себя безупречно. Я бы предпочла быть невидимой.

Иногда я хожу на набережную – туда, где ледяные статуи отражаются в воде. Мальчишки продают сладости, дети лепят снежных ангелов. А я стою в стороне и думаю: каково это – быть счастливым в городе, где каждое зеркало помнит твоих мёртвых.

На рассвете я возвращаюсь в Академию, по лестнице, скользкой от инея. Там пахнет пылью, воском и хвоей. Я снимаю пуанты, касаюсь пола пальцами ног – и чувствую, как под кожей бежит холод.

Каждый день одинаковый.

Каждое утро – как повтор.

И только иногда, когда ветер задувает в окна, мне кажется, что кто-то шепчет моё имя.

Тихо, из-за зеркала.

Утро.

Я встаю рано, ещё до рассвета. В доме холодно – уголь в камине почти догорел. На подоконнике замерзли буквы, выведенные пальцем: E. Может, кто-то шутил. Может – нет.

На кухне служанка греет молоко, в углу кошка чистит лапы. Я достаю пуанты – старые, стоптанные, с разошедшимися лентами. Мачеха не разрешает тратить деньги на новые, пока не заслужу. В Академии таких, как я, называют «сиротами под крышей богатства».

На улице темно. Луна ещё висит над шпилями церквей. Я иду по мосту к Академии. Под подошвами – лёд. Вода под ним кажется живой: течёт, шепчет, зовёт. Иногда я думаю, что слышу музыку прямо из каналов. Старую, тихую, будто из-под земли.

В Академии сегодня репетиция зимнего бала. Все говорят только о нём – о празднике, на который придут купцы, даже сам лорд Раппенгарда.

Бал – вершина года.

Если тебе удастся станцевать в нём сольную партию, жизнь изменится.

Я стою у зеркала в репетиционном зале и смотрю на своё отражение. Оно чуть бледнее, чем должно быть. И когда я поворачиваюсь – оно задерживается на миг дольше, чем я.

– Вирден, – говорит мадам Ланте, преподавательница. – Ещё раз. И с чувством. Танец – это кровь, не шаги.

Я киваю. Музыка начинается.

Я двигаюсь. Раз, два, три.

Тело помнит, даже когда разум блуждает где-то в морозном тумане. На последнем па я вдруг слышу тихий звон – будто где-то рядом треснул лёд.

Все замирают.

Музыка обрывается.

– Что это было? – шепчет кто-то.

Я не отвечаю. Потому что вижу – в зеркале за моей спиной стоит мужчина. Высокий. В старом мундире. С лицом, похожим на фарфор. И трещина… От глаза до подбородка.

Я моргаю.

Он исчезает.

Но трещина остаётся. Не в зеркале. В воздухе.

Я не верю в чудеса. Но в Раппенгарде чудеса редко бывают добрыми.

Музыка возвращается, гулко, будто сквозь воду. Мадам Ланте хлопает в ладони:

– Ещё раз, дамы. Больше дыхания, меньше жеманства!

Балетные залы в Раппенгарде пахнут потом, мылом и страхом – особенно перед балом. Каждая из нас хочет выйти на сцену в главной партии. Но таких мест – всего одно.

Я двигаюсь точно, как учили. Ни шага в сторону, ни вздоха не в такт. Всё по правилам. Но даже когда я делаю всё идеально, на мне всё равно лежит тень.

– Смотри, – шепчет сзади одна из девушек, – Вирден опять изображает трагедию. Может, Тень снова ей подсказывает движения?

Хихиканье.

Тонкое, колкое, ледяное.

– А может, – вторит другая, – она просто не видит разницы между балетом и похоронным маршем.

Я не отвечаю. Если бы я ответила – это бы только подпитало их. Вместо этого я делаю пируэт, плавно, точно, как будто сама зима помогает мне вращаться.

Пусть смеются.

Пусть завидуют.

Я чувствую взгляды – колючие, как иглы еловых ветвей.

Для них я – странная. Девушка с проклятой фамилией.

Вирден.

Потомок тех, кто торговал душами ради красоты.

Однажды ночью кто-то оставил у моей двери связку старых костяных пуантов. На лентах было выжжено: Пляши, пока не треснешь.

Я выбросила их. Но иногда кажется, что слышу – как что-то царапает изнутри стен.

– Стоп! – мадам Ланте резко останавливает музыку. – Вирден, вы опоздали в прыжке на полудолю. Всё остальное – бесполезно. Снова.

Я опускаю голову.

– Простите, мадам.

– Простите? – она усмехается. – Вы хотите, чтобы прощали вас так же, как вашу мать?

Слова ударяют сильнее, чем пощёчина. Но я не показываю. Только выпрямляюсь и вновь поднимаю руки.

В зеркале мелькают силуэты. Блестящие корсажи, юбки, отражения – всё сливается в один бесконечный калейдоскоп. Я чувствую – где-то там, между ними, снова он. Тот, что стоял за моей спиной.

Фарфоровое лицо. Трещина. Пустые глаза.

Я моргаю – и вижу только себя.

– Странная ты, Вирден, – говорит вдруг Летиция, лучшая танцовщица Академии, дочь королевского советника. – Иногда мне кажется, будто ты танцуешь не под музыку, а под чей-то шёпот.

Я смотрю на неё.

– А ты – под звук аплодисментов, которых ещё не заслужила.

Её улыбка гаснет. На миг в зале становится тихо.

– Девочки, девочки, – мадам Ланте хлопает в ладони. – Меньше яда, больше грации.

Музыка снова звучит.

Но внутри – только звон.

Хрупкий, как лёд под ногами.

Когда репетиция заканчивается, остальные девушки смеются, переодеваясь. Сбивают иней с юбок, поливают духами, болтают о подарках, о платьях к балу. Я стою у окна, смотрю, как снежинки оседают на стекле.

– Элианна, – говорит вдруг тихо одна из младших, Лина, – ты… правда видела что-то? Там, в зеркале?

Я поворачиваюсь. Она бледная, с красными руками и глазами, в которых больше тревоги, чем любопытства.

– А если и видела? – спрашиваю.

– Тогда тебе лучше не смотреть больше.

Здесь говорят, что зеркала в Академии – старше самих стен. И в каждом живёт кто-то, кто ждёт, когда его имя произнесут.

Вечером я возвращаюсь домой по мосту. Снег идёт крупный, мягкий. Небо низкое, серое, город светится золотом фонарей. Лёд в каналах потрескивает – будто живой.

Я иду и думаю:

Что, если эта трещина в зеркале – не иллюзия?

Что, если когда-то Тень, заключившая договор с моими предками, просто ждала?

И я – всего лишь продолжение долга, который не был оплачен.

Вдалеке звонят колокола. Город готовится к зимнему балу. А я чувствую – что-то приближается. Что-то, что пахнет морозом и полированным деревом.

И когда я поднимаю глаза – вижу витрину старого антикварного магазина. Там, за стеклом, стоит фарфоровая кукла-офицер.

С лицом, рассечённым трещиной.

Он улыбается.

И будто кланяется.

Глава вторая. «Дом под знаком инея»

«Проклятие редко приходит с громом. Оно садится у камина и ждёт, пока ты назовёшь его по имени.»

Вечер опускается на Раппенгард, как бархатная драпировка. Плотный, холодный, с тихим звоном льда за окнами. Дом Вирденов – узкий особняк у самого канала, с лестницами, где скрипит каждый шаг, и зеркалами, в которых отражается слишком много теней.

Я вхожу в гостиную и сразу чувствую холод, не физический, а другой – от слов, которые ещё не произнесены. Мачеха сидит у камина, в сером платье, спина прямая, лицо безупречное. Рядом – отец. Он листает газету, не поднимая глаз.

– Опять поздно, – говорит леди Морвин. – И снова в тех пуантах.

– Репетиция задержалась, – отвечаю я спокойно.

– Репетиция, – она произносит это слово, будто оно что-то грязное. – Думаешь, если будешь стоять на одной ноге дольше других, с тебя смоют имя твоей семьи?

– Довольно, Морвин, – негромко говорит отец. Он не смотрит ни на неё, ни на меня. Только крошечная тень морщины между бровей выдает усталость.

– Нет, не довольно, – она поднимается. – Твоя дочь живёт в доме, где её мать умирает, а она бродит по ночам по мостам, как… —

– Как кто? – я резко поворачиваюсь.

– Как та, чьё отражение не знает, кому принадлежит.

Воздух будто дрожит. Я чувствую, как огонь в камине гаснет, хотя никто его не трогал.

– Элианна, – тихо говорит отец, наконец поднимая глаза, – не стоит отвечать. У нас непростое время.

– У нас всегда непростое время, – говорю я. – Может, потому что вы всё время делаете вид, что прошлого не было.

Мачеха медленно поворачивается ко мне.

– Прошлое должно оставаться там, где ему место – под снегом.

Я ухожу, не дожидаясь ответа.

Пусть остаётся. Под снегом. Под камнем. Подо мной.

Комната матери пахнет лавандой, старой бумагой и лекарствами. Она лежит у окна, на подушках, под шерстяным пледом. Бледная, будто сама сделана из инея. Когда я вхожу, она улыбается – так тихо, что улыбку можно принять за боль.

– Танцевала сегодня? – спрашивает она.

– Да.

– И всё так же – под чужую музыку?

Я сажусь рядом, беру её холодную руку.

– Мам… расскажи мне про наш род. Про то, почему все шепчутся. Про ту Тень, с которой всё началось.

Она на миг закрывает глаза.

– Не нужно, Эли. Некоторые истории – как зеркало. Посмотришь в них слишком долго – и забудешь, кто ты.

– Но все говорят…

– Пусть говорят, – её голос становится твёрже. – Правда всегда звучит страшнее, чем ложь. А страх – то, чем Тень питается.

Я молчу. Она смотрит в окно, где снег медленно оседает на стекле, превращая мир за ним в белую пустоту.

– Знаешь, – шепчет она, – я всегда боялась, что договор не закончился. Что он просто ждёт.

– Чего?

– Того, кто снова заговорит с ним на языке сна.

Наутро я иду в Академию. Воздух прозрачный, до боли. Снег хрустит под подошвами, каналы покрыты льдом, и в их чёрных глубинах отражается город – как двойник, но без света.

В зале пахнет пудрой, потом и свежим лаком. Мадам Ланте нервничает: бал уже завтра.

– Итак, – говорит она, – лорд пожелал увидеть обновлённую постановку Вальса снов. Главную партию должна была танцевать леди Летиция, но…

Она делает паузу. Девушки замирают, как стая птиц.

– Леди Летиция… сломала ногу. Сегодня утром.

Тишина. Лёд внутри меня будто трескается.

– Вместо неё… – мадам Ланте бросает на меня короткий взгляд, – Вирден. Вы выучили партию?

Я киваю. Хотя не должна была.

Я знала её. Наизусть. Смотрела из-за кулис, повторяла движения в пустом зале, пока нестерпимо болели пальцы. Но никто не говорил мне, что это будет нужно.

– Отлично. Тогда – завтра вы станцуете Вальс снов.

Девушки переглядываются. Кто-то шепчет:

– Конечно, случайность. Или… наследие.

Я отвожу взгляд. Но сердце бьётся слишком быстро, будто знает больше, чем я.

После репетиции я выхожу из Академии последней. Снег сыплется с крыш, мосты покрыты тонким льдом. Я снова прохожу мимо той витрины. Фарфоровый офицер стоит на том же месте. Но теперь его голова чуть повернута.

Прямо ко мне.

Академия сияет, будто сама стала частью праздника. Коридоры украшены еловыми ветвями, на лестницах – гирлянды из свечей. Воздух наполнен запахом корицы, воска и свежего снега.

Сегодня – Рождественский бал. Кульминация сезона. Награда за кровь, труд и боль.

За кулисами царит шум: шелест платьев, звон пуантов, смех и суета. Девушки поправляют ленты, мадам Ланте раздаёт последние распоряжения. А я стою у зеркала – в белом платье, с тонкой серебряной вышивкой. На груди – брошь в форме снежинки. Слишком холодная, будто сделана не из металла, а изо льда.

Музыка уже звучит в зале – вальс, лёгкий, как дыхание зимы. Зал мерцает огнями, публика затаила дыхание. И когда оркестр делает первый аккорд, я выхожу.

Сцена будто тонет в снежном тумане. Я двигаюсь легко, почти не касаясь пола. Плечи расслаблены, руки – как крылья. Тело помнит каждое движение, каждое па. Музыка проходит сквозь меня, и на миг кажется, что я не танцую – я сон, в котором танцуют другие.

Зал исчезает. Остаётся только свет, снег и звук.

И вдруг – ощущение. Чей-то взгляд. Не поверхностный, не случайный – он видит. Не платье, не шаги, не улыбку – меня.

Я поднимаю глаза. В глубине зала, среди гостей – мужчина. Высокий, в белом мундире, лицо – в тени. Только глаза – светлые, как ледяная вода, и слишком живые для того, кто просто наблюдает. И в них – не любопытство. Память.

Я сбиваюсь с ритма на долю секунды. Музыка будто хрипит, и этот миг длится вечность. Но тело само возвращает баланс – шаг, поворот, прыжок.

Всё идеально.

Все аплодируют.

Кроме него. Он не двигается. Не хлопает. Просто смотрит. Как будто вспоминает.

Когда музыка стихает, зал взрывается аплодисментами. Я кланяюсь. Улыбаюсь. Но в груди не радость, а холод.

Когда я поднимаю глаза, место, где он стоял, пусто. Только легкий запах древесины и табака остаётся в воздухе. И странное чувство – будто я уже танцевала этот вальс.

Когда-то.

С ним.

Позже, когда зал опустеет, я подойду к окну.

Снаружи идёт снег, и в отражении стекла на миг мелькнёт знакомый силуэт – тот же мундир, тот же взгляд. Он не отражается полностью. Лишь трещина по лицу – тонкая, как след по стеклу.

И тогда я впервые думаю:

Может, это не просто незнакомец.

Может, вальс снов – не спектакль.

А приглашение.

Глава третья. «Звон под кожей»

«Музыка способна воскресить всё. Даже то, что умереть было обязано.»

Бал закончился, но музыка всё ещё звучит где-то в глубине сознания – приглушённо, словно под водой. Я стою за кулисами, босая, держу в руках туфли и пытаюсь отдышаться. Пальцы дрожат. Не от усталости, а от того взгляда, что жёг сквозь зал, как пламя подо льдом.

В дверях появляется мадам Ланте. На ней чёрное платье с кружевами, волосы убраны в тугой узел. Она улыбается, но в её улыбке нет тепла.

– Блестяще, Вирден. Почти.

Я поднимаю глаза.

– Почти?

Она медленно подходит ближе, поправляет складку на моём платье.

– Ты сбилась. На четвёртом такте, перед поворотом. Мелочь, которую публика не заметила. Но я заметила.

– Я исправилась.

– Да, – кивает она. – Ты умеешь падать красиво.

Пауза.

– Леди Летиция, конечно, станцевала бы безупречно.

Я сжимаю туфли в руках так, что ленты впиваются в ладони.

– Леди Летиция сломала ногу.

– И всё же её имя всё ещё значится в афише, – с лёгким сожалением говорит Ланте. – Лорд Раппенгарда был доволен. А это… всё, что важно.

Она поворачивается, собираясь уйти, но задерживается у двери.

– Вирден, – произносит мягко, почти ласково, – помни: танец – это не спасение. Это договор.

– С кем? – спрашиваю я прежде, чем успеваю сдержаться.

Мадам Ланте улыбается.

– С тем, кто готов платить за твоё совершенство.

Когда я возвращаюсь в гримёрку, зал уже пуст. Снег сыплется за окнами, свечи догорают. Я ставлю туфли на пол, развязываю ленты, массирую пальцы – они горят. На столике – конверт. Плотная бумага, без подписи. Внутри – лист с аккуратным почерком:

«Ты танцевала, как во сне. Но разве сон не стоит повторить?»

И рядом – две маленькие коробки из чёрного дерева. Я открываю первую.

Внутри – Щелкунчик. Фарфоровый, с офицерской выправкой и тонкой трещиной от виска до подбородка. Его глаза… не кукольные. Слишком живые. Те самые, что я видела в толпе.

Я отдёргиваю руку. На пальцах – тонкая пыль, словно от старого зеркала. Снаружи ветер усиливается. Где-то далеко звонят колокола. Я ставлю куклу на подоконник – лицом к окну. Но когда поворачиваюсь, чтобы уйти, слышу тихий щелчок. Как будто кто-то двинулся.

Я оборачиваюсь. Щелкунчик всё так же стоит на месте. Только голова – чуть повернута.

Прямо ко мне.

Я провожу пальцем по крышке второй коробки. Древесина гладкая, холодная, будто её только что вынули из снега. На свету переливается лак, и между прожилками темнеют тонкие золотые узоры – ветви, переплетённые в венец. А в самом центре – выгравированные слова:

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я повторяю про себя, тихо, как заклинание. Звук латыни ложится на язык странно – остро, будто укус. Может, это просто подарок от Академии? От кого-то из жюри? Может, это знак благодарности за то, что я не опозорила «Вальс Снов»?

Но почему тогда эти слова… почему они?

Шкатулка открывается с лёгким щелчком. Внутри – выстланное тёмно-синим бархатом пространство и маленький ключ, прикреплённый к крышке тонкой цепочкой. На ключе – выгравированные буквы: E.V. Мои инициалы.

Я замираю. Неужели кто-то сделал это специально для меня? Но кто?

Снаружи доносится далекий гул – звон колоколов с башни Раппенгарда.

Полночь. Снег бьётся о стекло, как рой белых мотыльков, и каждый удар будто откликается в груди. Я ставлю шкатулку на подоконник. Ключ всё ещё в пальцах. Может, это просто музыкальная коробка? Я поворачиваю ключ.

Щелчок. Тишина.

А потом – тонкая, почти неразличимая мелодия. Нежная, ломкая, как дыхание перед сном.

«Вальс Снов».

Моя музыка.

Но в ней есть что-то иное – скрытое, едва слышное второе звучание.

Будто за каждой нотой прячется шёпот. И чем дольше я слушаю, тем отчётливее он становится: словно кто-то поёт вместе со мной, издалека, сквозь лёд, сквозь время.

На стекле проступает иней, образуя тонкий узор.

Роза. Стальная, с застывшей каплей крови у самого кончика шипа.

Я моргаю – и рисунок исчезает. Только музыка всё ещё звучит, тихо-тихо, пока механизм не замирает. И в тот самый миг где-то в глубине комнаты раздаётся щёлк. Едва слышный. Тот самый, что делает игрушка, когда ей поворачивают ключ.

Я оборачиваюсь.

Щелкунчик стоит ближе, чем я помню.

Его тень ложится на пол – длинная, неестественная, будто от живого человека. И под светом свечи мне кажется, что трещина на его лице стала чуть глубже.

Я делаю шаг назад. Сердце бьётся в висках.

– Это просто игра света, – шепчу я себе. – Просто тень.

Но внутри, где-то глубоко, шевелится странное чувство. Будто кто-то смотрит. Не из комнаты – изнутри шкатулки.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка стоит на комоде, и даже когда она молчит – кажется, будто я всё ещё слышу её мелодию. Тонкую, бесконечно далёкую. Как если бы где-то за городом, под толстым льдом, играли старый вальс, а я была его единственным слушателем.

Мама спит. Её дыхание – слабое, едва различимое. В другой комнате что-то шуршит – мачеха, наверное, проверяет свечи, чтобы не случился пожар. Она всегда всё контролирует. Даже ночь. Даже мои сны.

Я закрываю глаза, но музыка всё громче. Теперь я слышу её явно – сквозь стекло, из-за окна. Сначала я думаю, что это ветер.

Но нет.

Это ритм. Плавный, размеренный – как стук сердца.

Три четверти.

Я подхожу к окну и смотрю вниз. Река Раппенгарда застыла, превратившись в серебряное зеркало, покрытое снегом. На мостах – фонари, тусклые, будто уставшие. И на льду – кто-то танцует.

Сначала я вижу только движение. Вихрь белого, черного, и отблески света, как от стекла. Фигура кружится, делает па, шаги будто не касаются поверхности. И каждый поворот совпадает с биением моего сердца.

Я прижимаю ладони к стеклу.

Он.

Незнакомец из зала. С тем самым взглядом – слишком живым, слишком древним. Его волосы тёмные, отливающие синевой под луной. Пальто распахнуто, под ним – что-то старинное, почти военное. Он танцует, как будто снег и лёд слушаются его. Как будто время само подыгрывает. А потом он поднимает голову. И смотрит прямо на меня.

Я отступаю, резко. Сердце – в горле.

Он не может видеть. Это слишком далеко.

Но он видит. Я чувствую.

Музыка стихает. Фигура замирает.

И вдруг – кивок. Почти незаметный. Будто приглашение.

Я спускаюсь. Не думаю, просто иду. Лестница скрипит, дом дышит холодом. На улице – пусто. Снег падает густо, крупными хлопьями, и каждый из них будто светится изнутри.

Река близко. Я подхожу и вижу следы.

Мужские. Ведут прямо на лёд.

Музыки уже нет. Только тишина.

И всё же я чувствую, как она вибрирует где-то под поверхностью – в каждом вдохе, в каждой снежинке.

Я делаю шаг. Подо мной хрустит лёд. Холод пробегает по ногам, но внутри – странное тепло. Я не боюсь.

На середине реки – коробка. Такая же, как моя шкатулка. Только покрытая инеем и снегом. Я тянусь к ней, касаюсь крышки. И в тот момент тень скользит по льду. Длинная, человеческая. Она проходит рядом – и исчезает.

Ветер приносит тихий шёпот. Словно кто-то произносит моё имя.

– Элианна…

Я оборачиваюсь – никого. Только луна. И лёд, под которым мерцает отражение – моё, но не совсем. Лицо чуть другое. Глаза темнее. И где-то в глубине трещины пробегает золотая искра.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Глава четвертая. «Когда зеркало дышит»

«Отражения не лгут. Они просто помнят то, чего мы уже не осмеливаемся вспомнить.»

Я просыпаюсь от света. Он режет глаза, словно кто-то развернул перед лицом зеркало. Первые секунды я не понимаю, где нахожусь. В груди – всё ещё тот ритм, тот вальс. Снег, лёд, тень на реке. Но комната – обычная. Моя. Только шкатулка теперь закрыта. Щелкунчик стоит на подоконнике, лицом к окну.

Сон. Конечно, сон.

Я поднимаюсь, чувствуя ломоту в ногах после вчерашнего выступления, и иду вниз – запах кофе, свежего хлеба, и что-то резкое, как уксус. Мачеха, видимо, уже бодрствует.

– Опять ты спускалась внизу среди ночи, – её голос звучит от камина, холодный, как сама утренняя стужа. – Я слышала шаги.

– Мне снилось, – отвечаю тихо. – Музыка.

– Музыка, – повторяет она с усмешкой. – Может, тебе стоит меньше мечтать и больше думать о карьере. Мадам Ланте сегодня в дурном настроении.

– Я знаю.

– Ты всегда знаешь, но ничего не меняется. – Она ставит чашку на стол, и фарфор звенит, как удар. – Танцовщицы, которые живут снами, быстро ломаются, Элианна. Я бы не хотела видеть, как ты превращаешься в очередную… – Она не договаривает.

Я смотрю на неё. На эту безупречную женщину с ледяными глазами и серебряным кулоном у шеи. Он напоминает мне о матери – у неё был такой же, только сломанный.

– Как мама? – спрашиваю.

– Всё так же, – сухо. – Она больше спит. Иногда зовёт кого-то по имени. Я не разбираю.

Я чувствую, как всё внутри сжимается. Сон уходит, но оставляет след – тонкий, как след лезвия.

Ad vitam aeternam.

Дорога до Академии проходит по набережной. Раппенгард просыпается неохотно: мосты укутаны снегом, по реке ползёт туман. Город похож на декорацию, где время остановилось между сценами. Лошади фыркают, знать спешит к зимним базарам, а на льду – дети в фигурных коньках.

Я останавливаюсь на мосту, невольно глядя вниз.

Лёд. Белый, чистый.

Никаких следов. Никакой коробки.

Я улыбаюсь – натянуто.

Сон. Только сон.

В Академии – суета. Мадам Ланте уже кричит на учениц, кто-то роняет пачку, скрипят двери, пахнет воском и пудрой. Я быстро переодеваюсь, подхожу к зеркалу, чтобы поправить волосы.

И тут вижу.

На поверхности зеркала – иней.

Тонкий, почти невидимый, но отчётливый. В форме розы. Точно такой же, как на стекле в моей комнате.

Я дышу – и иней не исчезает. Наоборот – растёт, ветвится, словно живой.

– Элианна! – голос мадам Ланте откуда-то сзади.

Я вздрагиваю, разворачиваюсь. Она стоит в дверях, держа в руках журнал с именами.

– Вирден, вы сегодня позже всех. Десять кругов по залу.

– Простите, мадам, я…

– Сны не оправдание.

Она подходит ближе, останавливается напротив зеркала. Я затаиваю дыхание. Но иней исчезает.

Мгновенно. Как будто его и не было.

Мадам бросает взгляд на отражение, морщит лоб.

– Сотрите пыль с зеркала, – говорит она. – Оно не любит грязь.

Я киваю. Но в отражении, на секунду, вижу не себя.

Кого-то другого.

Мужчину – высокий силуэт, позади мадам, с той самой трещиной, как на фарфоровом лице Щелкунчика.

Мгновение – и он исчезает.

Танец идёт плохо. Ноги будто тяжелее, чем обычно. Каждый поворот отзывается звоном в ушах. И всё время я чувствую, что кто-то смотрит.

Из зеркал, из окон, из шкатулки в моей голове.

«До самой вечности…»

Шёпот возвращается. Не как звук, а как дыхание. И чем больше я пытаюсь не думать, тем громче он становится.

В зале пахнет воском и потом. Щелчки каблуков, шорох юбок, голоса, смех – всё сливается в один длинный, раздражающий шум. Мадам Ланте ходит между нами, как тень в черном шелке, взглядом вымеряет ошибки.

– Вирден, выше руки! Колено, девочки, колено! Летиция бы уже закончила комбинацию!

Имя Летиции звенит, как стекло, всякий раз, когда она его произносит. Я стараюсь не слушать. Танцую. Тело движется по памяти – па, поворот, дыхание. Но музыка словно тянет меня не туда. Каждый такт – будто шаг во сне.

Когда репетиция заканчивается, зал выдыхается. Девушки смеются, перекидываются шпильками. Кто-то обсуждает бал, кто-то – новую ученицу. Я молчу. Смотрю на пол – там, где тает снег, принесённый на подошвах, вода ложится узором.

Розой.

Дом тихий. Мачеха уехала к знакомым, слуги внизу. Я поднимаюсь по лестнице, в руках букет цветов, что бросали после выступления. Для матери. Дверь в её комнату приоткрыта, и я слышу – как она дышит. Ровно, но едва-едва.

– Мам, – зову тихо.

Ответа нет. Только слабый запах лаванды. Я сажусь рядом, беру её руку. Теплая, но бессильная. Кожа, как тонкая бумага.

– Тебе сегодня лучше? – Она улыбается. Почти невидимо.

– Ты танцевала?

– Да. Бал закончился. Говорят, я сбилась, но… никто не заметил.

– Я заметила бы, – отвечает она шепотом. – Ты всегда сбиваешься, когда рядом кто-то смотрит.

Я хмурюсь.

– Кто?

Она не отвечает сразу. Глаза блуждают по потолку, будто там спрятаны слова.

– Мы, Вирдены… когда-то заключили договор. Долгий. Старый.

– С кем?

– С Тенью, – тихо. – Ему не нравится, когда про него забывают.

Сердце бьётся быстрее.

– Мама, это просто сказка.

– Нет. – Её пальцы сжимают мои. – Он всегда возвращается.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка на комоде закрыта, но кажется, будто она дышит. Механизм внутри щёлкает едва слышно, как сердце. Я поворачиваюсь к стене, засыпаю – и вдруг чувствую холод.

Открываю глаза.

Щелкунчик стоит у кровати. Не лежит, не сидит – стоит. Тень падает от свечи, но я клянусь – она шевелится.

Я не могу пошевелиться. Словно что-то держит за плечи. Щелкунчик неподвижен. Но глаза… живые. Смотрят прямо в меня.

Я моргаю – и он исчезает.

Просыпаюсь от странного звука. Кап… кап… кап… Я поднимаю голову. Из потолка падают снежинки. Маленькие, холодные, настоящие. Они тают на простыне, превращаются в капли.

Я медленно поворачиваюсь к зеркалу. Оно запотело. А потом треск. Резкий, короткий, будто кто-то провёл ногтем по стеклу.

В центре зеркала тонкая трещина. Точно такая, как на лице Щелкунчика. От виска до подбородка.

Я подхожу ближе. Смотрю. И на секунду в отражении вижу не себя.

Щелкунчик. Живой. Стоит позади.

Щёлк. Треск. Темнота.

Я не дышу. Зеркало треснутое, в трещине свет. Мерцает, как лезвие под водой.

И в этом свете появляется он.

Не кукла. Не тень. Мужчина.

Он стоит за моей спиной – высокий, в старинном мундире цвета снега. Белая ткань чуть выгорела, пуговицы – потускневшее золото. Плечи прямые, как у военного, но в осанке странная мягкость. Как будто он давно устал быть живым.

Его глаза – ледяные. Не голубые, не серые, а цвет инея на окнах Раппенгарда. Холодные, но не мёртвые. В них ожидание.

Я делаю шаг ближе к зеркалу. Оно дышит. С каждой секундой отражение будто тянется ко мне – не движением, а присутствием.

Он не говорит. Но я чувствую, что он говорит. Без слов, без звука.

Как будто мысли становятся общими, границы – хрупкими, прозрачными.

Ты меня слышишь.

Фраза не произнесена, но я понимаю её. Как понимают холод, когда вдыхают воздух зимой. Я тянусь рукой. Пальцы касаются трещины. Она холодная, как лёд на реке. И от прикосновения в груди что-то откликается – знакомое, будто я уже была здесь.

Мгновение – и всё пропадает. Зеркало снова пустое. Только я и моё бледное отражение. Но кожа на ладони горит, будто я коснулась не стекла – его.

Я сжимаю руку. На пальцах крошечные блёстки инея. И где-то в глубине комнаты тихо щёлкает шкатулка.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Глава пятая. «Танец из инея»

«Любовь – это тоже договор. Просто никто не читает его до конца.»

Утро кажется прозрачным, как лёд. Всё вокруг будто выцветает – стены, свет, даже воздух. Я сижу на кровати, глядя на зеркало: трещина осталась. Тонкая, как порез. И каждый раз, когда я отвожу взгляд, мне кажется, что она растёт.

На комоде стоит шкатулка. Та же, чёрная, с выгравированными словами. Я не помню, чтобы вчера касалась её. Но крышка приоткрыта.

Я медленно подхожу, сердце бьётся неровно. Внутри нет Щелкунчика. Он исчез.

Вместо него – перчатка. Белая, из тонкого кружева, покрытая инеем. Настоящим. Я прикасаюсь и лёд не тает. Он просто дрожит, словно живой. На подкладке вышита надпись серебряными нитями:

Valsa Somniorum.

Вальс снов.

Я провожу пальцем по буквам – и чувствую холод, будто от дыхания. Мир вокруг дрожит, как отражение в воде. Я слышу музыку. Сначала тихо, потом – отчётливее.

Тот самый вальс.

Я закрываю глаза.

Я стою на льду. Река чёрная, как зеркало, над ней мягкий снег. Свет фонарей растворяется в мгле, но музыка заполняет всё пространство.

Он здесь. Белый мундир, высокий ворот, глаза цвета инея. И тот же взгляд – не властный, не холодный.

Просящий.

Я не знаю, почему не боюсь. Просто иду к нему. Он протягивает руку. На его пальцах та же перчатка, вторая из пары. Я касаюсь и под ладонью ледяная кожа, но не мёртвая. Пульс медленный, глубокий.

Мы начинаем танцевать. Музыка поднимается, будто из глубины реки. Каждый шаг – знаком. Я знаю этот танец. Я уже танцевала его когда-то.

Он не произносит ни слова, но я слышу его внутри.

Ты обещала.

Ты вернёшь долг.

В груди что-то сжимается – больно, сладко, до слёз.

– Кто ты? – шепчу я.

– Тот, кого ты оставила.

Снег кружится быстрее, ледяные хлопья оседают на ресницах. И на миг я вижу – под трещиной на его щеке течёт не кровь, а свет. Белый, как пламя подо льдом.

Он наклоняется ближе, и его губы почти касаются моих, когда…

Щёлк.

Музыка обрывается.

Я открываю глаза. В комнате темно. Я лежу на кровати, дрожа. На подушке снежинка, не растаявшая. А рядом на тумбе – обе перчатки.

– Смотрите, принцесса льда идёт, – тянет с улыбкой Летиция, когда я вхожу в зал.

Смех отзывается эхом под сводами Академии – звонкий, ледяной, как звон стекла, готового треснуть. Я стараюсь не смотреть в их сторону. Сжимаю ленты на пуантах, делаю вдох, но спина всё равно будто горит под их взглядами.

Проклятая.

Это слово уже шепчут не только за моей спиной, оно висит в воздухе, вплетено в каждый шорох, в каждое движение.

– Говорят, она видит мёртвых, – хихикает кто-то.

– Нет, её просто заколдовали, – отвечает другая. – Мадам Вирден, наследница призраков.

Я чувствую, как в груди медленно поднимается что-то тёмное, густое, как дым. Хочу ответить, но мадам Ланте входит в зал и воздух сразу натягивается, как струна.

– Начнём, – говорит она коротко. – Вальс Снов.

Музыка вспыхивает. Я выхожу вперёд. Движения привычные, заученные с детства, но сегодня всё иначе.

Моё тело будто перестаёт принадлежать мне.

Каждый поворот – точен до боли.

Каждое движение – словно чья-то невидимая рука направляет, будто я не танцую, а вспоминаю.

С каждой секундой становится страшнее. Я чувствую дыхание за спиной, будто кто-то стоит рядом. Рядом, но не видим.

Мадам Ланте останавливает музыку.

– Элианна.

Я замираю.

– Это было… – она морщит лоб. – Слишком.

– Простите?

– Слишком правильно. Неправдоподобно.

Она приближается, смотрит на меня в упор, и в её взгляде впервые не раздражение, а тревога.

– Кто учил тебя так двигаться?

Я молчу. Потому что в зеркале за её спиной отражаюсь не одна. Рядом со мной силуэт в белом мундире. Прозрачный, как пар на стекле. Он стоит совсем близко. И в тот миг, когда мадам Ланте поворачивается, чтобы посмотреть, там уже никого нет.

– Переиграла, – шепчет Летиция из заднего ряда. – Безумная.

Я опускаю взгляд. И вижу на полу след – отпечаток мужского ботинка. Снежный, тающий.

Ночь сползает на город, как бархатная завеса. Раппенгард засыпает медленно – окна гаснут одно за другим, отражаясь в замёрзших каналах, и только ветер шепчет по мостам старые молитвы. Я возвращаюсь домой поздно. В тусклом свете фонаря мои пуанты выглядят окровавленными, просто ленты порвались, но всё равно будто намёк.

Мачеха дремлет в кресле, остывший чай на подлокотнике, огонь в камине догорает. Я тихо поднимаюсь наверх, стараясь не разбудить никого. В комнате холодно. Снег подступает к окнам, как будто пытается войти.

Я бросаю взгляд на зеркало – трещина стала глубже. Теперь она тянется от угла к углу, точно рубец. На подоконнике тонкий слой инея. И в нём… цветок.

Роза.

Не бумажная, не живая – вылепленная из льда.

Каждый лепесток прозрачен, как хрусталь, а в центре капля чего-то тёмного, похожего на кровь, замершая навеки.

Я подхожу ближе. От неё идёт холод, как от дыхания подземного ветра. На стекле едва видимый отпечаток ладони. Мужской.

Снаружи тихо. Только где-то внизу, под домом, звучит музыка.

Вальс. Тот самый.

Вальс Снов.

Я открываю окно и ветер врывается в комнату. Снежинки кружатся, вплетаются в волосы, касаются кожи. И вдруг шаги. На лестнице. Медленные, ровные.

– Кто здесь? – шепчу.

Ответа нет. Только звук музыки, усиливающийся с каждым мгновением, пока не кажется, будто вся комната это сцена.

Я поворачиваюсь к зеркалу. И вижу его.

Он стоит в отражении – в белом мундире, волосы темнее ночи, глаза, как лёд, подсвеченный изнутри. На лице та же трещина, проходящая от скулы к губам, и в ней сияет тонкий свет, будто от звезды.

Он поднимает руку. Касается зеркала с той стороны. Я не двигаюсь.

Холод от стекла проникает в пальцы, сердце колотится в груди, и вдруг кажется, что мир дрогнул. На секунду наши ладони совпадают через границу отражения. И где-то за гранью слышится шёпот, тихий, как дыхание:

Ты уже танцуешь, Элианна.

Я отдёргиваю руку. Свет гаснет. Зеркало снова просто стекло. Но роза из инея всё ещё лежит на подоконнике. Только теперь на её лепестках тает снег в форме тонкого, изогнутого ключа.

Глава шестая. «Письмо из фарфора»

«В каждом осколке разбитого сердца можно рассмотреть лицо того, кто его разбил.»

Ночи в Раппенгарде становятся всё тише. Неестественно тише как будто город сам затаил дыхание. Снег больше не падает мягко – он шипит, когда касается земли, словно живое существо, которому больно прикасаться к миру.

В доме Вирденов холод, который не уходит даже при огне. Шаги слышны каждую ночь. Медленные, равномерные, будто кто-то бродит по коридорам между стенами. Слуги говорят шёпотом, а утром всё чаще уходят. Сначала кухарка, потом камеристка. Теперь осталась только старая Нора, та, что молится на каждом углу и крестит зеркало, когда я прохожу мимо.

Но отец… отец делает вид, что ничего не происходит.

– Не поддавайся страху, Элианна, – говорит он, снимая перчатки у камина. – Старые дома шумят. Это просто ветер.

Его голос усталый, глухой. Он избегает взгляда матери. А мать бледная, как первый снег, лежит в постели с начала зимы. Каждый день одно и то же: дрожь, жар, потом снова холод. Врачи называют это «синдромом стеклянных лёгких». Они говорят, что кровь её густеет, дыхание становится тяжелее, как будто лёгкие покрываются инеем изнутри. Мачеха называет это наследием рода Вирден.

Иногда я думаю – она права. Мама шепчет во сне какие-то слова на древнем языке. Иногда произносит имя, которое я не могу запомнить, будто оно соскальзывает с сознания, как лёд. А потом, открыв глаза, смотрит на меня и говорит:

– Если услышишь шаги за дверью – не открывай. Даже если это будет отец.

Я не понимаю, откуда в ней этот страх. Она всегда была мягкой, светлой, как лунный свет. Теперь же будто угасает, словно кто-то каждую ночь вытягивает из неё жизнь.

Мачеха, леди Марин, живёт с нами уже третий год. Официально – чтобы «помогать по дому, пока госпожа больна». На деле – правит всем. Она холодная, из тех, кто улыбается, когда больно другим. И я часто ловлю её взгляд на себе – не материнский, не заботливый. Будто она ждёт, когда я оступлюсь.

Вчера ночью я слышала, как она говорила с отцом внизу. Шёпотом, но я различила слова:

«Если болезнь перейдёт на девочку – договор исполнится.»

С тех пор я не сплю. Каждый скрип половиц, каждый тихий удар часов кажется шагом. Я чувствую, что кто-то есть в доме. Не человек. Слишком ровно дышит тьма за дверью, слишком точно совпадает ритм её дыхания с моим.

Иногда я думаю, что это он – тот, из зеркала.

Щелкунчик.

Призрак, страж или проклятие.

А может всё сразу.

Но прошлой ночью я услышала другое. Сначала шаги. Потом тихий женский плач. Из комнаты матери.

Я бросилась туда, но когда открыла дверь, она спала. На подоконнике лежала та же роза из инея. Только теперь вместо капли крови в центре, серебряная пыль. Как зола.

Я провожу пальцем по трещине зеркала, пытаясь разглядеть отражение. И внезапно – мелькание. Маленькие, быстрые, слишком живые глаза. Крысиные.

Я отдергиваю руку, дыхание замирает. Отражение кажется странным – искажённым, глубже, чем стекло может пропустить. И я слышу тихий, почти человеческий шёпот:

«Они смотрят…»

Сначала я думаю, что это остатки сна, или воображение. Но воспоминание возвращается само. Легенда, о которой говорили старые слуги Академии.

После репетиции я спустилась в библиотеку Академии, та почти забытая комната с пыльными свитками, где учат истории танца и древние семейные хроники. Я искала заметки по «Вальсу Снов» и наткнулась на старый свиток с гербом Вирденов. Старый, потрёпанный, пахнущий воском и сыростью.

Там было написано:

«Под зеркалами живут те, кого давно забыли.

Духи теней, крысиные короли, слуги древнего проклятия.

Они питаются страхом и долгом.

Те, кто заключил договор с Тенью, всегда оставляют за собой двери, сквозь которые проклятие проходит от рода к роду.»

Я читала и чувствовала, как кровь стынет в венах.

Крысиные короли.

Слуги Тени.

Они не люди, не животные, а существа из иного мира, заключённые между стеклом и отражением. И всё вдруг стало ясным: трещины на зеркале, щелкунчик, роза из инея – это не просто странности.

Это сигналы.

Эти духи наблюдают за мной.

И ждут, когда я сделаю неосторожный шаг.

– Элианна! – голос мадам Ланте эхом ударяет по библиотеке.

Я резко закрываю свиток, прячу его под платье. Вижу, как её тень скользит по полу. Она идёт ко мне, а я понимаю, что теперь легенда моя реальность.

Глаза в зеркале мелькают снова. И я знаю: крысиные короли следят за мной, и что-то заставляет их быть ближе, чем они должны.

Ad vitam aeternam.

И где-то, глубоко под Академией, через ледяные коридоры, что-то шевелится. Слуги исчезают. Шаги слышны. И это не просто легенда. Это предупреждение.

Вечером снег снова идёт стеной. Раппенгард тонет в белом безмолвии – ни звука, ни света. Лишь колокола вдали бьют время, будто отмеряют чужую жизнь.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка стоит на комоде, в том самом месте, где впервые появилась. Она кажется другой, будто тяжелее. Я подхожу, открываю.

Внутри больше нет перчаток. Только письмо. Плотная бумага, пожелтевшая, с выцветшими чернилами. Запах воска и чего-то холодного, как металл. Почерк старинный, ровный, почти безупречный. Я читаю вслух, шепотом, боясь, что слова услышит кто-то ещё.

«Моё сердце заключено в фарфоре.

Если оно разобьётся – мир забудет меня, а я – всех, кого любил.»

Пальцы дрожат. Слова будто оживают, становятся осязаемыми.

Под текстом подпись, но её не разобрать: чернила растеклись, как кровь под водой. Лишь одна буква видна ясно – L.

Я перечитываю снова и снова, пока буквы не начинают меняться перед глазами, превращаясь в танец.

Фарфор.

Щелкунчик.

Он – не игрушка.

Он – человек, запертый в теле, заключённый в собственное проклятие. И если его сердце действительно спрятано в фарфоре – значит, разбить его значит освободить… или уничтожить.

Я подношу письмо ближе к свету. И вижу: на полях проступили тонкие линии, похожие на карту. Изломанные, будто трещины. Они сходятся в одной точке. Академия танца.

Я слышу музыку. Сначала тихо, потом отчётливее. Вальс Снов. Он зовёт меня. Не звук – зов.

Я закрываю шкатулку – и чувствую, как холод проходит по пальцам, словно кто-то дотронулся до меня изнутри. Тихо. Почти нежно.

«Ты нашла мой след…»

Голос нереальный, но такой близкий, будто он стоит рядом. Я поворачиваюсь и в зеркале за спиной мелькает белая тень. Фарфоровая, с трещиной на щеке и глазами, в которых застыли века.

Зал Академии полон света, но он не согревает. Музыка звучит привычно, но мне кажется, что каждое движение растягивается, как тень под зимним солнцем. Я выхожу на паркет, делаю первый шаг. Вальс Снов начинается, но что-то идёт не так.

Танец превращается в бой.

Паркет – поле сражения, отражение в зеркале – арена.

Партнёр – мужчина в белом мундире, теперь уже офицер.

Каждый поворот, каждый па – словно удар шпаги, как будто мы сражаемся и каждый шаг – вопрос жизни и смерти. Я чувствую, как его дыхание замедляется. Рука тяжелеет в моей, словно под весом тысячи лет. Он падает на меня, глаза цвета инея открыты, но в них – предельная усталость.

Смерть?

Я не знаю. Но сердце его бьётся всё слабее.

Я делаю ещё один шаг, ещё один поворот. И падаю сама.

Тело обрушивается на пол, и сознание уходит.

Я просыпаюсь от резкого света люстры и крика мадам Ланте. Все стоят вокруг, лица бледные, шёпоты, шаги. Я лежу на полу, тело дрожит, как только что вынутый из-под льда. В руках холод. Смотрю вниз.

Пуанты в крови.

Не моей.

Не полностью.

Сердце колотится. Я понимаю: это не сон. И тот, кого я держала в танце – офицер, мужчина с инеевыми глазами – умер или почти умер где-то между реальностью и отражением.

Мадам Ланте наклоняется.

– Элианна, что с тобой? – голос дрожит.

– Я… – не могу сказать, что именно произошло.

Только шепчу:

– Танец… он не мой.

Слухи, легенды, роза из инея, трещины на зеркале – всё становится единым. Не игрушки, не случайности. Проклятие двигается внутри меня, в моих движениях, в каждом дыхании.

Я стою, держу пуанты, кровь на ладонях, на паркете, и понимаю: теперь мой танец не только сцена. Он испытание. Бой. И только я могу пройти через него, не потеряв себя.

Ad vitam aeternam.

Раннее утро. Город ещё спит, туман медленно стелется по каналам Раппенгарда. В Академии тихо и только эхо моих шагов и скрип пуантов на холодном паркете.

Я прихожу раньше всех. В коридорах темно, но зал освещён мягким светом фонарей, пробивающихся сквозь высокие окна. Музыка ещё не играет. И всё же я начинаю танцевать.

Каждое движение – плавное, отточенное, как будто тело помнит всё, что видел в снах. Руки скользят, ноги поворачиваются в воздухе, па – безупречные, но наполненные эмоциями, о которых я боюсь думать.

И тогда я замечаю его в зеркале.

Он тоже танцует.

Белый мундир блестит под слабым светом, плечи двигаются ровно, но мягко. Каждый поворот – идеален. И мы танцуем вместе.

Я двигаюсь, и ощущаю его дыхание. Тепло, которое не исходит от меня. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, но настоящее. Сердце сжимается, а ладони тянутся, хотя понимаю: я не могу коснуться его.

Мы кружимся, переплетаемся, па и подъемы становятся почти невозможными для понимания. Это не просто танец – это разговор без слов. Он говорит глазами, каждым движением, и я слышу его сердце сквозь стекло.

Сцена будто растворяется, остаётся только мы в зеркале. Красота и тревога переплетаются.

Он – офицер, чужой и близкий одновременно.

Я – танцовщица, пленница отражения.

Музыка появляется сама, будто подчиняясь моему дыханию. И чем дольше мы танцуем, тем яснее понимаю: этот танец не про балет. Он про нас. Про прошлое, которое всё ещё живёт. Про что-то, что тянет меня через границы реальности и отражения.

Я делаю па, и он повторяет каждый жест. В зеркале его лицо близко к моему, дыхание почти совпадает с моим. Я закрываю глаза, ощущаю прикосновение и понимаю, что никогда больше не смогу танцевать одна.

И только когда останавливаюсь, слышу слабый скрип пуантов за спиной.

Зал пуст.

Но в зеркале он всё ещё там.

Ad vitam aeternam.

Глава седьмая. «Белый офицер»

«Некоторые тени не ждут ночи. Они возвращаются, когда зажигается свет.»

Я возвращаюсь в комнату поздно вечером. Снег за окном почти перестал идти, но воздух всё ещё хрустит под пальто. Шкатулка стоит на комоде, аккуратно закрытая. И куклы нет.

Я моргаю. И вижу его.

Мужчина. Не игрушка. Не отражение.

Высокий, в белом мундире, плечи широкие, осанка выправлена так, будто весь мир его арена. Я замерла. Сердце бьётся слишком громко.

Он смотрит на меня – глаза цвета инея, те самые, что снились мне сотни ночей. Он делает шаг вперед. И всё вокруг становится тише, будто воздух подстраивается под его присутствие.

– Элианна, – говорит он мягко, но голос звучит как колокол.

– Я… кто вы?

Он слегка улыбается, почти грустно.

– Я Лаэн Вард.

– Лаэн… Вард? – повторяю, словно проверяя звук имени.

– Да. Когда-то я был офицером. На Проклятом балу сто лет назад.

– Проклятый бал? – шёпотом. – Это… правда?

Он кивает.

– Я погиб там. Но не полностью. Меня создали не для того, чтобы жить, а чтобы быть напоминанием.

– Напоминанием? – пытаюсь осознать. – О чём?

– О грехе. – Его взгляд тяжёлый, но не враждебный. – О том, что тот день принес в мир. О том, что род Вирден провинился перед Тенью. Я – напоминание. Символ. Кукла, застывшая в фарфоре… пока я не был готов явиться.

Я делаю шаг назад, сердце бьётся как сумасшедшее.

– Значит… вы… не человек?

Он смотрит на меня, и в глазах мелькает что-то живое.

– Я был человеком.

– Теперь вы… – пытаюсь подобрать слова.

– Теперь я между. Мост между прошлым и настоящим. Я память о том, что было и о том, что ещё придёт.

Тишина висит между нами. Я смотрю на него, а он на меня. И понимаю: этот мост не только про историю. Он про нас. Про то, что я уже чувствовала в танцах.

– Почему вы здесь? – спрашиваю почти шёпотом.

Он приближается, но не слишком близко, чтобы напугать.

– Чтобы напомнить. Чтобы предупредить.

– Предупредить о чём?

– О том, что прошлое живёт в каждом движении, в каждом сердце. И твой танец с ним, Элианна, не случайность.

Я опускаю взгляд. Внутри всё дрожит. Не от холода. Не от страха. От понимания, что этот мужчина живое напоминание о том, что проклятие рода ещё не снято и оно существует.

– Это будет звучать странно, но я бы хотел станцевать с тобой, – его голос звучит мягко, но в нём есть тяжесть веков.

Он протягивает ко мне руку.

– Танец? – спрашиваю, не понимая.

– Всего лишь один.

Я смотрю на его глаза цвета инея и что-то внутри меня шевелится, будто старые цепи начинают рваться. Не знаю, какие силы движут мной, но я протягиваю руку.

И вдруг – ощущение, будто растворяюсь в воздухе. Пол под ногами исчезает, стены комнаты исчезают, а мы… мы будто перенеслись в другой мир.

Он сразу же кружит меня в вальсе. Мои пуанты касаются пола. Мы стоим на блестящем паркете, сверкающем в мягком свете канделябров. Стены – зеркала, потолок – расписные фрески с танцующими фигурами.

Вокруг никого нет.

Только мы.

Каждое движение идеально, но наполнено эмоциями, которых я не ожидала. Я чувствую его дыхание, прикосновение, каждый взгляд.

Он ведёт, я следую. Мы кружимся, и воздух вибрирует от музыки, которую слышим только мы. Каждое движение словно разговор без слов, каждый поворот признание. Я ощущаю вальс всем телом, каждой клеткой, а сердце словно бьётся в унисон с его.

– Ты чувствуешь? – спрашивает он тихо.

– Что? – едва слышно.

– Нас, здесь… в этом танце. В том, что мы должны помнить.

Я понимаю, что этот вальс не просто танец. Это память, урок, сила, которую он передаёт мне. Прошлое, проклятие, легенды рода – всё соединяется в этих движениях.

И когда музыка стихает, мы замедляемся. Он удерживает меня на руках, и мир вокруг снова растворяется, оставляя лишь комнату. Я стою, дрожа, с его взглядом, который словно прожигает меня насквозь.

Я прихожу в Академию раньше всех, когда за окнами ещё темно. В коридорах пусто, только скрип моих пуантов и тихое эхо шагов. Я иду к зеркалу, сердце бьётся быстрее обычного.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.