Сергей Вяземский
Дело из полицейских архивов

Эхо в пыли

Тишина здесь была не просто отсутствием звука, а его весомым, спрессованным годами антиподом. Она давила на барабанные перепонки, забивалась в легкие вместе с сухой серой взвесью, которую принято называть пылью, но которая на самом деле была прахом. Прахом миллионов слов, судеб, прошений и приговоров, истлевших до состояния неразличимой субстанции. Воздух пах мышами, кислым клеем и забвением. Я вдыхал его уже который год, и он стал для меня привычнее запаха свежего хлеба или морозной свежести Невы. Он стал воздухом моего склепа, который я выбрал себе добровольно.

Стеллажи, точно ребра исполинского, давно издохшего кита, уходили вверх, в сумрачную, неразличимую высоту, где под сводчатым потолком метались редкие солнечные лучи, пробившиеся сквозь мутные, никогда не мытые готические окна. Лучи эти были бессильны и робки, они лишь подчеркивали господство полумрака, выхватывая на мгновение то золотое тиснение на корешке толстого тома, то паутину в углу, похожую на седую прядь. Архив Департамента полиции был царством порядка, доведенного до абсурда. Каждая папка, каждый фолиант имел свое место, свой номер, свою полку. Это был некрополь, где у каждого мертвеца была своя аккуратная numerata. И я был его смотрителем, негласным и неоплачиваемым.

Пальцы, привыкшие за десятилетия службы к спусковому крючку револьвера и холодным стальным браслетам, теперь с почти нежной, выработанной осторожностью перебирали хрупкие страницы. Моя задача, которую я сам на себя взвалил, была проста: систематизировать «неопознанных». Дела, пострадавшие от сырости в подвалах, дела с утерянными титульными листами, дела, чья принадлежность к тому или иному отделу была неясна. Работа кропотливая, неблагодарная, идеальная для старика, который хочет лишь одного – чтобы его оставили в покое. Я не искал здесь ничего. Напротив, я хоронил. Аккуратно, по всем правилам бюрократической науки, я предавал забвению то, что и так было почти забыто, пришивая бирки, вписывая номера в гроссбух, ставя точку в историях, оборвавшихся десятилетия назад.

– Алексей Глебович, к вам можно?

Голос, молодой и звонкий, прозвучал в этой гробнице так неуместно, что я вздрогнул. У входа в мой ряд, робко переминаясь с ноги на ногу, стоял Дмитрий Орлов, младший архивариус и внук моего старого приятеля Петра Захаровича. Худощавый юноша в чиновничьем вицмундире, который был ему слегка велик в плечах, с вечно растрепанными русыми волосами и близорукими, но живыми и умными глазами за стеклами пенсне. Его молодость и неиссякаемый энтузиазм казались здесь чем-то почти святотатственным. Он толкал перед собой скрипучую тележку, доверху груженную тощими папками неопределенного цвета.

– Привез вам новую партию с третьего яруса, – смущенно улыбнулся он. – С антресолей, что над канцелярией. Там десятилетиями никто не прибирался. Петр Захарович велел кланяться, беспокоится, не слишком ли вы себя утруждаете.

Я молча кивнул, принимая его слова к сведению. Беспокойство Петра было мне понятно, но бесполезно. Что еще мне оставалось? Сидеть в своей пустой квартире на Гороховой и слушать, как тикают часы, отмеряя оставшееся мне время? Здесь, в архиве, время застыло. Оно не текло, оно лежало пластами, как геологические породы. И это меня устраивало.

– Благодарствую, Дмитрий Петрович, – проскрипел я. Голос от долгого молчания стал похож на скрип несмазанной дверной петли. – Ставьте здесь. Разберусь.

Он с готовностью подкатил тележку к моему столу, заваленному бумагами, и, помешкав, спросил:

– Может, помочь чем? Я сегодня свободен после обеда.

– Не стоит. Здесь спешка ни к чему. Она вредит сохранности документов, – ответил я, давая понять, что разговор окончен.

Дмитрий кивнул, поправил пенсне и, пожелав мне доброго дня, неслышно удалился, оставив меня наедине с новой порцией забвения. Я медленно, со старческой обстоятельностью, принялся перекладывать папки с тележки на стол. Все они были похожи друг на друга: покрытые слоем въевшейся грязи, с рассыпающимися от прикосновения тесемками, пахнущие тленом. Я механически сдувал пыль, протирал обложки сухой тряпицей и вглядывался в выцветшие чернила, пытаясь разобрать суть дела. «О краже дров с казенного склада», «О бродяге, пойманном без паспорта», «О жалобе купчихи второй гильдии на шумных соседей»… Мелкие, незначительные драмы, давно отыгранные и забытые всеми участниками.

И тут одна из них выпала из стопки и шлепнулась на пол, подняв маленькое облачко пыли. Я нагнулся, чтобы поднять ее, и сразу почувствовал – она другая. Она не походила на прочих – тоньше, из картона дурного серо-бурого цвета, без казенного штампа, без регистрационного номера на корешке. Тесемки истлели полностью, и папка держалась закрытой лишь силой собственного ветхого естества. На лицевой стороне, выведенная каллиграфическим почерком столоначальника, застыла надпись, от которой у меня внутри что-то едва заметно похолодело.

«Дело об исчезновении студента А. Веретенникова. 1859 год. Следствие прекращено».

А ниже, другим почерком, более размашистым и властным, красными чернилами была выведена резолюция: «Подлежит уничтожению».

Я замер. За тридцать лет службы в сыскной полиции я видел тысячи подобных резолюций. «Уничтожить», «Сдать в архив на вечное хранение», «Предать забвению». Но эта была особенной. Приказ об уничтожении был прямым и недвусмысленным. Такие дела сжигались в печи во дворе Департамента под присмотром специального чиновника. Они не должны были попадать сюда, в этот чистилищный лабиринт. Они должны были обратиться в пепел. Почему же эта папка уцелела? Кто-то ослушался приказа? Или спрятал ее намеренно, рискуя карьерой, а то и свободой?

Мои пальцы сами собой, против воли, разжали хрупкие створки картона. Внутри лежало всего несколько листов. Протокол допроса дворника, видевшего, как студент Веретенников выходил из своего дома. Показания хозяйки квартиры, которой он задолжал за два месяца. Рапорт околоточного надзирателя. Все. Ни фотографий, ни описи вещей, ни допросов родных или друзей. Ничего, что должно быть в деле об исчезновении человека. Это был не скелет дела, а лишь несколько разрозненных костей.

Я перевернул последний лист и почувствовал под ним что-то твердое, плоское, зашившееся в сгиб картонной обложки. Я осторожно подцепил край ногтем и вытащил небольшой предмет. Это был серебряный медальон, овальной формы, размером с крупную монету. Он был тусклым от времени, покрытым темным налетом, но на крышке еще можно было различить изящную гравировку – переплетенные литеры «Е» и «В». Я нажал на крошечную застежку. Раздался тихий щелчок, и медальон открылся.

Изнутри на меня посмотрела женщина.

Это была миниатюра, написанная на слоновой кости, – работа искусного, тонкого мастера. Молодая женщина, лет двадцати пяти, с высокой прической из темных волос, по моде середины века. Правильные, почти античные черты лица, лебединая шея, чуть приоткрытые губы. Она была прекрасна той холодной, отстраненной красотой, что часто встречается на старинных портретах. Но не это заставило меня затаить дыхание. Взгляд. Вот что ударило меня, как удар хлыста по лицу. Художник каким-то непостижимым образом сумел запечатлеть не просто цвет радужки – глубокий, почти черный, – а само выражение. В нем не было ни кокетства, ни салонной томности, что приличествует подобным портретам. В нем была мольба. Отчаянная и ясная, как крик в безлюдном переулке. Взгляд человека, смотрящего в лицо чему-то страшному, неотвратимому. Казалось, она смотрит не на художника, а сквозь него, сквозь десятилетия, прямо на меня, сидящего в пыльном архиве, и безмолвно просит о помощи.

Я долго сидел, не отрывая глаз от миниатюры. Тишина архива перестала быть мертвой. Она наполнилась шепотом, эхом давно отзвучавших слов. Кто ты? Как твое имя? Какое отношение ты имеешь к исчезнувшему студенту? Почему твой портрет спрятан в деле, приговоренном к сожжению? Вопросы, которые я разучился задавать, полезли в голову один за другим, непрошеные и назойливые.

Что-то давно омертвевшее во мне, погребенное под толщей лет, личной трагедии и казенной рутины, шевельнулось. Это был зуд, знакомый и почти забытый. Зуд охотника, напавшего на след. Неутолимое любопытство следователя, увидевшего первую нить в запутанном клубке. Я считал, что эта болезнь покинула меня навсегда в тот день, когда я положил на стол начальнику прошение об отставке. Когда я понял, что есть преступления, которые никогда не будут раскрыты, потому что преступники стоят выше закона. Я похоронил в себе сыщика Глебова, оставив лишь старика Глебова, архивариуса-добровольца. Но сейчас, глядя в умоляющие глаза незнакомки, я чувствовал, как мертвец начинает ворочаться в своей могиле.

Я закрыл медальон. Щелчок застежки прозвучал оглушительно громко. Я аккуратно вложил его обратно в папку. Затем я огляделся. Длинные ряды стеллажей хранили свое молчание. В дальнем конце зала скрипела под чьими-то шагами половица. Обычный день в архиве. Никто не видел. Никто не знает. Я мог просто положить эту папку на место. Сдать ее вместе с прочими в обработку. Я мог подчиниться приказу, пусть и отданному тридцать пять лет назад. Сжечь ее в маленькой чугунной печке, что стояла в моем углу для обогрева. И никто бы никогда не узнал. Так было бы правильно. Так было бы спокойно.

Но я не смог. Взгляд женщины из медальона стоял у меня перед глазами. Он смешался с другим взглядом, который преследовал меня в кошмарах, – взглядом моей двенадцатилетней дочери в тот последний миг, когда я видел ее живой. Взглядом, полным немого вопроса, на который у меня никогда не будет ответа.

Медленным, решительным движением я сунул тонкую картонную папку под сюртук. Холодный картон прижался к груди, и на миг мне показалось, что я чувствую слабое биение второго сердца – сердца этой папки, этого дела, этой забытой трагедии.

Я поднялся, поправил одежду, чувствуя себя вором в этом храме порядка. Мой рабочий день еще не был окончен, но я знал, что больше не смогу заниматься перебиранием бумаг. Я двинулся к выходу, и мои шаги, обычно шаркающие и неспешные, стали тверже. Они гулко отдавались в тишине, нарушая ее вековой покой.

Выйдя на Гороховую, я поежился. Петербург встретил меня своей обычной хмурой серостью. Низкое, свинцовое небо нависало над крышами, грозясь пролиться то ли дождем, то ли мокрым снегом. Ветер с Невы нес промозглую сырость, проникавшую под одежду. Город жил своей жизнью: грохотали по брусчатке пролетки, спешили по своим делам чиновники и купцы, кричали разносчики. Но для меня он вдруг изменился. Теперь это был не просто город, где я доживал свой век. Это было место преступления. Огромное, раскинувшееся на болотах место преступления, где под каждым камнем, за каждым парадным фасадом могла скрываться тайна, ждущая своего часа.

Папка под сюртуком казалась неподъемной. Я шел, не разбирая дороги, и чувствовал себя так, как не чувствовал уже много лет. Живым. И смертельно уязвимым.

Имя, вырезанное бритвой

Моя квартира на Гороховой была моей крепостью и моим же склепом, только куда более уютным, чем архивный. Здесь царил порядок, возведенный в религию. Каждая книга на полке знала свое место. Каждый предмет на письменном столе лежал под выверенным углом. Этот педантизм был единственным, что осталось у меня от прежней жизни, единственным способом удержать хаос внешнего мира за порогом. Я зажег фитиль керосиновой лампы. Мягкий желтый свет вырвал из полумрака круглый стол, два жестких стула и часть книжного шкафа, оставив углы комнаты тонуть в густых, бархатных тенях. Поставил на огонь медный чайник. Пока он ворчливо набирал тепло, я сел за стол и положил перед собой папку.

Здесь, в тишине моего убежища, она выглядела еще более чужеродной и опасной. Грязный картон на фоне полированного дерева стола казался язвой, предвестником заражения. Я смотрел на нее так, как смотрят на подброшенного к дверям младенца или на анонимное письмо с угрозой. Я знал, что, открыв ее снова, я нарушу главный завет своей отставки: не впускать чужие трагедии в свой дом. Мой дом и так был доверху набит одной, собственной.

Чайник засвистел тонко и жалобно. Я машинально заварил крепкий чай в граненом стакане, отхлебнул обжигающую, горьковатую жидкость. Тепло растеклось по телу, но не смогло растопить ледяной комок, образовавшийся внутри еще в архиве. Я снова открыл папку. На этот раз я вынул из нее все содержимое и разложил на столе под светом лампы: три листа протоколов, рапорт и серебряный медальон. Композиция напоминала скудные останки, извлеченные с места давнего крушения.

Первым я взял протокол допроса дворника, Ипата Поликарпова. Бумага была плотной, с водяными знаками в виде двуглавого орла, но пожелтевшей по краям, как осенний лист. Чернила выцвели до цвета запекшейся крови. Я поднес лист ближе к лампе, вооружившись лупой, которую держал для чтения мелкого шрифта в газетах. Почерк писаря был убористым, почти бисерным. Дворник показал, что студент Веретенников, квартировавший во втором флигеле, покинул дом утром, около девяти часов, 14 апреля 1859 года. Был одет в студенческую тужурку, нес под мышкой тяжелый том в кожаном переплете. Настроение имел бодрое, даже насвистывал что-то, чего за ним ранее не водилось.

Затем я взял показания хозяйки квартиры, вдовы коллежского асессора Прасковьи Лукиной. Та же бумага, тот же почерк. Но дата стояла другая – 15 апреля, на следующий день после исчезновения. Хозяйка утверждала, что Веретенников ушел накануне не утром, а уже после полудня, ближе к трем часам. Никакой книги у него не было, но в руках он вертел небольшой, туго перевязанный бечевкой сверток. И был он не бодр, а напротив, бледен и взволнован, словно спешил на дуэль, а не на лекцию.

Я отложил листы и потер виски. Это было не просто расхождение. Это были два совершенно разных утра, два разных человека. В любом нормальном деле следователь, увидев такое, немедленно бы устроил очную ставку, вытряс бы из обоих правду. Но здесь не было ни отметок о дополнительных допросах, ни резолюции с требованием прояснить обстоятельства. Следователь будто бы проглотил это вопиющее противоречие, не поперхнувшись.

Мой взгляд упал на даты. 14 апреля… 15 апреля… Что-то в них царапало глаз. Я снова взял лупу. Да. Вот оно. Цифра «4» в дате допроса дворника была жирнее, чем остальные знаки. Чернила легли гуще, словно ее обвели повторно. А под ней, если присмотреться под определенным углом, проступал едва заметный, почти слившийся с бумагой контур другой цифры. Кажется, «5». Неужели дворника допрашивали в тот же день, что и хозяйку, 15-го числа, но кому-то понадобилось, чтобы его показания были датированы днем исчезновения? Зачем? Чтобы создать видимость оперативной работы? Или чтобы его слова выглядели более весомыми, как показания первого и последнего, кто видел пропавшего?

Это была уже не небрежность. Это была работа. Грубая, но целенаправленная. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок профессионального узнавания. Так работают, когда нужно не найти истину, а похоронить ее. Похоронить быстро и достаточно глубоко, чтобы случайный прохожий не споткнулся о могильный холм.

Третий документ, рапорт околоточного надзирателя 3-го участка Спасской части, был еще более странным. Он был сух и лаконичен. Докладывалось, что розыскные мероприятия – опрос знакомых, проверка больниц и моргов – результатов не дали. Версия о причастности студента к тайным обществам не подтвердилась. Далее шло перечисление тех самых «знакомых», которых якобы опросили. И вот здесь меня ждало главное открытие.

После фразы «Были допрошены его университетские товарищи…» шло пустое место. Не просто пробел. Я поднес лист к самому стеклу лампы. Свет, пройдя сквозь бумагу, выявил то, что было невидимо в полумраке. В этом месте бумага была тоньше, ее структура была нарушена. Я провел по этому месту подушечкой пальца. И ощутил неровный, чуть шершавый край.

Кто-то. Аккуратно. Острым, как бритва, лезвием вырезал из середины листа полоску текста. Фамилии. Имена тех, кто мог бы рассказать о Веретенникове, о его жизни, его связях, его тайнах. Работа была ювелирной. Лезвие прошло точно по строке, не задев соседние. Затем края разреза были чем-то приглажены, затерты, чтобы сделать его менее заметным. Хирургическое вмешательство. Из тела документа удалили жизненно важный орган.

Я лихорадочно схватил другие листы. Да. И в показаниях хозяйки то же самое. «Он часто принимал у себя гостей, среди которых бывали…» – и снова этот шрам на бумаге, эта пустота, кричащая громче любых слов. А дальше: «…и некая девица, имени которой я не знаю, но которая, по слухам, была связана с семейством…». И опять зияющая дыра, вырезанная безжалостной рукой невидимого цензора. Фамилия семейства, к которому имела отношение таинственная гостья, была удалена.

Я откинулся на спинку стула. Комната медленно плыла перед глазами. Это меняло все. Это не было делом, которое «замяли» из-за лени или нехватки улик. Это была операция по зачистке. Тщательная, продуманная, исполненная кем-то, кто имел доступ к следственным документам и обладал достаточной властью, чтобы быть уверенным – никто не посмеет задавать вопросы. Кто-то могущественный приложил руку к тому, чтобы история студента Веретенникова и связанных с ним людей навсегда канула в небытие. Чтобы от нее остались лишь обрывки фраз, лишенные смысла. Чтобы само упоминание их имен стало преступлением.

Я вспомнил рассказы старых коллег, шепотки в курилках о методах работы Третьего отделения, этой тайной инквизиции покойного государя Николая Павловича. Они не оставляли следов. Их «следствие» было подобно скальпелю хирурга – точное, безжалостное и стерильное. Они не просто закрывали дела, они вымарывали события из самой истории. Упраздненное почти пятнадцать лет назад, оно все еще отбрасывало длинную, холодную тень. И почерк, который я видел на этих бумагах, был до боли похож на их методы.

Теперь я понял, почему приказ об уничтожении не был исполнен. Тот, кто прятал эту папку, не просто ослушался. Он оставлял послание. Он не мог говорить, поэтому он сохранил это изуродованное дело как немой крик, как свидетельство преступления, совершенного не Веретенниковым, а против него. Этот неизвестный архивариус или следователь, живший тридцать пять лет назад, протягивал мне руку из прошлого, надеясь, что когда-нибудь ее увидят.

Мои пальцы коснулись холодного серебра медальона. Я снова открыл его. Женщина с портрета смотрела на меня все с той же отчаянной мольбой. Но теперь ее взгляд обрел для меня смысл. «…некая девица… была связана с семейством…». Ее имя тоже было там, на вырезанной полоске бумаги. Ее история была сердцем этой тайны. Веретенников был лишь сопутствующей жертвой, свидетелем, которого убрали заодно.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором пронеслись лица из моей собственной, незавершенной истории. Лицо лихача, сына сановника, чья тройка раздавила экипаж с моей женой и дочерью. Лицо следователя, который с извиняющейся улыбкой объяснял мне, что «кучер не справился с управлением», а его высокородный хозяин «глубоко опечален случившимся». Лицо начальника департамента, который по-отечески советовал мне «не губить карьеру» и принять неизбежное. В моем деле тоже были вырезаны имена. Не скальпелем, но молчанием, властью и деньгами. Я не смог ничего сделать тогда. Я сломался. Сдался. Ушел, чтобы доживать свой век среди мертвых бумаг, потому что с живыми людьми я больше не мог иметь дела.

И вот теперь другое, чужое дело, покрытое пылью десятилетий, легло на мой стол и смотрело на меня моими же собственными глазами, глазами моего поражения. Система не изменилась. Она лишь сменила мундиры и вывески. Она все так же умела вырезать имена и судьбы из книги жизни, оставляя после себя аккуратные, незаметные пустоты.

Я встал и подошел к окну. Ночь окончательно вступила в свои права. Петербург утонул в сыром, клубящемся тумане, который скрадывал очертания домов, превращая их в смутные тени. Редкие газовые фонари на другой стороне улицы светили тусклыми, размытыми пятнами, как глаза больного животного. Город хранил свои тайны так же надежно, как и мои архивы. Он был их естественным продолжением.

Я знал, что должен делать. Вернуть папку в архив, засунуть ее подальше на полку и забыть. Это было бы разумно. Безопасно. Это было бы продолжением моей тщательно выстроенной жизни-в-смерти. Любой другой на моем месте так бы и поступил.

Но я больше не был «любым другим». Этот изуродованный клочок картона, этот взгляд женщины из медальона разбудили во мне то, что я считал давно похороненным. Не жажду справедливости – я был слишком стар и циничен, чтобы верить в это громкое слово. Нет. Это было нечто иное. Упрямство старого мастера, увидевшего работу дилетанта и варвара. Оскорбленное профессиональное чувство. Следователь во мне, которого я пытался уморить голодом тринадцать лет, вдруг поднял голову. Эти люди, эти мясники, оставили следы. Они думали, что их работа чиста, но они ошибались. Они оставили противоречия. Они оставили шрамы на бумаге. Они оставили медальон.

Они оставили меня.

Я вернулся к столу. Аккуратно собрал листы, вложил их в папку. Медальон я оставил лежать на столе. Его холодный блеск в свете лампы был единственной точкой света в этой темной истории. Я подошел к книжному шкафу, достал из нижнего ящика пустую конторскую книгу в толстом черном переплете – ту, что я купил когда-то для ведения домашних расходов, но так и не начал. Я положил ее на стол рядом с папкой. Раскрыл на первой странице. Взял ручку, обмакнул перо в чернильницу.

Воздух в комнате казался наэлектризованным. Я чувствовал себя заговорщиком в собственной квартире. На мгновение мне стало страшно. Я отчетливо понимал, что, написав первое слово, я подписываю приговор своему покою, а может, и своей жизни. Что я вступаю на тропу, с которой нет возврата, в мир, из которого я так отчаянно бежал.

Но потом я снова посмотрел на портрет в медальоне. На ее губах, казалось, застыл немой вопрос: «Ты тоже промолчишь?».

И я перестал бояться. Терять мне было больше нечего.

Мое перо со скрипом коснулось чистой страницы. Сверху, своим старым, выверенным почерком, я вывел заглавие: «Дело об исчезновении студента А. Веретенникова. 1859 год. Частное дознание».

Я начал собственное, неофициальное расследование.

Шепот Третьего отделения

Утро встретило меня не рассветом, а лишь сменой оттенков серого за окном. В Петербурге заря не приходит, она просачивается, как вода сквозь худую крышу, неохотно и холодно. Я не спал, но и не бодрствовал, проведя ночь в том странном, липком оцепенении, когда сознание работает с лихорадочной ясностью, а тело остается неподвижным, словно парализованным. Конторская книга с первой, единственной записью, лежала на столе, и ее чистые страницы казались мне укором, требованием заполнить их, дать имена вырезанным теням.

Папка жгла руки, даже сквозь толстую оберточную бумагу, в которую я ее завернул. Нести ее по улице в таком виде было все равно что нести бомбу с зажженным фитилем. Каждый взгляд встречного, казалось, проникал под мой сюртук, видел очертания запретного дела. Я направился не к архиву, а на Васильевский остров, туда, где прямые, как армейский строй, линии улиц пытались навести порядок в хаосе болотной топи. Там, в тихом доходном доме, доживал свой век Петр Захарович Стасов, бывший главный архивариус Департамента, мой давний приятель и, в некотором роде, мой предшественник в этом добровольном склепе. Но, в отличие от меня, он ушел на покой по выслуге лет, а не по причине душевного надлома, и сохранил ту ясность ума и обширность памяти, которые для архивариуса ценнее любого ордена. Если кто и мог пролить свет на административные призраки прошлого, так это он.

Его квартира на третьем этаже встретила меня запахом, который я всегда с ним ассоциировал: смесь ромашкового отвара, которым он лечил свою вечную одышку, старых книг и теплого воска от натирания паркета. Сам Петр Захарович, маленький, высохший старичок в стеганом халате и с ермолкой на лысой голове, сидел в глубоком вольтеровском кресле у окна. Его лицо, похожее на печеное яблоко, сморщилось в улыбке при моем появлении.

– Алексей Глебович! Какими судьбами? Решил-таки променять пыль казенную на мою, домашнюю? Проходи, садись. Аннушка, голубушка, нам бы чаю! – прошамкал он, указывая дрожащей, покрытой коричневыми пятнами рукой на стул напротив.

Мы обменялись ритуальными фразами о здоровье, о погоде, о новом государе и туманных перспективах, которые его воцарение сулило. Я пил горячий, пахнущий луговыми травами чай и чувствовал, как сверток под мышкой становится все тяжелее. Я знал, что должен выждать, дать старику выговориться, но терпение мое истончилось за бессонную ночь.

– Петр Захарович, я к вам по делу, – сказал я наконец, когда его словоохотливость начала иссякать. – По архивному делу.

Он с любопытством посмотрел на меня поверх очков.

– Что, нашел-таки дело о короне скифских царей? Или записки душеприказчика мадам Помпадур? Твой Дмитрий мне все уши прожужжал, говорит, ты там порядок наводишь, какой и при мне не бывал.

– Порядок наводить – занятие для тех, кто верит, что он возможен, – ответил я. – Я нашел другое. Странное.

Я медленно развернул оберточную бумагу и положил серую картонную папку на маленький столик между нами, рядом с чашками и блюдцем с сухарями. Я положил ее надписью вверх. Петр Захарович наклонился, близоруко сощурился, вчитываясь в выцветшие чернила. И я увидел, как это произошло.

Это было не то резкое изменение, какое случается при испуге или внезапной боли. Это было медленное, страшное угасание. Словно кто-то невидимый приложил к его лицу промокательную бумагу, и она впитала в себя все краски жизни. Серые щеки стали пепельными, губы, только что растянутые в улыбке, превратились в тонкую бескровную линию. Он откинулся на спинку кресла, и его дыхание, и без того неровное, стало прерывистым, со слабым свистом. Рука, тянувшаяся было к папке, замерла в воздухе и бессильно упала на подлокотник. Он смотрел на картонную обложку так, как смотрят на голову Медузы Горгоны, боясь и пошевелиться, чтобы не окаменеть окончательно.

– Откуда… – прошептал он, и голоса его я почти не услышал. – Откуда ты это взял?

– С антресолей над канцелярией. Дмитрий привез с прочим хламом. На ней приказ об уничтожении. Но ее спрятали.

Он закрыл глаза. Его пальцы нервно сжимали и разжимали потертый бархат подлокотника.

– Уничтожить… – повторил он, как эхо. – Да. Сжечь. И пепел развеять над Невой в безлунную ночь. Так было бы правильно. Так было бы… безопаснее.

– Что это, Петр Захарович? – спросил я в упор, не давая ему уйти в себя. – Вы знаете это дело?

Он медленно покачал головой, не открывая глаз.

– Это дело я не знаю. И слава Богу. Я знаю этот почерк, – его палец едва заметно дрогнул, указывая на красную резолюцию. – Я знаю этот метод. Это не полицейская работа, Алексей. Это работа могильщиков.

Он наконец открыл глаза, и в них я увидел нечто большее, чем просто страх. Там был ужас воспоминаний, тот застарелый, глубоко въевшийся в душу страх, который не проходит с годами, а лишь глубже пускает корни.

– Ты служил уже при покойном государе Александре Николаевиче, ты человек новой формации, – заговорил он тихо, будто боясь, что нас могут подслушать даже здесь, в его маленькой, заставленной книгами келье. – Ты не застал того времени. Времени Николая Павловича. Ты не знаешь, что такое настоящее… государство в государстве. Ты читал в бумагах о Третьем отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Читал, как о чем-то давно минувшем, как о египетских пирамидах. А я… я его видел. Я его чувствовал. Оно было не на бумаге, Алексей. Оно было в воздухе, которым мы дышали.

Он сделал паузу, чтобы перевести дух. Я молчал, давая ему говорить.

– Это была не просто тайная полиция. Охранка по сравнению с ними – щенки-переростки, шумные и глупые. Те были другими. Они были невидимы. У них не было ни мундиров, ни официальных зданий, которые можно было бы показать пальцем. Они были повсюду и нигде. Их агенты могли сидеть с тобой в трактире, могли быть твоим соседом, могли быть даже твоим начальником. Они не подчинялись ни министру, ни Сенату. Только одному человеку в этой Империи. И их власть была абсолютной. Они могли взять любого – князя, купца, генерала – и он просто исчезал. Растворялся. И не было ни дела, ни протокола. Была лишь пустота на его месте. И тишина. Страшная, всеобщая тишина тех, кто знал, но боялся спросить.

Я вспомнил вырезанные из протоколов имена. Пустота. Тишина.

– Но это дело все-таки завели, – заметил я. – Значит, им занималась обычная полиция.

Петр Захарович горько усмехнулся.

– Занималась. До поры до времени. У них была практика, о которой не писали в циркулярах. «Параллельное следствие». Когда какое-нибудь происшествие затрагивало интересы… особых людей или государственной тайны, они начинали свое, негласное дознание. А официальное следствие продолжалось, как ни в чем не бывало. Полицейские следователи, такие же честные служаки, как ты, собирали улики, допрашивали свидетелей, писали отчеты. А потом, в один прекрасный день, к ним в кабинет являлся тихий господин в штатском, показывал маленький синий жетон и вежливо просил передать ему все материалы. И все. Дело переставало существовать. Его вычеркивали из всех книг. А если оно было слишком громким, чтобы просто исчезнуть, его «закрывали». Фабриковали удобную версию, подчищали документы, запугивали свидетелей. Как здесь. – Он кивнул на папку. – Это их почерк. Вырезать имена скальпелем. Внести путаницу в даты. Оставить от живой истории лишь выпотрошенную оболочку, бессмысленную и безопасную. А потом – приказ «уничтожить». Чтобы даже эта оболочка не смущала ничей покой.

Я взял медальон, который достал из кармана, и положил его на стол.

– Они оставили это.

Петр Захарович посмотрел на портрет, и в его глазах промелькнула жалость.

– Значит, кто-то из тех, кто исполнял приказ, не был до конца мразью. Или был сентиментален. Иногда даже у палачей просыпается что-то вроде совести. Он не сжег дело, а спрятал. Глупец. Или святой. Он надеялся, что когда-нибудь… когда-нибудь все изменится. Но он не учел одного, Алексей. Отделение упразднили. Бенкендорфа и Дубельта давно черви съели. Но люди… люди остались. Их методы остались. Их тайны остались. Они, как раковая опухоль, которую вырезали, но метастазы расползлись по всему организму. Они сидят в министерствах, в гвардейских полках, в Государственном совете. Они постарели, обзавелись новыми чинами и титулами, но они помнят. И они не позволят никому копаться в их старых могилах. Потому что в этих могилах похоронены не только их жертвы, но и их собственная молодость, их карьера, их власть, построенная на костях и молчании.

Он наклонился ко мне через столик. Его дыхание пахло ромашкой и страхом.

– Брось это, Алексей. Слышишь меня? Я тебя не как бывшего начальника прошу, я тебя как друга умоляю. Сожги эту папку. Сделай то, что должны были сделать тридцать пять лет назад. Ты отставной чиновник, одинокий старик. У тебя нет ни власти, ни защиты. Они тебя не заметят. Они тебя просто раздавят, как таракана, и пойдут дальше, не сменив шага. Ты борешься не с преступником. Ты пытаешься вызвать на дуэль призрак. Но у этого призрака вполне материальные дети и внуки. И они очень не любят, когда тревожат покой их отцов.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь натужным тиканьем старых часов-ходиков на стене. Я смотрел на испуганное, умоляющее лицо моего старого друга. Он был прав. Каждое его слово было правдой – трезвой, холодной, неоспоримой. Я прекрасно понимал, во что ввязываюсь. Это было не расследование, это было самоубийство, растянутое во времени. Исход был предрешен. Система, перемоловшая мою собственную жизнь, была все так же сильна и безжалостна.

И все же… Предупреждение Петра Захаровича произвело обратный эффект. Его страх стал для меня подтверждением. Если дело, которому тридцать пять лет, все еще способно обратить в пепел лицо старого архивариуса, значит, его заряд не иссяк. Значит, тайна, которую оно хранит, до сих пор жива и опасна. А раз она опасна, значит, она чего-то стоит.

Его слова о «параллельном следствии» и «подчистке» не отпугнули меня. Напротив, они дали мне то, чего не хватало – структуру, логику безумия. Теперь я видел не просто хаотичный набор улик, а осмысленную, целенаправленную работу. И это разжигало во мне азарт, тот самый профессиональный азарт, который я считал в себе давно умершим. Передо мной была задача, головоломка, собранная гениальным и злобным умом. И я не мог устоять перед искушением попробовать ее разобрать.

– Ты думаешь, я ищу справедливости, Петр? – тихо спросил я, собирая бумаги и пряча медальон. – Я уже слишком стар для этой сказки. Справедливость – это товар для барышень из Смольного института. Я ищу другое. Я ищу ответ. Они оставили следы. Они были небрежны. И это меня оскорбляет как профессионала.

Петр Захарович откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза рукой.

– Твое упрямство тебя погубит, Глебов. Оно всегда было твоей главной добродетелью и твоим главным проклятием.

– Возможно, – согласился я, заворачивая папку обратно в бумагу. – Но это единственное, что у меня осталось.

Я поднялся, чтобы уйти.

– Спасибо за чай, Петр Захарович. И за совет. Я его обдумаю.

Это была ложь, и мы оба это знали.

Он не встал, чтобы меня проводить. Лишь когда я был уже в дверях, он окликнул меня.

– Алексей…

Я обернулся.

– Если тебе понадобится… найти какую-нибудь старую бумагу… без официального запроса… Ты знаешь, что у меня остались кое-какие ключи. И кое-какие должники. Только будь осторожен. Ради всего святого, будь осторожен.

Я кивнул и вышел, плотно притворив за собой дверь. На лестничной клетке я остановился, прислонившись спиной к холодной, выкрашенной охрой стене. Ноги слегка дрожали. Предупреждение друга, его явный, неподдельный ужас подействовали на меня сильнее, чем я хотел показать. Шепот Третьего отделения донесся до меня сквозь толщу лет и стал оглушительным. Я отчетливо понял, что перешел невидимую черту. До этого визита это была лишь моя частная прихоть, игра ума старого сыщика. Теперь это стало реальностью. У угрозы появилось имя.

Спустившись на улицу, я зашагал по прямой, как стрела, линии проспекта. Ветер с залива пронизывал до костей. Город больше не казался мне просто местом преступления. Он стал полем боя. Незримого, безмолвного боя, где противник не носит мундира и не объявляет войны. Он просто наблюдает из-за угла, из окна проезжающей кареты, из-за газетного листа в руках господина на соседней скамейке. Паранойя? Возможно. Но в нашей профессии паранойя – это не болезнь, а необходимое условие выживания.

Я крепче сжал под мышкой свой опасный груз. Слова Петра Захаровича не остановили меня. Они лишь дали мне первое правило для моего расследования: не доверять никому. Не верить ни одному официальному документу. Искать правду не в том, что написано, а в том, что вырезано, выжжено и похоронено. Искать ее в тишине и в пустоте. Там, где когда-то поработали могильщики из Третьего отделения. Мой путь лежал не вперед, в будущее, а назад, в прошлое. И я знал, что эта дорога будет усеяна не цветами, а призраками. И я был готов встретиться с ними.

Показания часовщика

Предупреждение Петра Захаровича не стало для меня якорем, который удержал бы мой утлый челн в тихой гавани отставки. Напротив, оно послужило тем последним толчком, что выпихнул меня в открытое, штормовое море. Страх моего старого друга, его почти животный ужас перед тенями прошлого, лишь утвердил меня в мысли, что я наткнулся не на забытое недоразумение, а на живую, гноящуюся рану в теле имперской истории. И теперь, идя по улицам, я видел город иначе. Он больше не был просто декорацией для моей угасающей жизни. Он стал соучастником. Его гранитные набережные, казалось, хранили холод молчания; его туманы, цеплявшиеся за шпили и купола, были материальным воплощением лжи, окутавшей дело Веретенникова. Каждый темный подъезд мог быть порталом в то прошлое, каждый господин в котелке, бросивший на меня мимолетный взгляд, – наследником тех, кто орудовал скальпелем в полицейских протоколах.

В моей черной конторской книге, которую я теперь носил с собой повсюду, как монах свой псалтырь, было всего несколько записей, переписанных из дела каллиграфическим, почти до неразличимости измененным почерком. Среди них – имя и род занятий первого и, по сути, единственного свидетеля, чьи показания не были вымараны полностью: Ипат Поликарпов, часовых дел мастер, проживавший в 1859 году на Петербургской стороне, в доме купца Сивохина по Малому проспекту. Это была единственная нить, торчавшая из глухой стены молчания. И за нее я должен был ухватиться.

Адресный стол на Садовой встретил меня запахом кислой капусты из соседней харчевни и сухим шелестом тысяч картонных карточек, которые перебирали бледные, как восковые свечи, чиновники. Я встал в очередь, чувствуя себя чужеродным в этом муравейнике казенной суеты. Когда подошла моя очередь, я, не поднимая глаз на безликого юношу за конторкой, глухо назвал фамилию и старый адрес. Чиновник смерил меня скучающим взглядом, лениво пошарил в одном ящике, потом в другом, и его губы скривились в выражении превосходства, с которым мелкая власть сообщает просителю о его неудаче.

– Таковой не значится. Давно выбыл.

– Мне известен год – тысяча восемьсот пятьдесят девятый, – сказал я ровным голосом, в котором не было ни просьбы, ни приказа. – Мне нужны не его нынешние координаты, а сведения о его мастерской. Возможно, она сохранилась.

Это было нестандартное прошение, и на лице юноши отразилась вся мука человека, вынужденного совершить мыслительное усилие. Он недовольно вздохнул и поплелся к пыльным талмудам, стоявшим у стены. Он долго водил костлявым пальцем по пожелтевшим страницам, бормоча что-то себе под нос. Я ждал, глядя на паутину в углу, и думал о том, сколько таких вот Ипатов Поликарповых, со всеми их страхами, надеждами и тайнами, превратились здесь в строчку выцветших чернил, в карточку, которую можно с такой легкостью объявить «не значащейся».

– Часовая мастерская Поликарпова, – наконец процедил он, не оборачиваясь. – Малый проспект, дом четырнадцать. Тот же дом. В книгах за прошлый год арендатором значится Поликарпов Аркадий Ипатович. Вероятно, сын. С вас тридцать копеек.

Я молча положил на конторку монеты и, забрав квиток с адресом, вышел на улицу. Аркадий Ипатович. Не сын. Скорее, внук. Время – вот главный противник в моем расследовании. Оно не просто стирает следы, оно уносит свидетелей, оставляя после себя лишь их потомков, в чьей памяти прошлое живет искаженным, фрагментарным эхом. Но даже эхо лучше, чем полная тишина.

Дорога на Петербургскую сторону была сродни путешествию в другую страну. Стоило миновать гранитное величие центра и пересечь Неву по Тучкову мосту, как имперский лоск начинал облезать, уступая место более скромной, почти провинциальной жизни. Деревянные тротуары, кривоватые заборы, двухэтажные особнячки, притулившиеся между громоздкими доходными домами. Воздух здесь был другим – пахло дымом из печных труб, свежеиспеченным хлебом и какой-то прелью, поднимавшейся от многочисленных каналов. Здесь жили ремесленники, мелкие торговцы, отставные военные – тот самый люд, на котором, как на бесчисленных сваях, и держалась вся громада столичного блеска.

Дом номер четырнадцать оказался приземистым, выкрашенным в казенный желтый цвет зданием, фасад которого был испещрен трещинами, как лицо старика – морщинами. Вход в мастерскую располагался сбоку, в полуподвале, куда вели три стертые гранитные ступени. Над дверью висела старая, почерневшая от времени вывеска из меди, на которой можно было с трудом разобрать витиеватую надпись: «И. Поликарповъ. Ремонтъ и продажа часовъ всякихъ системъ». Вывеска, пережившая своего хозяина и, возможно, целую эпоху. Из-за двери, обитой потрескавшейся клеенкой, доносился едва слышный, но непрерывный звук – тихое, многоголосое тиканье. Словно за ней билось не одно, а сотни крошечных механических сердец.

Я толкнул тяжелую, не поддававшуюся с первого раза дверь и шагнул внутрь. Меня окутал мир, в котором время было не абстрактным понятием, а вещественной субстанцией. Воздух был густым, пропитанным запахами ружейного масла, канифоли и едва уловимым металлическим привкусом латунной пыли. Все пространство небольшой комнаты было подчинено одной идее. Стены были сплошь увешаны часами: тяжелыми гиревыми «ходиками» в расписных деревянных корпусах, строгими круглыми «станционными», легкомысленными французскими каминными часами с бронзовыми амурами. И все они шли. Их маятники качались вразнобой, их стрелки указывали разное время, а их совокупное тиканье сливалось в единый, гипнотический гул, который, казалось, можно было потрогать руками.

За высоким рабочим столом, заваленным инструментами, разобранными механизмами и стеклянными колпаками, сидел, согнувшись, человек. Он был моложе, чем я ожидал, – лет сорока, с залысинами на высоком лбу и аккуратно подстриженной бородкой-эспаньолкой. На носу его сидели очки с толстыми линзами, а на правый глаз была надета лупа в черной оправе, делавшая его похожим на какого-то диковинного одноглазого жука. Его длинные, тонкие пальцы, выпачканные в черном, с невероятной ловкостью и осторожностью пинцетом водружали на место крошечную, не больше макового зернышка, шестеренку в открытое нутро карманного хронометра. Он был так поглощен своей работой, что не заметил моего прихода, пока я не кашлянул.

Он вздрогнул, вскинул голову, и его увеличенный лупой глаз сверкнул, как объектив оптического прибора. Он сдвинул лупу на лоб, и я увидел обычное, немного усталое лицо человека, проводящего жизнь за кропотливым трудом.

– Чем могу служить? – спросил он голосом спокойным и негромким, привыкшим к тишине, нарушаемой лишь тиканьем.

– Господин Поликарпов? Аркадий Ипатович?

– Он самый, – кивнул он, откладывая пинцет. – Если вам починить – придется подождать. Заказов много. А если купить, то милости прошу. Есть прекрасный «Густав Беккер», бой на два тона.

– Меня привело к вам не деловое, а, скорее, историческое любопытство, – начал я издалека, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нейтрально, как голос безобидного чудака-коллекционера. – Я занимаюсь частным образом составлением хроники старого Петербурга. Изучаю городские происшествия середины века.

Он посмотрел на меня с вежливым недоумением. Видимо, историки-любители были нечастыми гостями в его полуподвале.

– И чем же я могу помочь вашей хронике? Моя семья живет и работает здесь давно, это правда, но мы люди простые, в громких событиях не участвовали.

– Я наткнулся в полицейских архивах на одно давнее дело. Тысяча восемьсот пятьдесят девятого года. Об исчезновении некоего студента Веретенникова, который жил здесь неподалеку. В списках свидетелей по этому делу значится часовой мастер Ипат Поликарпов. Ваш дед, я полагаю?

При упоминании имени деда и года его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то новое. Не узнавание, а скорее тень давнего, почти забытого воспоминания, как если бы я назвал имя человека, которого он видел однажды во сне.

– Дед… Ипат Семенович, – поправил он. – Да, это мой дед. Я его плохо помню, он умер, когда я был еще мальчишкой. Но имя это… Веретенников… Кажется, я его слышал.

Он снял очки, протер их чистой тряпицей и снова водрузил на нос, глядя на меня уже более внимательно. Его первоначальное безразличие сменилось настороженным любопытством.

– Что именно вас интересует? Дед был свидетелем? Странно, я не знал. Он не любил говорить о прошлом. Особенно о том, что касалось властей.

– В протоколе его показания выглядят… путано, – осторожно сказал я, наблюдая за его реакцией. – Он утверждал, что видел студента утром в день исчезновения. Показания эти, впрочем, противоречат словам другого свидетеля. Меня как историка интересуют подобные казусы, несостыковки. Они часто говорят о духе времени больше, чем официальные отчеты.

Аркадий Ипатович встал из-за стола, прошелся по тесному пространству мастерской, задевая локтем висящие на стенах часы. Он подошел к маленькому, закопченному самовару, стоявшему на столике в углу, и принялся раздувать угли.

– Чаю хотите? Разговор, похоже, будет небыстрым.

Я кивнул. Пока он возился с самоваром, я молчал, давая ему время собраться с мыслями. Я чувствовал, что задел какую-то струну, и теперь нужно было дать ей отзвучать, не спугнув мелодию.

– Это была не его история, – заговорил он наконец, не оборачиваясь, и его голос в гуле часов звучал приглушенно. – Это была… семейная легенда. Или, скорее, семейный страх. Отец мне рассказывал, а ему – дед. Не как связную историю, а урывками, шепотом, по большим праздникам, когда выпивал лишнюю рюмку и становился разговорчивее и печальнее обычного. Он до самой смерти корил себя за тот случай. Говорил, что продал душу за спокойствие.

Он поставил на стол два стакана в подстаканниках, налил дымящийся, крепко заваренный чай.

– Дед видел этого студента. Утром, как и сказано в ваших бумагах. Они жили в одном дворе, только в разных флигелях. Студент вышел, и почти сразу за ним из подворотни вышли двое. Неприметные господа, в хороших, но неброских пальто. И пошли за ним следом. Дед тогда не придал этому значения, мало ли кто за кем ходит в Петербурге. А через пару часов к нему в мастерскую явился околоточный и стал расспрашивать. И дед рассказал все как было. Про студента, про двоих господ. Околоточный все записал и ушел. А вечером… вечером пришли другие.

Аркадий Ипатович сделал большой глоток чая, обжигаясь. Его взгляд был устремлен в прошлое, в полумрак этой самой комнаты, какой она была тридцать пять лет назад.

– Их тоже было двое. Но это были не полицейские. Они не представились. Просто вошли, закрыли за собой дверь на крючок и сели. Один из них молча положил на стол какой-то маленький синий жетон. Дед говорил, что от одного вида этого жетона у него внутри все похолодело, будто ему в живот сунули кусок льда. Они не кричали, не угрожали. Говорили очень тихо и вежливо. Спрашивали про его семью. Про мою бабушку, про отца, который тогда был совсем маленьким. Интересовались, хорошо ли идет торговля, не боится ли он пожара – мастерская-то деревянная, одна искра, и все дотла. А потом один из них сказал: «Вы человек умный, мастер Поликарпов. И вы ничего не видели сегодня утром. Вы видели, как студент вышел из дома один. И все. Вы же не хотите, чтобы ваш маленький Ипаша остался сиротой, а ваша жена – вдовой?».

Тиканье сотен часов, казалось, замерло. В наступившей тишине слова Аркадия Ипатовича звучали оглушительно. Я смотрел на этого человека, на его тонкие пальцы мастера, и представлял себе его деда, запертого в этой же самой комнате с двумя безликими тенями, воплощавшими безжалостную волю государства. Это было то самое «параллельное следствие», о котором говорил Петр Захарович, во всей его неприглядной, будничной жестокости.

– На следующий день к деду снова пришел тот же околоточный, – продолжал Аркадий. – Он был бледен, глаза бегали. Он принес новый протокол. Там было написано то, что велели те, вечерние. Дед молча подписал. А околоточный, уходя, не выдержал, прошептал ему: «Прости, Семеныч. Мне приказали. Сказали, так надо для блага Отечества». Дед потом всю жизнь это «благо Отечества» вспоминал с такой ненавистью, что даже крестился. Он говорил, что в тот день понял: самое страшное в нашей стране – это не разбойники с большой дороги, а тихие господа, которые творят беззаконие во имя порядка. Он стал всего бояться. Заперся в своей мастерской, почти перестал выходить на улицу. И до самой смерти, заслышав на лестнице тяжелые шаги, вздрагивал.

Он замолчал, допивая свой чай. История была рассказана. Короткая, простая история о том, как ломают человека, не применяя к нему физической силы. Как страх, однажды поселившись в душе, остается там навсегда, передаваясь по наследству, как фамильное серебро.

– Вот и все, что я знаю, – сказал он, наконец посмотрев на меня. – Не думаю, что это сильно поможет вашей хронике, господин…

– Глебов, – подсказал я. – Алексей Глебович. Это поможет. Это поможет понять, почему в ваших часах так много деталей, и если убрать хотя бы одну, самую маленькую, они перестанут показывать верное время.

Он кивнул, кажется, впервые по-настоящему поняв цель моего визита. Он увидел во мне не праздного любителя старины, а кого-то, кто пытается собрать заново разобранный и сломанный механизм.

– Да, – произнес он задумчиво. – Да, вы правы. Детали… Знаете, дед был человеком педантичным. Почти до сумасшествия. Он записывал все. Каждый заказ, каждый расход, каждый приход. А еще… он вел дневник. Не то чтобы дневник, скорее, тетрадь для записей. Заносил туда всякие события, свои мысли, расчеты. Он всегда говорил: «Бумага все стерпит и ничего не забудет».

Мое сердце, старое, изношенное, которое я считал неспособным на резкие толчки, пропустило удар.

– Этот дневник… он сохранился?

– Должен, – пожал плечами Аркадий. – После смерти отца мне достался сундук с его и дедовскими бумагами. Старые счета, квитанции, какие-то письма. Я его так и не разбирал, все руки не доходят. Он где-то на антресолях, под грудой хлама. Думаю, и тетрадь там же, если ее мыши не съели.

– Аркадий Ипатович, – сказал я, и в моем голосе, к моему собственному удивлению, прозвучала нота, которой я не слышал в нем уже много лет, – нота почти отчаянной просьбы. – Я понимаю, что прошу о многом. Но не могли бы вы поискать эту тетрадь? Запись за апрель тысяча восемьсот пятьдесят девятого года может оказаться… неоценимой. Не для моей хроники. Для правды.

Он долго смотрел на меня, и в его глазах за толстыми стеклами очков я видел борьбу. С одной стороны, был унаследованный от деда страх перед людьми, задающими опасные вопросы. С другой – желание снять с имени предка клеймо труса и лжесвидетеля, восстановить ту самую маленькую деталь в механизме семейной чести.

– Хорошо, – сказал он наконец с тяжелым вздохом, словно принимая на себя некую ношу. – Я поищу. Но обещать ничего не могу. Там целый ворох бумаг, все пересохло, рассыпается в руках. Зайдите через день. Если что-то найду – оно ваше.

Я встал, чувствуя одновременно и огромное облегчение, и новую, еще более острую тревогу. Я нашел то, за чем пришел. Я нашел подтверждение своим догадкам. Но я также понял, что, втягивая этого человека в свое расследование, я подвергаю его той же опасности, которая когда-то сломала его деда.

– Благодарю вас, Аркадий Ипатович, – сказал я, протягивая ему руку. – Вы не представляете, как это важно.

Он пожал мою руку. Его ладонь была сухой и твердой, вся в мелких мозолях и царапинах – рука человека, имеющего дело с реальностью, а не с призраками.

– Я просто хочу, чтобы дед там, наверху, перестал вздрагивать от каждого шага за дверью, – тихо сказал он.

Я вышел из мастерской обратно в петербургские сумерки. День угасал. На Малом проспекте зажигались газовые фонари, их неверный свет выхватывал из промозглого тумана лица прохожих, спины извозчиков, мокрые крыши домов. Многоголосое тиканье часов еще долго звучало у меня в ушах. Оно больше не казалось мне умиротворяющим. Теперь это был звук заведенного взрывного механизма. Неизвестный архивариус тридцать пять лет назад спрятал дело. Ипат Поликарпов спрятал правду в своем дневнике. Все эти годы они ждали своего часа, как пружина, сжатая до предела. И теперь я, старик, возомнивший себя вершителем судеб, пришел и повернул ключ. Пружина начала медленно, со скрипом, разжиматься. И я понятия не имел, что именно она приведет в движение и кого сметет на своем пути. Я знал лишь одно: обратного хода у этого механизма не было.

Портрет в сепии

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Я никогда прежде не думал о времени в таких мелких, ядовитых долях. Обычно оно текло для меня единым, мутным потоком, как воды Обводного канала, без начала и конца. Но теперь, в ожидании звонка или записки от внука часовщика, оно распалось на мириады колючих секунд, и каждая впивалась в сознание, как заноза. Моя квартира, моя упорядоченная, тихая берлога, превратилась в камеру пыток. Каждый скрип половицы в коридоре заставлял вскидывать голову. Стук почтальона в парадной отдавался в груди глухим ударом. Я пытался читать, но буквы на страницах «Московских ведомостей» расплывались в бессмысленную серую рябь. Я пытался наводить порядок, но руки машинально переставляли с места на место и без того идеально расставленные предметы. Все мои мысли вращались вокруг одного – тетради старого часовщика, в которой, возможно, хранился ключ.

А пока ключа не было, у меня был лишь замок. Серебряный медальон лежал на моем письменном столе, подрагивая в неровном свете лампы. Он стал центром моего мира, единственным вещественным доказательством того, что вся эта история – не плод старческого воображения. Я открывал его и закрывал десятки раз. Я изучал лицо незнакомки через лупу, пытаясь угадать характер по изгибу губ, по едва заметной тени под скулой. Ее взгляд, полный отчаянной мольбы, перестал быть просто художественным приемом. Он стал личным обращением. Она смотрела не в прошлое, она смотрела на меня, и в ее глазах я видел отражение собственного бессилия, собственного тринадцатилетнего горя. Кто ты? Этот вопрос стал наваждением. Без имени она была лишь призраком, красивой маской трагедии. Но имя дало бы ей плоть и кровь. Имя – это первая ступень к воскрешению из небытия, в которое ее так старательно и умело погрузили.

Я не мог просто сидеть и ждать. Бездействие разъедало меня изнутри, как ржавчина. Я должен был что-то предпринять, найти другую нить, за которую можно было бы потянуть, пока первая была мне недоступна. И эта нить лежала передо мной, холодная и гладкая. Медальон. Миниатюра. Это было не просто украшение, это было изделие, произведение искусства. И у него должен был быть свой след в мире.

На следующий день, не в силах более выносить молчание своей квартиры, я отправился на Литейный проспект. Там, в лабиринте дворов, приютилась лавка, о которой знали немногие. Ее хозяин, Иннокентий Павлович Зотов, был человеком странным, нелюдимым, но в своей области считался едва ли не первым знатоком в Петербурге. Его областью были застывшие мгновения. Зотов был коллекционером и торговцем дагерротипами, фотографическими карточками и всевозможными видами портретной миниатюры. Он жил в мире теней, запечатленных на солях серебра и слоновой кости, и знал о них больше, чем иные священники знают о душах своих прихожан.

Дверной колокольчик издал дребезжащий, астматический звук, возвещая о моем приходе. В нос ударил специфический, ни с чем не сравнимый запах – смесь химикатов, которыми пропитывали бумагу, сухого клея, пыли и чего-то еще, неуловимо-сладковатого, как запах увядающих цветов на забытой могиле. Лавка Зотова была не просто магазином, это был мавзолей взглядов. Со всех стен, из открытых ящиков комодов, из разложенных на прилавках бархатных коробок на меня смотрели тысячи глаз. Мужчины в строгих сюртуках и военных мундирах, дамы в кринолинах, дети в матросских костюмчиках. Их лица, застывшие в вечности полтораста лет назад, выражали серьезность, испуг, наивное любопытство – всю гамму чувств, испытываемых человеком перед загадочным аппаратом, крадущим у него частицу души.

Сам Зотов, маленький, сморщенный, похожий на высохший гриб, вынырнул из-за груды картонных паспарту. Его глаза, блеклые и водянистые, казалось, видели не меня, а лишь световой контур, ауру вокруг моего тела.

– Алексей Глебович, – проскрипел он. – Редкий гость. Неужто решили увековечить свой лик для потомства? Могу предложить прекрасную светопись на альбуминовой бумаге. Очень модно. Хотя, по правде, с дагерротипом не сравнится. В нем глубина, тайна… В нем еще живет душа модели.

– Душа меня мало интересует, Иннокентий Павлович. Меня интересует техника, – ответил я, протягивая ему на ладони медальон. – Взгляните. Мне нужно знать все, что вы можете об этом сказать.

Он взял медальон своими тонкими, похожими на птичьи лапки пальцами с почти благоговейной осторожностью. Щелкнул застежкой. Наклонился к свету, падавшему из единственного, засиженного мухами окна. На несколько долгих минут он замер, превратившись в изваяние. Он не просто смотрел. Он впитывал изображение, анализировал его, как геолог изучает срез породы, читая по слоям историю земли.

– Кость… – прошептал он наконец, не отрываясь. – Плотная, без желтизны. Индийский слон, самец. Работа тончайшая. Лессировка. Посмотрите на эти переходы тона на щеке. Здесь не меньше двадцати слоев краски, каждый тоньше паутины. Это не ремесленник. Это художник. И художник первостатейный. Французская школа, без сомнения. Вероятно, кто-то из учеников Изабе.

Он перевернул миниатюру, изучая под лупой крошечные, почти невидимые мазки.

– Конец пятидесятых, – вынес он вердикт. – Прическа «а-ля императрица Евгения». Вырез платья, кружево… Да, это тысяча восемьсот пятьдесят седьмой, пятьдесят восьмой, может, самое начало пятьдесят девятого года. Позже так уже не носили. Вещь дорогая. Очень дорогая. Такой портрет мог заказать либо член императорской фамилии, либо один из тех, кто сорит деньгами, не считая. Медальон тоже работы отменной. Серебро высшей пробы, гравировка по гильошированному фону. Инициалы «Е.В.».

Все это было важно, но это была лишь оболочка. Мне нужна была суть.

– А женщина? Лицо вам не знакомо?

Зотов снова всмотрелся в портрет, но уже другим взглядом – не как техник, а как физиономист.

– Лицо… – протянул он задумчиво. – Есть в нем что-то… показное. Не в дурном смысле. Профессиональное. Постановка головы, поворот плеч. Так держат себя люди, привыкшие к сцене. Привыкшие быть объектом внимания. Она не смотрит на вас, она представляет себя вам. Это не просто красавица из гостиной. Это, я бы сказал, артистка.

Артистка. Слово ударило меня, как разряд статического электричества. Оно открывало совершенно новое направление для поисков. Мир петербургской сцены был замкнутым, но хорошо задокументированным. У него были свои летописи, свои героини, свои скандалы.

– Где можно найти изображения петербургских актрис того времени? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

– О, это целый мир, – оживился Зотов, возвращаясь в свою стихию. – Фотография тогда только входила в моду. Карточки-визитки появились чуть позже. Но гравюры, литографии… Они печатались в театральных альманахах, в иллюстрированных журналах. «Пантеон русского и всех европейских театров», «Музыкальный и театральный вестник»… Поищите в Публичной библиотеке, в отделе эстампов. Если она была хоть сколько-нибудь известна, ее портрет там непременно найдется.

Он вернул мне медальон. Его блеклые глаза на мгновение сфокусировались на мне, и в них промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Только будьте осторожны, Алексей Глебович. Лица на старых портретах умеют хранить тайны. Иногда, когда долго в них всматриваешься, они начинают говорить. И не всегда то, что хочешь услышать. Они как зеркала, в которых можно увидеть не только прошлое, но и собственную судьбу.

Я поблагодарил его, оставил на прилавке несколько монет, которые он сгреб, не считая, и вышел из этого царства мертвых взглядов. Совет Зотова был бесценен. Он дал мне не просто направление, он дал мне инструмент. Теперь у меня был шанс превратить безмолвный портрет в имя.

Императорская Публичная библиотека на углу Невского и Садовой была полной противоположностью полицейскому архиву. Если архив был склепом, то библиотека – храмом. Здесь царила иная тишина – не тишина забвения, а тишина сосредоточенного ума. Воздух был пропитан запахом не тлена, а знания – запахом старой кожи переплетов, типографской краски и тысяч страниц, хранящих человеческую мысль. Под высокими сводами читального зала, в свете, льющемся из огромных арочных окон, сидели, склонившись над книгами, студенты, профессора, офицеры, чиновники. Они были похожи на жрецов, совершающих свой молчаливый ритуал служения знанию.

Я, со своим полицейским прошлым и своей тайной, грязной целью, чувствовал себя здесь святотатцем. Я не искал мудрости. Я искал улику. Я прошел в отдел периодики, затребовал у сонного библиотекаря в засаленном сюртуке подшивку «Пантеона» за 1857-1859 годы. Мне вынесли несколько тяжелых, громоздких томов, переплетенных в потрескавшуюся кожу. Я устроился за дальним столом в углу, положил рядом с собой медальон, как камертон, по которому я буду сверять свои поиски, и погрузился в прошлое.

Это была кропотливая, изнуряющая работа. Я медленно, страница за страницей, перелистывал пожелтевшие, хрупкие листы. Гравюры, изображавшие сцены из спектаклей, портреты драматургов, рецензии на премьеры, написанные витиеватым, полным восторженных эпитетов языком. Я всматривался в каждое женское лицо, сравнивая его с миниатюрой. Десятки, сотни лиц прошли передо мной. Примадонны итальянской оперы, звезды французской драмы, дебютантки русской труппы. Они улыбались, хмурились, заламывали руки, принимали трагические позы. Но ни в одной из них я не находил того самого, искомого сочетания античной строгости черт и отчаянной мольбы во взгляде.

Прошел час, потом другой. Солнце переместилось, и его лучи, пробиваясь сквозь пыльное стекло, легли на страницы, заставив выцветшие строки и изображения казаться еще более призрачными. Мои глаза устали, спина затекла. Я чувствовал, как меня одолевает отчаяние. Возможно, Зотов ошибся. Возможно, она не была актрисой. Или была настолько незначительной, что ее лицо не удостоилось чести быть запечатленным для потомства.

Я взял последний том – «Ежегодник императорских театров» за сезон 1858-1859 годов. Он был тоньше прочих, и я листал его уже почти механически, без особой надежды. Репертуар Александринского театра, Мариинского… Биографии артистов, вышедших в отставку, некрологи… И вдруг я замер.

На странице 74, в разделе, посвященном русской драматической труппе, была помещена литография. Небольшой погрудный портрет, выполненный с фотографической точностью. С листа на меня смотрела она. Та же высокая прическа, тот же поворот головы, та же линия губ. Черты лица были переданы с безукоризненной точностью. Это была она. Без всяких сомнений. Только взгляд… Взгляд был другим. На литографии он был гордым, немного высокомерным, с легкой долей томной скуки. Взгляд женщины, знающей себе цену и привыкшей к поклонению. Это было то же лицо, но до того, как в его глазах поселился ужас.

У меня перехватило дыхание. Я впился глазами в подпись под портретом. Мелкий, изящный шрифт.

«Елена Андреевна Волынская. Артистка императорской труппы. Украшение александринской сцены».

Елена Волынская. Е.В. Инициалы на медальоне сошлись. У призрака появилось имя. Я провел пальцем по буквам, словно пытаясь убедиться в их реальности. Елена Волынская. Я повторял это имя про себя, и оно ложилось на слух, как нечто знакомое, почти родное, столько я думал об этой женщине.

Ниже шел короткий абзац биографической справки. «…дочь небогатого помещика Тверской губернии, воспитанница Театрального училища. Дебютировала на сцене Александринского театра в 1856 году в роли Офелии и сразу же покорила публику своей редкой красотой и врожденным талантом. Ее исполнение ролей молодых героинь в пьесах Островского и Тургенева было отмечено высочайшим вниманием и благосклонностью критики. В нынешнем сезоне госпожа Волынская блистает в ролях Лидии в «Свадьбе Кречинского» и Верочки в «Месяце в деревне». Ее утонченная красота и глубокий драматический дар обещают ей великое будущее на русской сцене…»

Великое будущее… Я горько усмехнулся. Ее будущее оборвалось весной 1859 года, когда она исчезла, чтобы быть найденной через тридцать пять лет в виде безымянной могилы на Смоленском кладбище и портрета в деле пропавшего студента.

Я стал лихорадочно листать страницы дальше, ища другие упоминания о ней. И нашел. В разделе светской хроники, среди описаний балов и раутов, был небольшой абзац, набранный петитом. Я поднес книгу ближе к свету.

«На последнем балу у графини С., где собрался весь цвет столичного общества, всеобщее внимание привлекала несравненная Елена Волынская. Ее появление в зале в сопровождении ее постоянного покровителя, известного мецената и ценителя искусств, князя Андрея Игнатьевича Орбелиани, произвело настоящий фурор. Красота молодой артистки, казалось, лишь выигрывала от соседства с мужественной и благородной осанкой князя. Не секрет, что именно щедрости и тонкому вкусу князя Орбелиани мы обязаны появлением на нашей сцене этого редкого дарования. Их союз, союз красоты и могущества, служит истинным украшением нашего высшего света».

Князь Андрей Игнатьевич Орбелиани.

Имя упало на страницу, как капля чернил, расплываясь и заслоняя собой все остальное. Это было не просто имя. Это был один из столпов Империи. Фамилия Орбелиани гремела в России со времен Петра. Генералы, министры, члены Государственного совета. Их дворец на Английской набережной был одним из центров политической и светской жизни столицы. Сам князь Андрей Орбелиани был в пятидесятые годы фигурой легендарной – герой Крымской кампании, доверенное лицо покойного государя Николая Павловича, человек огромного состояния и, как шептались, еще большего влияния в тех сферах, о которых не пишут в газетах. Он был одним из тех людей, чье имя произносили с почтительным придыханием, чья воля была законом, а недовольство – приговором.

И эта молодая, никому не известная актриса была его… протеже. Его содержанкой. Его собственностью.

Все встало на свои места. Картина, до этого бывшая набором разрозненных мазков, начала обретать страшные, четкие контуры. Исчезновение студента-разночинца. Убийство любовницы одного из самых могущественных людей в государстве. Вмешательство всесильного Третьего отделения. Аккуратная зачистка документов. Приказ об уничтожении дела. Все это складывалось в единую, леденящую кровь мозаику. Преступление было совершено на той высоте, где воздух так разрежен, что законы и мораль перестают действовать. Где человеческая жизнь не стоит ничего по сравнению с честью фамилии и стабильностью системы.

Я закрыл тяжелый том. Звук захлопнувшейся книги гулко разнесся по читальному залу, заставив нескольких жрецов знания недовольно поднять на меня глаза. Я не обратил на них внимания. Я сидел, глядя на свои руки, лежавшие на столе, и они казались мне чужими. Я искал истину в деле об исчезнувшем студенте. А нашел государственную тайну. Я думал, что копаюсь в старой, заброшенной могиле, а оказалось, что я занес кирку над фундаментом одного из самых величественных зданий Империи.

Я встал, сдал книги и вышел из библиотеки. Невский проспект ревел, грохотал, жил своей шумной, самодовольной жизнью. Мимо проносились роскошные кареты с гербами на дверцах, цокали копытами лошади гвардейских офицеров, спешили по своим делам разодетые дамы и солидные господа. Город сиял своим имперским, парадным фасадом. Но теперь я видел его изнанку. Я видел, на каких костях стоит это величие. Я поднял голову и посмотрел на громаду Казанского собора, на атлантов Эрмитажа, на шпиль Адмиралтейства. Все это казалось мне теперь одной гигантской декорацией, скрывающей страшную правду.

Князь Орбелиани. Это имя теперь висело в воздухе, заслоняя солнце. Это был не просто противник. Это была система. Та самая система, которая однажды уже перемолола мою жизнь. И я, отставной, никому не нужный старик, добровольно шел на второй круг.

На Тучковом мосту я остановился. Ледяной ветер с залива пробирал до костей. Внизу, в свинцовой, маслянистой воде Невы, отражались тяжелые, серые облака. Я достал из кармана медальон. Открыл его. Елена Волынская смотрела на меня. Теперь я знал ее имя. И знал имя ее убийцы. Ее взгляд больше не казался мне мольбой о помощи. Теперь в нем был вызов. Он спрашивал меня не «Кто?», он спрашивал меня «Что теперь?». Что ты будешь делать теперь, Алексей Глебович, когда знаешь, с какой силой тебе предстоит схватиться?

Я не знал ответа. Я знал только одно. Дороги назад больше не было. Я нашел имя. И это имя превратило старое, пыльное дело в мой личный приговор.

Наследники князя Орбелиани

Имя Орбелиани не было ключом, отпирающим двери. Оно было стеной. Гладкой, гранитной, уходящей в свинцовые петербургские облака, без единой щели или уступа, за который можно было бы зацепиться. Нанести визит действительному тайному советнику, члену Государственного совета, было для отставного титулярного советника задачей столь же выполнимой, как для мыши попросить аудиенции у кота. Прямой путь был заказан. Он вел в приемную какого-нибудь мелкого секретаря, где мое прошение, написанное на дешевой бумаге, сгинуло бы, не достигнув даже передней.

Нужен был обходной маневр, тропа, известная лишь старым служакам, знающим все ходы и выходы в запутанном лабиринте имперской бюрократии. Эта тропа вела в Департамент Герольдии, где в пыльных кабинетах вершились судьбы дворянских родов, составлялись гербовники и велись родословные книги. Там, среди кип бумаг, досиживал свой век в чине коллежского асессора некто Аполлинарий Маркович Вырубов, человек, чью карьеру я когда-то спас от неминуемого краха, вытащив его имя из одного весьма грязного дела о растрате. Он был мне обязан, и долг этот, невысказанный, но ощутимый, лежал между нами уже два десятка лет.

Я нашел его в маленькой, заваленной фолиантами каморке. Аполлинарий Маркович, с его жидкими, прилизанными волосенками и вечно испуганными глазами, кажется, ничуть не изменился. Он вспотел, едва завидев меня, словно само мое появление воскресило в его памяти призрак былого позора. Я не стал ходить вокруг да около. Я изложил свою просьбу сухо и по-деловому: мне нужно передать личное и конфиденциальное письмо князю Николаю Андреевичу Орбелиани. Не по почте. Не через секретаря. А так, чтобы оно легло ему на стол.

Вырубов слушал, бледнея и обмахиваясь платком. Имя Орбелиани произвело на него то же действие, что и вид синего жандармского жетона на его деда-часовщика. Это был генетический, въевшийся в кровь страх маленького человека перед сильными мира сего. Он лепетал что-то о невозможности, о риске, о том, что князь человек суровый и не терпит беспокойства по пустякам. Я молча смотрел на него. Я ничего не напоминал. Я не угрожал. Я просто ждал. И мой взгляд был тяжелее любых угроз. Наконец он сдался. Скрипнув зубами, он пообещал, что попробует через кузена своей жены, служащего в канцелярии Государственного совета. Это будет стоить ему бутылки хорошего коньяку и, возможно, нескольких бессонных ночей, но он сделает это.

Письмо я составил дома, за своим письменным столом, потратив на него не меньше часа. Каждое слово было взвешено, каждая фраза отточена до холодного блеска. Я представился отставным чиновником сыскной полиции, занимающимся на досуге историческими изысканиями, и упомянул, что при разборе старых архивных дел наткнулся на несколько документов, касающихся одного малоизвестного эпизода из жизни его покойного родителя, князя Андрея Игнатьевича. Я добавил, что один из найденных артефактов, имеющий, несомненно, фамильную ценность, я хотел бы передать ему лично, как законному наследнику. Ни одного намека. Ни одного прямого обвинения. Лишь сухая, почтительная формальность, под которой, как тончайший слой льда над омутом, скрывалась угроза. Я запечатал письмо в плотный конверт из дорогой бумаги, купленной по такому случаю, и на следующий день передал его дрожащему от страха Вырубову.

Ответ пришел через три дня. Это была визитная карточка, доставленная нарочным. Плотный бристольский картон, строгий шрифт без вензелей. «Князь Николай Орбелиани». На обороте каллиграфическим почерком было выведено: «Буду ожидать Вас в среду, в три часа пополудни. Английская набережная, 22».

В назначенный день я надел свой лучший, хотя и вышедший из моды сюртук, тщательно вычистил сапоги и отправился в самое сердце Империи. Путь от моей Гороховой до Английской набережной был не просто перемещением в пространстве. Это был переход через невидимую социальную границу. Чем ближе я подходил к Неве, тем шире становились улицы, выше и величественнее дома. Исчезали мелкие лавки и трактиры, уступая место посольствам и дворцам. Воздух становился чище и холоднее, в нем уже не было запахов угля и щей, а пахло речной водой, дорогим табаком и конским потом породистых лошадей. Здесь даже цокот копыт по брусчатке звучал иначе – неторопливо, властно, уверенно.

Особняк Орбелиани под номером 22 был не просто домом. Он был утверждением. Серый гранит фасада, строгие линии, лишенные всяких архитектурных излишеств, окна, похожие на бойницы, и массивные дубовые двери, окованные темной бронзой. Он не пытался понравиться, он подавлял. Он стоял на берегу Невы, как утес, о который веками разбивались волны времени, интриг и человеческих судеб, оставаясь незыблемым.

Меня встретил швейцар в ливрее, похожий на отставного гвардейского унтер-офицера, высокий и прямой, как аршин. Он принял мою карточку без единого слова, смерив меня взглядом, в котором читалось все – и мое скромное платье, и мое незначительное звание, и мое дерзкое вторжение в этот мир. Он провел меня в вестибюль, где царил холод мрамора и полумрак. Воздух здесь был неподвижен и выстужен, как в склепе. Тишина имела плотность и вес, и мои шаги по каменным плитам отдавались неуместным, вульгарным эхом. Другой слуга, бесшумный, как тень, принял у меня пальто и шляпу и жестом пригласил следовать за ним.

Мы поднимались по широкой парадной лестнице, покрытой темно-красным ковром, который полностью поглощал звук шагов. Стены вдоль лестницы были увешаны портретами. Десятки глаз смотрели на меня из потемневших от времени рам. Мужчины в горностаевых мантиях, в сверкающих кирасах, в строгих сенаторских мундирах. Женщины с высокими прическами, в жемчугах и бриллиантах. Их лица, написанные лучшими художниками своего времени, были похожи одно на другое в своей аристократической надменности, в своей уверенности в праве владеть и повелевать. Это были не просто предки. Это были стражи. Они безмолвно судили каждого, кто осмеливался подняться по этой лестнице, и в их застывших взглядах я читал свой приговор. Я чувствовал себя разночинцем Раскольниковым, идущим на допрос к Порфирию Петровичу, только мой Порфирий был коллективным, родовым, и состоял из десятков поколений тех, кто привык стоять над законом.

Меня провели в комнату, служившую, по-видимому, приемной или малой гостиной, и оставили одного. Слуга закрыл за собой дверь так бесшумно, что я даже не услышал щелчка замка. Комната была обставлена с тяжелой, давящей роскошью. Мебель из черного дерева, инкрустированная слоновой костью, массивный письменный стол, увенчанный бронзовой композицией, изображающей битву лапифов с кентаврами, тяжелые бархатные портьеры на окнах, почти не пропускающие скудный дневной свет. И снова портреты. Здесь висел лишь один, но он занимал всю стену над камином, который, несмотря на промозглую погоду, не был растоплен. С полотна на меня смотрел князь Андрей Игнатьевич Орбелиани, тот самый. Герой, меценат, убийца. Художник запечатлел его в расцвете сил, в мундире генерал-адъютанта. Властное, красивое лицо, орлиный нос, пронзительные, глубоко посаженные глаза. И в этих глазах, написанных гениальной кистью, не было ничего, кроме холодной, как сталь, воли. Он смотрел не на меня, он смотрел сквозь меня, сквозь время, на что-то, видимое лишь ему одному – на поле боя, на парадный плац, на карту Империи. Я стоял перед ним, маленький, сутулый старик, и физически ощущал пропасть, разделявшую наши миры.

Я не сел. Я стоял посреди комнаты, чувствуя, как ее холод проникает в самые кости. Это была часть ритуала. Меня заставили ждать, чтобы я успел проникнуться величием этого дома, осознать свою ничтожность, чтобы мой первоначальный запал угас, сменившись робостью и сомнением. Я знал эти приемы. Они были стары, как мир. Но знание не спасало. Атмосфера этого дома действовала на нервы, как медленно капающая на темя вода. Тишина звенела в ушах. Часы на каминной полке не шли. Время здесь остановилось, подчиняясь воле хозяев.

Дверь в стене, замаскированная под книжный шкаф, открылась без скрипа, и в комнату вошел князь Николай Орбелиани. Он был точной, хотя и постаревшей копией своего отца с портрета. Те же статные плечи, та же седина на висках, тот же пронзительный взгляд холодных голубых глаз. Но если в отце чувствовалась хищная сила воина, то сын был воплощением холодной мощи государственного мужа. Его лицо было непроницаемой маской, отточенной десятилетиями придворных интриг и заседаний в высоких кабинетах. Он был одет в безупречно скроенный домашний сюртук из темного сукна. Ни единой лишней складки. Ни единого лишнего движения.

– Господин Глебов? – его голос, ровный, лишенный всякой окраски, идеально соответствовал его внешности. – Прошу прощения, что заставил вас ждать. Неотложные государственные дела.

Это была ложь. Он не был занят. Он наблюдал за мной откуда-то, из-за потайной двери, из-за зеркала, давая мне «промариноваться» в этой атмосфере.

– Ваше сиятельство, – я слегка поклонился, не выказывая ни подобострастия, ни излишней фамильярности.

– Прошу, присаживайтесь, – он указал на одно из жестких, неудобных кресел, а сам остался стоять, возвышаясь надо мной. Еще один прием. Я сел на краешек стула, положив руки на колени.

– Итак, – начал он, сцепив пальцы за спиной. – В своем письме вы упомянули некие исторические изыскания и артефакт, касающийся моего покойного батюшки. Я вас слушаю. У меня не так много времени.

Я медлил, собираясь с мыслями. Прямая атака была бы самоубийством. Нужно было действовать, как сапер, щупом проверяя каждый сантиметр почвы.

– Как я и писал, ваше сиятельство, на досуге я привожу в порядок некоторые дела в архиве Департамента полиции. Работа, скажу вам, скучная, но иногда наталкиваешься на любопытные документы, проливающие свет на быт и нравы ушедшей эпохи. Недавно мне в руки попала папка, датированная тысяча восемьсот пятьдесят девятым годом. Весьма невнятное дело об исчезновении некоего студента. Оно было прекращено за отсутствием улик. Само по себе оно не представляло бы интереса, если бы не одна деталь.

Я сделал паузу. Князь смотрел на меня не мигая. Его лицо не выражало ничего. Абсолютно ничего. С таким же выражением он, вероятно, выслушивал доклады министров или просматривал смертные приговоры.

– В деле упоминается, вскользь, имя одной известной в то время особы, пользовавшейся покровительством вашего родителя. Артистки Александринского театра Елены Волынской.

При имени Волынской в его глазах ничего не дрогнуло. Ни единый мускул не шевельнулся на его лице. Словно я назвал имя египетской царицы, умершей три тысячи лет назад.

– Волынская? – переспросил он тоном человека, пытающегося припомнить что-то совершенно незначительное. – Да, припоминаю. Батюшка, как известно, был большим ценителем театра. Он покровительствовал многим молодым дарованиям. Вероятно, и эта… госпожа была в их числе. Какое это имеет отношение к делу?

– Прямого – никакого, – солгал я. – Просто любопытное совпадение. Но самое интересное, ваше сиятельство, это то, что я нашел внутри этой папки. Предмет, который, очевидно, не имеет к полицейскому дознанию никакого отношения и попал туда по ошибке. Я счел своим долгом вернуть его законным наследникам.

С этими словами я медленно полез во внутренний карман сюртука. Я чувствовал его взгляд на своих руках, тяжелый и внимательный. Я достал серебряный медальон, завернутый в носовой платок. Развернул его и, встав, положил на полированную поверхность стола между нами. Я не открывал его. Я просто положил его там, тусклый овал старого серебра с выгравированными литерами «Е» и «В».

Князь опустил глаза. На одно краткое, почти неуловимое мгновение его маска дала трещину. Это было нечто на уровне мельчайших физических реакций, заметных лишь наметанному глазу сыщика. Его зрачки едва заметно сузились. Уголок его тонких губ дернулся в спазме, который он тут же подавил. Его пальцы, до этого спокойно сцепленные за спиной, сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Это длилось не более секунды. А потом он снова стал непроницаемым.

Он не притронулся к медальону. Он смотрел на него так, как смотрят на ядовитую змею, внезапно оказавшуюся на паркете.

– Любопытная безделушка, – произнес он своим ровным, бесцветным голосом. – Но я не вижу на ней герба нашего рода. Боюсь, вы ошиблись адресом, господин Глебов. Эта вещь не имеет к нашей семье никакого отношения.

– Возможно, – сказал я, не отступая. – Но если ваше сиятельство позволит…

Я шагнул к столу и, взяв медальон, нажал на застежку. Раздался тихий щелчок, прозвучавший в мертвой тишине комнаты, как выстрел. Я поставил раскрытый медальон на стол, повернув его портретом к князю.

Теперь он не мог не смотреть. Лицо Елены Волынской, ее красота, ее мольба в глазах – все это лежало перед ним на черной полированной поверхности стола. Он молчал. Молчание длилось, казалось, целую вечность. Он смотрел на миниатюру, и я видел, как в холодной глубине его глаз идет какая-то титаническая внутренняя работа. Он не вспоминал. Он хоронил. Он затаптывал, утрамбовывал глубоко внутри себя призрака, которого я так неосторожно выпустил на волю. На его лбу выступила крошечная капелька пота, которую он тут же смахнул машинальным, отточенным движением.

– Красивое лицо, – сказал он наконец. В его голосе появились новые нотки. Не металл, а лед. – Лицо женщины, принесшей много бед. Такие лица губят не только себя, но и тех, кто имел несчастье поддаться их чарам. Мой отец был человеком увлекающимся. Иногда его увлечения заводили его слишком далеко. Но он всегда умел… исправлять свои ошибки. И он не любил, когда посторонние проявляют нездоровое любопытство к его личным делам.

Он поднял на меня глаза. И я понял, что вежливая игра окончена. В его взгляде больше не было ничего, кроме холодной, смертельной угрозы.

– Вы, господин Глебов, служили в полиции. Вы должны понимать, что такое порядок. Порядок в государстве держится не только на законах, но и на вещах, которые остаются невысказанными. На тайнах, которые хранят определенные семьи. Потому что эти семьи и есть государство. Их честь – это честь Империи. Их стабильность – это стабильность трона. Покушаясь на одно, вы расшатываете другое.

Он сделал шаг ко мне. Я невольно отступил.

– Вы отставной чиновник. Одинокий человек. У вас много свободного времени. Я это понимаю. Но я бы настоятельно советовал вам найти себе более безопасное хобби. Нумизматику, например. Или разведение фиалок. Прошлое – это болото, Алексей Глебович. Не стоит бросать в него камни. Круги могут разойтись слишком широко и захлестнуть не только того, кто бросил камень, но и совершенно посторонних людей, которые вам дороги.

Он намекал на Дмитрия? На Петра Захаровича? Откуда он мог знать? Или это была лишь общая угроза, рассчитанная на то, чтобы нащупать мои слабые места?

– Я всего лишь историк-любитель, ваше сиятельство, – пробормотал я, чувствуя, как во рту пересохло.

– Вот именно. Любитель, – подхватил он с ледяной усмешкой. – А копаться в истории нашего рода – это занятие для профессионалов. И эти профессионалы состоят у меня на службе. И не только у меня. У государства длинная память и очень много верных слуг. Они не любят, когда кто-то пытается переписать страницы, которые давно вырваны и сожжены.

Он подошел к столу, взял медальон двумя пальцами, как нечто нечистое, и захлопнул его. Затем он протянул его мне.

– Заберите вашу находку. И мой вам совет, как человеку, желающему вам добра. Выбросьте ее в Неву. Или переплавьте. И забудьте. Забудьте это дело, эту женщину, этот разговор. Считайте, что его не было.

Я молча взял медальон. Холодный металл обжег пальцы.

– Поймите меня правильно, – продолжал он уже почти дружелюбным, но оттого еще более страшным тоном. – Я не угрожаю. Я предостерегаю. Есть старые могилы, которые не стоит тревожить. Не потому, что в них лежат преступники. А потому, что над ними возведены прекрасные, величественные здания. И если начать подкапываться под фундамент, может рухнуть весь дом. А под его обломками погибнут и правые, и виноватые. Вам это нужно?

Я молчал. Сказать было нечего. Все было сказано. Я получил то, за чем пришел. Не признание. А подтверждение. Его страх, его ярость, тщательно скрытые под маской аристократического самообладания, были красноречивее любых слов. Я нашел нерв. И ударил по нему. И теперь система, которую он олицетворял, готовилась нанести ответный удар.

– Я вас понял, ваше сиятельство, – сказал я, пряча медальон.

– Я рад, – кивнул он. – Рад, что мы поняли друг друга. Дверь там. Швейцар вас проводит.

Он отвернулся от меня и подошел к портрету своего отца, встав к нему спиной. Он давал понять, что аудиенция окончена, что я перестал для него существовать. Я поклонился его прямой, непреклонной спине и вышел из комнаты, чувствуя на затылке ледяной взгляд двух князей Орбелиани – живого и мертвого.

Обратный путь по гулкой лестнице, мимо безмолвных судей в золоченых рамах, показался мне бесконечным. Я шел, как во сне, оглушенный и опустошенный. В вестибюле мне молча подали пальто и шляпу. Тяжелая дубовая дверь за мной закрылась с глухим, окончательным стуком, отрезая меня от этого мира холода и теней.

Я вышел на набережную и вдохнул полной грудью сырой, промозглый воздух. Он показался мне сладким и живительным после мертвой атмосферы особняка. Нева несла свои темные, свинцовые воды к заливу. Ветер трепал полы моего сюртука. Я стоял, прислонившись к гранитному парапету, и смотрел на воду.

Угроза была реальной. Она не была плодом моего воображения. Она была высказана ясно и недвусмысленно. Орбелиани не шутил. Он был из тех, кто никогда не шутит. Он был наследником не только титула и состояния, но и той безжалостной воли, что смотрела на меня с портрета. Он будет защищать честь своего рода, честь своего отца, до конца. Любыми средствами. И против него я был пылинкой, песчинкой, которую можно стереть с рукава и не заметить.

Я сжал в кармане холодный медальон. Я мог последовать его совету. Выбросить его в эту черную, равнодушную воду. Вернуться в свой архив, в свою тихую заводь, и доживать свой век в мире и безопасности. Так поступил бы любой разумный человек.

Но когда я смотрел на мутные воды Невы, я видел не только их. Я видел отражение своего собственного прошлого. Я вспоминал унижение, бессилие, отчаяние, когда другая, такая же безжалостная сила сломала мою жизнь и я не смог ничего сделать. Я отступил тогда. Я сдался. И тринадцать лет жил с этим пеплом в душе. И вот мне был дан второй шанс. Не на победу. Нет, в победу я не верил. А на то, чтобы не отступить. Чтобы встретить удар, даже если он будет последним.

Князь сказал, что некоторым могилам лучше оставаться безымянными. Возможно, он был прав с точки зрения государственной мудрости. Но с точки зрения простого человеческого упрямства, с точки зрения старого сыщика, который верит не в справедливость, а в факты, каждая могила должна иметь имя. И каждый убийца тоже.

Я отвернулся от реки и медленно пошел прочь от Английской набережной, обратно, в свой мир темных дворов и узких улиц. Я шел, и с каждым шагом во мне крепла холодная, безрадостная решимость. Князь думал, что он меня напугал. Он ошибся. Он лишь зажег во мне тот самый огонь, который сам же и пытался потушить. Война была объявлена. И я, безоружный солдат, принял вызов.

Тень Охранного отделения

Я не помню, как оказался на набережной. Память сохранила лишь глухой стук дубовой двери за спиной, отрезавшей меня от мира ледяного самообладания и невысказанных угроз, и первый, судорожный глоток сырого невского воздуха. Легкие, привыкшие к спертой атмосфере архивов и моей прокуренной квартиры, обожгло холодом, и на мгновение я почувствовал не страх, а странное, почти болезненное прояснение в голове. Разговор с князем не напугал меня. Он меня отрезвил. Он сорвал последний флер романтического поиска справедливости, который, к моему стыду, еще мог теплиться где-то в закоулках души. Это была не дуэль чести. Это была бойня, и я добровольно явился на нее, вооруженный лишь упрямством и старым серебряным медальоном.

Я шел вдоль гранитного парапета, не разбирая дороги. Ветер, налетевший с залива, был резок и влажен, он ерошил седые волосы и норовил забраться под воротник сюртука. Нева катила свои свинцовые, тяжелые, как расплавленный металл, воды. На другом берегу темнели громады зданий, и их отражения в воде дрожали и ломались, словно город видел в реке свое истинное, искаженное лицо. Я шел, и стук моих каблуков по широким плитам был единственным звуком, который я различал в шуме проезжавших экипажей и криках чаек. Я думал не об Орбелиани. Он был понятен. Он был врагом из старых книг – аристократ, защищающий честь рода, хищник, оберегающий свою территорию. Его угрозы были прямы, как удар шпаги. Он и его отец принадлежали к породе людей, которые убивают, глядя в глаза.

Но была и другая сила. Та, что действовала не шпагой, а невидимой удавкой. Та, что не оставляла следов, кроме аккуратно вырезанных имен в протоколах. И я не мог отделаться от ощущения, что, выйдя из особняка, я не покинул поле боя, а лишь перешел с одного его фланга на другой, еще более темный и опасный. Меня не покидало чувство, что за мной наблюдают. Это не было обыкновенной старческой мнительностью. Это было профессиональное чутье, инстинкт, въевшийся в кровь за десятилетия службы. Я не видел никого, не оборачивался, но спиной чувствовал на себе невидимый, цепкий взгляд. Он не исходил из конкретного окна или темной подворотни. Он был разлит в самом воздухе этого города, в безразличных лицах прохожих, в отражениях в витринах магазинов. Город смотрел на меня сотнями глаз, и я понимал, что мой визит к князю не остался частным делом. Он был зафиксирован, занесен в невидимую конторскую книгу, и теперь напротив моей фамилии поставлена какая-то пометка.

Я миновал Сенатскую площадь, где Медный всадник, вздыбив коня, вечно стремился в холодную пустоту над рекой, и свернул на Гороховую. Здесь город менялся. Он сбрасывал с себя парадный гранитный мундир, становясь проще, будничнее и грязнее. Я шел, погруженный в свои мысли, машинально лавируя между прохожими, и почти дойдя до своего дома, замедлил шаг. Возле кондитерской Абрикосова, откуда тянуло сладким, теплым запахом ванили и жженого сахара, меня вежливо, но настойчиво тронули за локоть.

Я обернулся. Передо мной стоял господин совершенно никакой наружности. Среднего роста, среднего телосложения, одетый в добротный, но ничем не примечательный серый костюм-тройку. Лицо его было из тех, что невозможно запомнить через пять минут после встречи – гладко выбритое, без особых примет, с неопределенного цвета глазами. Единственное, что выделялось, это почти мертвенная бледность кожи, словно он проводил всю свою жизнь в помещениях, куда никогда не заглядывает солнце. Ему можно было дать и тридцать, и сорок пять лет. Он держал в руке котелок и смотрел на меня со спокойным, почти дружелюбным выражением. Но я знал этот тип. Я видел их раньше, в коридорах Департамента, в приемных больших начальников. Они были вестниками. И новости они приносили всегда одного сорта.

– Алексей Глебович Глебов? – спросил он голосом таким же серым и неприметным, как и весь его облик.

– Я вас слушаю.

– Прошу прощения за беспокойство. Мой начальник хотел бы обменяться с вами парой слов. Это не займет много времени. Он ожидает неподалеку.

Он не представился. Он не назвал имени своего начальника. Он не объяснил причину. В этом и не было нужды. Сама его манера, эта безукоризненная, стальная вежливость, была красноречивее любых удостоверений. Это не было приглашение, которое можно отклонить. Это был приказ, облеченный в форму просьбы.

– Где он ожидает? – спросил я, чувствуя, как внутри все сжалось в холодный, тугой комок.

– Всего два шага, на Невском. Кафе «Вольф и Беранже». Позволите вас проводить?

Я кивнул. Мы пошли рядом, молча. Он держался чуть позади, на полшага, выказывая уважение к моему возрасту, но я чувствовал, что это не почтение, а контроль. Если бы я вздумал свернуть в подворотню или броситься бежать, его рука легла бы на мое плечо прежде, чем я успел бы сделать второй шаг.

Кафе «Вольф и Беранже» было одним из самых модных и дорогих заведений в столице. Через огромные, зеркальные витрины был виден его роскошный интерьер: столики красного дерева, венские стулья, хрустальные люстры, сверкающие даже днем, и накрахмаленные до хруста скатерти. Возле входа стояли кареты и пролетки богатых дам, приехавших полакомиться знаменитыми пирожными и выпить чашку горячего шоколада. Это было место праздности, легкой болтовни, безопасного, сытого мира. И именно поэтому оно было выбрано. Здесь, среди запахов кофе, духов и свежей выпечки, любой крик о помощи потонул бы в звоне серебряных ложечек и светском смехе. Здесь можно было вершить самые темные дела, сохраняя на лице любезную улыбку.

Мой серый спутник придержал передо мной тяжелую, отделанную медью дверь. Внутри нас окутало облако тепла и сладких ароматов. За столиком у окна, в некотором отдалении от остальных посетителей, сидел человек. Он был один. Перед ним стояла чашка кофе и нетронутое пирожное на фарфоровой тарелке. Увидев нас, он поднял голову.

Этот человек был полной противоположностью своему помощнику. Он был заметен. Одет с безукоризненной, но не кричащей элегантностью: темный, идеально сидящий сюртук, белоснежный воротничок, галстук сложного узла, скрепленный тускло поблескивающей жемчужной булавкой. Его волосы, темные, с легкой проседью на висках, были аккуратно зачесаны назад. Лицо – тонкое, интеллигентное, с высоким лбом и резко очерченным подбородком. Но все это было лишь оправой для глаз. Они были светло-серыми, почти прозрачными, и смотрели на мир с холодным, аналитическим спокойствием хирурга, готовящегося к сложной операции. В них не было ни злобы, ни любопытства, ни сочувствия. В них не было ничего человеческого. Это были глаза механизма, идеально отлаженного и безжалостного.

– Капитан Рузанов, Родион Романович, – представился он, не вставая, но указав мне на стул напротив. Его голос был под стать глазам – ровный, спокойный, с четкой дикцией. – Прошу вас, Алексей Глебович. Присаживайтесь. Мой помощник вас не слишком обеспокоил?

Серый человек беззвучно растворился где-то за моей спиной. Я сел. Спинка венского стула показалась мне ледяной.

– Я в отставке, капитан, – сказал я. – Меня трудно обеспокоить.

– Именно ваш статус и заставил меня просить вас об этой встрече, – он слегка улыбнулся одними уголками губ, но глаза его остались холодными. – Вы человек заслуженный, с безупречной репутацией. Ваш уход со службы многие до сих пор считают большой потерей для сыскной полиции. Мы ценим таких людей. И не хотели бы, чтобы их заслуженный отдых был омрачен какими-либо… недоразумениями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.