Наталья Нестерова
Одна в поле воин

© Н. Нестерова, наследники, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

⁂

Уравнение со всеми известными

Часть первая
1990 год

Глава 1

Самойловы вернулись из заграничной командировки. Они пробыли в Перу три года, накопили денег и купили трехкомнатную квартиру в Крылатском. Нынче состоялся переезд.

Анна бродила по лабиринтам из мебели, узлов, коробок и нервно щелкала суставами пальцев. Когда-то давно, еще подростком, отучила себя от этой привычки, но в минуты волнений забывалась.

Юра уехал забирать дочь Дарью. Полчаса назад позвонили из милиции, выясняя, не пропадала ли у них девочка пяти лет, волосы темные, хвостик перехвачен разноцветными резинками, одета в джинсовый сарафан и белую кофточку.

– Не пропадала… – пробормотала Анна. – Растяпа, старая перечница! Ведь предупреждали. Тысячу раз предупреждали!

Свекровь Луизу Ивановну предупреждали, что с Дарьи нельзя спускать глаз ни на минуту. Она как молоко на плите: зазевался – обязательно убежит. А если вдруг становится тихой и ласковой – верный признак готовящейся шалости.

На детском празднике в посольстве Анна на несколько минут отвлеклась, раскладывала торт на тарелки. Увидела, что общество собирается вокруг Дарьи, ринулась к эпицентру – и не успела. Умиленные дипломаты и их жены слушали, как Дашенька читает стихи, которые ей не дали продекламировать со сцены. Анна подбежала как раз в тот момент, когда репертуар закончился и Дарья заявила послу:

– Подбери соплю, чудило!

Накануне дочь выясняла смысл этого выражения, подхваченного у русских строителей, работавших в посольстве.

Жаргонные и вульгарные слова Дарья усваивала мгновенно. Чутким умишком отмечала исключительность подобных слов, видела реакцию на них и с удовольствием использовала.

В прошлом году Даша на месяц ездила к родственникам в рязанскую деревню. Обратную дорогу в электричке Анна вспоминает как постыдный кошмар. Трехлетняя девочка – кудрявый ангелочек – стояла на лавке (чтобы побольше народу видело, отчаянно сопротивлялась попыткам усадить ее) и рассказывала о прелестях деревенской жизни, перед каждым словом неопределенным артиклем вставляя матерные выражения. Вагон дрожал от смеха и возмущения.

Неоднократное битье и наказания успеха не приносили. Дарья употребляла неприличные слова тайно, да еще обучала им других малышей. Только когда Анна однажды, после жалоб возмущенных родителей, расплакалась, Дарья дала честное-пречестное слово больше не материться, «но, если у меня, как у дяди Лени, вырвется, пусть меня не ругают».

Правда, Даша поражала окружающих не только своим хулиганством, но и способностями к чтению и языкам. Буквам она заставила себя выучить в два с небольшим года, потому что соседский мальчик шел в первый класс и ему следовало утереть нос. С четырех лет она читала самостоятельно, одну книжку за другой.

Вот наконец и звонок в дверь. Дарья сидит у отца на руках.

– Мамочка, как я тебя рюбрю! – завопила дочь и театрально прижала руки к груди.

Последние три дня она произносила все «л» как «р». До этого неделю картавила, а еще раньше – шепелявила.

– Что случилось? Как ты оказалась в милиции?

Анна заставила дочь спуститься на пол и провела беглый осмотр: целы ли руки-ноги.

– Она попрошайничала в троллейбусе, – сказал Юра.

– На испанском языке, – вставила Даша гордо.

Анна села на ближайшую коробку, стоять ей было тяжело: мешал живот, в котором уже несколько месяцев ворочался Дашин братишка.

– Как попрошайничала? Почему? Ты что, голодная? Нищая? А где была бабушка?

– В магазине, – пояснил Юра, – стояла в очереди, а Дашка тихо улизнула, села в троллейбус и клянчила там деньги. Действительно на испанском. Правда, ее никто не понимал.

Дарья болтала на испанском свободно, а Анне за три года жизни в Лиме удалось освоить только магазинную лексику. Она выразительно посмотрела на мужа: «Твоей маме ничего нельзя доверить. Теперь убедился?» Юра отвел глаза и пожал плечами.

– Один дядечка поняр, – сказала Даша. – Он перевер, что я приехара в Москву сручайно и теперь мне нужны денежки на обратный бирет.

– Прекрати коверкать язык! – прикрикнула Анна. – Какой дядечка? А если бы он тебя не в милицию, а в… неведомо куда отвел?

Она хотела еще добавить, что дочь своими фокусами до могилы ее доведет, но сдержалась. Не следовало часто пускать в ход оружие жалости. Оно было едва ли не единственным в воспитании Дарьи.

– Пойдем Кирку кормить? – предложила Даша.

Кириллом решили назвать ее братика, который должен был появиться на свет через месяц. После того как однажды ночью Дарья пробралась в спальню родителей с резиновой грушей, наполненной кока-колой, чтобы через мамин пупок впрыснуть любимый напиток братику, в каждый прием пищи порции теперь делили на то, что предназначается маме, и то, что пойдет братишке. Кирилл, по Дарьиному мнению, предпочитал сладости и шипучие напитки.

– Иди умывайся, – сказала Анна устало. – И если ты еще раз когда-нибудь будешь притворяться нищей, я… я не знаю, что с тобой сделаю.

Дарья ускакала, а Анна обняла ноги мужа и прижалась лицом к его бедру.

– Ну, в кого, в кого она у нас такая?

Юра ласково гладил жену, а когда увидел, что у нее закапали слезы, поднял и крепко обнял. Он прижал ее голову к своему плечу и наклонился к уху:

– Все в порядке, успокойся. Представляешь, еще один такой чудик?

– О нет! – простонала Анна.

Но в ее голосе уже не звучало отчаяние, это была своего рода игра в негодование. Так говорят родители, пересказывая детские шалости, и возмущение плохо маскирует восхищение поступками, немыслимыми для них самих.

Юра почувствовал легкий толчок в бок и положил руку на живот Анны.

– Барахтается, – улыбнулся он, прислушиваясь. – Мне так нравится! Давай ты постоянно будешь беременной?

– Что-о-о?

– Ладно, ладно, без паники. Слушай, а они не ошиблись, что мальчик?

– Нет, – покачала головой Анна. – Два раза ультразвук делали в Лиме. Он лежал, вполне ясно демонстрируя свою половую принадлежность.

– А на кого он похож?

– Ну, Юра! – рассмеялась Анна. – Что там видно на экране?

– Интересно, причинное место видно, а нос нет? Какого же оно размера?

– Вот теперь мне ясно, откуда у дочери интерес к гениталиям и словам, их обозначающим. Охальник!

За ужином Анна рассказывала о походе в ближайший универсам.

Ряды контейнеров с гранатовым соком – вакса, сильно разбавленная. И больше ничего, то есть абсолютно ничего. Из подсобки вывезут тележку с вареной колбасой или сыром – народ толкается, почти дерется. В итоге купила хлеб и рваный пакет с кефиром. Дарья пить отказывается, требует йогурт.

– А Корька не знает, что такое йогурт, – встряла Даша.

– Кто такой Колька? – спросил Юра.

– Сын наших соседей, – пояснила Анна. – Сегодня познакомились. Очень симпатичные люди. Наши ровесники. Он таксист – Славой зовут. Она – Марина, учительница младших классов, работает в школе, что из нашего окна видна. Показали мне свои запасы. Мамочка родная! Как на подводной лодке. Мешок гречки, мешок риса, ящик макарон, штабеля немецкой тушенки, гуманитарной ее называют – помощь от Германии. Они на запасах полгода продержатся. И так у всех. Народ напуган предстоящим повышением цен и все сметает, все – в закрома. Мы же на рынке покупаем, цены в пять – десять раз выше. Короче, все свои накопления мы в скором времени просто проедим, – упрекнула неизвестно кого Анна.

– О деньгах не волнуйся, – уверенно сказал Юра. – Вчера, не успел тебе рассказать, у меня состоялась окончательная беседа с начальством. Два года я – начальник цеха в Шереметьеве-два, и в конце девяносто второго меня планируют в Испанию. Так что выкрутимся, проживем. Два месяца отпуска впереди, квартиру приведу в порядок. Машиной займусь. Хоть и новая, а проверить и обработать антикоррозийкой ее надо. В магазины буду тебя возить. И после Кириного рождения помогу дома. Дарья! Мы будем маме помогать?

– Да, – ответила дочь машинально. Ее волновало другое. – У Корьки два зуба выварились. Впереди. Через дырку здорово свистеть поручается. Я тоже хочу свистеть. Борьно зубы выбрасывать?

– Очень больно, – заверил Юра. – Подожди, скоро постареешь, и они у тебя начнут сыпаться. А соседи, с их запасами, помяните мое слово, разведут нам тараканов и мышей. Дарья, ты боишься мышей?

– Замечательная тема для застольных разговоров, – возмутилась Анна. Но, увидев, как загорелись глаза дочери, поправилась: – Дашенька, ты помнишь, в Лиме мы видели однажды таракана? Огромный, как папин палец, и летает. А в Москве тараканы маленькие, как твой мизинец.

– Страна большая, а тараканы маленькие, – заметил Юра. – Но много. Числом берем.

Анна плохо засыпала по ночам. В конце первой беременности было то же самое. На живот, как привыкла, не уляжешься, да и ребенок вертится. Его движения не дают расслабиться, но если пропадают, то начинаешь волноваться – все ли с ним в порядке.

О чем бы помечтать? В юности любила грезить. А сейчас не мечтается, одни планы на будущее в голове. И прекрасно. Значит, ее жизнь лучше всяких мечтаний. И есть приятные воспоминания.

Юра окончил Московский авиационный институт. Они и познакомились в клубе МАИ. Студенческий спектакль-капустник, на который Анну и Ольгу привела москвичка Ирина, был захватывающе остроумным и веселым. Анна хохотала до колик. Молодого человека, сидевшего впереди, но развернувшегося спиной к сцене и не спускавшего с нее глаз, не замечала, пока Ольга не толкнула ее в бок. Захваченная настроением бурлеска, Анна скорчила дерзкую рожицу и показала парню язык. Он усмехнулся и отвернулся. Потом Анна еще несколько раз посматривала в его сторону, но видела только широкую спину и крепкий затылок.

Когда спектакль закончился и они пробирались к выходу, Анна думала о том, что обидно после такого веселья спуститься в метро, ехать в автобусе, завалиться спать в общежитии – и только.

Юра вместе со своим другом и однофамильцем Игорем Самойловым, который только что блистал на сцене, догнали их на улице. Игорь совершенно серьезно сообщил девушкам, что в МАИ есть правило: всех зрительниц женского пола доставлять после спектакля по месту прописки. Возражения в расчет не принимаются. И если девушки не позволят идти рядом и вести беседу, они будут сопровождать их тихой тенью.

Девушки не возражали. Внимание артиста – это лестно. О том, что Игорь играл роль троянского коня, она узнала значительно позже.

На площади Свердлова разделились. Ольга ехала ночевать к Ирине, их вызвался провожать Игорь. А Юра – ее, скованную и притихшую. Анне было неловко за ту ребячью выходку. Кроме того, Юрий был очень «взрослый» – именно это слово приходило на ум. Он окончил институт три года назад, отслужил в армии и теперь работал инженером по ремонту самолетов в Шереметьеве. Но дело было даже не в возрасте. Его окружала не юношеская, а мужская аура взрослости – уверенности, спокойствия.

Юра расспрашивал ее о медицинском институте, в котором Анна училась на третьем курсе, рассказывал о МАИ и своей службе в авиации. Анна вымучивала скупые ответы и междометия.

«Решит, что я дура, – думала она. – Сначала хохотала как ненормальная, а сейчас слова не могу выдавить».

Они подошли к дверям общежития. Аня быстро протянула руку и пробормотала:

– До свидания. Спасибо, что проводили.

Юра задержал ее руку:

– Послушайте, Аня, давайте я вам тоже покажу язык? И мы будем в расчете.

Он действительно показал ей язык. Нелепо сожмурив глаза, открыл рот, будто на приеме у врача. Анна расхохоталась.

– Вашим смехом можно торговать, – сказал Юра. – Он заменяет бутылку хорошего вина.

Они встречались около года. Анна привыкла к Юре, уже не чувствовала себя несмышленой девчонкой рядом с серьезным дяденькой. Его взрослость больше не пугала – напротив, оказалась удобной и приятной. В нем не было юношеской нетерпеливости, дрожания нахальных рук, сбивчивого дыхания и желания быстрей всю ее опробовать жадными губами. Юра даже не пытался поцеловать ее. Вел себя как старший брат, которому поручили опекать сестренку.

Эти братские отношения довели Анну до мучительного томления. Она уже не сомневалась, что любит Юру. А он проявлял только заботливое участие. Из носа не потекло? Платочек дать? Мороженое купить? По ночам Анна строила планы провокаций, которые вынудили бы Юру перейти к эротическим атакам. Но то, что ловко складывалось в мечтах, в реальной жизни быстро рассыпалось. Анна могла дурачиться как ребенок, но соблазнять как женщина не умела.

После изнурительной сессии и практики в больнице, перед ее отъездом домой, в Донецк, Юра предложил съездить на Ладогу. Вообще ее жизнь с появлением Юры заметно изменилась материально. Он, конечно, не содержал ее, Анна по-прежнему жила на стипендию и те крохи, что присылала мама. Экономила на еде, чтобы покупать у однокурсников-иностранцев джинсы, блузки, колготки. Но Юра довольно часто водил ее в рестораны, они могли на выходные или в праздники отправиться в Ленинград, Прибалтику. Останавливались (Анна впервые в жизни) в гостиницах, в разных номерах, естественно.

Подружки были убеждены, что их отношения давно за рамками пионерской дружбы. И разубеждать их было неловко. Да что там подружки, даже Юрина мама, Луиза Ивановна, не питала на этот счет никаких сомнений. Она относилась к Анне доброжелательно. Выяснила, как Аню зовут дома, и величала также – Нюрочкой. Но однажды Анна засиделась у них дома – по телевизору показывали чемпионат по фигурному катанию, – и Луиза Ивановна тихо шепнула ей:

– Нюрочка, не стесняйтесь меня, оставайтесь. У Юры ведь своя комната.

Возможно, даже определенно, Луиза Ивановна действовала из благих побуждений. Но Анна обиделась: «Хочет, чтобы у сына была приходящая девица. И толкает меня в его кровать. Не важно, что я сама не прочь там оказаться. Зачем в спину подгонять?»

Ладога, строгая и могучая красота Русского Севера потрясли Анну. Она выросла на Украине, восхитительной ранней весной и летними ночами. Само же южное лето, знойное, выжигающее, высушивающее все краски на раскаленной земле, вызывало ощущение климатического испытания – надо потерпеть, дождаться осени, спрятаться, пока не придет вечерняя прохлада.

Здесь, на Севере, летом была жизнь, а не пережидание. Краски, особенно зеленые, – свежие и насыщенные: бутылочная зелень еловых иголок, оттенки травы – от салатного до темно-зеленого, ажурное кружево мха, ягодные кустики, семейки упругих грибов – все было красиво до бутафорности.

И простор. Удивительный простор Ладоги. Не степное марево с полынным и жарким, как из духовки, воздухом. А свежее, прозрачное водное раздолье. Хотелось лететь, плыть в хрустальной прохладе и дышать, дышать, запасаясь впрок лесными запахами.

Окружающая красота настолько захватила Анну, что она даже перестала терзаться неопределенностью отношений с Юрой. Тем более что источник ее переживаний вот он, никуда не делся, шагает рядом.

Анна присела у кустиков земляники. Обрывала ягоды, складывала их в ладошку и отправляла в рот. Юра потерял ее. Стоял в десяти шагах, но не видел за кустарником.

– Нюра! – крикнул он.

Анна молчала, смотрела на него и продолжала лакомиться земляникой.

– Аня, ты где? А-а-н-я-а! – звал Юра.

Она тихо прыснула. Кричит уже три минуты и крутится на одном месте. Похоже – злится. Пусть, не страшно.

– Я тебя найду и отшлепаю! Нюра!

– Ой, боюсь! – завопила Анна и бросилась в лес.

Она мчалась между стволами, перепрыгивала через поваленные деревья.

– Люди добрые, помогите! Лешак, лешак нападает!

Она не слышала его бега, но чутьем угадывала, что расстояние между ними сокращается. Оглянулась. Так и есть, еще секунда – и он схватит ее. Анна шмыгнула за дерево, потом за другое. Какое-то время ей удавалось, обманными бросками, ускользать от Юры, но не долго. Он разгадал ее тактику, и Анна с разбегу врезалась преследователю в грудь. Юра схватил ее и пресек попытки вырваться.

Анна хохотала. Неизвестно почему. Потому что она молода и хороша собой, потому что лес красивый, потому что Юра всегда восхищается ее смехом – по всем этим причинам и еще по сотне других, трудноформулируемых.

Усилием воли стянула губы в трубочку и нахмурила брови.

– Использовать физическое превосходство – не благородно, – прошепелявила она через трубочку.

Юра ничего не ответил и поцеловал ее.

Случись это в другой обстановке, Анна, наверное бы, расчувствовалась, бросилась ему на шею. Но сейчас, после бега и хохота, – никакого возбуждения. Вообще ничего особенного, словно ее поцеловал родственник, муж сестры Татьяны например.

Она облизнула губы и задумалась, как будто ей дали попробовать экзотический фрукт и теперь она прислушивается ко вкусу во рту. У нее земляника, у него земляника – ничего нового. Анна слегка поморщилась и отрицательно покачала головой.

– Нет, – она выскользнула из рук Юры, – мне не понравилось, – и отвернулась, чтобы он не видел ее счастливой улыбки.

Подобное чувство, только в десять раз слабее, она переживала, получив зачетную книжку, которую сдавала преподавателю вместе с лабораторной работой. Пока оценка не проставлена, мучили сомнения: я все сделала неправильно, я тупая, глупая, получу двойку. А открыв зачетную книжку и увидев «отлично», расслаблялась и ликовала: я умная, замечательная, будет у меня повышенная стипендия.

Анна начала тихонько удаляться. Походкой насмешницы и подстрекательницы: прижав руки к телу и оттопырив кисти, быстрыми мелкими шажками.

– Ах, не понравилось? – рассмеялся Юра. – Ну, погоди!

И догнал ее в три прыжка.

У них не было долгих объяснений, а сразу разговоры о свадьбе. Планировали, что поедут вместе в Донецк, чтобы Юра познакомился с мамой и сестрой Анны. Заявление нужно подать прямо сейчас, по приезде в Москву, а свадьбу сыграть в сентябре или в начале октября.

Оставшиеся десять дней в доме отдыха они редко выходили из комнаты и сломали казенную кровать.

Иногда Анна плакала – не знала, что чувствовать дальше. Забравшись на гору, альпинист спускается вниз. А здесь не было «вниз». И «вверх» тоже кончилось.

Первый раз, когда у нее полились слезы, Юра растерялся.

– Что? – спрашивал он. – Что я сделал?

– Ты меня всю вытряхнул. У меня внутри не осталось ни одного моего органа, в голове – ни одной моей мысли. Везде – только ты. Я боюсь! Мне кажется, что без тебя я теперь не смогу ни дышать, ни ходить, ни думать.

– Все правильно. – От его объятия у Анны хрустнул позвоночник. – Ой, прости. У меня тоже осталось очень мало, что я могу сделать без тебя. Хочешь, я буду водить тебя в туалет?

– А я – тебя?

– Нет, это как раз и есть то малое, что мне придется делать самому.

– Ты деспот?

– Да. А ты – необыкновенная женщина. Я не ожидал, что ты такая необыкновенная.

Если она необыкновенная, то были другие, обыкновенные? Все чувства у Анны теперь обострились, и она от слез легко переходила к веселью, от ликования к грусти. В самом деле: Юра неутомимый, здесь, сейчас… А раньше? Когда они только ходили в кино и даже не целовались? Где-то он должен был растрачивать прорву энергии?

Юра ловко ушел от ответа, переведя стрелки на нее же. Анна удивительно соблазнительная и отзывчивая, будит в нем зверский аппетит. И все-таки? Ну была девушка, слава богу, замуж вышла за другого. И более никакой информации – маленьким девочкам нечего совать нос в жизнь взрослых мужчин.

«Взрослый мужчина» в ответ на ее рассказ о школьном романе с Борисом Прокопенко покрылся красными пятнами от злости. Да, письмами заваливает. Жалко его, и иногда она отвечает на послания. И вообще подразумевалось, что Анна окончит институт, вернется домой и они поженятся.

– Это я на тебе поженюсь! – рявкнул Юра. – И больше не упоминай о своих воздыхателях! Я им головы откручу.

Потом успокоился и добавил:

– Грешно толкать меня на убийства юношей.

Глава 2

В медицинском кооперативе Костя Колесов работал три вечера в неделю по три часа. Платили в два раза больше, чем за полторы ставки в психиатрической больнице.

По понедельникам он занимался с группой из пяти человек. Самому старшему в ней, Игорю Петровичу, было шестьдесят пять, а самому младшему, Коле, недавно исполнилось семнадцать. Еще там были Наденька, упорно считавшая себя дурнушкой, скромный тихоня Виктор и потерявшая в автомобильной аварии мужа и дочь Татьяна. Колесов первым из специалистов его профиля занялся коллективной психотерапией и был доволен результатами, которые вполне могли служить темой для докторской диссертации.

По средам к Колесову приходили старые пациенты – те, кто упорно держался за свои неврозы, всячески лелеял их, хотя и заявлял о желании от них избавиться. Это были разные люди, зануды и симпатяги, мизантропы и альтруисты, деспоты и жертвы чужой деспотии, но Колесова их бытовые характеристики волновали лишь настолько, насколько помогали им избавиться от сладкой ноши застарелого невроза. Его задача заключалась в том, чтобы привести больного к «озарению» – к состоянию, когда он объективно поймет истоки своих невротических реакций, душевного дискомфорта и пожелает эти истоки иссушить, дабы стать здоровым. Со всеми пациентами Костя держался ровно и приветливо. Они в большинстве своем любили его, и каждый считал, что именно к нему доктор особенно внимателен. В этом была и доля истины, и элемент профессиональной игры в исключительность. Для самого Кости в работе заключались смысл, удовольствие и содержание жизни. Особенно последние пять лет после развода с женой.

В пятницу он принимал новеньких. Кооперативное начальство давно предлагало уйти из больницы, соблазняли двумя ставками. Но Костя не мог отказаться от клинической практики – привык к ней, врачей в больнице не хватало, материал для докторской еще не собран. Он рекомендовал в кооператив своего приятеля и коллегу по больнице Мишу Гришина. Он немного разгрузил поток пациентов к Косте, который уже назначал повторные приемы не раз в неделю, как следовало, а реже. Нужно бы вообще прекратить принимать новеньких, но кооперативщики решительно противились. По их принципам, если пациент желает доктора Колесова, то именно его и должен получить.

Нынче была пятница. В регистратуре Константин с облегчением узнал, что к нему записан лишь один человек. Ночью Костя дежурил в приемном покое, покой которого трижды нарушался «скорыми» с алкоголиками в белой горячке. А днем обычная круговерть: конференция врачей, обход, записи в истории болезни, два консилиума, одно заключение для милиции, три беседы с родственниками больных.

Пациентка уже ждала его возле кабинета с табличкой на двери «Психоаналитик. Кандидат медицинских наук К.В. Колесов». Костя обратил внимание на прическу женщины – гладко убранные назад русые волосы собраны на затылке в узел с изящным гребнем. Костя грешил характерологическим формализмом – по внешним признакам судил о характере. Он считал, что женщины невротического склада или рефлексирующие по поводу своей внешности закрывают волосами лоб, виски, щеки – прячут себя от посторонних взглядов. Натуры цельные, самодостаточные или, напротив, равнодушные к себе любят прически, открывающие лицо.

Но эти наблюдения были скорее игрой ума, а не аргументом в пользу диагноза. Глупо в фантазии парикмахера искать подсказки.

– Добрый вечер, – поздоровался Константин. – Через пять минут я вас приму. Хорошо?

Последняя часть вопроса была вовсе не обязательна. В самом деле, что можно ответить? «Нет, не хорошо»? Но он, этот вопрос, создавал видимость некоей зависимости врача от пациента, в противовес всегдашней и для многих неприятной зависимости пациента от врача.

– Здравствуйте. Конечно, – ответила спокойно женщина.

Именно спокойно. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде не было привычного сплава смущения, робости, надежды, подозрительности, недоверия и желания разгадать: что за человек этот доктор, поможет ли он мне.

«Интересно», – подумал Константин, входя в кабинет. Он снял плащ, поставил у стола портфель и, подняв руки, с удовольствием, с тихим рыком, потянулся. Ожившие мышцы напряглись, расслабились – кровь побежала быстрее.

– Отлично, – пробормотал он.

По дороге в поликлинику настраивал свои утомленные мозги на три часа работы, а потребуется только час. Так бывает, когда тащишься домой вечером, усталый и голодный, в неприбранную квартиру и проклинаешь те полчаса, которые понадобятся, чтобы приготовить ужин. А дома обнаруживаешь, что побывала мама, навела порядок и оставила массу вкуснятины.

Костя сделал несколько боксерских ударов в воздух, а затем приседаний. Ей от двадцати до двадцати пяти, лет на пять меня младше, подумал он. Закурить бы.

Но доставать сигареты не стал. Если от тебя несет табачищем, то даже курящему пациенту общение с тобой удовольствия не доставит.

– Проходите, пожалуйста, – пригласил он, открыв дверь. – Вот сюда.

Костя показал рукой на кресла у журнального столика и торшера в углу. Часто пациенты по привычке направлялись к письменному столу. Разговаривать там, в положении «начальник – посетитель», было нелепо. В кабинете западного психоаналитика пациент возлежит во время исповеди на специальной мягкой кушетке. Таковая имелась и у Колесова. Но во время первого визита Костя пациента на нее не укладывал, а приручал к себе. Дважды у него были больные, которые на кушетке впадали в ступор. Как оказалось, девушка нервничала, опасаясь, что доктор увидит штопку на чулке, а аккуратист Игорь Петрович боялся измять брюки.

Мягкие кресла располагали к тому, чтобы занять удобную позу. Но спина женщины оставалась ровной и прямой без напряжения. Пианистка, наверное.

– Как вас зовут? – спросил Колесов.

На коленях он держал планшет с зажимом, удерживающим листы бумаги. Небольшой наклон планшета исключал возможность прочитать записи. Да и прочитав, неспециалист вряд ли что-нибудь в них понял.

– Вера Николаевна Крафт. Мне двадцать шесть лет. Замужем. По профессии экономист-международник. Работаю в Институте стран Азии и Африки Академии наук.

Все это она произнесла ровным спокойным голосом, безо всяких дополнительных вопросов со стороны Колесова. Услышав название института, он поднял голову от бумаг. В этом институте работал Игорь Петрович. Когда-то в подобные учреждения было трудно попасть. Туда пристраивали жен и дочерей номенклатуры после престижных вузов. Нынче академические институты влачили полуголодное существование: денег на исследования не было, нищенскую зарплату задерживали по нескольку месяцев. Тяжелый невроз у Игоря Петровича развился потому, что дело всей его жизни – исследование истории и культуры одного центральноафриканского племени – оказалось никому не нужным. Плюс одиночество вдовца, возраст, в котором ни сил, ни желания заводить новые отношения не было.

– Да, вы правильно поняли, – Вера Николаевна кивнула, – действительно, мне посоветовал обратиться к вам Игорь Петрович. Мы работаем в разных секторах, но давно знакомы, он бывает в нашей семье. Не сочтите за дежурный комплимент, но, по-моему, вы ему очень помогли.

– Дай бог, – ответил Колесов. – А что же за проблемы волнуют вас?

– Они связаны не со мной лично, а с моей свекровью, Анной Рудольфовной Крафт. Меня беспокоит ее психическое состояние, настроение, неадекватная реакция на окружающее.

Костя слушал, не делая никаких пометок – они не имели смысла. И никакого анализа параллельно рассказу не совершалось в его мозгу – не нужен был этот анализ. Он просто слушал красивую русскую речь. Обычно человек, зарядившийся на монолог, достает из своего лексического подвала мешок слов и перебирает их, одни и те же, как бочонки лото. Вера Николаевна не повторялась, она находила слова, отражающие оттенки одинаковых явлений. Строй ее предложений был несколько правильно книжный, обычно люди говорят лаконичнее и проще, но в нем была завораживающая плавность родного языка. Она не употребляла жаргонных и модных слов, не говорила «че» вместо «что» и «шейсят» вместо «шестьдесят». Произносила фразу, словно развертывала конфетку.

«Ей бы русский преподавать, – подумал Колесов. – Послушаешь эту даму, и стыдно будет писать с ошибками».

Вера Николаевна рассказывала о своей свекрови, вдове посла и высокого чиновника МИДа. Рассказывала, не жалуясь и не обвиняя вздорной, по всей вероятности, старухи. Ни обиды, ни раздражения – ни одной фразы, смысл которой заключался бы в справедливом негодовании: «А каково мне?» Веру Николаевну беспокоило то, что Анна Рудольфовна практически постоянно находится в дурном расположении духа, предвзято судит об отношении к ней родных и близких, не видит хороших сторон в характерах людей, придумывает им пороки или преувеличивает недостатки.

– Она укуталась в кокон обид и подозрений, никого не подпускает, чтобы найти кончик, взяться за него и распустить этот кокон, – говорила Вера Николаевна.

Константину следовало остановить ее, но он только понимающе кивнул. Оплачены пятьдесят минут, а не прошло и получаса. Еще есть время.

– В конечном счете, – продолжала Вера Николаевна, – мизантропия оборачивается против самой Анны Рудольфовны. И не только в плане психологическом, но и в самом прямом, физическом. Прошлой осенью едва не произошла трагедия. Мы собирали в лесу грибы. В кузовке Анны Рудольфовны оказались неизвестные нам экземпляры, по всей вероятности поганки. Но она решительно отказывалась с ними расстаться. Мне бы выкинуть их тихонько, но тут случилось другое происшествие: Дашенька, дочь наших друзей, наступила на гвоздь. Поднялась суматоха. Пока мы ездили в больницу на перевязку, делали прививку от столбняка, Анна Рудольфовна пожарила свои грибы и в одиночестве съела. Отравление было тяжелым, хотя и без госпитализации. Она упорно до сих пор считает, что виной ее интоксикации послужили не грибы, а котлеты, которые были в тот день на обед. Здравый аргумент, что ни с кем другим неприятностей не произошло, во внимание принимать отказывается.

– Вера Николаевна, я вас прерву, – сказал Костя. – Я хотел бы уточнить. Вы пришли ко мне, чтобы я посоветовал вам, каким образом можно скорректировать эмоциональное состояние вашей свекрови?

– Да, – кивнула Вера Николаевна, – я ведь понимаю, что все происходит от потери интереса к жизни. Но где найти этот интерес, не знаю. Внуки? Чтобы реально влиять на их воспитание, нужно ежедневно вникать в их жизнь, в их взросление. А это требует больших душевных да и временных затрат. Ту светскую жизнь, к которой она привыкла за границей в качестве жены посла, мы объективно вести не можем. Увлечения вроде садоводства или коллекционирования ей тоже чужды.

– Вы сказали «внуки»? Сколько лет вашим детям?

– У меня нет детей, – ответила Вера ровным голосом.

Но Костя отметил, что у нее дрогнули ресницы и брови. Какой-то проблемный узел, связанный с детьми.

– Я имела в виду наших племянников. Они живут сейчас во Франции. – Вера чуть запнулась. – Анна Рудольфовна не очень привязана к семье старшей дочери.

– Вернемся к вашему замечанию, что Анне Рудольфовне не интересно садоводство и прочие забавы пенсионеров. Вы, стало быть, хотите, чтобы хобби для вашей свекрови предложил я?

– Нет, что вы! Вы меня неправильно поняли. Точнее, это я сумбурно излагаю. Стареющим людям помогают продлить активную жизнь терапевты и множество других специалистов. Возможно, и психику пожилого человека можно корректировать. Верно?

Константин кивнул с легкой гримасой, как кивает инженер дилетанту, который вздумал ему, специалисту, на пальцах объяснять работу чуда техники.

– Раз уж вы прибегли к медицинским сравнениям, то ответьте мне, Вера Николаевна, придете ли вы, допустим, к хирургу с рассказом о симптомах аппендицита у вашего родственника? Что ответит вам врач?

– Что он должен осмотреть больного, – улыбнулась Вера Николаевна.

Улыбаясь, она теряла свой каменный аристократизм. Светская дама превращалась в гимназистку-подростка.

– Совершенно верно. О проблемах вашей свекрови я могу говорить только с ней самой. Причем она сама должна пожелать изменения, коррекции, как вы упомянули, психологического настроя. Заочно проводить психоанализ дело сложное и неблагодарное. Вы по многим причинам не можете стать проводником моего влияния на Анну Рудольфовну. Возможно, корни ее депрессии находятся вовсе не там, где они кажутся зарытыми с точки зрения здравого смысла и житейского опыта.

– Нет, – Вера отрицательно покачала головой, – она никогда не согласится. Странно, правда? Столько лет прожила в Западной Европе, у многих ее тамошних знакомых визиты к психоаналитику – привычное дело.

Вера не стала добавлять, что Анна Рудольфовна ни в грош не ставит отечественных специалистов. Но Костя и сам об этом догадался. «Избалованная старушенция, – подумал он, – уверена, что российский врач не способен разобраться в ее тонких душевных переживаниях». Но вслух он сказал другое:

– Ничего странного тут как раз нет, картина скорее типичная. Даже если человек страстно желает излечиться от невроза, в его психике параллельно действуют защитные механизмы, сопротивляющиеся этому стремлению. Внешне это слегка походит на любование собственными недостатками.

Какое славное у него лицо, думала Вера. Чем-то напоминает Юру Самойлова. Такой же высокий, и в облике есть общее. Но Юра как статуя Командора – гранитная несокрушимость и твердость. Юру высекли топором, а над Константином Владимировичем трудились тонким инструментом.

– Давайте взглянем на ситуацию с другой стороны, – предложил Костя. – Ваша свекровь, безусловно, является своего рода эмоциональным агрессором. Скорее всего, это не вина, а беда ее. Есть такой важный психоаналитический термин «перенос» – когда больной бессознательно ищет объекты, на которые он перенесет свои агрессивные побуждения. – Костя поймал себя на том, что витийствует, старается понравиться. – Вы, как мне кажется, в силу многих обстоятельств – семейного положения, особенностей характера – один из наиболее притягательных объектов подобной агрессии. Если на человека нападают, он должен уметь защищаться, в противном случае либо его уничтожат, либо нанесут тяжелые увечья – все как на войне. Словом, мы можем поговорить о вас, выработать вашу линию поведения и внутренней защиты. Но для этого мне нужно именно вас, а не вашу свекровь знать более глубоко.

– Спасибо, – Вера Николаевна снова покачала головой, – у меня в этом нет необходимости. Я на нее не обижаюсь. Вернее, обижаюсь иногда, конечно, но это…

Она замялась, развела руками, потом сложила ладони.

– Раз уж так разболталась, – улыбнулась она, – скажу. Я человек верующий. Нет, нет, это не дань моде. Моя мама и бабушка – они тоже всю жизнь верили в Бога. Скрывались, боялись навредить карьерам мужей, но верили и даже тайком ходили в церковь. Так вот. Я как-то готовилась к исповеди и вспомнила два своих греха. Первый заключался в том, что я не дала денег взаймы своей приятельнице. Она хотела купить шубу, а у меня были отложены деньги на ремонт ванной. Я решила, что ее очередная шуба не важнее моего осыпавшегося кафеля. А второй грех – как раз в том, что капризы Анны Рудольфовны иногда вызывают у меня внутреннее раздражение и обиду. Батюшка о деньгах, не данных взаймы, сказал, что это вовсе никакой не грех, так как моя обязанность прежде всего блюсти интересы своей семьи. А за обиду на свекровь попенял. Потому что я не вправе судить другого человека, не я дала ему жизнь и не мне судить о его прегрешениях. Вы думаете, что все это глупости?

Вера Николаевна задала этот вопрос, потому что лицо Кости не походило на бесстрастный лик эскулапа. Так смотрят на женщину, которая с каждой минутой все больше нравится.

– Ни в коей мере, – успокоил он ее, заставляя свои мысли вернуться в привычную колею. – Хотя я сам человек не религиозный, но считаю, что вера врачует определенный тип людей лучше любых лекарств. Правда, у церкви и опыта побольше – два тысячелетия все-таки.

Потом он неожиданно для себя рассказал об одной из первых своих пациенток – женщине, у которой погиб трехлетний сын. Она не хотела жить, не видела ни одной зацепочки, которая удерживала бы ее на этом свете. Люди, потерявшие близких, любимых людей, переживают сильнейший разлом психики. Разлом затопляется чувством вины, мыслями о поступках, которые следовало бы совершить в прошлом, чтобы спасти умершего, разъедающим раскаянием и укорами самому себе. Многие проваливаются в эту бездну и не в состоянии выбраться из нее. Переключение внимания на другие объекты любви, например на второго ребенка, не всегда помогает. Этот ребенок даже может вызывать раздражение, временное конечно.

Колесову никак не удавалось помочь той женщине. Тем более что она молчала. Важно, чтобы пациент говорил – все равно о чем, но говорил, и как можно больше. Он неизбежно выскажет при умелом направлении разговора свою боль, выплеснет ее. А она молчала. С трудом выдавливала из себя короткие ответы, бормотала извинения и замолкала. Муж приводил ее снова и снова, но все повторялось – она не слышала ничего, кроме внутренних укоров, которые сама выставляла себе. Костя не смог подобрать ключ к крепости и вынужден был признать свое поражение.

Спасла ее соседка-старушка. Отвела в церковь, познакомила с батюшкой. Женщина зачастила в храм, что напугало близких. Потом, по совету священника, отправилась на месяц в какой-то монастырь. И вернулась оттуда другим человеком.

– Я не мог подать ей идею о загробном мире, где пребывает душа ее ребенка, и что возможна связь с его душой через веру. А монахи могли. Причем она не стала религиозной фанатичкой. Успешно занимается своей микробиологией, родила еще одну дочь – в общем, живет счастливо.

Вера Николаевна умела слушать. Она внимательно смотрела в глаза собеседнику, реагировала легкими кивками и понимающей улыбкой. Горе людям, которые умеют так слушать, – на них обрушивают исповеди друзья, знакомые и соседи по купе в поезде.

– Мне кажется, – сказала Вера, – возможно, я ошибаюсь, но здесь сыграло роль то, что та женщина была новообращенной, только открыла для себя религию, новое мировоззрение. Случись подобное с тем, кто с детства впитал в себя веру, все будет гораздо сложнее, то есть так, как было у этой женщины вначале. Вы понимаете меня? Разлом, о котором вы говорите, легче зарубцуется, если человек вдруг увидит небо над головой. Но если он видел его всю жизнь?

– Любопытная мысль. Мне это не приходило в голову. Спасибо за идею.

– Пожалуйста. – Вера Николаевна шутливо и чуть кокетливо склонила голову. – На самом деле я попусту отняла у вас время. Уж не обессудьте.

«Какие мы культурные, – подумал Костя, – за свои денежки еще и извиняемся».

Вера Николаевна собралась встать.

– Подождите, – остановил ее Константин, – мы с вами еще не закончили обсуждать проблемы Анны Рудольфовны. Я могу предложить вам следующее. В клинике, где я работаю, есть отличное геронтологическое отделение, нечто вроде санатория. Там нет сумасшедших и публика весьма приличная, так как лечение платное. Ванны, массажи, физиотерапия – упор делается на физическое здоровье, а психологи работают достаточно тонко и незаметно. Я знаю, что многие пациенты рвутся снова попасть туда, оказаться в… слово «палата» вовсе не подходит, скорее хороший гостиничный номер. У них образовалось что-то вроде клуба для тех, кому за шестьдесят. Полагаю, что «отпуск» в подобной обстановке пошел бы вашей свекрови на пользу.

Вера с сожалением пожала плечами:

– Мы пытались устроить ее в клинику неврозов на Шаболовке. Там ведь тоже все организовано по аналогичному принципу. Ничего не вышло. Анна Рудольфовна до сих пор упрекает нас, что пытались затолкнуть ее в психушку. Но при всех условиях – спасибо вам за участие. Всего доброго!

Когда Вера Николаевна вышла, Колесов пожал плечами:

– Хозяин барин, я предложил – она отказалась. Оплата по курсу через кассу.

«Такая славная и не моя», – мелькнуло вдруг в мыслях. Впрочем, он вряд ли ее когда-либо снова увидит, а через месяц вообще с трудом вспомнит.

Он увидел ее через три минуты в коридоре поликлиники.

– Заблудилась, – растерянно призналась Вера, – не могу найти выход. У меня топографический кретинизм.

– Не торопитесь с диагнозом, – улыбнулся Костя, – в этих хоромах немудрено потеряться. Пойдемте, я вас провожу.

В гардеробе Вере Николаевне выдали не пальто, не плащ, а какое-то сооружение вроде накидки – без рукавов и много мягкой пушистой материи. Колесов попытался помочь ей одеться, но запутался в текстильной головоломке. Вера рассмеялась и протянула руку, чтобы забрать у него накидку.

– Нет, погодите, – запротестовал он, – я сейчас разберусь. Это что, капюшон, правильно? Значит, вот так.

– Правильно, – продолжала улыбаться Вера, – только наизнанку.

Она быстро сняла пончо, вывернула его и снова надела. Пока Вера застегивала пуговицу у ворота. Костя подумал, что в этой одежде она похожа на Герду из «Снежной королевы». В детстве у него была книга сказок Андерсена, и одна из иллюстраций изображала Герду в такой же накидке с мягкими складками. Любимым занятием маленького Колесова было сочинение собственных сказок по картинкам из книжек. Он раскладывал вокруг себя книги, перелистывал страницы, находил нужную иллюстрацию и рассказывал сам себе новые приключения героев. На главную женскую роль он чаще всего выбирал Герду, потому что она была смелой и храброй. А Василисе Прекрасной вечно подавай то сапоги-скороходы, то шапку-невидимку, никакой личной инициативы.

Станция метро находилась в трех троллейбусных остановках. Несмотря на поздний вечер, на остановке толпился народ. Подошедший троллейбус был переполнен, в него втиснулось лишь несколько человек.

Костя всегда ходил пешком. И сейчас у него не было желания давиться в транспорте, даже рядом с этой симпатичной женщиной.

– Здесь идти двенадцать минут, – сказал он. – Вы будете ждать следующий троллейбус или составите мне компанию в короткой прогулке?

– Составлю. Тем более что вечер сегодня замечательный. Весна.

Поговорили о погоде, о том, как поздно в этом году началась весна и как лихо она наверстывает упущенное. Славные дни. Костя спросил, какие языки знает Вера Николаевна.

– Английский и испанский, – ответила Вера.

– А вот мои отношения с английским и немецким можно смело назвать извращенно практическими, – признался Костя. – Без чтения специальной литературы моя профессия немыслима. Достать книги и журналы до недавнего времени было чрезвычайно сложно, а уж разобраться в терминологии и методике разных школ – вообще задача та еще. Но мне казалось, что я с ней справился. Даже переводами подрабатывал. Каков же был конфуз, когда я отправился на международную конференцию в Вену, эту Мекку психоаналитиков, родину Фрейда, и обнаружил, что большинство слов мысленно произношу вовсе не так, как следует, как звучат они по-немецки или по-английски. Понимаете? Я заучил звучание слов, известное только мне.

– Да, понимаю, – кивнула Вера. – Я однажды, еще студенткой, должна была переводить беседу с делегацией из Конго. Совершенно растерялась. Ни слова не пойму. Они утверждают, будто говорят по-английски, а я даже предлогов и местоимений не могу уловить. Для меня что их английский, что суахили – равнозначно. Но как вы сделали доклад?

– Если бы я вышел на кафедру, то повеселил бы мировую научную общественность изрядно. Поэтому слукавил, сказался больным фарингитом, шипел два дня, и доклад мой зачитывал коллега из Штатов.

Он не стал добавлять, что после доклада его избрали членом-корреспондентом Венского общества психоаналитиков. Но рассказал, как на заключительном банкете после нескольких фужеров шампанского забыл о своем «недуге» и заговорил в полный голос. Только ленивый не поставил тогда ему, симулянту, диагноз потери голоса по эмоциональным причинам.

Костя решил, что Вера улыбкой реагирует на его историю, но она улыбалась забавному совпадению, которое пришло ей в голову. Она тоже не любит лукавить, а если приходится быть неискренней, то лучший способ избавиться от груза вранья – иронично пересказать кому-нибудь, как тебе пришлось изворачиваться и обманывать людей. Она хотела поделиться этой мыслью со спутником, но потом передумала – неделикатно говорить с малознакомым человеком о его уловках. Вера заговорила о другом.

– Я тоже подрабатываю переводами, – сказала она.

– Подрабатываете? – удивился Костя. – Мне всегда казалось, что материальное благополучие семей дипломатов так же выдается на общем фоне, как здание МИДа среди прочих строений на Смоленке.

– Вы говорите о прежних временах. Сейчас зарплата у чиновников МИДа нисколько не выше, чем у инженеров или врачей. Поэтому многие уходят из министерства в частные фирмы и совместные предприятия. За последние годы более двухсот дипломатов перешли на другую работу. Сейчас и выпускников МГИМО не очень привлекает дипломатическое поприще. Конечно, есть командировки. Они – суть ожидания и пережида-ния здесь, в Москве. Но и во многих странах зарплаты не повышались по десятку лет, хотя цены растут всюду. За границей можно копить деньги, экономить на каждом шагу, а можно пользоваться шансом жить по-человечески, ходить в рестораны и спортивные клубы, путешествовать. Мы с мужем оба транжиры. Собственно, у нас была только одна командировка в Перу, и после нее мы не больно разбогатели.

У входа в метро старушка торговала ландышами. Вера бросила быстрый взгляд на корзину и отвела глаза. Хотела бы купить, понял Костя, но в его присутствии не решается. Боится оскорбить его мужское самолюбие. Значит, рассматривает его не только как врача.

Он взял Веру за локоть и подвел к торговке цветами.

– Уж больно худенькие у вас букетики, соедините штук пять вместе, – попросил он.

– Это, право, лишнее, – запротестовала Вера.

– Вера Николаевна, от нашего с вами общения я получил гораздо больше человеческого удовольствия, чем вы от меня пользы как от врача. Поэтому не сопротивляйтесь, дайте эскулапу реабилитироваться. Любите ландыши?

– Очень. Три года их не видела. Не растут в Латинской Америке.

Спускаясь по эскалатору, они услышали объявление: «По техническим причинам поезда следуют с увеличенными интервалами. Пользуйтесь наземным транспортом».

С лестничной высоты вестибюль станции напоминал груду рассыпавшихся шевелящихся арбузов. Вера и Костя позволили людскому потоку отнести себя к колонне. Костя вписал Веру на свободные пол квадратных метра, а сам постарался стать так, чтобы его спутницу не толкали.

– Вот почему в троллейбусах было столько народу, – сказала Вера.

– Придется подождать. Протиснуться сквозь толпу к краю платформы может заставить только крайняя спешка или профессия карманника.

Вера опустила лицо в букетики цветов. Костя видел прямой и чистый пробор в ее русых волосах, вдыхал запах ландышей, смешанный с запахом ее духов.

Существовала некая линия французских духов – Костя не знал названия – со сладким ароматом, который у него почему-то вызывал ассоциацию с борделем. Уж больно томным и призывным был запах.

Вера пользовалась другими духами – свежими и немного остренькими. Сливаясь с ландышами, они создавали ощущение весеннего букета.

Духота. У нее на лбу мелкими точками выступил пот.

– Давайте-ка снимем вашу конструкцию пальто, – предложил Костя. – Потому что, если вы упадете в обморок, я не сумею оказать квалифицированную врачебную помощь.

– Я не падаю в обмороки, но мне в самом деле очень жарко: пончо из чистой шерсти и греет как перина.

Маневрирование на ограниченной площади – задача не из простых. Костя держал в одной руке свой портфель, сумочку Веры Николаевны и цветы, а другой помогал ей снять пончо. Вера на секунду коснулась его торса и бедра.

Ответом была здоровая реакция гимназиста в период гиперсексуальности.

– Эй, – почти ровно произнес Костя, – нечего прижиматься. Надо беречь завоеванную территорию.

Глаза могут выдать. Смотреть поверх ее головы. Отвернуться. Легкую красноту можно списать на духоту и жару в вестибюле.

– Сами не прижимайтесь, – задорно парировала Вера. – Вас тут не стояло.

Они рассмеялись.

– Константин Владимирович, уж коль вы мне сейчас так близки, просто ближе никто не находится, – улыбалась не подозревавшая о его переживаниях Вера, – позвольте обратиться к вам с нескромной просьбой?

– Попробуйте, но свой портфель с вашей ноги я могу убрать только себе на голову. – Он ответил на ее улыбку и постарался расслабиться.

– Если моя просьба по каким-либо причинам покажется вам неприемлемой, забудем о ней тут же, хорошо?

Костя кивнул и с интересом приготовился слушать.

– Я все время думаю над вашим предложением Анне Рудольфовне подлечиться в геронтологическом отделении. Если я или Сергей, мой муж, заикнемся об этом, реакция будет однозначно негативной. Но если бы вы нашли возможность приехать к нам вместе с Игорем Петровичем, завести разговор о клинике, то, может быть, Анна Рудольфовна заинтересуется…

С его лица сползла благодушная гримаса, и вместо нее появилось выражение, какое бывает у человека, выслушивающего неловкости.

– Давайте забудем об этом, – быстро сказала Вера. – Извините меня за бестактность.

Костя мысленно обозвал себя идиотом. Какое соблазнительное предложение он предполагал услышать? Как объяснить этой милой женщине, что он считает для себя неприемлемой бытовую дружбу с пациентами?

Он постарался отказать как можно вежливее и деликатнее.

Глава 3

К Анне пришли институтские подруги.

Ольга из крепышки казачки, десять лет назад приехавшей из Краснодара покорять столицу, превратилась в даму яркую и пышную. Ирина, напротив, еще больше похудела: на спине под тонким платьем дистрофично торчали лопатки.

– Толстая и тонкая, как у Чехова, – подсказала Ольга Анне, целующей и разглядывающей их обеих.

– У Чехова были толстый и тонкий, – поправила Ира.

– А ты что хотела? – отмахнулась Ольга. – Ой, Нюрка, как я рада тебя видеть. Беременная. Это у тебя хроническое, как специалист говорю. Конечно, мужики. Чехов кто? Они и пишут только про себя, и думают только о себе, а бабы отдуваются.

– Все такая же, – вздохнула Ирина, – цинизм бьет из нее неукротимо.

– Чего мне лучше становиться, – защищалась Ольга, – знаешь, какая у меня работа? Между прочим, Нюрок, тружусь в Центре по охране материнства и детства – лучшей акушерско-гинекологической клинике. Мне свекруха говорит: «Оленька, может, не стоит наносить такой яркий лак на ваши короткие ногти?» Это в воскресенье! Единственная возможность маникюр навести. А я ей в ответ: «Я, Елена Борисовна, длинных ногтей отрастить не могу, потому как этими пальчиками каждый день в это самое место теткам лазаю». Ну, я ей сказала куда.

У Ольги были две любимые темы: проблема похудания и отношения с родителями мужа. Сбросить лишний вес она могла только мечтать, потому что отказаться от жирных борщей и пельменей не желала. А враждебные отношения со свекровью распаляла сама. Приписывала тишайшей Елене Борисовне предвзятые мысли и поступки. Ольге требовался враг, в борьбе с которым кипела бы ее неугомонная натура.

Когда-то Ольга была влюблена в Юриного приятеля и однофамильца Игоря Самойлова, актера студенческого театра МАИ. Но из их короткого романа ничего не вышло. Несмотря на Ольгину хватку, цепкость и практичность, Игорь не соблазнился ни ее казачьими песнями, ни грубоватым юмором, ни окрошками и варениками, которые Ольга готовила на кухне в общежитии. Уже перед окончанием института она вышла замуж за однокурсника Алешу Носова, тихого стеснительного парня. Его Ольга держала в тылу все пять лет своих амурных баталий. Нравы, привычки, образ жизни семьи Носовых абсолютно не соответствовали Ольгиным представлениям о том, как надо жить, к чему стремиться и над чем смеяться. Она драила квартиру, стирала, гладила, выращивала и мариновала огурцы на даче, квасила капусту и презирала Носовых за корпение над скучными книжками и неумение достойно ответить грубиянке – продавщице в магазине.

– Они мне – Первый концерт Чайковского, Второй концерт, а у самих все трусы были драные, когда я пришла, – тараторила она, пока осматривали новую квартиру. – Нюра, ковер перуанский? Красиво, лохматый какой. А у нас все моль сожрала, Елена Борисовна…

– Да уймись ты, – перебила ее Ирина. – Аня, квартира прекрасная. Юра руки приложит – будет отлично. Это детская? И малышу уже кроватка есть? Когда тебе рожать?

– Через месяц. А ты все тянешь? Как Олег?

– Хорошо. Пока, правда, без работы, но Мазуров запускает новую картину, обещал Олега взять вторым режиссером.

– Пока без работы он уже второй год, – вставила Ольга.

– Ты не права, Оля, – мягко возразила Ира. – Творческий человек не марионетка у конвейера.

– Ну да, творческий – это когда на твою зарплату пьянствует.

– Мазуров – известный режиссер? – Анна прервала их перепалку.

Ирина принялась рассказывать о кинематографических новостях. И в каждой фразе, в том, как она строила предложение, какие оценки давала, чувствовались отголоски высказываний и мнений Олега.

Ирину многие их однокурсники не любили. Как ни странно, за ее доброту. Ирина носила в сумке чистые тетради и запасные ручки, на случай, если они кому-нибудь потребуются. Требовались многим, но никто и не думал возвращать ей одолженное. Она спешила первой поднять упавшую книжку и освобождала место в столовой, не доев обеда. Ира помогала друзьям и малознакомым людям, но вызывала раздражение своей услужливостью. Ее худенькое, чуть лисье личико скорее предполагало вредное ехидство, чем монашескую добродетель. Один из однокурсников назвал Ирину доброту тошнотворной еврейской прикидочностью. Но Анна совершенно точно знала, что Ира не прикидывается, она такая и есть – нелепая в своем желании всем угодить. Казалось бы, Ира должна была стать хорошим врачом. Но этого не случилось: больные принимали ее мягкость и сочувствие за проявление профессиональной слабости. Ира прозябала на должности участкового врача окраинной поликлиники безо всяких перспектив на продвижение.

Анна и Ольга жили в одной комнате в общежитии. Сошлись с Ирой, потому что она, в отличие от многих москвичек, была лишена столичного снобизма. Анна прежде часто думала о том, что Ире надо родить дюжину детей и расходовать на них свою безбрежную доброту. Но сейчас, глядя на ее тщедушное тело, Анна сомневалась, сможет ли подруга выносить хотя бы одного ребенка. Да и Олег детей не хотел, называл их растущей протоплазмой.

В семье Носовых лозунг «пожить в свое удовольствие» пропагандировала Ольга, у которой было две младших сестры, и в детстве она нанянчилась вдоволь.

Подруги сидели на кухне, пили чай и расспрашивали Анну о заграничной жизни. Она с трудом подбирала слова – тамошний быт настолько отличался от здешнего, что, о чем ни скажи, получается, будто принижаешь родину.

– Вы прилично там получали? – спросила Ольга и тут же сама ответила: – Конечно. За три года – вы в каком уехали? В восемьдесят седьмом? За три года кооперативную квартиру построили, машину купили, барахла кучу.

– В Перу финансовые кризисы – обычное дело, – Анна чувствовала, что говорит, как бы оправдываясь, – доллар взлетал вверх, и наши специалисты, которые получают в твердой валюте, вдруг становились в два раза богаче. Тогда все бросались покупать электронику, золото с бриллиантами. Потом в отпуске все это можно было продать, сами ведь знаете, я часть через вас пристраивала, часть через комиссионки, – и снова в выигрыше.

Анне не хотелось рассказывать, как во время кризисов они, советские женщины, опустошали магазины. Покупали впрок, подчас ненужное, но на родине отсутствующее. Посуда, постельное белье, настольные лампы, одежда и обувь в промышленных количествах, шторы, кастрюли, ткани для обивки мебели, ковры, обои и краски, ложки-поварешки, консервы, кофе, шерсть – скупали все, что не испортится от длительного хранения. Потом горы вещей необходимо было переправить на родину. Самое удобное – самолетом, но «Аэрофлот» ограничивал вес багажа. Двадцать килограммов на человека, если ты летишь в отпуск, и шестьдесят килограммов на окончательный отъезд. Поэтому все старались дружить с аэрофлотовцами – по знакомству можно было протащить, не оплачивая, больший вес. Главное, чтобы тебя не задержали в Шереметьеве, не заставили перевешивать багаж и оплачивать перевес. Истории с перевешиванием были популярными «страшилками» в российской колонии. В окончательный перелет Самойловы везли восемьсот килограммов багажа – гору картонных коробок, пришлось заказывать грузовик. Треть багажа им не принадлежала – Анна согласилась взять чужие коробки, потому что Юрия, как аэрофлотовца, никто не стал бы проверять. Они до сих пор выдавали родственникам своих знакомых из Перу причитающееся имущество. Но понять забавы коробейников могли только те, кто жил за границей. Подруги Анны к этой категории не принадлежали.

– Девяносто процентов перуанцев, – рассказывала Анна, – очень бедны – так, как нам и не снилось. Недоедают, вместо домов халупы из веток или картонных листов. Нищие, дети голодные – очень для меня непривычно сначала было.

– Теперь и у нас нищие и попрошайки не редкость, – заметила Ира. – Покажи фотографии. Какой дом у вас был?

Двухэтажный коттедж, садик, газон, пальмы, яркие тропические цветы – как с рекламного проспекта. Сидя на московской кухне, было странно видеть фото Самойловых на океанском пляже, в горах, на палубе яхты. Они выходили из шикарной машины, скакали на лошадях, пили через трубочку сок из плода кокоса, кормили игуану.

– Сказка! – вздохнула Ирина. – Жизнь на Марсе.

– Мне сейчас тоже почему-то так кажется, – рассмеялась Анна. – Даже не верится, будто не со мной было.

– Да, променяла ты профессию на красивую жизнь, – не удержалась Ольга.

Они с Ириной переглянулись: пусть у них нет кучи золотых побрякушек, в других странах они не живали, зато есть специальность, которая всегда будет в цене, а значит, и самостоятельность. Анна теперь на веки вечные приставка к мужу. Со вторым ребенком и думать нечего восстановиться в институте.

Анна поняла настроение подруг, их легкую зависть и желание почувствовать свое превосходство. Она не обижалась, даже решила подыграть им, но не успела, пришли Юра с Дашей.

После приветствий и объятий сели обедать. Юра разлил коньяк:

– Со свиданьицем, за очаровательных подруг моей жены, за нее саму и потомство наше!

– Так сразу за все? – хохотнула Ольга. – Больше не нальешь, что ли?

Они весело препирались, а Анна обратила внимание на подозрительно притихшую дочь. Дарья пристально рассматривала Ирину.

– Ешь суп, – велела Анна.

– У нас есть сосед дядя Слава, – сообщила Даша, – у него есть сын Колька, а у Кольки воспитательница в детском саду худая.

– Что значит «худая»? – не поняла Анна.

– Как тетя Ира. Колькин папа называет ее «суповой набор».

Юра тихо застонал, сдерживая смех. Ольга так расхохоталась, что поперхнулась. Смеялась и Ирина. Анна возмущенно отчитывала дочь.

– Ты-то что молчишь? – упрекнула она мужа. – Дашка видит твое попустительство и совсем распоясалась.

– Если кого и надо отварить и съесть, так это тетю Олю, – сказал Юра, обнимая за широкую талию Ольгу. – Знатное блюдо получится.

Заигрывания с применением рук были вполне во вкусе Ольги.

– А тетей Ирой, – продолжал Юра, – можно только любоваться. Потрясающе юной выглядишь, Ирочка. Как ты отбиваешься от подростков на улицах?

Ирина благодарно вспыхнула и отмахнулась. Анна перевела дух и показала Дашке кулак. Юра никогда не забудет уделить внимание самой неприметной женщине в компании. Он танцует с теми, кто подпирает стенки, и говорит комплименты стеснительным дурнушкам. Анна десятки раз слышала фразу «какой замечательный у тебя муж!», за которой нередко следовал завистливый вздох.

Ольга заметно захмелела.

– Анька, я тебе самого главного не сказала, – воскликнула она. – Я завела любовника!

– Кого? – переспросила Анна, и они с Юрой покосились на дочь.

– Ее собачку так зовут. – Ирина дернула подругу за руку. – Опять тебя понесло. Нам пора.

– А для котенка хорошее имя Любовник? – спросила Даша. – Коле обещали котеночка купить. Хорошее, – ответила она сама, – я им посоветую.

– Ага, собачку, – пьяно хихикала Ольга, – а ну-ка, отними! Ирка, перестань меня тянуть, я хочу ребятам рассказать.

– Девочки, я вас провожу до такси, – поднялся Юра.

Его галантность быстро испарялась, если ему что-то не нравилось в поведении женщины. Не хватало еще, чтобы в его доме при беременной жене и маленьком ребенке пьяная тетка рассказывала о своих похождениях.

Глава 4

С Крафтами Самойловы подружились в Лиме. Однажды Юра в качестве представителя «Аэрофлота» и Сергей как дежурный дипломат вызволяли из перуанской кутузки экипаж российского рыболовного судна. Эти сменные экипажи были сущей головной болью. Они летели до Лимы самолетом «Аэрофлота» и двадцать часов полета отчаянно пьянствовали. Хотя по договоренности с рыбфлотом матросов обыскивали перед посадкой в самолет, они все равно умудрялись протащить спиртное, надирались и устраивали дебоши. Рыбаки, попавшие в перуанскую полицию, раскачивали самолет. Натурально раскачивали: стали в две шеренги и по очереди дружно прыгали. Им морской качки захотелось. Самолет как раз пересекал океан. Летчики и стюардессы изрядно помучились, пока утихомиривали дебоширов. Некоторых даже связали. Напуганные пассажиры в аэропорту заявили о бесчинствах террористической группы. Рыбаков арестовали. Юра, Сергей и капитан судна улаживали конфликт.

Юра предложил Сергею отметить конец суматошного дня, они заехали за женами и провели вечер в ресторане.

Анна знала Веру в лицо. Видела на приемах в посольстве. Похожа на картинку лошади. Есть такие – рамочка, в рамочке рисунок. Изображена лошадь знаменитой породы. Холодная, совершенная красота.

И вдруг эта небожительница оказалась мягким и приветливым человеком. Анна ошибалась, принимая Верину сдержанность и немногословность за холодный светский снобизм. При близком рассмотрении Верина красота если не меркла, то приземлялась – благодаря самоиронии и легкому юмору. По запасам доброты и готовности помогать людям Вера могла сравниться только с Ирой Гуревич. Правда, Ирино участие всеми принималось с потребительской небрежностью, а Верино – как монаршая милость.

Анна буквально влюбилась в Веру. Вера отвечала взаимностью, но дистанцию сохраняла долго, почти год. Боялась потерять подругу, обладавшую качествами, которые у самой Веры отсутствовали, – заразительная смешливость, энергичность, хозяйственная сметка, упорство в достижении цели. Вера боялась потерять Анну, потому что хорошо помнила предостережения мамы и слова, в которые облекла свекровь Анна Рудольфовна ту же мысль: ни с кем не дружи за границей взасос. Теперь Вера и сама видела: оторванный от родины человек стремится найти среди соотечественников близкую душу и набрасывается на нее с пылом и трепетом. Дружба, не разбавленная общением с оставшимися дома родными, соседями, приятелями, сослуживцами, походит на лихорадочное питание концентратами. Обжорство, как правило, быстро вызывает отвращение. Посольство дымится от взаимных обид, разочарований, сплетен и наветов. Инициаторами как страстной дружбы, так и бурной вражды чаще всего оказываются женщины, потому что именно они изнывают от барского безделья.

Мужская дружба, не предполагающая интимных откровений и долгих задушевных разговоров, бывает проще и долговечнее. Юре и Сергею было достаточно двух взаимных увлечений – рыбалки и преферанса, чтобы с удовольствием проводить вместе время.

Вначале Анне не понравился Верин муж. Она за глаза называла Сергея чванливым энциклопедическим словарем. Именно словарем – обо всем он знал, но не глубоко, обо всем имел мнение, но совершенно неоригинальное, а как из учебника или передовой статьи в газете. Но со временем Анна перестала замечать недостатки Сергея, вернее, воспринимала их как слабости близкого человека, которому многое прощается, потому что он свой.

В Лиме Крафты и Самойловы редкий выходной проводили отдельно, да и среди недели виделись. В Москве вот уже месяц только перезванивались. Погрязли в ремонтах и переездах. Все соглашались – безобразие, но встретиться без повода не удавалось. Наконец, повод собраться у Крафтов нашелся. Сергей уезжал в короткую командировку в Мексику, Вера со свекровью перебиралась на дачу. Она предложила хотя бы на неделю взять с собой Дарью. Самойловы не любили расставаться с дочерью, но с Вериными доводами согласились: погода отличная, а девочка путается под ногами в пыльной квартире.

Они не могли наговориться: вспоминали житье в Лиме, пересказывали московские события, обсуждали положение в стране и карьерные планы Юры и Сергея, дружно сокрушались, что следующая длительная командировка вряд ли состоится в одну и ту же страну, Сергея планировали в Мексику, а Юре обещали Испанию.

Вера подарила Дашеньке красиво иллюстрированный том детской биологической энциклопедии, и та не расставалась с книгой весь вечер. Произвела на Анну Рудольфовну впечатление положительной тихой девочки. Сережина мама даже мысленно простила Вере своеволие с приглашением чужого ребенка на дачу. Как оказалось, более всего Дашу заинтересовала глава «Размножение». Вера и Анна мыли посуду на кухне, с вопросом Дарья обратилась к папе и дяде Сереже.

– Мне всё ясно про клетки, – объявила она. – Женщинская клетка и мужнинская соединяются и растут. Мне не ясно про мероприятие, когда они соединяются.

Юра сразу понял ход мысли дочери и расхохотался.

– Что? – удивился Сергей. – Какое мероприятие?

– Это я спрашиваю про мероприятие. Как клетки одна в другую влезают? Там ничего не написано.

– Ну, это… это, – растерялся Сергей, – это только мама знает.

– Правильно, – поддержал его Юра, – отправляйся на кухню и спроси у мамы и тети Веры.

На кухне Дашин вопрос вызвал такую же реакцию. Вера от смеха склонилась над раковиной.

– Обыкновенное мероприятие, например, например… – Анна расхохоталась.

– Какое-то веселое дело. – Дарья в раздражении топнула ножкой. – Все смеются, а мне ничего не говорят.

– Вот я закончу мыть посуду, – пообещала Вера, – приду в комнату и все тебе объясню, даже книжку покажу с картинками. Если, конечно, твой интерес сохранится. А пока, может быть, ты посмотришь свои любимые мультики?

Во время чаепития внимание Дарьи переключилось на политику. После мультфильмов по телевизору показывали выступление известного публициста. Он ругал прошлые времена и часто повторял слово «застой». Дарья никак не могла понять, как народ двигался во время застоя, ведь это приказ замереть, как в детской игре.

– Жухлили, – пояснил ей Юра.

Анна Рудольфовна, которая весь вечер не могла протиснуться в оживленную беседу молодежи, наконец взяла реванш. Она десять минут держала речь о Горбачеве, о Ельцине, о перестройке, о принципах, которыми нельзя поступаться, – и было совершенно непонятно, что она хочет сказать. Хвалебные слова в устах Анны Рудольфовны почему-то воспринимались как оскорбление, а критика наводила на мысль о достоинствах критикуемого. Самойловы восприняли монолог Сережиной мамы как сигнал к прощанию.

То, что случилось потом, походило на вязкий, невымываемый из памяти кошмарный сон. Он поселил чувство мучительной вины: за беспомощность и за тайную радость – это произошло не со мной.

Юра хотел, чтобы Дарья проводила их с Анной до такси. Они спускались по широкой лестнице старинного генеральского дома Крафтов. Сергей шел впереди, Юра нес на руках дочь и весело припрыгивал на ступеньках, Анна и Вера замыкали группу. Ни Сергей, ни Юра не заметили арбузной корки. Сергей благополучно миновал ее, а Юра наступил, поскользнулся. Он не мог взмахнуть руками, чтобы смягчить падение, потому что держал Дарью. Падая, только успел сбросить Дашу к груди и защитить ее своим телом от удара. Его голова с громадной высоты летела прямо на живот Анне. Она успела отшатнуться и развернуться к перилам.

Звук разбивающегося о камень человеческого черепа, хруст ломающейся кости был ужасен. На несколько секунд все застыли в шоке, даже женщины не вскрикнули. Только Даша копошилась на теле отца, пытаясь освободиться от его рук. Лужа крови, густой и темной в тусклом освещении подъезда, медленно выползала из-под головы Юры. Пятно быстро увеличивалось и приближалось к валявшемуся рядом окурку.

Первым пришел в себя Сергей. Он подхватил Дарью, передал ее жене и велел бежать домой, вызывать «скорую».

– Звони хоть в «кремлёвку», быстро звони! – почему-то урожающе кричал он. – Пусть мчатся, немедленно! Что делать? Что делать, я тебя спрашиваю? – тормошил он Анну. – Он без сознания? Его можно трогать, переносить?

Анна не понимала, о чем он говорит. Она обеими руками крепко держалась за перила и с удивлением смотрела на лежащего мужа. Искала в мыслях, вдруг ставших резиново тугими и замедленными, спасительный рычажок. Нужно вернуть все назад, это можно сделать, только надо найти правильную мысль. Как в магнитофоне, нажал кнопку – и лента побежала обратно. Где же эта кнопка? Где?!

До сознания дошло, что Сергей матерится. Надо же, Крафт, оказывается, умеет грубо ругаться. А в подъезде у них тоже грязно. Окурки. Арбузная корка. Арбуз в Москве в мае? Это было в каком-то фильме. Не хватает фразы «Черт побьери!». Почему Юра ее не сказал? Было бы остроумно. О чем Сергей меня спрашивает? О травме.

С языка вдруг сорвались когда-то зазубренные, но давно забытые слова из учебника по травматологии:

– При открытых черепно-мозговых травмах мирного времени наблюдаются рвано-ушибленные раны мягких покровов черепа с образованием загрязненных карманов, отслойкой ткани, размозжением краев раны, обнажением кости, сочетающиеся с переломом костей черепа и повреждением головного мозга.

– Что ты несешь?! – Сергей метался на ступенях и не знал, что делать. – Если ты рехнулась, то не вовремя. Возьми себя в руки. Смотри, сколько уже крови. Его надо перевязать, слышишь?

– Да, – Анна видела перед собой строчки учебника, – наложить асептическую повязку, но осторожно, потому что костные отломки могут внедриться в оболочку мозга. Предупредить попадание рвотных масс в дыхательные пути, расстегнуть воротник и пояс.

– Какая рвота, ты видишь, он без сознания.

Прибежала Вера с бинтами, руки у нее дрожали. Сергей забрал бинты, поднял Юрину голову и положил их на рану, Анна отстраненно наблюдала за его действиями. Она чувствовала, что ответ близок. Еще немного – и все будет хорошо. Рядом с ней будет Юра. А этот неподвижный человек – нет, не он. Юра не может так с ней поступить. Пальцы затекли. Отпустила перила. Посмотрела на руки – вот досада, ногти сломала.

Ни в Сережиной машине, когда они ехали за пронзительно гудящей «скорой», ни в больнице Анна не выходила из транса. Сергей пытался отвлечь ее разговором, но Анна не отвечала на его вопросы. Вера осталась опекать плачущую Дарью и Анну Рудольфовну, которая требовала и ей вызвать «скорую», боялась, как бы не случился инфаркт на нервной почве.

В час ночи у Сергея улетал самолет в Мехико, но он не ушел из больницы, пока не прибыла Луиза Ивановна. Свекровь принялась плакать и расспрашивать невестку. Анна тихонько рассмеялась ее глупости – все-таки нелепый человек Луиза Ивановна. Как только она способна допустить, что с Юрой может случиться несчастье? Она просто не любит его. Да, точно, она его не любит. Всегда такой была. Слабая, трепетная. Муж ее баловал, потом сын заботился. А у него, между прочим, своя семья.

– Все будет хорошо, не плачьте, – буркнула Анна.

– Правда? – Луиза Ивановна не заметила грубого тона. – Анечка, солнышко, ты ведь медик, ты все видела, и врачи говорили, да?

Луиза Ивановна хотела присосаться к Анниной душе и облегчить свои переживания. Не выйдет. Не до нее сейчас.

Закрыв глаза и прислонившись головой к стене, Анна искала ответ на самый главный вопрос. Сосредоточиться мешала боль в спине и внизу живота. Очевидно, кресло неудобное. Луиза Ивановна еще некоторое время приставала с вопросами, но, не получив ответа от дремлющей невестки, тоже замолчала.

Около трех часов ночи вышел дежурный хирург, делавший операцию. Он сказал, что Юра жив, но состояние его крайне тяжелое. Еще что-то говорил о кровоизлиянии, кризисе в ближайшие дни – Анна не слушала и не понимала. Хирург внимательно посмотрел на нее и спросил:

– Вам сделать укол? Если держитесь, то в вашем положении лучше обойтись без инъекций, но если совсем худо…

– Спасибо, не надо, – проговорила Анна.

Ей хотелось пожелать ему приятного аппетита, ведь он сейчас пойдет в ординаторскую пить чай. Но она вовремя сообразила, что подобная фраза неуместна.

Луиза Ивановна предложила отправиться вместе в новую квартиру или к ней домой. Выслушивать стенания свекрови? Анна решительно отказалась. Частник на «Жигулях», которого они поймали у больницы, отвез сначала Луизу Ивановну, а потом Анну.

У нее не оказалось денег. С большим трудом она соображала: деньги были у Юры, одежда Юры у нее в руках, нужно поискать бумажник в карманах брюк. Чтобы выстроить эту цепочку мыслей, ей понадобилось несколько минут.

Поднимаясь по лестнице, она несколько раз останавливалась переждать боль в пояснице. Радикулита только не хватало. Дома Анна бесцельно ходила из комнаты в комнату, что-то искала. Уже начала злиться на себя, бестолковую, неспособную решить простую задачу.

«Надо выпить рюмку коньяку», – решила она. Достала початую бутылку, вспомнила, как разливали из нее Ольге и Ирине. Девочки приходили, как хорошо было.

Она налила коньяк в рюмку и замерла – по внутренней стороне бедер быстрыми струйками текла теплая жидкость. Что это еще? Задрав юбку, она растерянно смотрела на увеличивающуюся лужу между ступнями на полу. Роды, сообразила Анна. Воды отходят. «Я рожаю. Это были схватки, а не радикулит. Идиотка. Нет, хорошо, можно пока не думать о том рычажке. Роды преждевременные. Вспоминай. Так, ребенок может родиться нормальным после двадцати четырех недель беременности. У него уже что-то там, не помню что, закладывается в мозг. Сколько у меня недель? Не помню. Восемь месяцев. Восемь на четыре тридцать два. Это больше двадцати четырех? Точно, больше. Дура, – снова она обругала себя, – не о том думаю. Первые роды были быстрыми, значит, вторые могут быть стремительными. Стремительными – это сколько времени? Не помню. Опять не то. Надо посчитать время между схватками. Нет, сначала позвонить Ольге, она сказала, что устроит меня рожать к себе».

Тело скрутила пронзительная судорога. Анна закричала от боли. Поздно звонить в «Скорую». Не успеют приехать. Кирюшка родится через несколько минут. Сознание наконец прояснилось. Теперь Анна соображала четко и быстро. Справится она одна? Вряд ли, особенно если возникнут осложнения. Звонить в «Скорую»? Не успеют. Она дождалась конца схватки, стянула рывком клеенку с кухонного стола. На пол полетели бутылка, рюмка, хлебница, еще что-то. Поволокла клеенку за собой в комнату.

– Подождите, подождите, – уговаривала Анна свое тело и сыночка. – Подо-о-о…

Новая схватка застала ее у шкафа, из которого она доставала чистые простыни и полотенца.

Что еще нужно? Пеленки сейчас не найти, они в какой-то коробке. Анна прихватила ножницы, бутылочку со спиртом и суровые нитки. Хорошо, что все оказалось рядом и на месте. Она по стенке поползла из квартиры.

Анна давила на кнопку звонка квартиры Славы и Марины и рычала от боли. Три минуты, ей еще нужно три минуты. Слава и Марина выскочили вместе, он в пестрых ситцевых трусах и майке, она в ночной рубашке со множеством оборок. Анна раздвинула их руками и бросилась в квартиру.

– Я рожаю, – крикнула на ходу, – помогите!

Большая комната, диван. Подойдет. Схватка.

– Разложи-и-и. – Анна застонала и показала Славе на диван.

Слава будет принимать ребенка, решила Анна, она почему-то доверяла ему больше, чем Марине. Пусть Марина звонит в «скорую». Анна бросила на диван клеенку, сверху простыню. Пришла первая потуга. Все, началось.

– Гры-ы-ы… – по-звериному зарычала Анна, сдерживая потугу.

Ничего она толком не успеет объяснить Славе. Все равно он промежность ей не сумеет сдержать от разрывов. Располосуется она в клочья. Не важно, главное, чтобы ребенок правильно лежал. А если он идет ножками или попой? Не думать об этом. Остается только молиться. Кирочка, мальчик, ты же правильно идешь? Миленький, только правильно, только головкой вперед.

Анна сбросила и белье. Легла на диван. Неудобно, нет упора. Ничего, обхватит руками голени.

– Что делать-то, ешкин корень? – Голос Славы дрожал от волнения. – Ой, там у тебя что-то уже показалось!

– Головка? Головка? – в перерыве между потугами твердила Анна.

– Да, не бутылка же. Волосатая подкатывала.

– Слава, головка сама родится, ты не мешай, просто подставь руки. Не сдави ни в коем случае. Все остальное я сделаю сама. Ты ребенка как бы выкрути из меня-я-я!.. – Анна снова зарычала.

Потуги следовали одна за другой. Но вытолкнуть ребенка было чрезвычайно трудно. Она покрылась испариной, волосы прилипли ко лбу. Отпустила руки – неудобно, уперлась ногами в боковую стенку дивана. Марина сзади держала ее за плечи. Вместе со Славой они уговаривали:

– Ну, давай же, давай! Сильнее, еще сильнее!

В последней потуге Анна собрала все силы, с ужасом думая, что еще раз так напрячься она не сможет. Но он родился!

Анна хотела сказать, чтобы опустили Кирюшку вниз головой, шлепнули по попке, если не закричит. Но только сипела, восстанавливая дыхание. Никакие советы, к счастью, не понадобились. Сын смешно чихнул и закричал.

Слава держал его, нелепо отставив руки, и смотрел с ужасом:

– Караул! Он весь в какой-то пене. У него кожа слезла!

– Глупости, – сказала Марина и отобрала у него ребенка, – это смазка такая. Каково насухую продираться? Ах ты лапочка, ах ты котик. – Она умиленно чмокала губами.

– Дайте его мне, – попросила Анна, – положите мне на грудь, подстелите полотенце.

Второй раз в жизни она испытывала оглушительное счастье рождения ее ребенка. Блаженство, легкость, радость…

– Нет, а почему он такой сморщенный и красный? – не унимался Слава. – И канаты эти. – Он кивнул на пуповину, которая связывала Анну с сыном. – Надо же, какие толстые и зеленые, никогда бы не подумал, как водопроводные шланги. И потом, из тебя кровь хлещет, гарнитур нам испортила, понимаешь.

– Новый купим. – Анна блаженно улыбалась. – Вы молодцы, ребята. Спасибо! Много крови? Ну сколько много? Больше стакана? Раз меньше – значит, все нормально. Марина, принеси какую-нибудь мисочку, судочек, скоро послед будет отходить.

Пуповина уже не пульсировала. «Скорой» все не было. Будем сами обрезать пуповину, решила Анна. Она объясняла ребятам, что нужно делать, подбадривала их. У Славы и Марины дрожали руки – страшно резать ножницами человеческую плоть. Они роняли бинты на пол, сталкивались головами, но в целом для новичков-акушеров действовали замечательно.

Говорили все трое, вернее – четверо. Кирюшка хныкал, Анна отдавала распоряжения, Марина вслух их повторяла, Слава тихо поругивался. Отправлял далеко Кирюшу, своего Кольку и всех младенцев планеты, вслед за ними Анну и всех рожениц. Благодарил Провидение, что не родился женщиной и не стал врачом.

– Какой у нас славный мальчик! Ах ты мой котеночек! – Марина держала на руках младенца с перевязанным животиком и умилялась. – Ах ты моя лапочка! Ну, не плачь!

Анна почувствовала схватывающую боль в пояснице. Плацента отходит.

– Слава, – позвала она, – помоги.

Слава занял исходную позицию у роженицы в ногах. Ни он, ни Анна не испытывали смущения. Какое тут стеснение, когда страхов натерпелись.

– Кишки из тебя торчат, – сказал Слава. – Нет, ну сколько кровищи, прямо харакири, разбери тебя нелегкая. Давай овцу.

– Что?

– Особо важные ценные указания.

– Намотай на руку пуповину, мисочку подставь. Как куда? Под это самое место, откуда ребеночек появился.

– Вот именно, что место, – бурчал Слава. – Тут с вами импотентом станешь. Я привык, понимаешь, в обратную сторону…

– Перестань глупости болтать! – прикрикнула на него Марина. – Ишь разговорился. Делай, что тебе говорят.

– А я и делаю. Здорово мы все-таки парня родили. Теперь тянуть, что ли, из тебя эту кишку?

– Очень осторожно, – сказала Анна.

Она нажимала ребром ладони на низ живота, выдавливая плаценту.

Звонок в дверь раздался в тот момент, когда детское место плюхнулось в мисочку. От неожиданности все вздрогнули. Марина держала ребенка, завернутого в простыни. Слава заметался по комнате с мисочкой, в которой лежал кровавый студень плаценты со свешивающейся пуповиной. Так и пошел открывать с этим кошмарным месивом в руках.

На «скорой» приехали врач и сестра.

– Это безобразие, – первое, что сказала врач, пожилая полная женщина, увидев картину только что принятых родов, – ведь не в деревне живете. Где документы матери?

Она обращалась к Славе. Трусы, майка, лицо и ноги его – все было забрызгано кровью. Марина выглядела не лучше. Она положила ребенка рядом с Анной, теребила оборочки на ночной рубашке и робела перед врачом, как школьница.

– Что вы молчите? Вы отец? – снова спросила врач Славу.

– Точно! – встрепенулся он. – Где отец? Аня, где Юрка-то?

Анна не отрывала взгляда от лежащего рядом сына. Услышав вопрос, она повернула голову и посмотрела на Славу. Глаза ее, радостные и счастливые, медленно-медленно округлись от страха и ужаса.

Она вспомнила. Вспомнила все, что случилось накануне. Нет никакого рычажка, никаких кнопок нет. Темное облако, маячившее до сих пор вдалеке, надвинулось, наползло на нее. Анна закричала, брызнули слезы, сразу перешедшие в судорожные рыдания. Тело сотрясала крупная дрожь.

– Всем выйти, – приказала врач, – свет пригасить, и ни звука. Шприц, быстро, – сказала она сестре.

Анна не помнила, как ее везли в роддом, как зашивали там многочисленные разрывы, – после уколов она проспала больше суток.

Глава 5

Костя изменил решение. Не потому, что хотел увидеть Веру. Она ему понравилась, но не настолько, чтобы любоваться ею в кругу семьи и рядом с мужем-дипломатом.

Игорь Петрович собрался уходить из группы. Он перечислил Косте четыре причины: близость лета и отпуска, необходимость закончить книгу, возможная командировка. Количество доводов наводило на мысль об их искусственности, да и лукавить Игорь Петрович не умел. Лицо выдавало старательное желание замаскировать истинные причины ухода от психотерапевта. Костя быстро понял: проблема в том, что Игорю Петровичу не по карману плата, которую требует кооператив.

Предложи ему Костя посещать занятия бесплатно (руководство медцентра наверняка прислушалось бы к аргументам Колесова), Игорь Петрович наверняка оскорбится. Поэтому Костя решил поговорить со стариком прямо и открыто, или, точнее, почти прямо и почти открыто.

Они открыли форточку в кабинете Кости, закурили.

– Игорь Петрович, ваше решение меня, признаться, очень расстраивает, – начал Костя. – И не столько из-за вашего самочувствия, сколько по причине вреда, который ваш уход нанесет группе. Мы стали командой, которая дружно идет к намеченной цели. Кто-то быстрее, кто-то медленнее, но идем мы именно командой. Вспомните, если Коля или Надя не приходят на занятия, мы сразу чувствуем их отсутствие. Это касается любого. Но вас – в первую очередь. Разве вы не понимаете, что стали своего рода моральным авторитетом? Видите ли, сознание того, что неординарная личность переживает те же проблемы, что и ты, помогает от этих проблем избавиться. Стоит какой-нибудь кинозвезде прооперировать геморрой, как у проктологов нет отбоя от желающих на ту же операцию. Вас не коробит сравнение?

– Нет-нет. Спасибо за лестное мнение. Да я сам ребят очень люблю, они ведь мне как дети.

– Вот я и прошу за них. Игорь Петрович, полгода? Этот срок необходим для максимального эффекта. Потерпите полгода?

– Ну что же. Если это нужно ребяткам.

– Спасибо. Кстати, чуть не забыл вам сказать. Наше кооперативное начальство выступило с почином: с некоторых категорий пациентов не брать плату. С ветеранов и инвалидов, кажется. Вы, возможно, попадете в число избранных. Не отказывайтесь, если предложат. С чего бы вам заботиться об их доходах? Они люди не бедные.

– Может быть, тогда Наденьку освободить от платы?

– Она пока не ветеран и, к счастью, не инвалид. Игорь Петрович, хочу попросить вас об одной услуге, – быстро перевел Костя разговор на другое, – помните, вы рекомендовали обратиться ко мне симпатичной женщине Вере Николаевне… забыл фамилию, какая-то немецкая.

– Крафт, – подсказал Игорь Петрович.

Костя кивнул и изложил просьбу: помогите устроить Анну Рудольфовну в стационар психиатрической клиники.

У мудрого и щепетильного старика могли остаться сомнения – его пытаются облагодетельствовать. Услуги – не только коллективу, но и лично врачу – маскируют интригу. Ничего другого, кроме госпитализации дипломатической вдовы, Костя придумать не сумел.

На дачу к Крафтам они ехали на старой, с бегущим оленем на капоте, «Волге» Игоря Петровича. Говорили об Анне Рудольфовне. После слов «Она, в сущности, добрый человек» – Игорь Петрович задумался и сказал:

– Хотя что значит – добрый? Говорить о милосердии любит. Но ни одного ее доброго поступка я что-то припомнить не могу. Я, знаете ли, тоже не юноша, но у Анны – точно старческий маразм. Уверена, что все наши приятели были когда-то в нее влюблены. И я в том числе. Представляете? Глупость несусветная. Мы с Сергеем, ее покойным мужем, дружили еще с института. Даже не в этом дело. Я и Анна! Полнейший абсурд.

– Почему вы так нервничаете? Она строит матримониальные планы? Женить вас на себе хочет?

– Нет, ни в коем случае. Я для нее мелкая сошка, «старый зануда и педант», как она меня называет. Но я действительно никогда не был в нее влюблен!

– Что не есть повод рушить иллюзии, помогающие человеку жить. Женщины удачно сказанный комплимент помнят иногда всю жизнь. Массу деталей, фактов собственной биографии забывают, а впечатление, которое они производили в молодости, греет их до гробовой доски. И зачем их остужать?

– Возможно, вы правы. Не знаю.

– Игорь Петрович, а какие у них отношения с Верой Николаевной?

– Верочка умница. Славная, умная девочка. Любого другого может покорить своим спокойствием и чистотой. Да, именно чистотой – это точное слово. Но только не Анну. Такой свекрови врагу не пожелаешь. Сережа, муж Верочки, работает, редко дома бывает, ему рикошетом достается. Да и вообще он для матери идол, кумир и все такое прочее. Есть у Анны еще дочь от первого брака, но она всегда была на положении Золушки. Дали образование, выдали удачно замуж и, кажется, забыли на веки вечные. Константин Владимирович, вас не смущает, что мы, кажется, сплетничаем?

– Нисколько, мы с вами вырабатываем стратегию и тактику терапевтического нашествия.

– Тогда я вам еще скажу. Моя покойная жена называла Анну Крафт артисткой-злодейкой. Анна Рудольфовна умеет быть очаровательной и легко покоряет тех людей, которые ей зачем-то нужны. Во всяком случае, прежде ей это хорошо удавалось. В блестящей карьере мужа она сыграла большую роль. Но она… простите, опять сошлюсь на слова жены. Анна получает удовольствие от унижения людей, вот именно удовольствие, как пьяница от стакана водки. Казалось бы, что за радость пнуть поверженного льва, какого-нибудь отставного министра? О мелких сошках и говорить не приходится.

Костя был уже не рад, что завел этот разговор. В числе его пациенток Анна Рудольфовна определенно никогда не будет. Игорь Петрович к установке «не сплетничаем, а терапию готовим» отнесся со всей ответственностью. Он рассказывал о тех временах, когда Анна Рудольфовна была послихой в одной из европейских стран. Послиха – значит жена посла. Слово не симпатичное, вроде зайчихи, но в дипломатических кругах принято как своего рода жаргонизм. На территории площадью два гектара Анна Рудольфовна организовала настоящую деспотию. Любимчики и фавориты-наушники, которых она постоянно меняла, плели интриги, а ниточки она держала в своих руках. Любая характеристика, назначение на должность, марка автомобиля для дипломата, работа для его жены – все и вся свершалось только с ее благословения. Но особенное удовольствие ей доставляла борьба за чистоту морального облика. В советской колонии – в посольстве, в торговом и военном представительствах – много молодежи, все семейные, но, конечно, бывали и измены, и страстные романы. Анна каждый случай, о котором ей доносили, вытаскивала на суд общественности. Ее – на заседание женсовета, его – на партийное бюро. И пошла писать губерния: допрос с пристрастием, а потом – позорите имя советского человека, моральное падение, сегодня жену, завтра родину продадите…

«Явная неудовлетворенность в сексуальной жизни», – подумал Костя, а вслух спросил:

– Неужели все дипломаты были так безропотны, что позволяли издеваться над собой?

– Конечно, не все, – от страха быть неправильно понятым Игорь Петрович даже затормозил и повернулся к Косте, – не думайте, что каста дипломатов – это некие приспособленцы и убогие духом люди. Ничего подобного. Посольский народ в своем большинстве интеллигентен, умен, образован, способен представлять и защищать интересы своей страны – задача, смею вас уверить, подчас очень непростая. За границей не только по магазинам да ресторанам шляются, а работают, напряженно работают.

– Да, разумеется, я понимаю, – успокоил его Костя. – Далеко нам еще?

– Мы уже приехали.

Загородный дом Крафтов находился в старом дачном поселке, разбитом когда-то в лесу. Мидовские чиновники садоводством и огородничеством не занимались, деревьев не вырубали. Идиллический пейзаж несколько портили строившиеся в поселке новые дома-замки из красного кирпича.

Веру они увидели, когда прошли по дорожке вглубь участка, к дому. В шортах и легкомысленной футболочке, с двумя косичками, заплетенными у висков, она казалась подростком. Костя сначала не узнал ее, а узнав, подумал, что на вид ей можно дать лет тринадцать. Подошел ближе, протянул руку, мысленно прибавил три года – шестнадцать.

Вера стояла на лестнице, прислоненной к летнему душу, и держала в руках ведерко с краской. Дарья на крыше орудовала кистью.

По заляпанному краской лицу Веры, по легкому замешательству, с которым она поздоровалась, можно было понять – их не ждали. Но вышедшая на крыльцо Анна Рудольфовна, давно и медленно стареющая женщина, в шелковом платье, с бусами на шее и браслетами на запястьях, сказала низким, хорошо поставленным голосом учительницы:

– Я уже решила, что вы передумали нас посетить.

Когда Игорь Петрович представил ей Костю, она протянула руку ладошкой вниз – для поцелуя. Но, по-мальчишески решив отомстить за смущение Веры, которую Анна Рудольфовна не сочла нужным предупредить о гостях, Костя пожал руку в перстнях.

– Вы познакомились с моей невесткой? – осведомилась Анна Рудольфовна.

– Только что, – соврал Костя.

После церемонии представления он вернулся к Вере с Дашей, предложил помощь в малярных работах.

Дарья спускаться с крыши душа не желала.

– Почему это мы должны бросать? Из-за них, че ли? – возмущалась она. – Тут немножечко осталось.

– Все, Дашенька, – уговаривала ее Вера, – работы имени Тома Сойера окончены, завтра докрасим.

Дарья плюхнулась животом на незакрашенную часть крыши, свесила вниз кудрявую головку.

– Ты кто? – спросила она Костю.

– Вы, – поправила ее Вера.

– Ну вы, че ли, не все, че ли, равно.

– Меня зовут Константин Владимирович. Можешь звать дядей Костей, но не дедушкой. Договорились?

– Нет, че ли, я не понимаю. А по работе кто?

– По профессии, – снова поправила ее Вера.

– Доктор.

Костя улыбался: симпатичные, залитые солнечным светом на фоне зелени деревьев, девчонки. Маленькая, с черными цыганскими кудряшками, любопытными глазенками, походила на вертлявого чёртика. Старшая – на школьницу на практике после учебного года. Костя старался не опускать глаза, не разглядывать девичью грудь, не стянутую бюстгальтером под тоненькой майкой. И не пялиться на бедра.

– Какой доктор? – спросила Даша.

– Думаю, что хороший.

– Чё ли не понимаете? Что вы лечите: че ли там рты или ноги?

– Чёликать мы научились у шофера, который перевозил нас на дачу, – пояснила Вера.

– Я чё ли там лечу характеры людей, – сказал Костя.

– Настроение? – уточнила Даша.

– Настроение, – согласился Костя.

– Чё ли вы клоун? – Дарья взвизгнула от восхищения.

Костя расхохотался и весело подтвердил Дашино определение.

– Давай отпустим тетю Веру, – предложил он, – а сами докрасим. Похоже, нам есть о чем поговорить.

Вера воспротивилась эксплуатации гостей, но ее быстро уговорили. Дарье надо было задать Косте множество вопросов. Ее интересовало, может ли он лечить настроение кошек и собак. Костя, отвечая девочке и придерживая лестницу, оглянулся, чтобы увидеть ноги Веры, шедшей к дому. Красивые ножки.

Обед в саду, точнее, в лесу – среди деревьев не было ни одного плодового, а только ели и березы, – со старинным фарфором и серебряными вилками, напоминал мизансцену из чеховских спектаклей. Разговор, направляемый Анной Рудольфовной, казался вполне светским и умеренно интеллектуальным.

– Вам знакома книга Отто Вейнингера «Пол и характер»? – спросила она Костю.

– Да, знакома.

– Только не говорите мне, что вы согласны с этим ужасным немцем. – Анна Рудольфовна жеманно погрозила пальчиком. – Он низводит женщин до положения биологических машин. В каких-то главах он, безусловно, гениален, но скажите, как можно согласиться с утверждением о том, что материнская любовь безнравственна? Да, мы любим своих детей безумно, слепо, со всеми их недостатками. И поэтому мы, женщины, безнравственны? А разделить всех женщин на два класса – матерей и проституток? Это не безнравственно?

По тому, как Анна Рудольфовна критиковала Вейнингера, Костя понял, что книгу она либо не читала, либо обладала способностью выщипывать из текста пикантные кусочки, как отщипывают изюм от булочки. Чтобы прослыть эрудированным человеком – ход беспроигрышный.

Он слегка поддержал Анну Рудольфовну, выдвинув аргумент существования отцовской любви, которая бывает так же слепа, как и материнская. Потом растолковал некоторые любопытные, с его точки зрения, места в книге. Перешел на проблемы с психикой у самого автора: Вейнингер, написавший книгу, развенчивающую женщину, покончил с собой из-за неразделенной любви. У Анны Рудольфовны теперь будут новые факты для другого «интеллектуального» разговора на эту тему.

Заговорили об отечественном здравоохранении. У каждого были к нему претензии и рассказ о некомпетентности или черствости врачей. Костя высказал банальную мысль о том, что здоровье людей зависит от экономического благополучия общества, которое, в свою очередь, складывается из экономического благополучия отдельных его членов. В качестве примера привел геронтологическую клинику санаторного типа в их больнице и живописал ее достоинства.

– В подобном заведении, – говорил он, – всякий человек после пятидесяти должен провести хотя бы один месяц в году. Это реальный способ продлить жизнь и оставаться здоровым, хотя и не дешевый. Впрочем, и богатых людей в нашем городе немало. На госпитализацию очередь. Даже мы, врачи, устраиваем туда своих родителей и друзей по старому как мир способу – по знакомству.

Крючок был заброшен, оставалось надеяться, что Анна Рудольфовна наживку проглотит. Больше к этой теме Костя возвращаться не собирался. Ему вообще хотелось общаться не с напыщенной Анной Рудольфовной и не с Игорем Петровичем, который до сих пор переживал из-за своих откровений в автомобиле, а с красивой молодой женщиной, с Верой. Она теперь была в легком ситцевом платье, волосы убрала в пучок, но на лбу, на висках, на затылке они слегка выбились, что делало ее по-домашнему милой. Прав был Игорь Петрович – Вера действительно окружена атмосферой удивительной чистоты. Но к слову «удивительной» Костя бы добавил – «возбуждающей».

Им удалось остаться вдвоем только к вечеру, когда Вера и Даша пошли провожать его до станции. Игорь Петрович уезжал на следующий день.

Дарья прыгала по лесной тропинке, собирала цветы, спрашивала их названия. Костя не знал ни одного растения, Вера – почти все. Она научила Дашу плести венок, и девочка погрузилась в это занятие.

На яркой, еще по-весеннему чистой зелени травы и деревьев желтыми и пурпурными красками играли солнечные блики. Темнеющий лес источал цветочно-терпкие ароматы, которые сдерживал знойным днем.

Костя подумал о том, что он, в сущности, лишен очень многих важных для человека вещей. Вот таких прогулок по лесу, верной и доброй жены, ребенка, семейного гнезда, в котором можно расслабиться и отдохнуть от профессиональных проблем.

– Я хотела вас спросить, – начала Вера. – С Дашиным отцом случилось несчастье…

Она остановилась, повернулась к Косте, как бы подчеркивая важность предстоящего разговора. Он видел ее волнение и почувствовал укол ревности к Дашиному папе. Почему Вера о нем беспокоится?

– Он упал, – продолжала Вера, – упал на лестнице. Голова разбита, кровь, глаза закатились, потерял сознание – словом, страшно, очень страшно. Даша у нас уже неделю. Я звоню им домой в Москву – никто не отвечает. В больнице, в справочной, говорят, что состояние Юры тяжелое. Аня, мама Дашеньки, в положении, через месяц должна рожать. Моя свекровь не может остаться и на несколько часов одна, но на следующей неделе я все-таки поеду с Дашей в Москву. Неопределенность изнурительна. Как вы думаете, чем подобная травма может грозить Юре?

Костя ответил не сразу. Он сорвал травинку и задумчиво ее покусывал.

– Я не специалист. Единственное, что могу сказать… Видите ли, только один орган человеческого тела природа спрятала особенно надежно – мозг. Прочные кости черепа, особая жидкость, в которой мозг плавает. Потому что его надо тщательно беречь от травм, сотрясений. Более того, как вы знаете, кровь движется по сосудам под особым давлением и пульсируя. Но на входе в мозг расположены механизмы, которые эту пульсацию убирают, кровь идет ровным потоком и с другим давлением. Все это очень тонко и сложно, по сути, мало нами понято и изучено… Думаю, у вашего друга возникнут те же осложнения, что бывают у людей, перенесших инсульт, – паралич, потеря памяти, навыков чтения, письма и прочее. Все зависит от того, какой участок мозга и насколько пострадал.

Костя не хотел говорить о почти неизбежных нарушениях психики у этих больных.

Чтобы немного отвлечь Веру, он рассказал об удивительной способности одних участков мозга брать на себя функции других, пораженных. Так, собственно, и происходит выздоровление человека. Вспомнил курьезные случаи: у одного монтажника после падения с большой высоты неожиданно открылись способности живописца. Он оставил прежнюю профессию и весь отдался новому призванию. Даже несколько выставок провел. Описан и другой случай: после сильного сотрясения мозга у невежественного крестьянского парня появилась необыкновенная тяга к знаниям, он поступил в университет и впоследствии защитил диссертацию.

Костя не стал уточнять, что в истории медицины таких случаев не наберется и полдесятка на многие миллионы.

Глава 6

Вере открыла незнакомая женщина с младенцем на руках.

– Простите, – начала растерянно Вера, но ее прервал Дарьин вопль:

– Тетя Таня приехала! А это Кирюшка? Вот здорово! Покажите мне его немедленно!

Вера слышала от Анны, что в Донецке живет ее старшая сестра. Таня, по рассказам же, знала о подруге сестры. Преодолеть неловкость первых минут знакомства помогла неугомонная Даша. Таня терпеливо отвечала на град вопросов племянницы: «Почему у него глаза закрыты? Когда мы будем его кормить? Он улыбаться умеет? А разговаривать? А как мы узнаем, что он описался? С ним гулять на улице можно? Где продают коляски для маленьких?» – но наконец не выдержала:

– Даша, тебе бабушка прислала черешню. Мытая на столе в кухне. Иди-ка подкрепись. Нет, Кирюше пока нельзя фрукты, так что можешь поглотить все.

Теперь Татьяна могла ответить на вопросы Веры, но она сама знала мало. Приехала два дня назад. Мальчик, несмотря на то что родился преждевременно, вполне здоровенький. Анну больше недели держали в больнице, только сегодня выписали. А рожала она дома, соседи помогли. Да, ужасно. Сейчас Анна в больнице у Юры. Его перевели из реанимации в палату.

Общим у сестер был только цвет волос – насыщенно-черный, но обе неуловимо походили друг на друга ласковым, домашним, сразу внушающим доверие выражением глаз, улыбкой, плавными движениями, одинаковыми жестами. Таня вызвала у Веры то же чувство, что и Анна при первом знакомстве, – простоты и надежности.

Таня пеленала Кирюшу на диване, меняла мокрые пеленки. Вера и Даша рассматривали маленькое тельце, забавно подрагивающие ножки и ручки. Дарью интересовало, зачем братику столько пеленок, как каждая из них называется, возмущал запрет тети Тани давать Кирке не только конфеты, но и соски и даже вообще близко к нему подходить. Вера, наблюдая, как ловко Татьяна управляется с младенцем, думала о том, что никогда в жизни она не сможет выносить, родить вот такое чудо, никогда не будет пеленать своего ребенка, кормить его грудью, держать на руках. Сколько она молилась, сколько слез пролила. Но против природы, которая обошлась с ней жестоко – не дала нормального детородного органа, – молитвы бессильны. Они даже кощунственны.

Остаток дня до приезда Анны они провели, расставляя мебель и разбирая вещи. Тяжелые шкафы и сервант помог водворить на место заглянувший справиться о здоровье крестника сосед Слава.

– Да ты, парень, вырос уже! – крякнул он, увидев Кирилла. – Я же его своими руками! Девочки, вы себе не представляете, что пережил. Мама родная! Мы спим, она влетает, рожаю, кричит. Бац на диван и давай тужиться. У меня голова дыбом – глаза из ушей смотрят. Тут эта молекула появляется – красно-синий в пене и со шлангами водопроводными. Все, думаю, кранты, мутанта родили. Нет, говорят, все нормально. А кровищи! Врач приехала, а у нас как на бойне. Я ребятам в таксопарке рассказал, меня теперь все Акушером зовут. А что? Горжусь. Это вам не слона брить, какого пацана на свет вытащили. С Юрой, конечно… Да, жалко человека. Я его-то и не знал толком, только познакомились.

Втроем они работали до десяти вечера и в конце концов привели квартиру в приемлемый для жизни вид. Осталось повесить шторы – какие и куда, должна была сказать Анна.

Как она потускнела, подумала Вера, когда Анна вернулась домой. Тусклыми стали волосы – раньше на них перламутровым венцом играла радуга. Тусклыми были карие глаза – словно свет в них разучился отражаться. Молочно-белая кожа приобрела землистый оттенок и обвисла, большой живот еще не подтянулся после родов, одежда мешковатая – Анна была пыльной тенью себя прежней.

Она шаталась от усталости. Ей только сегодня сняли швы и предупредили, что еще десять дней нельзя садиться – только лежать и стоять, чтобы рубцы не разошлись. Поэтому она ехала в больницу на метро, а не на такси, а там стояла целый день в палате у Юриной кровати. Ноги подкашивались.

Не раздеваясь, Анна прилегла на диван, закрыла глаза.

– Да, он пришел в себя, – вяло отвечала она на расспросы. – У него акинетический синдром. Лежит неподвижно, но с открытыми глазами, может даже следить за действиями других людей. Но совершенно не реагирует на речь – ни словом, ни мимикой. Меня не узнал, мать тоже. Что? Как долго? Никто не может сказать. Главное – остался жив и уже есть какой-то прогресс. За ним нужен уход. Больница хорошая, но ухода надлежащего нет. Буду ездить к нему каждый день. Я никому не могу его доверить.

Анна открыла глаза и тщетно силилась удержать слезы: они текли по щекам, медленно, привычно.

– Мама, ты плачешь? – поразилась Даша. – Ты ударилась больно?

– Да, доченька, ударилась. Сейчас перестану. Я не знаю… не знаю, как можно жить без него…

– Без папы? – недоуменно пожала плечами Даша. – Разве ты, мама, че ли, глупая женщина? Без нашего папы жить нельзя воще. Это идеальный мужчина для таких неординарных женщин, как ты и я.

– Лексика моей свекрови, – пояснила Вера.

– Нюра, надо Кирилла кормить. Как ты? – спросила Татьяна.

– Нет, – качнула головой Анна, – не пришло молоко. Вот еще одна проблема. Мне и уколы гормональные в роддоме делали, и ультразвуком массировали – пусто. А с Дашей было все в порядке, я ее до восьми месяцев кормила.

– Сегодня приходила врач, – сказала Таня, – выписала рецепт на детскую кухню.

– Да, хорошо, – отозвалась Анна, – то есть плохо. Хотя бы до трех месяцев подержать его на грудном вскармливании. В роддоме ему давали молоко одной женщины, и с собой она мне пол-литра нацедила. Есть еще в холодильнике? У нее на пятерых хватит, продавать будет. Она тоже выписалась, но живет далеко, в Медведкове. Кто туда ездить будет? Да и как его довезти, чтобы не испортилось?

– Я буду ездить, – сказала Вера, – и у нас есть сумка-холодильник. Мы в Перу на пикники с ней выбирались. Ты позвони этой женщине, договорись, что я завтра приеду.

Анна не стала возражать. У нее не было сил даже поблагодарить Веру, и вообще разговаривать, заботиться о детях, принять душ – только спать.

Вера ехала в метро домой и предавалась несбыточным мечтам. Она представляла, что Анна согласилась отдать им Кирюшу. Вот он живет у них. Вера пеленает его, укачивает, Сережа выходит с коляской на прогулку… Она отгоняла от себя эти картинки, но они снова и снова возникали перед глазами.

Вначале Сережа даже слышать не хотел о том, чтобы взять чужого ребенка, сироту. «Мой единственный ребенок – это ты», – говорил он. На самом деле место ребенка в их семье заняла Анна Рудольфовна. Теперь Сережа уже не так категоричен, но постоянно откладывает: то им надо ехать в командировку, то сделать ремонт, то накопить денег, то мама болеет, то отпуск на носу.

Сама не заметив того, Вера стала мысленно пересказывать историю своих отношений с мужем Константину Владимировичу. Впрочем, ничего странного, ведь Колесов – психотерапевт. С ним все откровенничают. Вера смотрела на схему метро в вагоне, а видела лицо Кости. Ласковые глаза, легкая поощряющая улыбка.

В Институт международных отношений Вера попала в составе тех девяноста девяти процентов абитуриентов, которые проходили в этот вуз по конкурсу родителей. Но ее совесть могла быть спокойной: она окончила школу с золотой медалью, год дополнительно занималась с репетиторами, и, будь экзамены справедливыми, она бы их выдержала без поддержки папы – заведующего консульским отделом МИДа.

Дружба с Сережей началась с первого курса. Учиться было легко, времени свободного много, и они проводили его сообразно возрасту – собирались небольшой компанией на квартирах или на дачах, когда там не было родителей, ходили в рестораны, на модные спектакли и выставки, подпольные концерты рок-групп. Сережа стал ее рыцарем незаметно, но прочно. На третьем курсе они поженились и жили, в отличие от многих друзей, спокойно и размеренно.

Но Вере почему-то запомнились слова Олега Костина, сына рабочего и крестьянки, как звали его в институте. Он поступил в МГИМО не по блату, а в числе того одного процента, который допускали в престижное учебное заведение для объективности социальной картины. Завалить его было бы сложно: Олег обладал уникальной памятью и интеллектом. К вступительным экзаменам он, кажется, знал наизусть программу вплоть до третьего курса. Во время сессий не раз заставлял экзаменаторов краснеть, демонстрируя превосходящую их уровень эрудицию. Но воля и честолюбие у него отсутствовали. Олег стал пить. Заканчивал он институт уже на инерции прежних знаний, окончательно превратившись в алкоголика.

На вечеринке по случаю помолвки Веры и Сергея он напился и неожиданно стал бросать в лицо Сергею обвинения:

– Ловкий ты парень, Крафт. Если папа – то посол, если второй язык – то английский, а не хинди, как у некоторых. Если жена – то самая красивая девушка в институте. Как ты ее окучил, а? Пеленки потуже затянул? Мне тебя, Верка, жалко. Так ты и не выбралась из младенческого возраста. Ну что ты в нем нашла? Он же пигмей рядом с тобой, ничтожество.

– За такие слова можно и схлопотать! – вспыхнул Сергей.

– А что ты мне сделаешь? – ухмыльнулся Олег. – По морде врежешь? Не верю. Такие, как ты, топят людей за канцелярскими столами, а кулаком двинуть тебе слабо.

Вера видела, что Сергей разозлился. Красные пятна на шее – такие же были у него, когда к ней в метро пристал пьяный офицер. Сергей тогда схватил ее за руку и вытащил из вагона, хотя им надо было ехать до следующей остановки. Он поступил правильно: случись драка, вмешайся милиция – и в институт обязательно придет бумага, а с этим у них строго, могут и отчислить. И кроме всего прочего, чтобы сдержать себя, полагала Вера, требуется мужества больше, чем для вульгарного выяснения отношений с помощью кулаков.

– Завидуешь? – ухмыльнулся Сергей.

– Конечно, – с готовностью согласился Олег. – Как вся мужская часть института. А еще больше досада берет. Загубишь ты девочку, Крафт. Она с тобой, рожденным ползать, неба не увидит. Превратишь ты ее в дуру лакированную.

– Олег, перестань, – не выдержала Вера. – Зачем ты портишь нам праздник?

Потом она долго думала над словами Олега. И пришла к выводу, что он совершенно не прав. Она любила Сергея, потому что мечтала о нем еще до того, как они стали целоваться в подъезде. И близости с ним ждала без страха, почти без страха. В Сереже и в самом деле есть что-то ненатуральное: он все время стремится доказать свою значимость. Но Вера видела в его высокомерии свидетельство милой детской слабости быть самым-самым. Казалось, еще немного – и маскарад кончится, маска упадет и откроется настоящий Сергей, добрый, славный и родной. Собственно, и окончательное решение – я выйду за него – пришло, когда Вера увидела его больным и беспомощным во время тяжелой пневмонии. Она пришла навестить его, и сердце сжалось от желания прилечь рядом, обнять и приголубить этого человека.

А сейчас? Не стала ли она в самом деле лакированной дурой? Если и да, то Сергей, конечно, ни при чем. Да, он уже не тот, что был семь лет назад, когда они поженились. Он стал частенько гневаться, раздражаться по пустякам, говорить обидные вещи. Это выход отрицательной энергии. И мое предназначение жены гасить его агрессию. Пусть лучше я, чем посторонние люди. Пусть и дальше никто не догадывается о тех сценах, что у нас случаются.

Но у меня ощущение человека, который долго едет на эскалаторе вниз. Когда-нибудь я встану на соседний эскалатор, наверх? Как вы полагаете, Константин Владимирович? Что пропишете, доктор? Правильно, я и сама знаю. Требуется маленькое чудо – вроде Кирюши Самойлова.

Глава 7

Анна Рудольфовна лежала в клинике уже неделю, а Костя не навестил ее. Именно об этом он подумал, когда случайно столкнулся на больничной аллее с Верой. Он шел из административного в свой корпус, а Вера возвращалась от свекрови.

Правила хорошего тона требовали повиниться, сослаться на занятость. Но Косте менее всего хотелось превращаться в карманного врача Анны Рудольфовны. Не стал он говорить и о том, что геронтологическим отделением заведует его приятельница Галка Пчелкина, в кабинете у которой он часто распивает чаи.

Поздоровавшись, он задал дежурный вопрос:

– Как себя чувствует ваша свекровь?

– Кажется, неплохо. Во всяком случае, домой не собирается.

– На днях я обязательно ее навещу.

Беседуя, они шли по центральной аллее к выходу. Территория больницы занимала почти десять гектаров. Здания были разбросаны в искусственно выращенном, но очень старом лесопарке. Порядок поддерживался с помощью больных, которым отчасти по медицинским показаниям, отчасти из-за отсутствия дворников прописывалась трудотерапия.

После жарких дней наконец чуть похолодало: цвела черемуха. По аллеям плыл терпкий и свежий запах. Бутоны сирени уже набухли, грозди вот-вот раскроются. Они словно ждали, когда кончится власть черемухи, чтобы наполнить воздух своим ароматом.

Костя показывал старые, еще дореволюционные корпуса, рассказывал, как прежде лечили сумасшедших. Новые здания были такими же обшарпанными, но на фоне старых выглядели люмпенами рядом с обедневшими аристократами. Вера сказала, что у нее есть книга воспоминаний одного царского генерала, в которой целая глава посвящена известному русскому психиатру, имя которого носила больница. Костя попросил книгу почитать. Они договорились о новой встрече, и обоим пришла в голову мысль, что книгу можно было бы оставить у Анны Рудольфовны. Но никто не предложил этого варианта.

Кажется, Вера обрадовалась их встрече, думал Костя на обратном пути. Или мне померещилось? Очень милая женщина. И совершенно безнадежный вариант. Только дружба. Подобные женщины либо вообще не изменяют мужьям, либо, если сдаются после длительной осады, на которую и времени у меня нет, делают из этого нудную трагедию. Не то что Наталья.

Натальей звали заведующую продуктовым магазином на первом этаже дома, в котором жил Костя. Однажды он после работы с тоской рассматривал пустые прилавки, соображая, чем бы поужинать. Наталья безошибочно угадала в нем неженатого, пригласила к себе в подсобку и предложила сыр, колбасу, яйца, творог, консервы. Костя обрадовался возможности загрузить холодильник. Его радость Наталья восприняла как комплимент. Через неделю она уже сама поднималась к нему в квартиру с сумкой продуктов. Костя решительно пресек ее попытки дарить продовольствие и платил за все с учетом наценки за доставку.

Отношения сложились быстро и утилитарно: Наталья не нуждалась в долгих ухаживаниях, объяснениях, клятвах и прочих романтических атрибутах. В первый же вечер посмотрела на него глазами, в которых безошибочно читался весь эротический набор: вопрос-ответ, призыв-согласие.

У Натальи был муж, две дочери, не исключено, что и «еще один мужчина в ближнем Подмосковье». Ее темперамента хватило бы на десяток партнеров. И из каждого она бы делала что-то вроде мини-мужа, то есть принимала на себя обязанность кормить, стирать, штопать носки и следить, вовремя ли он уплатил за телефон. Галка Пчелкина, институтская приятельница и коллега Кости, познакомившись случайно с Натальей, назвала ее бесплатным сыром в мышеловке.

Через два дня Костя забыл о назначенном свидании. Вернее, вспомнил о нем в два тридцать, а договаривались они на два. Он выскочил на улицу и побежал по дорожке.

Вера не ушла, она ждала его там, где они договорились, на скамейке. На ее плечи был накинут светлый пиджак. Ветер играл легким крепдешиновым платьем, открывая коленки, но Вера не обращала на это внимания. Она поставила на спинку скамейки локоть, положила на ладонь голову и спокойно, никак не реагируя, смотрела на приближающегося Костю. Нет, не смотрела, понял он, подойдя, – она дремала. Ветер хулиганил с Вериным платьем – вот он закружил юбку и припечатал ее к животу. Виден треугольник трусиков.

Костя присел рядом, не зная, что делать – разбудить, поправить платье? Проснулась Вера, не иначе как почувствовав его томление. Она открыла глаза, несколько раз сонно моргнула.

– Здравствуйте, Костя, я задремала. Вы давно пришли? Ой. – Она заметила свои голые ноги. – Безобразие. Извините.

– Это вы извините, что задержал вас. Вы плохо спите ночью?

– Отлично сплю.

Последние две недели она действительно спала как убитая. Но каждый день вставала в пять тридцать, а возвращалась домой после десяти вечера. Утром мчалась за молоком для Кирюши. Днем, пока Таня готовила обед, гуляла с Дашей и Кирюшей. Когда дети спали, ходила по магазинам, стояла в очередях. К вечеру, к приходу Анны из больницы, они с Таней валились с ног от усталости. В понедельник и пятницу Вера навещала свекровь в больнице.

– Вот книга, которую я обещала. – Она протянула сверток. – Надо было просто оставить ее у Анны Рудольфовны, чтобы не отрывать вас от работы. Спасибо, что навестили мою свекровь.

Вера поднялась со скамейки. Костя остался сидеть.

– Вера, вы обиделись на меня?

– Обиделась? – переспросила она удивленно. – На что?

– Я заставил вас ждать…

– Ничего подобного. Я прекрасно провела время, надеюсь, что я не храплю и мое сопение никого не напугало. – И мысленно добавила: «Доктор, вы не можете отличить смущение от обиды? Интересно, как долго я демонстрировала части тела выше колен?»

– Не напугало, – улыбнулся Костя. – Я не заметил ни разбегающихся больных, ни разлетающихся птиц. У вас есть несколько минут? Присядьте, мы поговорим о вашей свекрови.

Костя не выдавал врачебных тайн, он просто поведал Вере о диагнозах, которые ставили Анне Рудольфовне специалисты, растолковал их. Никаких серьезных отклонений, кроме тех, что неизбежны в пожилом возрасте.

Вера умела слушать, это он отметил еще при первом знакомстве. Иногда вдруг внимательно заглядывала в глаза собеседнику с похвалой и поощрением. «Какое интересное замечание, – как бы говорил ее взгляд. – Вы удивительно умный человек, продолжайте, пожалуйста».

И Костя от проблем Анны Рудольфовны перешел к лечению душевных недугов вообще – уровню его сегодняшней организации и тому, как, по мнению Кости, оно должно быть налажено. Они уже давно встали и прогуливались по парку. Костя спохватился, когда они пошли на второй круг:

– Я вас совсем заболтал. Со мной приключился приступ неудержимого словоизвержения.

– Замечательно, что приключился. Все, о чем вы говорите, мне очень интересно. Недавно я сама столкнулась с душевнобольным человеком. Никак не забуду эту сцену в автобусе.

На одной из остановок в автобус зашла очень высокая, крупная женщина. Фигурой она напоминала популярных несколько лет назад исполнительниц русских народных песен. С первого взгляда женщина казалась двухголовой: на первой, настоящей, голове темные волосы были гладко зачесаны назад и уходили под вторую голову – большой гладкий шар прически. Сверху, между двумя головами, стояла и непонятно как держалась высокая, жестко накрахмаленная белоснежная панама. Руки женщина держала строго согнутыми в локтях и прижатыми к животу. Кисти закрывали перчатки, такие же белоснежные, как панама, воротничок на платье и сумка, висевшая на плече.

Какое-то время казалось, что женщина-монумент ни на кого не обращает внимания: взгляд устремлен в пространство, за поручни она не держалась, но и не качалась при торможении. И вдруг она, не поворачивая головы, ткнула пальцем в стоящих рядом и чему-то смеющихся девушек.

– Прежде чем открывать рот, – густым, низким голосом сказала дама, – вам бы следовало как следует вымыть шею и уши. Отвратительная грязь!

Пассажиры невольно прыснули, девушки покраснели от возмущения и начали препираться с двухголовой. В ответ они получили лекцию о женской гигиене, прочитанную громко, внятно и с физиологическими деталями, о которых не принято упоминать в обществе. По тому, как говорила женщина, как крепко были спаяны предложения – чужой реплике не протиснуться, – становилось понятно, что подобная лекция для нее дело привычное и отработанное.

– Знаете, что произошло, когда мы наконец поняли, что перед нами душевнобольная? – рассказывала Вера. – Часть народа, и я в том числе, стала потихоньку отходить, дабы случайно не попасть ей на язык. Другие, напротив, стали к ней приближаться. Догадываетесь зачем?

– Чтобы посмеяться, очевидно.

– Верно. Они стали подзадоривать ее, задавать пошлые вопросы. Словом, веселились.

– У меня была одна больная, – вспомнил Костя, – тоже с маниакальной идеей чистоты. Соседи по коммуналке несколько лет не выпускали ее из квартиры, подкармливали слегка и поощряли то, что она день и ночь драила везде полы. К нам она попала с очень запущенной формой болезни. Вот та женщина в автобусе, пока она не заговорила, какое на вас впечатление произвела?

– Несколько экстравагантная, но вполне нормальная.

– В этом-то и дело. Нет физических дефектов – так и жалеть нечего. Несет чушь – значит, дура, а я умный. Над дураком посмеяться – милое дело. И в то же время нельзя считать наших пациентов недочеловеками. Знаете что… Вы когда в следующий раз придете? В пятницу? Я вам покажу картины наших больных. В прошлом году мы организовали выставку, несколько работ мне потом подарили. Книгу вашу я верну не сразу, хорошо? Возможно, мы что-то найдем в ней для музея больницы. В обмен могу предложить Ломброзо «Гений и помешательство». Не читали? Недавно вышло репринтное издание. Думаю, вас заинтересует. Значит, до пятницы?

Они снова встретились, Костя показал картины своих пациентов. Вера ожидала увидеть мазню людей с разрушенным сознанием, которая может умилять только врача. Но по уровню мастерства работы не уступали произведениям выпускников какой-нибудь художественной студии при Доме культуры. Вера так рисовать не умела. Особенно ее поразил один женский портрет. На первый взгляд казалось, что картину делали торопливо, наспех: все, кроме глаз, непропорционально больших, затушевано. Но глаза! Глаза женщины за секунду до рыданий. Расширенные за мокрыми линзами слез зрачки звали заглянуть в душу и молили о помощи. Под портретом стояла подпись «Надежда». Костя не знал, имя это или идея картины.

Глава 8

Шапочка Гиппократа. Так называлась повязка, закрывавшая голову Юры, – плотный белый чепчик с тесемкой под подбородком. Эта повязка – первое, что видела Анна каждое утро в палате. Юра по-прежнему не реагировал на ее появление, на обход врачей или уколы медсестер, не издавал ни звука, не шевелил ни рукой, ни ногой. Единственным признаком его участия в жизни было вялое перемещение взгляда с предмета на предмет. Юра ни разу не дал понять, что слышит или слушает рассказы жены о детях, об их житье-бытье. Но Анна упорно говорила, задавала ему вопросы и сама же на них отвечала.

Она приходила утром, умывала, брила и кормила мужа, меняла ему постель, ставила судно. В палате лежали еще двое таких же тяжелых больных и трое ходячих. Анна ухаживала и за двумя лежачими – выносила судна, кормила, снимала капельницы, когда медсестер долго не было. После ужина, заплатив ночной нянечке, чтобы та в случае необходимости поменяла Юре пеленки и подмыла его, Анна ехала домой. Нянечки деньги брали, но обещаний часто не выполняли, и тогда утром Анну в палате встречал густой смрад и жалобы соседей. Анна мыла мужа, меняла белье, а вечером снова совала деньги няне.

Врачи уже не говорили Анне, что нужно подождать реабилитации. Месяц – достаточный срок, чтобы восстановление началось. Поражение мозга у Юры было тяжелым – пострадал большой участок, отвечающий за многие жизненные функции. Травма, по словам врачей, была вообще малосовместима с жизнью. И все-таки Анна твердо верила в чудо – Юра придет в себя. Без чуда ей просто не выжить.

В больнице Анна старалась сохранять присутствие духа и оптимизм. Но едва доползала до дому – бодрость покидала ее. Она любила своих детей, но почти не видела их, не занималась с ними. Как штангист, отжав предельный вес и удерживая его над головой, не может вести милую беседу, так и она не могла расходовать себя даже на самых близких и родных.

Всю домашнюю работу выполняли Татьяна и Вера. Тане доставалась большая часть. В больнице не выдавали постельного белья для Юры, ежедневно Анна возила свои простыни, а Таня стирала их и пеленки младенца. Она утюжила белье, готовила еду для Юры, кормила детей, купала их, убирала квартиру, ночами вставала к Кирюше. Вера тоже выматывалась в постоянных разъездах по городу и в поисках продуктов, но, гуляя с детьми и навещая свекровь, хоть немного отдыхала.

От накопившейся за месяц усталости из-за недосыпания и тупого монотонного труда Татьяна начала раздражаться. Ей и надо-то было немного – доброе слово сестры, признательность, пусть самая легкая. Она пыталась поговорить с Анной:

– Нюрочка, ты совершенно измучилась, я понимаю. Но тебе надо успокоиться, расслабиться, что ли. Ты сама на себя не похожа. Похудела на десять килограммов, нервная, сухая, ко всему безучастная. Постарайся хоть иногда улыбаться, шути. Мы смеха твоего не слышали уже сто лет.

– Над чем мне смеяться? – поразилась Анна. – Над собой? Над Юрой? О, веселья в больнице хватает. Ничего ты не понимаешь, ты такого не пережила.

– Упрекаешь? Вот спасибо! Конечно, я не понимаю, как тебе тяжело. Конечно, я не кручусь как белка в колесе, чтобы тебе помочь. Конечно, я не бросила больную маму и свою семью, чтобы примчаться к тебе. Ладно, меня ты не замечаешь, но хоть бы Веру когда-нибудь поблагодарила. Она же целыми днями на тебя вкалывает.

– Я вас ни о чем не просила. – Слова против Анниной воли вылетали злые и несправедливые. – Устала – поезжай домой. Обойдусь без вас.

– Не обойдешься, – Таня не заметила, что повысила голос почти до крика, – дура несчастная! Да тебе нравится! Просто нравится быть несчастной, слабой, сопли до колен распускать: ах, какая я бедняжечка! Жалеешь себя и калечишь жалостью свою семью. В кого ты превратилась? В тряпку! Бродишь тут скорбной тенью! Думаешь, это Юре нужно? А Дашке и Кириллу? Я с тобой вечно жить не буду, и Вера не нанялась в домработницы. Тебе о будущем думать надо, а ты в тоску ударилась. Как будто не Юру, а тебя парализовало.

– Не трогай Юру! – Анна тоже кричала. – Что ты мне тычешь в лицо своими благодеяниями? Я тебя ни о чем не просила! Мне ни от кого ничего не нужно! Моя жизнь кончилась, а вы… вы…

Анна разрыдалась. Таня не стала ее утешать, лишь голос понизила.

– Если ты полная идиотка, то пожалуйста, считай свою жизнь законченной. Но у твоих детей она только начинается.

Обе понимали, что не правы в своих обвинениях, поэтому на следующее утро вели себя так, словно ссоры и не было. А вечером Анна вернулась домой радостная и возбужденная. Юра сказал первое слово и начал шевелить руками.

– Главное – первый толчок, начало реабилитации, – в десятый раз повторяла Анна свой рассказ Вере, Тане и Юриному другу и однофамильцу Игорю Самойлову, который заехал навестить их. – Знаете, какое слово он говорит? Мама. Он меня мамой называет. Наверное, помнит, что Кирюшка родился, и о нем спрашивает. Хуже всего возвращается речь. Здесь нельзя ждать быстрого прогресса. Сейчас главное – двигательные функции. Нужно делать массаж. Он, конечно, влетит в копеечку, ну да плевать, выкрутимся. Врачи виду не показывают, но они точно удивились тому, что Юра заговорил. Как замечательно! Дней через десять его могут выписать домой. Девочки, я так вам благодарна, без вас я бы пропала. Игорь, что там у Юры на работе?

Юра получил травму в период, когда числился безработным: он с небольшим скандалом уволился из одного подразделения в «Аэрофлоте» – не отпускали и на перевод не соглашались. Он написал заявление об уходе, а за отпуск получил денежную компенсацию. А в другой отдел подал заявление с просьбой зачислить его через два месяца – те самые, которые они планировали для обустройства квартиры и ухода за младенцем. Теперь, как узнал Игорь, приказа о зачислении Юры не будет – никто не хочет да и не имеет права брать на работу тяжелого инвалида.

Рассказывая о своих хождениях по кабинетам и комично пародируя начальников, Игорь посматривал на Веру, явно желая произвести впечатление. Он был известным сердцеедом, но Анна мысленно усмехнулась – не по зубам Игорю орешек. Еще вчера она бы даже не заметила его стараний. А сегодня! Одно слово Юры – и мир начинает возвращаться на место, с которого обрушился месяц назад.

Дарья явилась с улицы с сообщением:

– Я с Колькой поссорилась. Он раньше на мне жениться хотел, а теперь еще на Машке из четвертого подъезда хочет. Говорит, у него две жены будет. У меня теперь против него мстя.

– Подрастающий султан, – рассмеялся Игорь, – гарем формирует.

– Даша, а что у тебя против Коли? – уточнила Таня.

– Мстя. Я ему мстить буду.

– Такого слова нет, – сказала Анна.

– А какое есть? – спросила Даша. Все задумались, переглянулись и рассмеялись – дружно не могли вспомнить.

– Отмщение, – сообразила Таня. – Нет, вот еще короче – месть.

– Ну, пусть месть, – согласилась Даша.

– Дашенька, это плохое слово, – сказала Вера.

– И оно матерное? – всплеснула руками девочка.

– Нет. – Вера покачала головой. – Но оно обозначает очень плохое чувство и плохие поступки. Человек, который мстит, думает, что он делает что-то правильное для себя, даже приятное, а на самом деле наносит вред и себе, и другим людям.

– Это как ранки ковырять? – уточнила Даша.

Вчера ее отругали за то, что сдирала со сбитых коленок коричневые корочки.

– Похоже, – улыбнулась Вера.

– Нет, – не согласилась Дарья, – зеленкой мазать еще больнее.

– Дашка, заведи другого жениха, – посоветовал Игорь, – и твой Колька тут же запросится обратно. Это я тебе как мужчина рекомендую.

– Ладно. Жалко, что Ванька со второго этажа в лагерь уехал, я бы на нем женилась.

– Вышла замуж, – поправила ее Анна. – Что у нас за разговоры? Женихи, замужества… отправляйся умываться, невеста.

– Мамочка, – Дарья слезла со стула, подошла к матери и обняла ее, – не волнуйся, это все не по-настоящему. По-настоящему я выйду замуж только за нашего папочку.

Анна посмотрела на сестру и Веру, словно впервые их заметила. Девочки совсем закрутились. У Тани дерматит на руках от постоянной стирки, опять забыла купить ей резиновые перчатки. У Веры, кажется, уже должны кончиться деньги на молоко. Значит, она тратит свои. Анна хотела отказаться от денег, которые собрали друзья на бывшей Юриной работе, – он ведь не умер, а собирают обычно на покойника. Но потом передумала и сказала Игорю:

– Передай ребятам большое спасибо. Игорь, ты во сколько выезжаешь на работу, ты ведь на «Бабушкинской» живешь?

– Теоретически.

На «Бабушкинской» Игорь жил какое-то время назад у своей дамы сердца.

– Ты не мог бы по утрам забирать Веру от кормилицы в Медведкове и подвозить к нам?

– Без проблем. – Он обаятельно улыбнулся Вере.

– Буду вам очень признательна. – Вера решила забыть о деликатности и принять помощь малознакомого человека.

В последнее время она постоянно засыпала в метро, стоило только присесть, и нередко проезжала нужную станцию. А сегодня очнулась оттого, что пристроила голову на плече какого-то военного и крупные звездочки его погона впились ей в щеку.

Глава 9

Они уже не договаривались о свиданиях, каждый вторник Костя говорил Вере: «До встречи в пятницу», а в пятницу прощался до вторника. Вера проводила у свекрови около часа, а потом они гуляли с Колесовым по больничному парку или сидели, мирно беседуя, на скамейке в тени старых деревьев. Темы разговоров цеплялись одна за другую, и обязательно оставалось что-то недоговоренное для следующей встречи.

Они обсуждали книги, которыми обменивались, и, даже если мнения не совпадали, разговор не переставал быть интересным. Книга Ломброзо «Гений и помешательство» Вере решительно не понравилась. Идея о тесной связи таланта и душевной болезни показалась ей кощунственной. А Костя разделял эту точку зрения многих психиатров, изучавших психические отклонения у гениальных людей.

Скрытые сокровища гениальности, объяснял он Вере, покоятся в подсознании, лежат там в темном ларчике. Охраняет ларчик верный страж – сознание. Чтобы вытащить сокровище, надо с этим стражем что-то сделать, усыпить его бдительность. Подпоить, например. Поэтому у многих талантливых людей алкоголь растормаживает творческое вдохновение. Но есть и другой способ, природный, а не искусственный – психическая болезнь. Она умеет отключить сторожа, сознание.

– А если ларчик пуст?

– Тогда и гения нет. Поэтому мы и говорим о четырех факторах, поразительно сходных у гениальных людей. Первый – среди предков выдающейся личности прослеживается линия одаренности. Деды, прадеды, чаще родители были талантливы. Могли заложить в ларчик наследство. Второе. Среди предков гениальной личности практически без исключения присутствуют люди с психопатологией или выраженной душевной болезнью. Итак, гений наследует и талант, и душевное нездоровье.

– А в-третьих?

– В-третьих, у самой гениальной личности почти всегда можно обнаружить легкие, маловыраженные или даже явные психические заболевания. Охранительные свойства сознания не зря придуманы. Психику, как и сук, на котором сидишь, нельзя раскачивать до бесконечности. И последнее, четвертое, – среди близких родственников выдающихся людей: братьев, сестер, особенно детей, – с исключительным постоянством встречаются душевнобольные люди.

– Хорошо, пусть эта формула применима к Гоголю…

– Совершенно верно: отец – литературно одаренный человек, мать, племянница – душевнобольные, сам страдал тяжелой шизофренией.

– И к Гаршину.

– У отца циркулярный психоз, мать – писательница и переводчица, брат и сам Гаршин в состоянии депрессии покончили с собой.

– А Тургенев?

– По отцу в роду множество замечательных личностей, оставивших след в истории. У матери выраженная патология характера. Приказала построить себе носилки со стеклянным куполом, в которых ее носили по деревне. С удовольствием и впрок порола собственных детей, не говоря уже о крепостных. Сам Иван Сергеевич последние годы жизни практически и не выходил из состояния психоза.

– А Лев Николаевич Толстой? Уж тверже и разумнее человека не придумаешь.

– У матери великолепные литературные и музыкальные способности, по линии отца – масса душевнобольных и психопатических личностей. Выраженная болезнь у брата, Сергея Николаевича. Сын, Лев Львович, страдал нервно-психическим расстройством, из-за чего был освобожден от военной службы. У самого Льва Николаевича, как свидетельствовали медики, бывали истероэпилептические приступы. Аналогичные факты я могу привести из жизни Лермонтова, Некрасова, Достоевского, Андреева, Чайковского, Врубеля и многих других. В свое время эта тема меня очень интересовала, и я собрал массу материалов.

– О душевном нездоровье великих русских писателей?

Костя услышал в вопросе язвительную иронию.

– Не только русских. У матери Гете была циклоидная психопатия, у сестры – маниакально-депрессивный психоз, был болен сын, да и сам он в последние годы жизни – тоже. Семья Наполеона: отец, брат, сестры могли бы занять палату в психиатрической клинике, а мать была человеком больших способностей. Жан-Жак Руссо, Шуман, Бетховен, Гюго, Фейербах, Ницше, Гегель… Вера, я не убедил вас? Ну если даже вам не удается подняться над обывательскими представлениями…

– Не удается, – кивнула она.

– Ко мне несколько лет назад приходила корреспондентка из журнала «Наука и жизнь». Массу времени на девицу потратил, растолковывал ей, что к чему, статью свою дал. Она потом позвонила, мол, руководство журнала против того, чтобы этот материал печатать, – не хотят чернить наших великих творцов. Я на корреспондентку в душе осерчал, а теперь думаю: хорошо, что не напечатали.

– Хорошо, – согласилась Вера. – Теперь я понимаю, зачем вы занимаетесь со своими пациентами музыкой и живописью.

– Чтобы найти гениев? Нет, столь грандиозной задачи я не ставлю. Я – лекарь, и этим все мои задачи исчерпываются. Что же касается искусства… Есть две методики. Одна – так называемая арттерапия, то бишь врачевание искусством. Это когда используются особые, даже специально созданные произведения живописи, музыки, литературы. Второе – активное участие самого больного в творческом процессе. Идея вовсе не в том, чтобы сделать человека писателем, художником или организовать ему досуг. Творчество необходимо для самовыражения, для выхода наружу скрытых, подсознательных переживаний. В процессе творения эти переживания оформляются в виде конкретных образов, и наступает своего рода примирение с ними. Кроме того, у человека повышается самооценка, он находит свое место в мире, из которого, как ему казалось, его насильно вышвырнули.

Вера посмотрела на часы – опять заболтались.

– Торопитесь? Договорим об этом в следующий раз? – спросил Костя.

– Хорошо. До свидания.

– В пятницу, в три?

– Договорились.

Вера знала, что нравится Косте. На свете было мало мужчин, которым бы она не нравилась. Женщины и задуманы природой, чтобы нравиться мужчинам. Все женщины без исключения. Ведь у всех есть женихи, мужья или поклонники. Вера совершенно искренне полагала, что ее так называемый успех у мужчин нисколько не превышает тот, которым пользуется Анна, ее несколько вульгарная подруга Ольга или любая другая женщина. И это ровным счетом ничего не значит. Постоянная составляющая человеческого бытия, как присутствие солнца на небе.

Вера знала, что красива и привлекательна. Знала, о чем будут шептаться у ее гроба: «Изумительная была женщина. Она даже сейчас красива». Именно эти слова она слышала на похоронах бабушки, а потом мамы. Никакой Вериной заслуги нет в том, что у нее правильный ровный нос, высокий лоб, выразительные глаза и стройная фигура балерины. Наследство женщин ее рода, а кичиться наследством неблагородно. Еще важнее относиться к людям ровно и доброжелательно, хотя и держать их на определенном расстоянии, не посвящая никого в свои проблемы и переживания.

Глава 10

Анна не доверяла Луизе Ивановне ни дочь, ни мужа. На предложение свекрови отправить Дарью жить к ней Анна ответила решительным отказом: «Вы с ней не справитесь».

Луиза Ивановна не была злой, капризной или вздорной особой. Напротив, очень милой и доброй женщиной. Именно за то, что она была женщиной, а не матерью, Анна ее недолюбливала. Мама Анны и Татьяны – это настоящая мама, потому что в дочерях, в их мужьях, во внуках, в племянниках – во всех молодых родственниках она видела детей, о которых надо заботиться и у которых необходимо по возможности отобрать все проблемы и переложить на свои плечи. А Луиза Ивановна с ее женской беспомощностью и трогательной растерянностью невольно требовала большого внимания к самой себе: ей нужны были забота, сочувствие, комплименты, подарки, участие в ее трагедиях – вроде объяснения с сантехниками из ЖЭКа. Муж Луизы Ивановны умер, когда Юре еще не исполнилось и четырнадцати. Сын естественно и незаметно стал опорой матери.

Анне никогда не приходило в голову, что именно беззащитность и слабость Луизы Ивановны помогли воспитать в сыне мужские качества – способность принимать решения и брать на себя ответственность. Она, Анна, также не замечала деликатную покорность, с которой Луиза Ивановна переживала далекое от теплоты отношение невестки. И если бы кто-нибудь сказал Анне, что ее чувство называется банальным словом «ревность», она бы возмутилась. Просто место мамы в ее душе и в жизни было занято, и никакая Луиза Ивановна ей не нужна.

Анна не оценила того, что свекровь против ожидания не пала духом после трагедии с Юрой. Вернее, Анна приготовилась к тому, что раскисшая от слез Луиза Ивановна станет искать у нее сочувствия и поддержки. Заранее настроилась дать свекрови отпор. А когда никакого отпора не потребовалось, Анна по инерции задуманного решительно отмела все предложения о помощи. Но вскоре занятие для свекрови нашлось.

Деньги, отложенные для обустройства новой квартиры, стремительно утекали. Молоко для Кирюши, продукты с рынка для Юры, поездки в больницу на такси, лекарства, консультации у медицинских светил, массаж, лечебная физкультура – все требовало денег, денег и денег. На валютном счете во Внешторгбанке у Самойловых, как и у всех советских специалистов, работавших за рубежом, лежали доллары, три тысячи. Но в стране царила неразбериха, деньги практически не выдавали, нужно было несколько дней отмечаться в очереди, чтобы попасть к кассе, да и снять позволялось только сотню долларов. Кроме того, счет был оформлен на имя Юры, как и новенькие «Жигули», стоявшие под окном.

Из Перу Анна привезла много серебряных украшений, почти полную обувную коробку. Там они стоили совсем недорого. Большую часть браслетов, колец, цепочек и сережек она раздарила подружкам и врачам. Оставшееся попросила свекровь сдать в комиссионный ювелирный магазин. Луиза Ивановна привезла неутешительное известие: серебро могут принять только как лом, то есть на вес, сумма, которую выплатят, смехотворна.

– Тогда вам придется самой их продать, – решила Анна. – Сейчас весь центр Москвы запружен барахольщиками. Встанете где-нибудь у ЦУМа, разложите все и будете торговать.

– Анечка, я никогда подобным не занималась, – растерялась Луиза Ивановна.

– Знаю. Но у нас нет денег даже на то, чтобы вызвать нотариуса в больницу и оформить все доверенности. У Кирилла нет коляски. Вы видели когда-нибудь на улице младенцев, с которыми гуляют без коляски? Вот именно, только мы одни. Да что я вас уговариваю! Вы пойдете на барахолку или нет?

Луиза Ивановна пошла. И с удивлением обнаружила, что ее коллеги по прилавку вовсе не скандальные торговки, чего она так опасалась. Рядом с Луизой Ивановной продавали личные вещи вполне интеллигентные женщины, даже одна кандидат наук. Появились и продавцы, которые работали с перекупщиками, привозившими ширпотреб из-за границы. Их называли забавным швейным термином – челноки.

Когда «серебряные» деньги кончились, Анна попросила продать шубу и новые, еще ни разу не надетые по причине беременности платья. Потом в ход пошли хрусталь, столовые приборы, посуда, стереосистема. Даже одежду, которую Анна покупала в Лиме детям на вырост, пришлось продать. Каждый раз, когда деньги опять начинали таять, Анна ходила по квартире, раскрывая шкафы в поисках вещей, которые могли иметь спрос, которые можно снести на рынок. Татьяна с болью наблюдала, как сестра распродает все то, что любовно покупала в новую квартиру, но другого выхода предложить не могла. Единственным, с чем Анна не соглашалась расстаться, были вещи Юры. Его рубашки так и лежали упакованными в пластиковые пакеты, в шкафу висели новая дубленка и костюмы, пылились туфли.

Кроме счета в банке и автомобиля, некий финансовый резерв представляли собой золотые украшения, которые Юра дарил Анне: серьги и кольцо с изумрудами, окруженными бриллиантовой крошкой. Расставаться с ними было очень жаль. Но больше выносить из квартиры нечего: шторы с окон и те сняли. С другой стороны, отдавать драгоценности Луизе Ивановне для продажи с рук тоже нельзя: ее могли ограбить. Покупательницу нашла Ольга. Но цену, по меньшей мере в два раза заниженную – пятьсот долларов, – повысить ей никак не удавалось.

– Сволочь жирная, – жаловалась Ольга, – завотделением наша. С больных деньги гребет лопатой. У нее этих бриллиантов – как у меня перловки в рассольнике. Но не уступает. Говорит, по нынешним временам это крупная сумма. Гадина! Ань, соглашаться или нет?

– Соглашаться. У меня безвыходное положение. Через три дня забираю Юру из больницы, даже перевезти его не на что. Не говоря уже обо всем остальном.

– Отдала бы ты Юрку в санаторий для инвалидов. А поправится или как там, заберешь. Ну куда ты без работы, без профессии, с двумя малыми детьми на руках?

– Ты с ума сошла! Какой санаторий? Чтобы его там загубили? У него реабилитация только началась.

– Не дури, слезы это, а не реабилитация. «Мама, дай» говорит, конечностями едва шевелит, даже посадить его не могут.

– Ольга, прекрати, ты в черепно-мозговых травмах ничего не смыслишь. Когда ты деньги можешь привезти?

Глава 11

Вера стояла у раскрытого шкафа и выбирала вечернее платье для похода в ресторан с Игорем Самойловым. Она не любила наряжаться в парадные одежды, чувствовала себя в них липкой лентой для ловли мух. Мух заменяли оценивающие взгляды мужчин и женщин.

Игорь заметно облегчил ее жизнь в последние две недели. Каждое утро подбирал ее у станции метро «Медведково» и вез в Крылатское. Дорога занимала около сорока минут, в течение которых Игорь развлекал Веру веселыми историями. Он относился к тому типу людей, которые не подвержены рефлексии «удобно-неудобно»: Игорю было удобно открыть любую дверь, вступить в разговор с незнакомым человеком, выпить и с пьянчужкой в грязном пивбаре, и с министром на приеме.

Внешность у Игоря была деревенско-крестьянской: коренастый, широколицый, курносый – в любой стране мира соотечественники сразу узнавали в нем своего – наш, русский. Актеры с подобным типом лица в народе любимы и популярны. Реши Игорь сменить профессию, наверняка добился бы успеха. В студенческом театре МАИ он блестяще играл глуповатых студентов и туповатых профессоров. Но сам был далеко не глуп и не туп: обладал быстрым умом, хорошей реакцией, легко разбирался в людях и умел их использовать. Он занимался вертолетами: то ли строил, то ли ремонтировал, то ли торговал – Вера точно не поняла. Она полагала, что их с Игорем роднит особое братство милосердия, которое возникает между чужими людьми, оказавшимися у постели тяжелобольного человека.

Вера хотела предложить Игорю самому забирать грудное молоко, тогда она сможет пораньше приезжать к Самойловым. Но потом отказалась от этой мысли. Донор Люся – существо не для слабонервных, и тем более не для мужских глаз.

Люся жила в маленькой однокомнатной квартире с мамой, мужем и тремя детьми. Порядок у них если и поддерживался, то заметить его в тесноте было сложно. Несколько раз Люся, не успев приготовить молоко к Вериному приезду, сцеживала при ней. Портреты живописных мадонн не имели с этими сценами ничего общего. Люсина грудь напоминала громадные узбекские дыни. Сквозь желтоватую кожу просвечивала сетка голубых вен, смотрящие в пол коричневые соски были размером с блюдце. Люся мыла их под краном в кухне, подставляла баночку и начинала быстро сцеживать молоко. Струя била с напором, молоко пенилось. Люся, ни разу не спросившая, как поживает выкармливаемый ею ребенок, говорила только о себе и уникальной способности ее тела зарабатывать деньги.

– С первым я, дура, молоко в унитаз выливала, – рассказывала она. – Целыми днями цедилась – и выливала. А со вторым уже продавать начала. Пальто зимнее купила, сервант мы справили, ребятишкам по мелочи. Теперь на «Запорожец» копим. Машины-то подешевели, а на квартиру все равно не хватит. Да и дать нам должны, десять лет на очереди стоим. Кроме вас, я еще двум продаю. Мои сиськи больше моего мужика зарабатывают.

Пообщавшись с Люсей и посмотрев на существование ее семьи, Вера должна была признать – ее представление о жизни большой части общества оказалось наивно-романтическим.

Два дня назад Игорь обратился к ней с просьбой:

– Вера, вы не хотите, точнее, не могли бы поработать переводчиком? Вы ведь знаете испанский. К нам приезжает делегация из трех человек, мексиканцы.

– Извините, но у меня совершенно нет времени.

– Всего один день, – уговаривал Игорь. – До обеда переговоры, экскурсия в Кремль и вечером ужин в ресторане. Оплата – десять долларов в час. Вы бы меня очень выручили.

Двенадцать часов – сто двадцать долларов, подсчитала Вера. Большие деньги. Можно купить Анне стиральную машину. У Татьяны руки совсем распухли от стирки. И колясочку Кирюше.

На молоко для малыша Вера уже несколько недель тратила свои сбережения – те, что они с Сергеем отложили на отпуск. Сергей, конечно, не возражал бы, но и эти деньги кончаются.

Вера ответила Игорю согласием и сегодня целый день провела в обществе мужчин: Игоря, его начальника Павла Евгеньевича, высокопоставленного чиновника, и троих мексиканцев, галантных до чрезмерности, как и большинство латиноамериканцев. На переговорах в министерстве обсуждались достоинства вертолетов. Вера не знала многих терминов и названий деталей. Ей помогал, указывая на нужные узлы на чертежах, Игорь. О цели переговоров речь не шла, и Вере даже показалось, именно по причине ее присутствия. Зато на нее градом сыпались комплименты иностранцев, а Павел Евгеньевич, показывая глазами на Веру, одобрительно кивал Игорю, на лице которого в ответ появлялась самодовольная гримаса. Вера не подавала виду, что замечает эти перемигивания, но, когда Самойлов по-хозяйски положил руку на спинку ее стула во время обеда, чуть повернулась, пристально посмотрела на Игоря и молча ждала, пока он не убрал руку. Отвечая на вопрос одного из мексиканцев, где сеньора изучала испанский, Вера перевела разговор на своего мужа, рассказала о том, что он сейчас находится в их родном Мехико. Наличие мужа-дипломата и ее профессия – экономист-международник – заставили иностранцев по-иному взглянуть на Веру и, соответственно, на Игоря.

И вот теперь предстояло пережить еще вечер – Большой театр и ужин в ресторане. Днем Вера была в дорогом, но с виду простом костюме изо льна, сейчас же требовался вечерний наряд. Выбор делался из двух имевшихся парадных платьев: длинного шелкового на тоненьких бретельках, к которому полагалась норковая накидка, и черного бархатного с юбкой до середины икр. Вера вытащила из шкафа бархатное. Оно было закрытым, под шею, строгим, прямым. Шарм заключался в кокетке и рукавах из тонкой черной гипюровой сеточки. Под платье нужен бюстгальтер без бретелек, чтобы не просвечивали через сеточку. Вера никак не могла найти его в бельевом ящике, вышвырнула на пол все содержимое. На кого она злится? На себя? На Игоря? На Анну? Подумаешь, мимоза какая. Никто ее не тянул на аркане в переводчицы. Никто и ничем не оскорбил. Пока. Не нравится ей, как Игорь на нее смотрит? А деньги получать нравится? Будь на его месте Костя, она бы прихорашивалась с удовольствием. Это что, не подло? На работу не ходит – ладно, там редко кто появляется. Но ведь и в церкви давно не была.

– Просто падшая женщина, – сказала Вера вслух своему отражению в зеркале, укладывая волосы на затылке в улитку. – Муж за порог, а она с одним фланирует по аллеям, с другими по ресторанам шляется.

Она вышла на улицу и увидела Игоря у машины.

«Сейчас он скажет, – подумала Вера, – ты выглядишь на все сто, классно, обалденно или что-нибудь в этом роде».

– Ты выглядишь изумительно, – сказал Игорь.

Вера мысленно обозвала себя снобствующей кокеткой.

Ужин в ресторане прошел, против ее ожиданий, приятно и спокойно. Говорили о русском балете и пирамидах майя, о политике и национальной кухне. В истории двух стран обнаружили забавное совпадение: и в России, и в Мексике революции произошли в 1917 году. С тех пор и там, и там власть держала одна партия. Мексиканцы поругали свой капитализм, а русские – социализм. Латиноамериканцы хорошо танцевали, по очереди приглашали Веру и элегантно, чутко прислушиваясь к незнакомому музыкальному ритму, вели в танце. Игорь и Павел Евгеньевич не танцевали. Будто дарили Веру гостям.

Игорь привез Веру домой уже за полночь.

– Провожу тебя до двери, – сказал ей, останавливая машину.

– Не стоит, – возразила она, – у нас в подъезде тихо.

– Не скажи. Ведь именно у вас Юра навернулся. Хочу быть спокоен. Кроме того, не совать же тебе деньги на улице.

«Я думала, ты уже позабыл о них, – нахмурилась Вера. – Можно было в машине отдать. И на “ты” мы не переходили».

У дверей квартиры Игорь продолжил наступление:

– Ты не нальешь мне стакан воды? Осетринка была солоновата.

Вера никогда не оказывалась поздно ночью в пустой квартире с посторонним мужчиной. И правильно делала. Как только они вошли в кухню, Игорь притянул ее к себе, одной рукой обнял за талию, другую положил на шею, не давая Вере вывернуться, и впился в ее губы.

Это была его обычная манера обращения с женщинами: сначала развеселить потешными историями, а потом провести решительный штурм. Восемь из десяти сдавались после вялого сопротивления. Игорь был убежден, что так же действовал бы любой мужик. Но многие боятся оплеух. Глупости. Стыдно получить пощечину от мужика, а от бабы – мелочь.

Вера ему пощечину не влепила. Ее замешательство длилось всего секунду – она уперлась руками в его грудь и резко отвернулась, а на ее лице было написано такое отвращение, что, если бы ее сейчас стошнило, Игорь не удивился бы. Вера молча вырывалась, одной рукой отталкивала его, а другой вытирая губы и брезгливо отплевываясь.

Лучше бы она его обругала, послала к чертовой бабушке, расплакалась, наконец. Но эта брезгливость была хуже любой истерики: ему продемонстрировали, что он грязный вонючий выродок, который забыл свое место. Игорь опустил руки.

Вера ничего не демонстрировала, она действовала рефлекторно, так же, как если бы в рот ей вместе с молоком попала муха. Она отошла в сторону и всё тёрла и тёрла губы: проводила по ним, смотрела на кончики пальцев и снова вытирала.

– Раньше не понимал, почему мужики баб боятся, – прошипел Игорь зло, – теперь понял.

– Что? – Вера растерянно посмотрела на него и с трудом заставила себя перестать оттирать губы.

– Я тебя убить готов!

«Действительно готов, – подумала Вера, глядя на его перекошенное от ярости лицо. – Но почему? Кажется, это я должна желать ему провалиться на месте».

– Игорь, я на вас не обижаюсь, – сказала она.

– Не обижаешься? – Он задохнулся от возмущения. – За то, что я со свиным рылом да в калашный ряд полез? Ты, понимаешь, жена дипломата, а я мразь подзаборная.

– Дочь и внучка.

– Что?

– Не только жена, но еще дочь и внучка дипломатов. И это не имеет никакого значения. Очевидно, мое согласие сопровождать вашу делегацию было вами неправильно истолковано. Каким-то образом я дала вам повод считать, что я жду развития наших отношений. Прошу прощения, если вызвала у вас необоснованные надежды. Они не соответствуют действительности.

– Не за то извиняешься. – Игорь немного успокоился.

– Я благодарна вам, – продолжала механически твердить Вера, – за то, что вы избавляли меня от необходимости ездить к Самойловым на метро. Но, право, считала, что ваша любезность в большей степени адресована семье ваших друзей, а не мне лично.

– Вера, за что ты меня с дерьмом смешиваешь? Что я мерзкого сделал? Поцеловать тебя хотел. Это преступление?

– Я хочу, чтобы вы сейчас же ушли.

– Уйду. Насиловать тебя не буду, совершенно расхотелось. Такие женщины, как ты, множат стройные ряды импотентов.

Игорь никогда не оставлял без ответа ни удар в глаз, ни словесное оскорбление. Но что можно сделать этой мраморной скульптуре, застывшей у окна?

Он вдруг вспомнил случайно подслушанные много лет назад слова директрисы школы. Игоря тогда вызвали в ее кабинет, чтобы отчитать за веселую проделку: подложил в портфель девчонке, которая ему нравилась, живого мышонка. Визг стоял оглушительной силы – через три этажа слышно было. Получив порцию наставлений, он замешкался в тамбуре между двумя дверями и услышал, как директриса говорила классной руководительнице: «Трагедия Самойлова всегда будет в том, что ему окажутся недоступны девушки, наиболее привлекающие его внимание. А те, кому он будет нравиться, оставят его равнодушным».

Чушь собачья! Скоро любая девушка рада будет ему на шею броситься. Игорь усмехнулся – он не собирается изобретать велосипед: покупать женское внимание придумали задолго до него. Вот и Вера наверняка не откажется от денег.

– За мной должок, – он достал бумажник, – твоя заработная плата. За моральный ущерб я прибавлю.

Он достал две бумажки по сто долларов, положил их на стол и вышел.

Вера рухнула на стул и разрыдалась. Она скомкала деньги и швырнула их в угол.

– Бессовестный, бессовестный, – всхлипывала она. – Грязно, унизительно – за что?

Она плакала, потому что чувствовала – «за что» существует. Случившаяся безобразная сцена – естественный финал ее греховных мыслей, чаяний, поступков. И не важно, что мысли были до конца не продуманы, чаяния не осуществлены, а поступки не совершены, – она вступила на стезю греха. Святые отшельники не совершали плохих поступков, но они истязали свою плоть даже не за греховные мысли, а за зачатки этих мыслей. Она, конечно, не святая и, поддаваясь искушению, больше думала не о муже, а о докторе Колесове. Она наказана за свою гордыню: полагала, что чувство ее к Сергею незыблемо и беречь его не нужно. Ее наказала рука другого человека – и в этом знак Божий и предостережение.

Вера долго стояла под душем, обдумывая свою жизнь и свое поведение. Быстрые струйки воды бежали по распущенным волосам, по спине, собирались в два маленьких ручейка и стекали с груди. Если бы можно было смыть с себя глупые мысли и мечты, очиститься от пустого, бессмысленного существования!

Она завернулась в толстый махровый халат, прошлепала на кухню. Нашла скомканные купюры и разгладила их. Хватит ли этих денег на коляску Кирюше и стиральную машину? Завтра надо встать пораньше, добираться в Крылатское опять придется на метро.

Глава 12

Бывшую жену Кости звали Зульфия. Жгучая брюнетка татарских кровей, она с первого взгляда ослепляла восточной красотой. Зульфия была не смазливенькой, симпатичной, привлекательной, а именно красивой – вызывающе контрастной на фоне других девушек. Большие, черные, без зрачков глаза, опушенные густыми, длинными ресницами, широкие, красиво изогнутые брови, крупный нос, всегда подведенные яркой помадой пухлые губы – все было большое, но пропорционально большое, словно преувеличенно красивое. Зуля была одного роста – почти метр девяносто – с Костей, но двигалась грациозно и плавно. Костя влюбился в нее как в инопланетянку, вернее, как в человека из будущего – большого и неправдоподобно красивого. Они вместе учились в аспирантуре и решили пожениться через месяц после знакомства.

Положенные до свадьбы три месяца – срок, который в ЗАГСе отводился на обдумывание принятого решения, – оказались для Кости периодом постепенного угасания его чувства. Он был влюблен в Зулю, как ушиблен, один месяц, а потом будто оправился от удара или протрезвел после обильных возлияний. Каждый день приносил лишь новые разочарования и развенчивания кумира. Профиль Зули уже казался Косте весьма далеким от женственности профилем волевого римского полководца, яркая косметика подчеркивала не только достоинства, но и недостатки лица – неправильно вырезанные ноздри, пористую кожу, подчас неаккуратно выщипанные усики, клыкастые зубы. Исчезало чувство восхищения, а вместо него нарастало ощущение обмана и имитации. «Имитация» – это слово очень точно подходило к Зуле. Шуба кроликовая, но обязательно под норковую, джинсы из Конотопа, но с фирменной наклейкой, духи псевдофранцузские, туфли псевдоитальянские, костюм псевдоанглийский, диссертация псевдонаучная, а мысли псевдооригинальные. Зуля с восторгом рассказывала Косте о приобретении фальшивок, однажды даже предложила купить имитацию книжной полки со словарями Брокгауза и Даля. Он оторопел от подобной пошлости. А Зуля как акт особого доверия выворачивала перед ним изнанку своих ухищрений, ждала высокой оценки. Обидеть ее разговорами о хорошем вкусе было все равно что обидеть ребенка, доверившего тебе свою тайну.

За две недели до бракосочетания он уже твердо знал, что совершает ошибку. Но они оказались в капкане, из которого он, Костя, мог вырваться безболезненно, а Зуля – с большими потерями. Для ее многочисленных родственников сшитое подвенечное платье, закупленные продукты, разосланные приглашения не могли отмениться без позора и в одночасье. Никто, в том числе и Зуля, пребывавшая в радостном возбуждении и хлопотах, не подозревал, что творится в Костиной душе. Он вдруг оказался пленником парадокса: жениться на девушке без любви – благородно, бросить перед свадьбой – подло. Несколько несчастливых лет, а потом развод – для доброго имени женщины лучше, чем слава покинутой невесты. Но почему, рассуждал Костя, его брак обязательно будет несчастливым? Просто он несколько раньше вступает в ту стадию, к которой многие мужья приходят через год, три, десять лет брака. У него интересная научная работа и врачебная практика, супружеские обязанности в постели с Зулей не вызывают у него отвращения – что еще надо? Стерпится – слюбится.

Не стерпелось и не слюбилось. Зуля приходила домой в два часа дня, он – в десять вечера. Она рассказывала – он не слушал. Она советовалась – он предлагал поступить, как ей больше нравится. Она планировала их жизнь – он был вечно занят для реализации этих планов. Она готовила ужин – он проглатывал, не замечая того, что лежит в тарелке. Она просила купить хлеб – он забывал. Она читала бульварные газеты, он – зарубежные научные журналы. Она хотела нежности – у него ее не было.

На Костю обрушивался водопад упреков: ты меня не замечаешь, ты ко мне невнимателен, ты не вынес мусорное ведро, ты не заметил мою новую прическу, ты не поздравил мою сестру с днем рождения, ты работаешь в выходные, ты приходишь поздно, ты мало зарабатываешь, ты не интересуешься моими делами, ты не сказал, не сделал, не сходил, не купил, не включил, не выключил, не вздохнул, не выдохнул. Костя понимал, что виноват перед женой, но, кроме мирного сосуществования, ничего дать ей не мог. Он научился слушать Зулю, не слушая. Поток ее слов не тормозил ход его собственных мыслей. Но когда начались истерики со слезами, с битьем посуды и швырянием пепельниц в лицо, отмалчиваться стало невозможно. Он предложил разъехаться, наспех собрал вещи и отбыл к родителям.

Костя занимался окончательным оформлением диссертации, проходил предзащиту. Ситуация складывалась таким образом, что его могли провалить, а могли вместо кандидатской засчитать докторскую. В суматохе и волнениях он не заметил отсутствия Зули в своей жизни. И когда однажды ему понадобилось заехать к ней за какой-то брошюрой, пережил настоящий шок.

Он подходил к подъезду одновременно с высокой, смутно знакомой женщиной, придержал дверь, они вместе вошли в лифт.

– Ты напрасно изображаешь спартанское хладнокровие, – сказала она.

Это была Зуля! Чудовищно! Родная жена показалась ему «смутно знакомой»! От стыда и раскаяния Костя был готов бухнуться перед ней на колени. Он обнял Зулю и крепко прижал к себе. Лифт остановился, но он не отпускал ее.

– Мы с тобой несчастные люди, – пробормотал Костя.

– Пойдем домой, – хихикнула Зуля.

Его поведение и слова она восприняла как манифест о капитуляции. Капитуляцию следовало подсластить милостью победителя. Милостями одаривали в постели. Костя не смог отказать. Ловушка снова захлопнулась. И он вдруг понял, что это может повториться второй, третий, десятый раз – продолжаться всю жизнь. Его равнодушие, ее истерики – и клацанье капкана.

Нет, уж лучше предстать подлой скотиной. Только подлая скотина может сказать женщине, с которой только что переспал, что он ее не любит. Залить в себя стакан коньяку и долго говорить. Как под наркозом – ни слова потом не мог вспомнить.

Зуля подала на развод, они разошлись.

Теперь в его жизни появилась Вера. «В его жизни появилась» – Костя стал думать любовными штампами. Вот еще – «он никогда не испытывал ничего подобного». Самое забавное – все правда. Хотя его чувство к Вере было корыстным. Разговаривая с ней, Костя нравился сам себе – становился умнее, остроумнее, поражался вдруг выплескивавшимся из него оригинальным мыслям, каламбурам, красивым оборотам речи. Вспоминая ее лицо, волосы, жесты в одиночестве, он неожиданно придумывал интересный ход, нестандартное решение, связанные с профессиональными проблемами. Она вдохновляла его.

Костя не мог сказать – красива ли была Вера. Он помнил свое первое впечатление – вроде симпатична. Она была абсолютом, к которому неприложимы понятия красивости или некрасивости, доброты или недоброты, скромности или нескромности. Он уже не думал об утомительности длительной осады. Разговаривать с ней, ухаживать за ней – удовольствие, которое Костя не променял бы на все мирские блага.

Но Вера почему-то не пришла в пятницу. Сегодня был вторник, и снова он не увидел ее на аллее в центре больничного парка. Может быть, она заболела? У Кости не было номера домашнего телефона Крафтов. Но он записан на титульном листе истории болезни Анны Рудольфовны. Не успел Костя подумать о том, что надо отправиться к Галке, как она явилась сама.

Галине очень подходила фамилия, полученная от мужа, – Пчелкина. Невысокого роста, худенькая и юркая, она взбивала редкие, но пушистые волосы, и они светились, как крылышки у пчелки.

– На стульчике качаемся, доктор? – спросила Галка, поздоровавшись.

– Ага. Предаюсь мировой скорби.

– Дамочка твоя не пришла, сегодня не ее день?

Костя с грохотом поставил стул, уперся руками в стол.

– Что ты имеешь в виду?

В ординаторскую вошли несколько врачей, они услышали его вопрос.

– Я имею в виду день рождения моей старшей сестры Зои Павловны, – ответила Галина. – Знаешь, какие она кулебяки печет? Пальчики оближешь. Как верный товарищ говорю – пироги еще остались. Вино выпили, а кулебяки могу по знакомству устроить. Приходи, пока практиканты все не слопали.

Галка захлопнула дверь. Костя перебросился несколькими фразами с коллегами, расписался на приказе об усилении мер пожарной безопасности, который принесла секретарь главного врача, и вышел из кабинета.

Он шел в геронтологическое отделение и думал о том, что мог бы рассказать Галине, надежному и проверенному товарищу, о своих чувствах к Вере. Костю уже давно подмывало поделиться с кем-нибудь своим восторгом. Но было что-то ироничное и презрительное в интонации Галины.

– Сначала будешь пироги есть или разговоры разговаривать? – спросила Галина.

– Оставь пироги практикантам. Что ты хотела до меня донести? Какие сплетни?

– Я? Сплетни? – Галка насмешливо пожала плечами.

– Не крути, сорока, давай строчи.

– Без грубостей попрошу. Женщина, можно сказать, в смущении пребывает, не знает, как начать извержение мудрых мыслей.

Галка кривлялась, но Костя видел, что ей в самом деле неловко.

– Начни с главного, то есть с выводов.

– Вывод, Колесов, такой: ты своими прогулками с дамой голливудской красоты протаптываешь себе дорогу в ад.

– Кому?.. Какое?.. Дело?.. До моих прогулок? – Костя зло отчеканил каждое слово.

– Ну ты даешь, какое дело! У нас больше половины женского персонала либо не замужем, либо разведены. Плюс влюбленные в тебя пациентки. Ты же перспективный мужчина, Колесов. Не женат, не пьешь, хорош собой. Что нормальной бабе еще нужно?

– Всем прекрасно известно: я на работе амурных интрижек не развожу.

– Не разводил до недавнего времени. А сейчас дважды в неделю вся клиника из-за занавесок наблюдает ваши свидания.

Костя представил теток, подглядывающих за ними, вспомнил любопытствующие взгляды тех, кто встречался им во время прогулок.

– Ну и черт с ними! – сказал он вслух. – Было бы из-за чего сплетни разводить.

– А ничего не было? Пока не было? – заинтересованно спросила Галка. – Ладно, не зеленей. Думаешь, мне удовольствие доставляет копаться в твоих интимных делах?

– Доставляет, как и всему остальному контингенту.

– И тебе хочется послать все подальше?

– Что я и делаю.

Костя встал и направился к выходу. Сейчас он выйдет и так хлопнет дверью, что все старухи в отделении подавятся своим обедом.

– Костя, говорят, Мымра принесла из дому бинокль и наблюдает за вами.

В доперестроечные времена Мымра – Наталья Петровна Колобкова, заместитель главного врача – была в силе. Большое начальство привечало ее за покладистость при вынесении липовых диагнозов диссидентствующим противникам режима. Наталью Петровну тогда за глаза звали не Мымрой, а Кремлевской Подстилкой. Но начались разоблачения, появились в печати свидетельства того, что в психушках держали здоровых людей, фамилия Колобковой замелькала в позорных списках. Мымра присмирела и все силы бросила на то, чтобы удержаться в кресле заместителя главного врача. Это ей, матерой интриганке, удалось. Но она по-прежнему не могла жить без стравливания сотрудников, без обласкивания любимчиков-доносчиков и без выдавливания из коллектива строптивых. Естественно, получалось, что строптивыми, неподхалимствующими работниками были те, кто вкалывал по-настоящему, тратил свое время на пациентов, а не на сплетни в ординаторской.

Главный врач больницы, он же главный специалист Минздрава, член коллегии министерства, депутат Моссовета и прочая, прочая, в последнее время активно подвизался на международном поприще. На дела больницы у него времени не оставалось, и руководство клиникой постепенно захватила Колобкова.

Костю она ненавидела ненавистью, близкой к биологической. Ее раздражала независимость Кости, его насмешливость, быстрота мышления, за которой она не поспевала, его профессиональная эрудиция, которая ей и не снилась. Колобкову бесило отсутствие у Кости служебного честолюбия и карьеризма – того крючка, к которому Мымра умела привязать веревочку. Колесову несколько раз предлагали должность заведующего отделением, но он отказывался – не хотел связывать себя административной работой. По служебной линии к нему подкопаться было практически невозможно: последняя санитарка в больнице знала, что Колесов – один из лучших врачей. Он не жалел времени на больных, часто задерживался, выходил внеурочно, медсестры и пациенты его обожали.

И вот теперь появилась великолепная возможность ущипнуть Колесова за аморалку. Хотя уже не было партийной организации, а профсоюзный комитет не разбирал жалоб обиженных жен и мужей, напакостить Мымра могла. Как? Костя не представлял, но Мымра представляла определенно.

– Жирная шлюха, – произнес он вслух конец мысленного послания Колобковой и вернулся к столу Галки.

– Не кипятись, – сказала она. – Кость, я никогда не видела тебя влюбленным. Ты правда втюрился? Надо же! Я думала, с тобой в принципе такого случиться не может. Ты не по этой части.

– С чего ты взяла? – буркнул Костя.

– Ты же никогда не бегал за бабами, а просто выбирал из обширного предложения. Руку протянуть – вся забота. Тебя ведь женщины не интересуют и не привлекают. Нет в твоем мозгу и в сердце места, которое то стынет, то горит любовной страстью.

– Красиво говоришь.

– Правду говорю. Ты женился на Зуле, потому что она атаковала тебя, как пехотинец высотку, самым настырным бойцом была. А тебе справлять нужду в предложенных условиях было выгодно и удобно. Но когда она, кроме этой самой нужды, захотела внимания твоего, душевной близости и прочих высоких материй возжелала, ты ее бросил.

– Ошибаешься. Зуля сама ушла, тебе это прекрасно известно.

– Конечно. Так собачку заводят. Не кормят псину, не выгуливают, пинком под хвост отбрасывают, когда она под ногами крутится. Не выдерживает собака, уходит, а хозяин жалуется: пропала собака.

– Ты меня прорабатывать собралась?

– Почему бы и нет? Ты в чужих душах копаешься, можешь и о своей послушать, не убудет с тебя. Знаешь, я ведь тоже была влюблена в тебя.

– Сочиняешь, Галка, – поразился Костя.

– Правда. На третьем курсе. Мы с тобой даже целовались.

– Когда? Что ты врешь!

– Не вру. На даче у Мишки. Ты был здорово пьяный.

– Всё равно я бы помнил.

– Ничего бы не помнил. Я же тебе говорю: для тебя женщина – физиологическая приставка. Дело, работа – вот это тебя увлекает до глубины потрохов. Ты мысленно посмотри на женщин, с которыми имел дело. Вот эта твоя, не помню, как зовут, из продовольственного магазина, – типичная представительница.

– Галина, ты к чему ведешь?

– К тому, что ты всегда был ущербный. И если невестке Анны Рудольфовны удалось разбудить тебя, то ей памятник можно поставить.

– А мне что делать?

– В каком смысле?

– Во всех.

– Колесов, ты же действительно не умеешь ухаживать за женщинами! – Галина всплеснула руками. – Конечно! Где тебе было учиться?

– Среди прочих достоинств этот недостаток до недавнего времени мне не мешал.

– Ой, Костенька, во мне прямо бушует женское злорадство. Отлились тебе девичьи слезки!

– Галка! Перестань ёрничать! Я к тебе как к товарищу обращаюсь за советом, а ты куражишься.

– Хорошо, не буду. Прежде всего, перенесите свои свидания с территории больницы в скверы и парки Москвы.

– Не могу.

– Почему?

– По кочану.

– Костя, ты не уверен в ее чувствах, – заключила Галина, на минуту задумалась, а потом продолжила: – Не станет женщина по два часа прогуливаться с мужиком, если он ей безразличен. Нет, она явно к тебе неравнодушна. Слушай, тебе не кажется, что я сейчас выступаю в роли вульгарной сводницы?

– Не кажется. Продолжай.

– Кость, объяснись ей в любви. Ты должен не проиграть во времени. Знаешь, что сделает Мымра? Она выложит все Анне Рудольфовне. Не важно, что волноваться, как ты говоришь, не из-за чего, она такого насочиняет, что твоей подруге вовек не отмыться.

Костя брезгливо поморщился. И… выплеснул свое негодование на Галину.

– Может, и ты в ее команде? – процедил он. – Ты же с этой гадиной только что не целуешься. Цветочки на день рождения, коробочки конфет к праздникам…

– А ты что хотел? – Галка тоже разозлилась. – Да, я считаю, что с дерьмом, если оно начальство, надо ладить, не ворошить его и не портить себе жизнь вонью. Потому-то я ей и цветочки принесу, и коньяк любимый. А работать буду спокойно и не трепать себе нервы. Тебе хорошо быть принципиальным – ты ведь ни за кого, кроме себя, не отвечаешь! А на мне семья и сотрудники.

– Галка, извини, я не хотел тебя обидеть. Вернее, хотел, но не тебя. Ты все делаешь правильно. Понятно, что мы – паршивые интеллигенты – никогда не сумеем организоваться и сбросить Мымру. Хотя, по справедливости, на ее месте давно должна быть ты.

– Не льсти, нахал. Есть сигареты?

– Я в клинике не курю.

– Я тоже. Пойду отнесу практикантам пироги и стрельну у них.

– Захвати историю болезни Анны Рудольфовны, – попросил Костя.

Пока Галина отсутствовала, он обдумывал ситуацию. Проблемы на двух фронтах – личном и служебном. Война на два фронта – залог поражения. Он согласен на поражение в боях с Мымрой. Пусть живет. Но одно с другим чертовски связано.

– На чем мы остановились? – спросила вернувшаяся Галина.

– На том, что я должен объясниться Вере в любви.

– Правильно. Тебе слова подсказать?

– Обойдусь. Понимаешь, я боюсь, что мое объяснение станет нашей последней встречей.

– Но почему?

– Потому что она порядочная замужняя женщина.

Галина молча сделала несколько затяжек и погасила сигарету.

– Порядочная женщина не ходит на свидания к другому мужику, – покачала она головой. – Она проводит время с мужем. Ей с тобой хорошо, ты ей нравишься. Она созрела. Атакуй! Буря и натиск. Слова не дай сказать, сразу под коленки – бац, чтобы свалилась. И полчаса отвечала только на твои страстные поцелуи.

– В больничном парке?

– Ну, я фигурально выражаюсь. Что? Тебя и этому учить? Кроме того, Костенька, все женщины питают большую слабость к мужикам, которые объясняются им в любви. Знаешь, что-то материнское просыпается.

– Галка, уж не хочешь ли ты сказать, что изменяешь Олегу?

– Боже упаси! – рассмеялась Галина. – Ничего подобного я сказать не хочу. Наша крепкая семья держится на том, что я не выпускаю из рук рога мужа.

Глава 13

Нагруженная сумками и пакетами Анна вошла в квартиру. Ее не покидало возбужденное нетерпение – завтра Юру привезут домой. А сегодня у нее был суматошный день – сначала в больнице растолковывала Луизе Ивановне, как ухаживать за Юрой, потом встречалась в метро с Ольгой, которая передала деньги, потом поменяла сто долларов и отправилась по магазинам и на рынок, чтобы купить продукты для праздничного стола. Истратила много, но от разменянной сотни еще осталось на перевозку Юры в машине «Скорой помощи»! И на несколько дней жизни. Оставшиеся доллары надо спрятать.

Сначала Анна не поняла, что произошло. Она искала в сумке кошелек, не находила, злилась на себя, снова искала, потом вытряхнула содержимое на стол – расческа, пудреница, губная помада, носовой платок, мелочь, записная книжка, ключи от квартиры свекрови… Кошелька не было. Она бросилась в кухню – посмотреть в пакетах с продуктами. Кошелька не было и в них.

– Таня! – закричала Анна. – Я не могу найти деньги.

Принялись искать вдвоем. Снова трясли сумку, выложили все продукты на стол. Денег не было.

– Их украли, – едва выговорила Анна. – Я не могла потерять. Последний раз, я помню, покупала огурцы, положила кошелек в это отделение.

Ее охватил озноб, руки дрожали, ноги подкашивались.

– Но это невозможно, – твердила она, заикаясь. – Со мной так нельзя поступить, у меня ведь дети, муж болен. Нам же не на что жить. Нет, так не могут со мной поступить, не могут. Разве они не понимают?

– Аня, успокойся!

– Как, Танюша? Это недоразумение. Так не может быть. Не может быть людей, которые лишат меня, нас всех… Ты понимаешь? Не может быть на свете таких людей! – закричала она.

– Нюрочка, не волнуйся, – уговаривала Таня. – Помнишь, мама рассказывала, как у соседки во время войны карточки украли? А у нее пятеро детей было. Она с ума сошла, хотела себя и детей сжечь. Я боюсь, что ты тоже… Ты как ненормальная сейчас. Возьми себя в руки!

– Да, правильно, у меня что-то с головой делается. Я не могу поверить, не могу думать. Таня, это сделал человек? У него есть руки, ноги, мама, дети? Таня, Танечка, мне страшно! Нет, давай еще поищем.

– Нюрочка, маленькая, перестань дрожать. – Таня обняла сестру. – Все будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Завтра Юра будет дома. Врач к Кирюше приходила. Сказала, можно кефиром его докармливать и по чайной ложке сока давать. Даша у соседей, играет с их мальчиком. Давай ее позовем?

Словно почувствовав, что в ней нуждаются, Дарья пришла сама. Она увидела бледную маму, встревоженную тетю, разбросанные по кухне продукты и вещи и с порога спросила:

– Что случилось? Почему вы такие?

– Дашенька, плохие люди украли у мамы деньги, – ответила Татьяна.

– Им надо оторвать яйца, чтобы не размножались! – авторитетно заявила Дарья.

Анна и Татьяна хором застонали. Ну что за люди так выражаются при детях! Даже их, привыкших к Дашиной способности впитывать сквернословие, оторопь берет.

– Я не ругалась плохими словами! – Дарья заранее отмела обвинения. – Это дядя Слава так сказал про того дяденьку, который выезд со двора загородил. А мне Колька сказал. А где у человека яйца? Я себя в зеркале голой смотрела – не нашла. А Колька говорит, у него…

– Дашенька, – позвала Анна, – иди ко мне, моя девочка. Обними меня.

Даша крепко обхватила маму за шею.

– Завтра наш папа приедет домой, – сказала Анна.

– Я без него больше всех соскучилась. Не обижайся, мамочка, но даже больше тебя.

Ночью Анне приснился сон. Она бежит по полю, усеянному ромашками. Цветы под ногами не мнутся, а расступаются, указывая дорогу. Ее догоняет Юра. Вот он уже совсем близко. Сейчас его руки подхватят ее и опустят на ромашки. Тело наливается предчувствием наслаждения.

Так уже бывало. Эротический сон. Прижаться к мужу, разбудить его быстрыми ласками.

Анна шарила рукой по кровати и не находила мужа. Очевидно, вышел на минутку, сейчас придет, скорей бы. Нет, не придет – окончательно проснулась она. И возможно, никогда больше не обнимет ее. Еще что-то плохое случилось. Украли деньги.

Татьяна прибежала, услышав рыдания. Она легла рядом с сестрой, гладила и баюкала ее.

– Вот и хорошо, что ты плачешь, вот и хорошо. Когда тебя лихоманка сегодня била, я страшно испугалась. Казалось, что ты с ума сходишь.

– Таня, я не могу, не могу, у меня нет сил, я действительно сойду с ума.

– Глупости. Все самое страшное уже позади. Правда, – усмехнулась Таня, – самое трудное еще впереди. Но ничего, прорвемся. Мы с тобой. Завтра здесь будет лежать Юра, твой любимый человек, ты будешь за ним ухаживать. Я бы полжизни отдала, чтобы вот так ухаживать за Сашей.

– За каким Сашей? – не поняла Анна и перестала всхлипывать.

Мужа Татьяны звали Василием.

– Ты помнишь Сашу Седова? Мы в одном классе учились.

– Конечно, – удивилась Анна, – ты с ним дружила.

Ей не хотелось отвлекаться от своих проблем, хотелось еще жалости и сочувствия. Но то, что прошептала Таня, заставило Анну забыть о собственных горестях.

– Мой Володенька его сын.

Если бы Анне заявили, что Таня не ее родная сестра, мама не родная мама, а на самом деле ее ближайшие родственники эфиопы, она бы поразилась не меньше. Конечно, ей всегда казалось странным, что Таня вышла замуж за Василия. Говоря попросту, он ей не пара. Вася очень добрый человек, очень семейственный, очень любящий и преданный – сплошные «очень». До порока или излишества. Создавалось впечатление, что на заводе, где он работал инженером, Василий ровным счетом ничего не значит. У него не может быть иных проблем, кроме тех, что переживает со своими шалопаями учениками жена. Не может быть иных успехов, кроме тех, которых добивается в спортивной секции сын. Все решения принимала Татьяна, а Василий только претворял их в жизнь. Она старалась всячески поддерживать авторитет мужа, подчеркивать его роль главы семьи, но это были только слова – Вася тоже считает, Вася согласен, Вася говорит, Вася сделает.

Сашу Седова Анна помнила плохо. Когда они с сестрой оканчивали школу, Анна училась в восьмом классе. Она знала, что Саша уехал в Одессу, поступил в военное училище. Через два года женился, почти одновременно с замужеством Татьяны.

Комнату освещал ночник на тумбочке. Все вещи казались такими же мягкими и невесомыми, как их тени на стенах и потолке. Было покойно и уютно, словно в домике для кукол, который когда-то в детстве построил им отец. Анна слушала исповедь сестры.

– Мы дружили два последних класса в школе и еще год переписывались, виделись на каникулах. Это было самое счастливое время в моей жизни. Иногда такая нахлынет тоска, и я вспоминаю наши свидания, поцелуи. Очень мало их, правда, было.

Таня получила от Саши сумбурное письмо. Он писал, что полюбил другую девушку, женится на ней, просил прощения. Таня не поверила и помчалась в Одессу. Сняла там комнату, разыскала Сашу. Все подтвердилось. На какой-то вечеринке он познакомился с разбитной девицей, в первый же вечер оказался в ее постели. Теперь невеста была беременна, свадьба через неделю. Таню Саша встретил с плохо скрытыми досадой и раздражением.

– Ты не представляешь, Нюра, что со мной тогда было. Бродила как блаженная, ничего не видела вокруг. Лихорадка бьет, а в горле словно лезвие застряло. Я хотела отомстить ему, убить эту девицу, покончить жизнь самоубийством и написать злую записку, чтобы он всю жизнь мучился – ох, какие только мысли не приходили в голову. В итоге я ничего лучше не придумала, как переспать с Сашей.

– Но почему? – удивилась Анна.

– Ты помнишь, как нас воспитывали? Не прямо, не в лоб, без нотаций и нравоучений, но прививалась мысль о чести, о достоинстве девушки. Будто она носит в себе какое-то сокровище, которое может доверить только одному человеку в жизни.

– И что здесь неправильно?

– Да все правильно. И воспитывали нас правильно, и живем мы честно. Но тогда мне хотелось, чтобы это сокровище осквернили, чтобы Саша его осквернил. Это была месть и самой себе, и ему, и чертовой невесте – всему миру. Думаешь, он рвался соблазнить меня? Ничего подобного. Я заманила его в снятую комнату, наговорила с три короба о своей любви, на коленях стояла, умоляла – будь у меня первым. Надеялась, что этим верну его? Конечно, надеялась. Только получилось все как-то судорожно, больно и даже пошло. Потом, когда ехала в поезде, решила: выйду замуж за Васю.

– Тоже из мести?

– Отчасти. У меня ведь какие были представления о половой жизни? Раз случилось – значит, будет ребенок. Впрочем, так оно и вышло.

– А мама знает?

– Да, мне не с кем было посоветоваться, что сказать врачу о сроках, чтобы вышло, будто это ребенок Васи.

– И с Сашей ты больше никогда?

– Никогда. Мы не виделись десять лет. Потом он приехал на встречу выпускников. Из ресторана провожал меня домой. Очень у него все плохо. Жена пьет, настоящая алкоголичка. Если он забирает у нее вино, она устраивает скандалы, ходит по соседям, побирается со всяким отребьем. Трое детей. Мальчик старший недоразвитый, очень трудно с ним. Девица думала, что будет жить в столице с мужем генералом, а Саша служит по дальним гарнизонам и дальше майора не продвинулся.

– Но он по-прежнему любит ее?

– Нет, он меня любит. Знаешь, он плакал… Ругал себя, плакал и рассказывал мне о своей любви. Но куда ему деваться? А я? Василий без меня погибнет, а я по гроб ему обязана, хоть он и не знает этого. Саше о сыне я ничего не сказала.

– Таня, ты меня просто ошарашила, не знаю, что и думать. Ты всегда у нас была такая правильная, прямая. Нет, я не к тому, что ты в чем-то ошиблась. Все ведь счастливы.

– Все, кроме меня и Саши.

– Тебе плохо с Василием?

– Мне никак – ни плохо, ни хорошо. Варенье без сахара. Сахар нынче в страшном дефиците, так я научилась варить варенье без сахара. Вроде варенье. Есть можно. Но без сахара.

Прохладный сероватый рассвет вползал в комнату. Мягкие тени пропали, и вещи теперь строго и равнодушно показывали свои углы и поверхности. Шкатулочный уют исчез. Татьяна испытывала досаду на себя за откровенность, жалела, что доверила сестре тайну, которую не имела права раскрывать даже на смертном одре.

– Анна! – хмуро проговорила Татьяна. – Я не знаю, почему я тебе все рассказала. Вернее, знаю. Мне стало очень жаль тебя, и захотелось показать, что не ты одна страдаешь, что в жизни каждого человека бывают моменты, когда он летит с одного края пропасти и не знает, приземлится на другой или рухнет вниз. Если ты проболтаешься и узнают Саша или Василий, я буду страдать, но переживу, и они переживут. Но все может дойти до Володи. Представляешь, как на это отреагирует подросток? Я тебя заклинаю – забудь все, о чем я говорила. Считай это моей фантазией, враньем, я все наплела специально, чтобы тебя утешить. Что угодно думай, только забудь.

Анна обняла сестру, застывшую деревянной куклой.

– Я тебе клянусь. Клянусь здоровьем Юры, что никто и никогда звука от меня не услышит. Мне так жалко тебя, сестренка. И ты мне действительно помогла. Не уходи, поспи со мной, у нас всего три часа осталось.

– Хорошо, только маленького принесу, боюсь, не услышим, если заплачет.

Они положили Кирюшу между собой и уснули, прислушиваясь к его сопению и чмоканию.

Глава 14

Галина Пчелкина верно предугадала развитие событий: Мымра Колобкова рассказала Анне Рудольфовне о свиданиях ее невестки и доктора Колесова, известного бабника и негодяя.

Костя провел обход в палатах, сделал записи в историях болезней и сторожил у окна в ординаторской, ждал, когда пройдет Вера. Он говорил себе, что напрасно беспокоится, ведь они договорились по телефону, что встретятся на аллее, но все равно не мог заставить себя уйти с наблюдательного пункта, заняться делами. Наконец он увидел ее. Вера вошла в геронтологическое отделение.

Костя решил подождать ее на улице. Спрятался за большими кустами сирени – здесь он укрыт от соглядатаев и видит дорожку, по которой должна пройти Вера. Недостатком выбранной позиции было отсутствие тени, а дни стояли знойные и душные. Костя жарился на солнце, курил одну сигарету за другой и репетировал свое объяснение, но от волнения, дойдя до середины монолога, забывал начало. Он был близок к обмороку – от солнечного удара, от страха перед предстоящим разговором, от отравления никотином.

Костя заставил себя выждать, не бросаться сразу навстречу, как только Вера показалась на дорожке. Он несколько раз глубоко вздохнул, потряс головой и пошел за ней следом.

– Вера, здравствуйте! – наконец окликнул он.

Она оглянулась, радостно улыбнулась, протянула руку. От ее улыбки Костя сразу успокоился – она ему рада, она тоже по нему соскучилась. Ладошка у Веры была хрупкой и сухой, а Костина лапа влажной от пота.

– Как ваша свекровь? – спросил Костя вежливо.

– Поразительно! Я видела Анну Рудольфовну такой милой, доброй, деятельной только перед замужеством. У нее даже взгляд изменился – смотрит на меня с материнской тревогой. И никакого брюзжания, никакой хандры, капризов, претензий. Лечение помогло ей совершенно определенно. Я вам очень благодарна, Костя.

Анна Рудольфовна, любительница чужого грязного белья, проявляет святую деликатность. Молодец. Правильно рассчитала.

– Она собирается выписываться, не закончив курса? – спросил Костя.

– Да, меня это удивляет, но, очевидно, человек сам чувствует, когда ему следует…

– Вера, я вас слишком уважаю, – перебил Костя, – чтобы оставить в неведении по поводу процедуры, вызвавшей столь чудесный терапевтический эффект.

«Идиот, – обозвал он себя мысленно, – кто тебя тянет за язык?» Нет, с Верой он не будет лукавить, выстраивать ходы наступления или отхода с позиций. Если невозможна искренность с этой женщиной, она невозможна никогда и ни с кем.

– Вашей свекрови, – продолжал Костя, – сплетники наговорили массу домыслов по поводу наших свиданий и наверняка дали мне такую характеристику, что с ней и в тюрьму не примут. Анна Рудольфовна решила, что семейная жизнь ее сына находится в опасности, и отбросила свои капризы.

Он говорил, а в голове звучал все тот же голос: «Ну и чего ты добился? Видишь, как пляшет испуг в ее глазах? Теперь самое время поведать о своей любви. Лучше вообще молчать. Потом позвонишь, встретитесь, ты что-нибудь придумаешь. Что значит, не можешь больше терпеть? Бестолочь! Она пошлет тебя к чертовой матери, и тогда тебя так скрутит, что одновременная боль во всех зубах наслаждением покажется!»

– Но ведь ничего… ничего предосудительного не было, – растерянно пробормотала Вера. – Господи, как это пошло.

Костя жестом пригласил ее сесть на скамейку.

– Вера, я люблю вас. Очень люблю. Я знаю это совершенно точно, потому что никогда прежде ничего подобного со мной не случалось. Я мысленно собираю нежные слова для вас и мечтаю произнести их вслух. Я люблю вас.

Он взял ее руку, тихо сжал. Потом, не выпуская ее кисти, другой рукой дотронулся до Вериной щеки. Вера испуганно отпрянула.

– Здрасьте, Константин Владимирович! – Мимо прошмыгнула стайка девушек в белых халатах.

– Здравствуйте, – ответил Костя, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от Веры.

Она испугалась не подсмотревших интимную сцену девушек, не нежности Кости, она испугалась своей реакции: ей захотелось прижаться щекой к этой ладони, потереться о нее, приласкаться.

Вера молчала и смотрела на него, как смотрят дети на взрослых, совершивших дурной поступок.

– Верочка, я буду счастлив услышать любое ваше решение: согласитесь вы быть моей женой, любовницей, подругой. Я прошу вас только об одном – не прогоняйте меня, не отталкивайте. Вы смотрите на меня с ужасом. Я противен вам? Вера, ответьте мне!

Вера опустила глаза, забрала у него свою руку и отрицательно покачала головой. Она встала, тихо сказала: «Прощайте», – и пошла по аллее к выходу.

Вчера Игорь. Сегодня Костя. Контрольный выстрел в голову – ее добили. Поделом. Блудница! Слезы были вчера. Достаточно. Взять себя в руки. Выбросить глупые мысли из головы. Никогда больше не мечтать о Колесове! Не вести с ним мысленных бесед! Я – достойная женщина. Я буду вести себя как достойная женщина. Я должна себя уважать. Я буду себя уважать. Я сделаю всё, чтобы себя уважать.

Костя не помнил, сколько времени он просидел после ухода Веры. Хотелось выть, биться головой о скамейку. И в то же время – провалиться в глубокий сон, а проснувшись, забыть о случившемся.

– Ну, как прошло? – Рядом с ним плюхнулась на скамейку Галка Пчелкина.

Привет из зрительного зала, подумал Костя. Публика еще не знает – аплодировать или освистать нашего клоуна.

– Судя по твоему лицу, – продолжала Галка, – облом. Не печалься. Продолжай атаковать. Настоящая женщина не сдается после первого штурма.

– Иди ты со своими советами знаешь куда?

– Без грубостей. Скажи спасибо, что я втемяшила в башку Анне Рудольфовне, чтобы она была максимально деликатна со своей невесткой и упреками не подталкивала ее на путь порока и разврата.

– Спасибо.

– Колесов, у тебя сейчас лицо редкого в человеческой популяции бледно-зеленого цвета. Ты не собираешься в обморок падать?

– Галка, у меня такое ощущение, что я сейчас помру.

– Ты не поверишь, Костя, смотри сюда. – Она оттопырила карман белого халата и показала наполненный шприц с пластиковым наконечником, закрывавшим иглу. – Если бы мне кто-нибудь сказал, что мы с тобой, авторитетные врачи, как долбаные наркоманы, на лавочке, в больнице… Задери рукав и прикрой меня, я тебе сейчас вколю все счастье мира.

– Морфин? – спросил он, наблюдая, как Галина вводит лекарство.

– Легчает? – ответила она вопросом на вопрос. – Расслабься, на, возьми сигаретку.

– Не могу больше курить.

– Слушай анекдот. Мужик заявляет врачу: доктор, я еще мужчина в полном расцвете сил. У меня недавно пятый внук родился.

– Старо.

– Конечно, десять минут назад в приемном покое записали.

– Кажется, отпускает. Галка, ты ради меня пошла на должностное преступление.

– Не обольщайся, – она достала из кармана две использованные ампулы, – анальгин с демидролом. Колесов, ты подобные фокусы проделывал сотни раз. Не строй из себя пуп мироздания, твои переживания ничем не отличаются от страстей дяди Леши истопника и тети Клавы дворника. К сожалению и к счастью, всё пройдет. У тебя не вырастет хвост и не отвалятся уши. Ты будешь работать и в трудах праведных обретешь успокоение.

– Да, верно. От раны либо погибают, либо, оставшись в живых, о ней забывают. Я похож на выздоравливающего?

– Пока нет, но рана не смертельна. Костя, я тебе обещаю, что Мымру Колобкову урою так, что ей и о должности уборщицы в общественном сортире не придется мечтать.

– Брось, не связывайся.

– Нет, у меня, знаешь ли, извращенное чувство мести. Я не помню долго зла, которое мне причинили. Но обиды моим детям и близким не прощаю никому.

– Галка, ты настоящий друг. Выходи за меня замуж?

– Милый, я предпочитаю находиться в этой больнице в качестве доктора, а не в качестве пациента.

– Второй отказ за день, – вяло усмехнулся Костя.

– Вернулась самоирония, – констатировала Галина, – больной скорее жив, чем мертв. Пойдем потрясем Гершмана. Я видела, выписавшийся мужик ему бутылку коньяку подарил.

Глава 15

Луиза Ивановна ухаживала в больнице за Юрой, Вера занималась с детьми, а Татьяна и Анна не выходили из кухни. С азартом истосковавшихся по праздникам людей они готовили застолье. В их семье к приему гостей всегда относились ответственно.

Из приглашенных на маленькое торжество по случаю выхода Юры из больницы не смог приехать только Игорь Самойлов. Зато вернулся из командировки Сережа Крафт. Кроме него и Веры, за столом сидели соседи Самойловых Слава и Марина, Луиза Ивановна, Татьяна, Анна и Юра. Гости нахваливали блюда – заливную рыбу, три вида салатов, фаршированные помидоры и яйца, печеночный и сырный паштеты, селедку под шубой, пироги, буженину, мясной рулет и телятину с грибами. Шутили по поводу изобилия на столе при пустых магазинах. Но ели мало.

Анна не замечала, как через силу все пытаются выглядеть веселыми, поддерживают разговор и стараются скрыть удручающее впечатление, которое произвел на них Юра. Для Анны, видевшей его каждый день и помнившей живым трупом, теперь муж был молодцом – сам сидел, держал в руке кусочек хлеба. Вот только описался – пришлось вывезти, переодеть. Передвигали Юру в инвалидном кресле, которое купила Вера. Стоило оно баснословно дорого – сто пятьдесят долларов. Вера представила валюту, заработанную ею на печально закончившихся переговорах, как подарок на новоселье. Анна настояла: подари не коляску Кирюшке, а инвалидное кресло Юре. На оставшиеся деньги Вера купила стиральный порошок, несколько коробок, по двадцать пачек порошка в каждой. Праздничные подарки, что и говорить.

Когда Анна с Юрой выехали из комнаты, за столом повисла гнетущая тишина. Можно было несколько минут не притворяться, что с этим человеком, еще два месяца назад здоровым и сильным, все в порядке. Короткая щетина и пластырь на голове, склоненной к плечу; тупой, безучастный, устремленный в одну точку взгляд; кормление с ложечки; вытекающая изо рта жижа, – все знали, что с Юрой плохо, но по-настоящему ужаснулись, только увидев.

– Конечно, тяжело, – бормотала Луиза Ивановна. – Но Анечка такая молодец. И вам всем мы благодарны. Ничего, не расстраивайтесь, это жизнь.

– Вот и мы!

Анна вкатила Юру. Для нее было привычным переодевать его пять раз в день. И она не видела никакого конфуза в том, что он писался в штаны. Когда в постель, гораздо сложнее – приходится все перестилать. Она разговаривала с мужем, как с нормальным, призывала к тому же остальных.

– Сережа, расскажи о своей поездке в Мексику. Юра там тоже был две недели в командировке. Юр, ты помнишь? Дай я тебе губы вытру.

Крафт, не глядя на Юру, говорил о своих впечатлениях и не мог выбраться из паутины общих слов и сентенций.

– Юра, – тормошила Анна мужа, – ты понял, что это те самые Марина и Слава, которые приняли Кирюшу? Ох, перепугались вы, наверное, когда я к вам ворвалась среди ночи.

Слава, у которого акушерская история от многих пересказов обросла массой выдуманных забавных деталей, сейчас не мог двух слов связать. Не мог он общаться с безучастным телом, ему даже трудно было представить, что эта шевелящаяся мумия – отец замечательного малыша.

Дарья, в отличие от мамы, чувствовала скованность взрослых и не понимала их. Ей объяснили, что папа еще нездоров. Ну и что, у нее тоже недавно живот болел, когда они с Колькой наелись зеленых яблок. Конечно, папа не такой, как был прежде. Но мама обещала, что он выздоровеет.

– Дядя Слава, между вами с папой дохлый бобик? – спросила Даша.

– Какой еще бобик? – насторожилась Анна.

– Это она от меня услышала, – пояснил Слава. – Со сменщиком конфликт вышел. Он в мое дежурство машину разбил, а отвечать мне.

– И в машине была ваша собачка? – уточнила Луиза Ивановна. – Как печально.

– Да нет, это выражение такое: между нами дохлый бобик, значит – поссорились.

– Слава, вы просто кладезь фольклорный, – покачала головой Татьяна.

– Он никогда при детях не выражается, – вступилась за мужа Марина.

«Дашенька, вот кто спасет наше застолье», – подумала Вера и вслух спросила:

– Ты ведь была с бабушкой в Детском музыкальном театре? Поделись с нами впечатлениями.

– Весь спектакль простояла спиной к сцене, – пожаловалась Луиза Ивановна, – и в полный голос канючила: «Пойдем в столовую, бабушка!»

– Что же тебе не понравилось, дочь? – спросила Анна.

– Во-первых, они поют.

– И что в этом плохого?

– Взрослые тетеньки делают вид, что они маленькие мальчики, и, вместо того чтобы ясно разговаривать, скучно воют протяжными голосами. Во-вторых, там по углам были такие служительницы, которые в разные моменты начинали хлопать, чтобы весь зал тоже хлопал.

– Ты, конечно, не хлопала? – спросила Вера улыбаясь.

– Конечно, – подтвердила Даша, – а свистеть – меня Колька научил – бабушка не разрешала. Мне не нравится, когда меня заставляют хлопать, когда мне не нравится.

– Логично, – заметил Сергей, – мне бы тоже не понравилось.

Воодушевленная поддержкой, Даша продолжала:

– В-третьих, там хорошая столовая, ну ладно, буфет, буфет. И по стенам красиво развешано.

– Так не говорят – «красиво развешано», – поправила Таня племянницу. – Что развешано?

– Картины разные из сказок. И шоколадки тоже с рисунками из сказок продают. Бабушка мне пять штук купила.

– Полпенсии, – вздохнула Луиза Ивановна.

– Я пойду братика проведаю. – Даша вышла из комнаты.

Луиза Ивановна продолжала жаловаться на поведение внучки, но Вера, Таня и Анна, не слушая ее, настороженно смотрели друг на друга.

– Братика она проведает, – повторила Таня.

– Пять шоколадок, – напомнила Вера.

– Караул! – подытожила Анна, и они бросились в детскую.

Не успели. Щеки и нос малыша были уже вымазаны коричневой массой, а сам он сосал плитку, которую держала у его рта старшая сестрица.

Ревели дети хором: Дарья, получив от матери шлепок, верещала, наказанная за попытку отравить брата, а Кирилл, лишившийся сладкого, заявлял о своем неудовольствии классическим плачем младенца.

Радостное настроение не покидало Анну и после ухода гостей. Она покормила Кирюшу, помогла Татьяне домыть посуду и убрать остатки еды в холодильник. Потом застелила постель: на Юриной половине кровати положила на матрас клеенку, сверху простыню. Вот сейчас наконец она ляжет рядом с ним, прижмется к нему. Вдруг ее тело, ласки разбудят в нем желание и это станет мощным толчком к выздоровлению?

Юру она положила на спину, а сама устроилась у него на плече, крепко обняла за талию, ногу закинула на его ноги. Пыталась устроить его руки так, чтобы они покоились у нее на спине, но не получалось – они сползали безвольными плетями.

– Родной мой, милый, – шептала Анна. – Как хорошо! Как я соскучилась! Слава богу, ты со мной. Теперь мне кажется, нет, я уверена, все будет замечательно. Ты такой теплый, сильный – я без тебя истосковалась…

Муж не отвечал. Он спал.

Татьяна думала о сестре. Куда ни кинь – мрак. Маленькие дети, муж беспомощный инвалид, у Анны ни специальности, ни образования. Да и были бы – на кого она оставит семью? На Луизу Ивановну? Ей, Татьяне, давно пора уезжать. Согласится ли Аня отдать в Донецк Дашеньку? На время, может быть, и согласится. Но это не выход. А где выход? В семье сестры Василия пять лет умирала свекровь Татьяны. За парализованной старушкой ухаживали трое взрослых людей, и их жизнь походила на кошмар: стоны, невыветриваемый запах испражнений и лекарств, угрызения совести – как избавления ждали смерти человека, которого прежде любили, который всех выходил, вынянчил и на ноги поставил. Луиза Ивановна, со слов врачей, сказала, что Юра уже никогда не будет таким, как прежде. Аня в это не верит. Она верит в чудо. Чудо можно прождать всю жизнь. А пока нужно покупать хлеб, одежду детям, платить ежемесячно немалый взнос за квартиру. Зарплаты Татьяны, Василия, маминой пенсии едва хватает, чтобы жить самим. И это еще с учетом того, что прежде Анна обувала и одевала их в заграничные вещи. Чем они смогут помочь ей? Овощами с огорода? Наверное, все-таки лучше Анне продать квартиру и переехать в Донецк. Там они будут все вместе. Вместе легче.

Глава 16

Анна рассказала Вере о том, что ее ограбили. Теперь единственная надежда на счет во Внешторгбанке. Не поможет ли Сергей вызволить деньги? Сергей мог, у него были связи, и Вера завела об этом разговор, как только они приехали домой.

– Мне нужно подумать, – ответил Сергей.

– Сереженька, о чем тут думать? У них положение катастрофическое. Пособия Юре и на детей еще не оформлены, а пенсии Луизы Ивановны не хватает даже на квартплату.

– Можно догадаться по тому гастрономическому разгулу, который мы наблюдали. На это уплыли наши скудные сбережения? И вряд ли вернутся? Ты как договорилась с Анной?

– О чем я могла договариваться с человеком в таком состоянии?

– На мой взгляд, у нее совершенно нормальное состояние. Кстати, когда Юра разбился, она и бровью не повела. Мы все бегали как ошпаренные, а она свысока посматривала.

– Ты ошибаешься.

– Может быть, не важно. Меня не волнует Анна, меня волнуешь ты.

– Почему? – напряглась Вера.

– Потому что ты три месяца работаешь у них нянькой, домработницей, таскаешь им деньги, стираешь загаженные штаны. В кого ты превратилась? У тебя нет своей семьи?

Анна Рудольфовна с ним разговаривала, поняла Вера. Сейчас начнутся упреки другого рода. Но Сергей говорил только об участии жены в делах Самойловых:

– Ты просто не понимаешь, что тебя используют. Анна устроилась очень выгодно: свекровь, сестра, подруга – целый штат прислуги. Ты знаешь, сколько бы стоило нанять вас за зарплату? Ты видела, сколько барахла привезли Самойловы из Перу? Видела, когда мы встречали их в Шереметьеве? Нам и не снилось. Счета в банке у нас тоже, кстати, нет.

– Зато у нас есть импортный автомобиль и отремонтированные дача и квартира. Сережа, мы не о том говорим. Ты можешь помочь им вызволить деньги, и это надо сделать.

– Совершенно не уверен. Более того – я не стану этого делать.

– Сережа, это наши друзья.

– Бывшие.

– Почему бывшие? – поразилась Вера.

– Вера! Твое прекраснодушие часто выглядит как идиотизм! Я буду общаться с этим куском мяса? Приглашу его в гости, чтобы он обмочился в присутствии мексиканского посла? Не строй из себя наивную дурочку!

Привлеченная шумом, в гостиную вошла Анна Рудольфовна:

– Что здесь происходит? Серж, ты кричишь.

Пока сын объяснял ей суть разногласий, Вера думала о том, что есть ситуации, в которых аргументы, объяснения «почему?» просто не приводятся. Почему нельзя отбирать у ребенка последний кусочек хлеба? Почему нельзя отказать слепому, который просит тебя перевести его через дорогу? Почему не бросают раненых, не бьют младенцев, не выгоняют на улицу стариков?

– Она не понимает простой вещи, – кипятился Сергей.

– Сыночек! – скривилась Анна Рудольфовна. – Что за манеры? В присутствии человека называть его в третьем лице!

– Хорошо, извини. Вера не понимает простой вещи. Есть связи, которыми не разбрасываются и которые не используют направо и налево. Замминистра – это не сантехник. Сантехника можно рекомендовать всем знакомым, и он за трешку сделает нужную работу. Замминистра нужен нам самим, для серьезных вещей. Дергать его по мелочам для чьих-то нужд – абсурд!

Чем больше говорил Сергей, тем тверже становилась Вера в своем стремлении добиться от мужа помощи Самойловым. Сергей ошибается, он может поступить недостойно, а потом будет жалеть. И даже если он никогда не пожалеет, что не проявил участия, Вера, сейчас и здесь, не позволит ему – им обоим – отсидеться в бездействии.

– Сергей! – сказала она. – Я знаю, что в любом споре каждая сторона считает себя правой, а доводы противоположной не слышит. Я не стану приводить тебе никаких доводов. Я прошу тебя помочь людям, очень прошу!

Анна Рудольфовна скорее, чем сын, увидела решимость Веры. Во взгляде этой девчонки была оценка, испытание ее сына – как он поступит, так и будет она к нему относиться. Жена должна любить ее мальчика безоговорочно, безо всяких оценок. Глупый, довел ситуацию до конфликта. Он еще маленький. Надо было пообещать, а потом сослаться на других, которые не смогли ничего сделать. Теперь уже так не получится. Мало того что невестка едва не закрутила интрижку с долговязым доктором, так она еще сыну претензии предъявляет. Врезать бы ей по первое число. Но нет, нельзя. Права врач Пчелкина: наказание за несовершенные поступки крайне болезненно, и оно же подталкивает на совершение этих поступков, уже оплаченных авансом.

– У меня от ваших криков мигрень начнется, – сказала Анна Рудольфовна. – Сереженька, принеси шкатулку с моими таблетками. Вера, – продолжила она, когда сын вышел, – мне крайне неприятно видеть, как ты изменилась в последнее время. Задумайся, пожалуйста, над словами своего мужа о приоритете интересов нашей семьи. И потом, я тебя просила не вешать на Сергея проблемы, которые можно решить без его участия. Почему ты не обратилась ко мне? Один из вице-президентов банка – сын посланника в Швеции и многим обязан моему мужу. Завтра я ему позвоню. Посланнику, естественно.

Ее речь едва не закончилась нелепо – словно она собирается позвонить умершему мужу. Настроение Анны Рудольфовны окончательно испортилось. До полуночи она не отпускала Веру – просила достать новые таблетки, принести теплое молоко, сделать массаж висков и компресс на лоб. Вера надеялась, что, когда свекровь угомонится, они в постели с Сергеем еще раз все обсудят, поймут друг друга, помирятся. Но он уже крепко спал, когда она пришла.

Утром Вера отправилась на вернисаж в Измайловском парке, на котором раскинули свои лотки продавцы изделий народных промыслов, и купила матрешки с портретами Горбачева, Рейгана и Ельцина – пошлятина, но именно это требовалось Сергею, чтобы передать какому-то знакомому в Мексику.

Она уже выходила из парка, когда почувствовала, что кто-то дергает ее за юбку. Маленькая девочка возраста Даши Самойловой. Чумазая, со спутавшимися волосами, потеками и разводами на лице, одетая не по погоде тепло – в стеганую старую куртку, ситцевое платье и спортивные штаны. На ногах сандалии, видны маленькие пальчики, серые от грязи.

– Теть, дай денег на чебурек. – Девочка показала на палатку, где пекли и продавали чебуреки.

«Беспризорная? – подумала Вера. – В газетах пишут о тысячах бездомных детей. Не верится. В наше время – и беспризорники».

– Пойдем, – сказала Вера, – я сама куплю тебе чебурек.

Девочка равнодушно пожала плечами, и они стали в очередь.

– И кока-колы купишь? – уточнила малышка.

– И кока-колы, – кивнула Вера, глядя на ее кулачок, в который по-прежнему была зажата юбка, словно девочка боялась, что Вера убежит. – Где твои родители?

– Нету. Папку посадили, а мамка подалась куда-то.

– И с кем ты живешь?

– А-а… – Девочка неопределенно махнула рукой.

– Тебе не жарко в куртке?

– Если оставлю, то сопрут, и ночью укрыться можно.

Девочка говорила, а сама озиралась по сторонам, но не в ожидании опасности, а как будто высматривая возможную добычу.

– Как тебя зовут? – спросила Вера.

– Катька.

– А фамилия?

Катя не ответила, засунула руку под платье и принялась что-то поправлять ниже пояса – явно какой-то предмет.

– Что ты там прячешь? – поинтересовалась Вера.

– Крышку от кастрюли в трусы засунула. Мальчишки, гады, лезут.

Вере на несколько секунд стало плохо, защипало в глазах. Стоящие в очереди люди уже давно прислушивались к их диалогу. Вере стали советовать отвести девочку в милицию.

Катя отскочила в сторону и зло выкрикнула:

– Не дамся в милицию! Ты мне чебурек обещала! И кока-колу!

– Я не отказываюсь от своих обещаний. – Вера старалась говорить спокойно. – Видишь, наша очередь уже подошла. Иди занимай столик.

Девочка ела жадно, некрасиво, громко чавкала, вытирала рот ладошкой. О Вере, сидящей напротив, она уже забыла и, отрываясь на секунду от еды, озиралась по сторонам – маленький выносливый зверек, который уже знает, что нельзя расслабляться и нужно контролировать окружающую обстановку. Маугли в городских джунглях.

– Катя, как ты отнесешься к тому, что я приглашу тебя в гости? – тихо спросила Вера.

– Не поняла. – Девочка перестала жевать и насторожилась.

– Я приглашаю тебя к себе домой. Ты покушаешь и посмотришь телевизор.

Вера замерла, боясь услышать отказ. По спине пробежали мурашки. Неужели сейчас эта девочка исчезнет, будет ночевать в подвалах, где «мальчишки лезут», а она пойдет домой, в тишину, сытый уют?

– А ты меня в милицию потом не сдашь?

– Нет, не сдам.

– Поклянись на крови. Я не хочу в приют, я там была, одна дылда, гадина, там лупилась.

– Что значит «на крови»? Ты хочешь, чтобы я разрезала себе руку?

– Не-а, – впервые рассмеялась Катя. – Че? Не знаешь? Говори: клянусь своей кровью, что не отведу Катьку в приют.

– Клянусь своей кровью, что не отведу Катю в приют, – послушно повторила Вера.

– Ладно, пошли, – девочка слезла с кресла, – меня в метро без денег впускают.

– Давай поедем на такси? – предложила Вера. – Только, пожалуйста, выброси крышку из трусиков. Тебе никто не будет угрожать.

– Ни фига! Я всю помойку перерыла, чтобы ее найти. Не выброшу.

Сошлись на том, что Вера положила крышку в пакет с матрешками. Уродливые портреты глав государств на матрешечных телах уткнулись носами в алюминиевое орудие самообороны ребенка.

Дома Катя не противилась тому, чтобы прежде всего быть вымытой в ванне. Вода стекала с нее серыми потоками, но она не жаловалась, когда мыло щипало многочисленные ссадины. Вера вытерла девочку пушистым полотенцем и надела свою футболку – получилось будто трикотажное платьице. Трусиков подходящего размера не было, пришлось обойтись без них. Катины собственные и стирать не имело смысла – дырявые и задубелые от грязи, они отправились в мусорное ведро. Больше ничего из своих нарядов Катя выбросить не позволила, несмотря на уверения, что ей купят новое.

У Кати оказались необыкновенно красивые волосы – цвета выгоревшей соломы, они свисали мягкими прядками, а высушенные феном и расчесанные щеткой, легли крупными волнами.

– Да ты у нас красавица. – Вера повела девочку к зеркалу. – Смотри, ты похожа на Снегурочку.

– Снегурочка – это кто? – спросила Катя и тут же забыла о вопросе и потребовала: – Есть давай.

Она сидела на диване, подогнув под себя ноги, нажимала кнопки на пульте дистанционного управления телевизором и безостановочно ела все, что приносила Вера. Курица с картофельным пюре, бутерброды, фрукты, чай, конфеты, чипсы, орехи – Вера удивлялась, сколько пищи может поместиться в маленьком человечке. Завтра определенно будет мучиться несварением желудка, но отказать ребенку в еде невозможно. Вера не находила себе места, садилась рядом с Катей на диван, пыталась обнять ее, поговорить с ней. Но девочка, не привыкшая к ласке, отталкивала тетю, а разговорам предпочла телевизор, выбирая программы с мультфильмами или фильмы с погонями и сценами насилия. Вере хотелось еще что-то сделать для маленькой дикарки, но она не могла придумать что. Ушла было на кухню готовить ужин, но через каждые пять минут заглядывала в комнату. Вернулся с работы Сергей.

– Пойдем, пойдем, я тебе покажу, – радостно тянула его из прихожей в гостиную Вера. – Вот Катя, познакомься.

Девочка повернула голову от телевизора:

– Твой мужик?

– Да, это мой муж. Его зовут дядя Сережа. Ой, – нервно рассмеялась Вера, – ты же не знаешь, меня зовут тетя Вера.

Катя не слушала ее. Она смотрела фильм, в котором герой косил из автомата шеренги людей.

– Ни фига себе, – восклицала Катя. – Ну балдеж, ни фига себе.

– Я тебе все объясню. – Вера взяла за руку Сергея, который не произнес еще ни слова, и повела на кухню.

Она говорила сбивчиво, возбужденно: то рассказывала о знакомстве с Катей, то вспоминала статью о беспризорниках в какой-то газете, то говорила о покупках, которые нужно сделать для Кати. Сергей брезгливо поморщился, услышав про крышку от кастрюли в трусах:

– Какая мерзость!

– Да, да, ужасно. Ребенок столько пережил! Она, конечно, отстает в развитии, очень маленький словарный запас, не знает простых вещей, ест руками, не пользуется туалетной бумагой. Но это неудивительно и поправимо. Зато, мне кажется, у нее замечательные личностные качества, прежде всего независимость и сила духа. Она совершенно не заискивает передо мной, перед нами, ты обратил внимание? Она не просит внимания, а разрешает его оказывать. Маленький стойкий оловянный солдатик. Она была такая чумазая! Под ногтями грязь – невымываемая, пятки – что-то страшное.

Сергей никогда не видел жену в таком лихорадочном состоянии. Болтала и не могла остановиться – и это Вера, которая своей сдержанностью кипяток в лед превращает! Как ей не идет суетливость – проигрывает внешне, превращается в сварливую торговку. Кроме того, Сергей не мог припомнить, чтобы он сам, его заботы приводили когда-либо Веру в такое эмоциональное возбуждение. Какая-то вшивая беспризорница! Но сейчас говорить с женой бесполезно, она ничего не поймет и не услышит.

– Мама утром уехала на дачу? – спросил он. – Ты ей звонила? Как она добралась?

– Нет, извини, забыла.

– Я сам позвоню.

Ночью Вера не могла уснуть. Все планировала их жизнь с Катей, завтрашние покупки одежды, игрушек, книжек. Сложен ли будет процесс удочерения? Где взять ее документы? Есть ли у нас адвокаты, которые берут на себя подобные хлопоты? Сереже девочка не очень понравилась, но, с другой стороны, смешно ждать от него сразу пылкой любви. Как и от Анны Рудольфовны. В конце концов, они давно собирались усыновить ребенка. Рука божья поручила ей в момент душевного смятения Катю. Надо обязательно познакомить Катюшу с Дашенькой. Ничто так не убыстряет развитие, как пример сверстника. Вера тихо рассмеялась, представив себе, как две хулиганки обмениваются жизненным опытом. Она несколько раз вставала, чтобы проверить девочку, которой постелила в большой комнате на диване. Катя спала, свернувшись калачиком, и казалось, даже во сне ее не покидало напряжение чуткого зверька.

Вера достала мамину икону и долго молилась – благодарила Бога за указанный путь и благодать душевную, просила о счастье для всех родных и близких.

Утром она помогла Кате умыться, накормила завтраком и оставила в ее распоряжение холодильник и съестные запасы в шкафу. Вере нужно было заехать на работу в институт. Там она неожиданно попала на собрание, где три часа обсуждали сложившуюся ситуацию, то есть жаловались на жизнь и призывали поднять общественность на защиту академической науки. Потом она поехала в «Детский мир», ужаснулась ценам и отправилась на барахолку у Большого театра за одеждой для Кати, затем покупала продукты. Несколько раз Вера звонила домой, в первый раз Катя ответила, а потом было «занято» – очевидно, девочка плохо положила трубку.

Дверь открыла Анна Рудольфовна. Вера чмокнула ее в щеку и бросилась в комнаты:

– Где наша маленькая разбойница?

Девочки нигде не было. Вера свалила покупки на диван и обошла квартиру, заглянула в ванную и туалет. Девочки не было.

– Анна Рудольфовна, где Катя?

– У меня второй день раскалывается голова, – ответила свекровь. – Говорят, что нынче необыкновенно сильные магнитные бури. Но в конце концов, должны же быть какие-то лекарства, способные унять мою мигрень!

– Анна Рудольфовна, где девочка?

– Сейчас приедет Сергей и все тебе объяснит.

– Что объяснит? Что вы сделали с девочкой?

– Не кричи, я же говорю тебе: у меня головная боль!

– Что вы с ней сделали?

– У тебя такое лицо, будто мы съели этого подкидыша на обед. Без истерик! Ты на них никакого права не имеешь! Скажи спасибо, что я тебя покрываю. Сергей не знает о твоих шашнях с доктором Колесовым. Позор! Стоило только мужу уехать! Как девка подзаборная, крутила хвостом на глазах у всей клиники. А ты знаешь, что он ни одной юбки не пропускает? Даже умалишенными, своими пациентками не брезгует. И вся больница это знает, только поймать не могут. Стыд на нашу семью!

– Мне нет дела до доктора Колесова, как и ему до меня. Вы заблуждаетесь и понапрасну меня оскорбляете. Анна Рудольфовна, куда вы дели ребенка?

– Ее оскорбляют! Не надо ханжить передо мной. Ты Сергея можешь обмануть, но не меня. Мне все рассказали авторитетные люди.

– Анна Рудольфовна! Где девочка?!

Приехал Сергей. Он вошел в комнату, поцеловал мать, чуть замешкался, внимательно посмотрел на жену и тоже поцеловал ее в щеку. Вера смотрела на него, молитвенно сложив на груди руки:

– Сереженька, где девочка?

– Мама тебе не рассказала? Подождите, я пойду переобуюсь.

Сергей отвез Катю в милицию, а оттуда ее передадут в детприемник, где установят ее родителей, а если таковых не объявится, отвезут в детдом. Сергею пришлось отпрашиваться с работы на полдня.

– Ведь это человек, – прошептала Вера.

– Вот именно, – подхватил Сергей. – Человек! И она имеет право и должна жить со своими родителями. Никому, в том числе и тебе, не позволено играть ее судьбой. Тебе хотелось развлечься, понянчиться, но ты не представляешь, какую ответственность чуть не взвалила на себя, на нас всех. Это не бирюльки! Это человек!

– Неизвестно, какая у нее наследственность, – вступила Анна Рудольфовна. – Люди заводят собаку – и то смотрят на родословную. Ребенок абсолютно испорченный, сморкалась в скатерть, обзывала нас, разгуливала без трусов и еще визжала как резаная.

– Я ей обещала, – тихо заплакала Вера. – Я ей на крови поклялась.

– Прежде чем обещать, – Сергей нервно ходил по комнате, – ты обязана была посоветоваться со мной, с мамой! Это эгоизм высшей степени! Тебе на нас наплевать, тебе блохастая беспризорница, идиоты приятели дороже нашей семьи! Я не против и никогда не был против детей. Своих детей! И если я не желаю подкидышей – это мое право. Потому что оно выстрадано, потому что я многим пожертвовал ради тебя. Тебя! А в ответ? Что я получаю в ответ? Ты хочешь подсунуть мне суррогат отцовства? Не желаю! Не желаю тратить душевные силы на чьих-то выродков!

Они еще долго говорили, Сергей и Анна Рудольфовна, говорили по очереди. Ополчившись против Веры, они испытывали удовольствие единения людей, которые совершили подлость, а потом слились в экстазе самооправдания.

Вера молчала. Она и прежде никогда не умела ссориться, выяснять отношения, доказывать свою правоту. Она убегала в молчание. В детстве в ответ на обиды подружек или родителей она на долгое время замолкала. Не отвечала на вопросы, тихо выполняла распоряжения и не роняла ни слова. Она не хотела кого-то наказать, проучить, доказать свое – она просто не могла говорить. Молчание было панцирем, в который она пряталась, чтобы обрести душевное спокойствие. С годами, поняв, что ее молчание обижает людей, что оно воспринимается болезненнее, чем самые грубые отповеди, Вера научилась пересиливать себя и вместо полного безмолвия скупо, односложно отвечала.

Вера не могла бы рассказать, о чем она думала, отгородившись от мира стеной молчания. О несправедливости обвинений, которые прозвучали в ее адрес, и об оправданиях, которые следовало бы найти для людей, причинивших ей зло, о природе, литературе, музыке – и ничего конкретного, ничего такого, что можно было бы потом вспомнить и пересказать. Она лечилась, отказавшись от общения. Но каким лекарством, не знала.

Сейчас она погрузилась в молчание полное и абсолютное, как в детстве. Вера ходила по квартире, делала какую-то работу – гладила Сергею рубашки, пришивала оторвавшиеся пуговицы, готовила. Свекровь и муж что-то говорили, спрашивали, требовали – она не слышала. В голове медленно-медленно поворачивался жернов, который должен был перемолоть боль. Вера убрала вещи, купленные девочке, в шкаф, чтобы потом отдать их Даше, но сейчас видеть друзей не могла. Она уходила на улицу и часами бродила на Ленинских горах, не замечая ни людей, ни природы.

К концу третьего дня стена молчания стала таять, и Вера могла произносить «да» или «нет» на вопросы мужа и свекрови. Еще несколько дней – и она станет прежней.

Спустя неделю во время уборки Вера обнаружила за полкой с обувью алюминиевую крышку – всё, что осталось от Кати.

Глава 17

– Безобразие! Юрка, не потерпим! Налейте мужику выпить!

Игорь Самойлов если и поразился виду своего друга, то хорошо это скрывал. Он пришел в гости поздно вечером, принес деньги, собранные бывшими Юриными сослуживцами, и балагурил за столом, наспех накрытым на кухне.

– Что значит – врачи не разрешают? К стенке таких врачей! Если мужику нельзя выпить – значит, ему нельзя жить. Юрка, ты живой? Выкинь ты эту корочку. Держи рюмку. Женщины, молчать!

Игорь отбивался от хохочущих Тани и Анны. Вложил Юре в руку рюмку с коньяком и поднес ко рту. Юра сделал глоток и тут же выплюнул, как ребенок выплевывает горькое лекарство.

– Не пошло? – Игорь на секунду замешкался, но тут же вернулся к прежнему тону. – Так, старик, начинаем все сначала, с детских лет. Прописываю: сначала по стакану пива ежедневно, потом переходите на дешевый портвейн. Подчеркиваю – самый дешевый. И этим макаром подвигаетесь до благородных напитков. Женское внимание и ласка тебе обеспечены. Старик, мы на правильном пути! Я бы тоже хотел повторить.

Юра смотрел на него и не узнавал. Впрочем, он никого не узнавал, слегка оживлялся, только когда его кормили. За две недели дома его научили слегка приподнимать руки и ноги, помогать при переодевании и пересаживании с кровати на кресло и обратно – весь прогресс.

Анна думала, что после того, как Юра уснул в кресле и она заявила, что мужа пора укладывать спать, Игорь уйдет, но он не спешил.

– Укладывай, а потом давай поговорим.

– Сама справлюсь. – Татьяна выкатила кресло с кухни.

Игорь закурил, подошел к окну и молча смотрел на улицу.

– Не смущайся, – сказала Анна, – со мной уже все, кто мог, провели беседу: как и на какие средства мы будем жить, что нам делать: переехать к маме, продать квартиру и купить меньшую, и даже – представляешь? – отдать Юру в инвалидный дом.

– И что ты выбрала?

– Прежде, когда у нас возникали трудности, Юра всегда говорил: без суеты разведем проблемы по их важности и срочности и начнем решать. Сейчас самое важное – поставить его на ноги. Всё остальное подождет. Считаешь, я не права?

– Права, – Игорь вернулся за стол, – с точки зрения женской, гуманной, общечеловеческой – права. Можно добиться того, чтобы он стал таким, как прежде?

Анне задавали этот вопрос десятки раз, она сама пытала каждого из врачей, которых приглашала на консультацию.

– Что значит «таким, как прежде»? – спросила она раздраженно. – Ты можешь стать таким, каким был три года назад или три месяца?

– Он будет соображать? Сможет рассчитать нагрузку на крыло самолета? Вкалывать по десять часов в сутки? Пробежать тридцать километров на лыжах? Выпить литр водки, а утром отправиться на работу?

Анна отрицательно покачала головой. Никто не понимает, какую ценность для нее представляет Юра. Для всех он должен быть добытчиком, рабочей лошадью, а если лошадь захромает или ослепнет, то место ей на живодерне. Конечно, друзья и родные любят ее, любят Юру, желают им добра, но мыслят до пошлости приземленно. Как будто не существует других, высших человеческих отношений и чувств. Анне было обидно, что ее самопожертвование все воспринимали, с одной стороны, как норму, а с другой – как ошибку. Она в их глазах походила на истовую богомолку, которая силой веры поражала и одновременно наводила на мысль об ограниченности.

– Как у тебя дела? – спросила Анна. – Ты о себе ничего не рассказываешь.

– Мои дела, – задумчиво проговорил Игорь, – мои дела интересны и необыкновенны. Долго рассказывать. А коротко – то ли буду большой пан, то ли сильно пропал. Нюра, на что вы будете жить?

– Послушай, мне уже надоело, что все смотрят на нас с сочувствием и жалостью. Мы будем жить нормально. Я все продумала. Из тех денег, что ты принес, частью рассчитаюсь с долгами. У нас есть резерв – счет в банке и машина. Сергей Крафт поможет снять деньги, Вера звонила, у него, кажется, получилось. Отдам взнос за квартиру, чтобы голова не болела по этому поводу. Продадим машину – деньги на Юрино лечение: лекарства, массаж, лечебная физкультура, занятия с дефектологом – это специалисты, которые учат взрослых после инсультов и травм разговаривать, читать и так далее. А жить будем на пенсию, пособие детям, плюс хочу устроиться мыть подъезды в нашем доме. Будем работать на пару с Луизой Ивановной. Она переедет к нам, а ее квартиру можно сдать. Вот такие наши планы.

– Разумно, – кивнул Игорь. – Всё правильно спланировала.

У него был вид человека, владеющего каким-то секретом и мучительно раздумывающим – делиться этим секретом или нет. Ситуация, когда нельзя одновременно оказать помощь ближнему и застраховать собственные интересы.

– Выжить вы, конечно, выживете, – произнес он, – но не более того. Не обижайся, но у тебя, Аня, женский подход к решению проблемы. Было бы на что хлеб купить завтра, а дальше – как бог пошлет. Что в перспективе? В перспективе карьера уборщицы подъездов. Между тем сейчас тот момент в жизни нашего славного государства, когда делаются большие деньги и закладываются фундаменты огромных состояний. Через несколько лет нашу страну ты не узнаешь. Из бывших однокашников одни будут улицы подметать, а другие в барских поместьях посвистывать.

– И какое все это имеет отношение ко мне?

– Я хочу тебя взять в дело. – Игорь решился. – Никогда бы на это не пошел, будь Юрка в добром здравии. Я очень рискую. Если ты станешь молоть языком, я тебя придушу, если успею, конечно, сам в живых остаться.

– Игорек, ты связался с бандитами? – испугалась Анна.

– Ни в коей мере. Я веду дела только с государственными людьми самого высокого ранга. Риск страшно велик, но поэтому и выигрыш может оказаться фантастичным. Если ты вложишь свои деньги – за машину и те, что в банке, то прибыль будет не сто, триста, а больше тысячи процентов. Дальше ею нужно будет правильно распорядиться, но это потом. Твои копейки, как ты понимаешь, нам не нужны, и в благотворительность никто играть не будет. Я могу привлечь тебя вместе с твоими «капиталами», обосновав это тем, что нам нужен проверенный человек для технической, но конфиденциальной работы. Отвезти какие-то бумаги, перепечатать документы, заверить копии у нотариуса – словом, обязанности секретарши, курьера, возможно, официантки на деловых обедах на даче у моего шефа. Подумай, Анна.

– Всё это очень неожиданно, – растерялась Анна. Ей было страшно выпустить из рук последние деньги. – Сколько у меня времени на раздумья?

– Нисколько. Такие предложения дважды не делаются. – Игорь обрадовался ее отказу, неизвестно, какой она человек и работник. Но, тяжело вздохнув, все-таки продолжил уговоры: – Это шанс, Нюра, другого может и не представиться. И советоваться ни с кем, как ты понимаешь, нельзя. Ты должна либо поверить мне, либо следовать своему плану и забыть об этом разговоре. Я рискую больше, чем ты. Когда мы учились на втором курсе, сгорел дом моей семьи в Кировске. Сестра погибла, а мать со страшными ожогами лежала в больнице. Не осталось ничего – ни копейки денег, ни документов, ни одежды, ни угла, где приткнуться. Юрка тогда организовал ребят, и мы месяц разгружали вагоны с цементом, чтобы заработать деньги для моей матери. Я перед ним в долгу. И, честно тебе скажу, не знаю, стал бы тебе предлагать что-то, если бы Юрка тогда не помог моей семье.

Анна не знала об этой истории, Юра никогда не рассказывал. Но она хорошо представила, как Юра сколачивает команду, как бригадирствует в ней, как, покрытый пылью, грузит цемент, а потом выбивает все до последнего заработанного рубля из подрядчика, который наверняка попытается обмануть студентов.

– Аня! Иди, там Даша с Юрой! – услышали они крик Татьяны.

Бросились в спальню. Дарья сидела у Юры на животе, подпрыгивала, дергала отца за руки и со слезами просила:

– Папочка, ну папочка! Давай поиграем!

Юра с ужасом смотрел на дочь и сипел:

– Уйди! Уйди, уйди! Мама! – Он повернул умоляющее лицо к Анне.

Она забрала дочь, уложила ее в постель, пообещала прийти через несколько минут почитать книжку. Вернулась на кухню и ответила Игорю согласием. Она пойдет на авантюру. Не потому, что она умная женщина и умеет принимать ответственные решения. Просто сейчас Юра не может принять решение, и она временно делает это за него. Как будто расписывается за него у почтальона, который принес заказное письмо.

Татьяна удивилась – Анна сразу согласилась отправить Дашу с ней в Донецк. Более того – торопила их с отъездом. Но раздумывать, что движет сестрой, Татьяна не стала. За три месяца в Москве, свой учительский отпуск, она вымоталась так, как не уставала за учебный год. Хотелось поскорее оказаться дома среди здоровых и родных людей.

Луиза Ивановна, на которую свалилась почти вся домашняя работа, уход за сыном и внуком, тоже не понимала, что случилось с Анной и что вообще происходит. Невестка без стеснения занимала деньги у всех подряд, но однажды Луиза Ивановна увидела в ее сумке огромные пачки денег. Анна куда-то мчалась утром, но не в магазин, хотя у ребенка не было молока. Анна сходила в парикмахерскую, сделала новую прическу и внимательно следила за своими туалетами. Продала соседям вещи Юры и купила себе модное демисезонное пальто. «Я должна хорошо выглядеть, – заявляла невестка. – Мне намекнули, что это служебное требование». Чье требование? Где она служит? Анна уходила от ответа. Она заметила, что свекровь выбивается из сил, только когда та свалилась в обморок с гипертоническим кризом. Но Анна все равно не умерила свою деятельность. Выпросила у подруги Ирины тонометр и лекарства, каждое утро измеряла свекрови давление, делала укол и мчалась по своим делам. А Луизе Ивановне нужно было готовить еду и четыре раза накормить Кирюшу и Юру, десять раз поменять штаны одному и другому, принять Юриных врачей, постирать гору белья и поддерживать в квартире хотя бы видимость порядка. Изредка приезжала Вера и гуляла с Кирюшей, предлагала Луизе Ивановне выйти с малышом на улицу, но та боялась покинуть дом – казалось, что если она вырвется из колеса ежедневного труда на грани физических возможностей и расслабится, то тут же умрет.

Часть вторая
1995 год

Глава 1

Анна просматривала бумаги – заказы заведующих отделениями на медтехнику и препараты. Всем, конечно, подавай самое современное. Заместитель Анны по хозчасти уже прошелся по списку, отметил, без чего, на его взгляд, отделения вполне могли бы обойтись. Анна нажала кнопку переговорного устройства.

– Настя, у меня сегодня разгрузочный день? – спросила она секретаря.

Утром Анна завтракать не успевала, на работе в восемь тридцать перед врачебной конференцией выпивала чашку кофе. В полдень Настя приносила ей горячий бутерброд и еще кофе. Сейчас как раз был полдень.

– Анна Сергеевна, у вас в двенадцать тридцать интервью. Я думала, вы хотите совместить приятное с полезным.

«Она думала, – поморщилась Анна, – все такие инициативные, сил нет».

– Все правильно, – сказала она вслух. – Приготовь маленькие бутерброды, конфеты, печенье…

– Я знаю, – перебила ее Настя, – всё уже готово.

Настя была замечательным работником – быстрым, выносливым, с хорошей памятью и трогательной гордостью за кресло, которое занимает. Но она все время хотела доказать, что лучше других знает, как справляться со своими обязанностями. Завела манеру перебивать начальство и говорить что-нибудь вроде «Это само собой, я и так знаю, все понятно, не уточняйте».

– Если журналист опоздает хоть на десять минут, скажи, что меня нет: уехала, умерла и уже закопали, – распорядилась Анна.

– Ясно, – ответила Настя и первая отключилась.

Именно из-за этого интервью у Анны сегодня с утра было скверное настроение. Прежде она никогда не соглашалась ни на какие интервью или участие в телевизионных передачах. Она не умела говорить мягко и плавно, выражала свою мысль сухо и лаконично. Анна знала, что выглядит, и это соответствовало действительности, дорогим и изысканным синим чулком. А люди могут простить женщине глупость, но не отсутствие женственности.

Давно нужно организовать отдел по связям с общественностью, чтобы они отбивали многочисленные атаки прессы и инициаторов всевозможных акций.

От сегодняшнего интервью Анна не сумела отвертеться. Ее взяла штурмом редактор популярного женского журнала. На заседании в мэрии, где обсуждалась помощь детям-инвалидам, эта дама, матерая журналистка, вцепилась в Аннину руку и долбила фразами о помощи женщинам, которые ищут себя в современном мире, о жизнеутверждающих примерах, которые необходимы россиянкам, о косвенной рекламе медицинского центра, которая неизбежна в интервью. Последнее замечание было совершенно справедливо: рекламой пренебрегать не следовало.

– Я вам пришлю такого милашку, – обещала редакторша, – один из наших лучших репортеров.

«Милашка» не опоздал. Настя ввела его в комнату, Анна дежурно улыбнулась и мысленно чертыхнулась – не хватило пяти минут, чтобы покончить с документами. Раньше Анне казалось, что, если чиновник говорит посетителю: «Подождите, я сейчас», он демонстрирует значимость своей персоны. Теперь она допускала – чиновник мог просто экономить время. Когда она вернется к бумагам, потратит лишние двадцать минут, чтобы снова их перечитать и вспомнить замечания, которые не успела сделать.

– Прошу. – Анна указала на конец длинного стола для совещаний, делая вид, что не заметила красноречивого взгляда в угол комнаты, где располагались диван, кресла и журнальный столик.

Они сели друг против друга, как адвокат и его подзащитный.

– Анна Сергеевна, меня зовут Олег Бойцов.

– А отчество?

– Олегович, но можно без отчества.

– Олег Олегович, сколько времени вам понадобится?

– Я вас не задержу, – улыбнулся журналист. – Знаю, что у вас, как у всякой деловой женщины, время расписано по минутам. Но и надеюсь на вашу помощь. Мне не придется клещами тащить из вас ответ на каждый вопрос?

Он явно хотел ей понравиться. Молодой человек с отработанными улыбкой и ласковым взглядом. Такие предпочитают всех очаровывать – от подавальщицы в столовой до жены президента. Милашка!

Чего она злится? Журналист выполняет свою работу. Плохо, если он заметит ее раздражение и запишет на свой счет.

– Клещи не понадобятся. – Анна ответила на его улыбку.

– Анна Сергеевна, журнал у нас дамский, вы, надеюсь, понимаете, что читательниц интересует не только ваша карьера, но и ваша личная жизнь, в разумных пределах, конечно.

«Их интересует то, чего нет в действительности», – подумала Анна.

– У вас есть семья? – спросил Олег.

– Да, муж и двое детей. Старшая дочь в третьем классе, а сыну исполнилось пять лет.

– Чем занимается ваш муж? Он тоже бизнесмен?

– Нет. Он инженер, специалист по ремонту самолетов.

– Как он относится к тому, что вы – деловая женщина? Ведь наверняка вам приходится отрывать время от семьи, часто задерживаться, жертвовать домом ради бизнеса.

Анна следила, как бежит лента в маленьком диктофоне журналиста, и говорила о том, что в семье должно быть взаимопонимание, доверие друг к другу, радость взаимных успехов. «Как минимум, семью нужно просто иметь», – чуть не вырвалось у нее.

– Конечно, мужу и особенно детям хочется, чтобы я была с ними больше. Подчас это невозможно. Но тогда нужно заменять количество на качество. Не просто вместе с сыном смотреть телевизор, а находить силы играть с ним, проверять уроки у дочери, вывозить детей в выходные за город и тому подобное.

– А муж? – заговорщически улыбнулся Олег. – Каким образом вы компенсируете недостаток внимания ему?

Настя внесла завтрак на подносе, Анна пригласила журналиста угощаться, и его последний вопрос остался без ответа. Подкрепившись, Олег принялся философствовать.

– Мне кажется, всех женщин по их жизненным устремлениям, – говорил он, – можно разделить на две категории. Первая, многочисленная, – это хозяйки дома, матери, жены, подруги. Они получают удовольствие от хорошо испеченного пирога, не выносят беспорядка и охраняют свой выводок, как наседки. Второй, довольно редкий тип, – женщины, во многом сходные с мужчинами. Они видят смысл жизни в работе, в карьере, в успехе и общественном признании. Вы, безусловно, относитесь ко второму типу, к избранным. Когда вы это обнаружили?

«По твоей дурацкой классификации, я исключительно к первому типу отношусь. Возить Дарью на музыку и в бассейн, играть с Кирюшей… Я мальчика своего не знаю, не видела, как он вырос. Я бы весь свой успех и деньги променяла на нормальную жизнь в нормальной семье. Или уже лукавлю? Не променяла бы.

– Мне кажется, вы заблуждаетесь, Олег Олегович. Вести хорошо дом, хозяйство, воспитывать детей – для этого требуется много сил, умений, знаний, энергии. Не просто переползать изо дня в день, обеспечивать минимальные потребности близких, а вносить в их жизнь веселье, радость – приятно и очень увлекательно. Моя дочь с трех лет регулярно читает книги, потому что я занималась с ней. Сын же только учит буквы, и не со мной, а с… – Анна едва не сказала о гувернантке, об этом умолчим, будем выглядеть демократично, – а с бабушкой. Я знаю немало женщин, из которых получились бы прекрасные организаторы бизнеса, они это доказывают на примере своего маленького хозяйства.

«Кажется, это всегда говорят о женщинах в бизнесе. И никто не уточняет, что разница между домоводством и бизнесом – как между лодкой и кораблем. Одно дело – веслами махать, другое – стоять у штурвала большого судна».

– Но если все женщины бросят семьи, – продолжала Анна, – и займутся организацией предприятий, на наше общество через некоторое время без слез не взглянешь. Прошу прощения, если я говорю тривиально.

– Нет-нет, мне очень интересно. Значит, вы рекомендуете нашим гражданкам сидеть дома, но на себя подобную рекомендацию не распространяете?

– Я рекомендую им заниматься тем, что более всего соответствует их душевному настрою, типу темперамента и склонности характера: семьей – значит, семьей, бизнесом – значит, бизнесом. Для того чтобы заниматься не свойственным тебе делом, нужна очень серьезная причина, толчок, мотив.

– У вас был такой мотив?

– Был. Муж заболел, и заботы об обеспечении семьи мне пришлось взять на себя. – Это она напрасно сболтнула. Сейчас он уцепится.

– А что с ним случилось?

– Черепно-мозговая травма.

– Ясно.

«Ничего тебе не ясно. Разве ты поймешь, что значит видеть сына и быть неспособной накормить его своим молоком. Когда не хватает денег на еду, лекарства, когда продаешь вещи и клянчишь в долг у малознакомых людей, когда засыпаешь в ужасе оттого, что наступит завтра, такое же безотрадное, как сегодня. Попробуй, каково закрывать за собой дверь квартиры, в которой остались беспомощный муж, полуживая свекровь и дети с ангиной».

– Анна Сергеевна, чтобы начать дело, необходим первоначальный капитал. Каков он был у вас и откуда, извините, взялся?

«Дурашка, кто же тебе честно ответит на подобный вопрос. Допустим, на одном вертолетном заводе, не без некоторого влияния нужных людей, отменили государственный заказ. Десять новеньких, самых современных вертолетов стоимостью пять миллионов долларов каждый стояли на заводском дворе, а людям не платили зарплату, долги объединения росли снежным комом. Мы купили те машины по двадцать тысяч долларов, а продали в Латинской Америке по миллиону за штуку. Вот откуда денежки».

– Первоначальный капитал заключался в машине «Жигули», которую мы с мужем привезли из заграничной командировки. Я продала ее за три тысячи долларов. С них все и началось.

«В какой-то статье я уже читала сказочку о проданном автомобиле как зародыше крупного процветающего бизнеса. Ничего. Сказки – жанр повторяющийся».

– Что было самым трудным для вас на первых порах?

«Избавиться от страха: ничего не получится, деньги пропадут, я с семьей окажусь на улице, опутанная кредитами и долгами».

– Пожалуй, физическая нагрузка. Найти людей, помещение, оборудование, освоить бухгалтерию и налогообложение. Суток не хватало.

– Почему вы решили связаться именно с медициной?

«Потому что это было единственным, в чем я что-то соображала после четырех курсов института. Идея медицинского центра понравилась Игорю и его шефу, они вложили свои деньги, гораздо большие, чем мои. Они и сейчас главные акционеры. У меня только десять процентов акций и должность генерального директора».

– Несколько лет назад государственное медицинское обеспечение вызывало еще большие нарекания, чем сейчас, – говорила она. – Люди были готовы платить за свое здоровье, а врачи хотели наконец хорошо лечить и достойно получать за свою работу. Словом, ниша пустовала, и мы ее заняли.

– Ведь вы начинали как гинекологический центр? Попросту говоря, делали аборты?

«Ишь ты, подготовился, навел справки. Коммерческие аборты были самым простым и дешевым, по сравнению со стоматологией например, способом доказать Игорю и Павлу Евгеньевичу перспективность вложения их денег».

– Совершенно верно, – кивнула Анна.

– Анна Сергеевна, а вы не считаете аборт операцией убийства? Какая разница, три недели человеку или тридцать лет, пяти сантиметров он росту или полутора метров?

«Провоцирует. Такие, как он, своих подружек ничтоже сумняшеся на аборт отправляют. Что я раздражаюсь? Держать доброжелательное лицо. Вопросы как вопросы».

– Первую смерть пациента я увидела на практике в больнице. Это была молодая женщина, здоровая и сильная, мать двоих детей. Подпольный аборт, неудачный, ее привезли, когда уже ничего нельзя было сделать. И это во время, когда аборты уже не были запрещены. А прежде, старые доктора рассказывали, редкое дежурство обходилось, чтобы кого-нибудь с того света не вытаскивали. Есть такой фильм американский – с помощью хитрой техники сняли процедуру искусственного прерывания беременности. Смотреть страшно: трехнедельный зародыш пищит, морщится, а его кромсают на части. Многим гинекологам плохо делалось во время сеанса, до обмороков и истерик доходило – они эти манипуляции сотни раз совершали. А с другой стороны… Лет десять назад в одном нашем крупном городе проводили эксперимент, создали городской абортарий. Две сотни абортов в день. Громадная, как вокзал, операционная, ряды столов, на них женщины в соответствующей позе, анестезии минимум, крик, плач, проклятия, трехлитровые банки с абортной кровью. Это не издевательство? Не ужас? Вы полагаете, что, прерывая нежелательную беременность, мы противостоим природе?

– Безусловно.

Анна отрицательно покачала головой:

– Законы природы не так просты, как может показаться с первого взгляда. Если в организме беременной женщины наблюдается жизнеугрожающий дефицит каких-то веществ, то природа недодаст их ребенку, а не матери, сохранит ее жизнь, в ущерб плоду. При нехватке йода обмен веществ перестроится таким образом, что щитовидная железа матери будет защищена, а ребенок родится умственно отсталым кретином.

Кроме того, многие врачебные принципы с точки зрения обывательской логики кажутся кощунственными. Представьте ситуацию: война, масса раненых, или из мирной жизни – катастрофа, крушение поезда, а врач один. Что он делает? Бросается к первому же потерпевшему? Ничего подобного. Он идет по рядам и сортирует раненых – этот во вторую очередь, этот в последнюю, безнадежен, этот в первую очередь. По-человечески, с позиции страдающего человека, подобный отбор негуманен. Но именно он поможет сохранить жизни большему числу людей. Выбор: мать или ребенок – из того же порядка.

«Слишком много про аборты. Надо перевести на работу центра и назвать имена врачей, не все же про себя, любимую».

– Ваша позиция врача может быть легко опровергнута, например, священниками.

– Безусловно. Поэтому давайте лучше поговорим о деле более благородном и совершенно противоположном. У нас успешно работает отделение бесплодия и экстракорпорального оплодотворения – того, что в народе называют «детьми из пробирки». Вот где настоящие трагедии и драмы находят счастливый конец. Загляните на третий этаж, там в холле больше сотни фото ребятишек, которые появились на свет благодаря усилиям наших специалистов. Завотделением зовут Елизавета Витальевна Никитина. И что вы думаете? Каждого второго ребенка называют либо Лизой, либо Виталиком, Либо Никитой. Или всеми именами сразу, если тройня.

– Неужели часты тройни?

– Нередки. Дело в том, что для подстраховки женщине вводят несколько оплодотворенных яйцеклеток. И бывает, что все они приживаются. Со многих точек зрения, лучше оставить один зародыш, но еще не было ни одной женщины, которую бы удалось уговорить редуцировать остальные.

– Анна Сергеевна, сейчас медицинских центров, подобных вашему, немало. Не боитесь конкуренции?

– От нашей конкуренции больные только выиграют. А с точки зрения коммерческой – нет, тоже не боюсь. Мы начали раньше других и внедрили кое-какие секреты.

– Поделитесь.

– Какие же это тогда будут секреты?

– Коммерческая тайна?

– Скорее, профессиональная хитрость. Хорошо, я расскажу. – Анна сделала вид, что сдалась и уступила обаятельной улыбке журналиста. – У меня в столе есть книга, которую коллеги называют «черный ящик».

– И это?..

– Список лучших врачей России.

– Не понял.

– Представьте себе, что у вас случился какой-то недуг, не дай бог, конечно. Вас привозят в больницу, и вы, естественно, добиваетесь, чтобы вас оперировал и наблюдал лучший специалист по показателям в работе: заведующий отделением или профессор, чья кафедра базируется в этой клинике. Правильно?

– Правильно.

– Не правильно. Завотделением и профессор могут брать себе больных попроще, с гарантированным прекрасным результатом. А рядом есть какой-нибудь Иван Иванович или Моисей Аронович, пьяница, с пятью женами разошелся, и больные у него нередко мрут.

– К нему и надо рваться? – усмехнулся Олег Олегович.

– Совершенно верно. Потому что он хирург от Бога, потому что ему достаются самые тяжелые, подчас безнадежные пациенты, а он их спасает. Такой умница доктор есть в каждой больнице, в каждом отделении, и собирать мы их стали, потому что сами вначале не могли открыть много отделений. Если человек вылечил у нас зубы, увидел качество, то грыжу ребенку он хочет прооперировать под нашим патронажем. А когда мы купили это здание, стали его ремонтировать, постепенно открывать свои отделения и оснащать их самой современной техникой, то, естественно, приглашали лучших специалистов.

– Анна Сергеевна! Случись нужда, вы не откажете мне, то есть для меня, заглянуть в свою заветную книжку?

– Будет зависеть от статьи, которую вы напишете. Шучу. Обращайтесь в любое время.

Анна не добавила, что среди московских врачей ее книжка уже стала чем-то вроде книги Гиннесса. И слова «он у Самойловой в черном ящике» были высоким профессиональным признанием. Другое дело, что книгу Анна никому не показывала: кроме специальных сведений, там содержались данные о склонностях и наклонностях, слабых местах кандидатов, их семьях и возможных методах переманивания.

В кабинет заглянула Настя:

– Анна Сергеевна, Руденко на операции, а больной от Матросова рвется к нему на прием, скандалит. Говорит: или главврач его может удовлетворить, или вы.

– Я бы хотел увидеть ваши рабочие будни, – оживился журналист.

– Хорошо, – согласилась Анна. – Настя, убери посуду и пригласи больного через три минуты. А пока я вам, – она обратилась к Олегу Олеговичу, – поясню, в чем дело.

Уролог Евгений Александрович Матросов специализировался на лечении простатита – воспалении предстательной железы, которым страдает тридцать процентов мужчин после пятидесяти и восемьдесят – после шестидесяти. Врач он прекрасный, но манера его общения с больными, мягко говоря, неординарна. Он «тыкает» всем без разбора, кричит на пациентов, оскорбляет их, подпускает матерок и всячески обвиняет больных в их болезнях. На кого-то это действует самым чудотворным образом – больной воспринимает грубость врача как свидетельство неравнодушного к нему отношения и возложения на себя обязанностей по полному излечению. Но было немало людей, которых возмущал хамоватый тон врача. Вошедший в кабинет пожилой мужчина явно относился ко второму типу.

– Я требую, чтобы мне поменяли врача! Я заплатил деньги и имею право на уважительное к себе отношение.

– Присаживайтесь, – сказала Анна. – Как вас зовут?

– Валентин Валентинович. Нет, вы знаете, что этот, с позволения сказать, эскулап мне заявил? Я просто не могу повторить в присутствии женщины.

Анна примерно представляла, что заявил Матросов. Что-нибудь вроде «Чего ты на меня уставился? Меня не глаза твои, а член интересует. Снимай штаны, ложись на кушетку. Небось притащился ко мне, когда с жены с позором слез. А раньше где ты был? На струю бы свою хилую посмотрел. Ты что, с закрытыми глазами мочишься?».

– Валентин Валентинович! Мы, конечно, удовлетворим ваше требование. Более того, сделаем это с удовольствием, потому что к Матросову записываются уже за две недели, а дать ему больше полутора ставок мы не имеем права по закону. У вас будет другой и очень хороший врач. Я хочу извиниться перед вами за Евгения Александровича. И, поверьте, вы не первый, перед кем я извиняюсь.

– Зачем вы держите этого нахала?

– У этого, как вы выразились, нахала, вернее у его пациентов, самые длительные периоды ремиссии, то есть периоды до следующего обострения болезни. Знаете, мы даже просили нашего заведующего отделением психотерапии доктора наук Колесова, – в присутствии журналиста Анна хотела назвать как можно больше фамилий своих врачей, – поработать с Евгением Александровичем. Так вот Колесов сказал, что злость Матросова исключительно продуктивна и направлена на болезнь, а не на пациента. Убери эту злость – и терапевтический эффект может уменьшиться. Валентин Валентинович, я сейчас же позвоню в урологическое отделение, и вас без очереди примет другой врач.

– Нет, погодите. – Валентин Валентинович терзался сомнениями и не хотел сразу показывать поражение. – Матросов меня уже обследовал, теперь снова эти процедуры… Я подумаю.

После ухода пациента Анна посмотрела на часы. Настя, умница, словно услышав ее мысли, вошла с блокнотом в руках.

– Анна Сергеевна, у вас через час встреча с медицинским директором страховой компании «Русь», в шестнадцать совещание в горздраве. Попов уже три раза спрашивал о прейскуранте, который вы утром смотрели. В детском установили новое оборудование для ультразвукового обследования и ждут вас.

– Еще только один вопрос. – Журналист молитвенно сложил руки.

– Только один, – кивнула Анна. – Настя, на беседу со страховщиком пригласи коммерческого директора, он должен был рассмотреть их проект договора.

– Уже пригласила, – бросила Настя, выходя.

– О чем вы хотели спросить, Олег Олегович?

– Анна Сергеевна! Наша интереснейшая беседа сложилась таким образом, что я узнал много любопытного о вашем центре и минимум о вас самой. Скажите, часто ли вам для решения деловых вопросов приходится пускать в ход женское обаяние? Не могли бы вы привести примеры? У вас бездна обаяния.

«Красиво врет. Надо соригинальничать. И подпустить доверительности, отчество убрать».

– Ах, Олег, я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы я сознательно эксплуатировала свое, как вы говорите, обаяние. Но! Пожалуй, не было ни одной ситуации, где бы это не происходило подсознательно.

– Замечательно. Анна Сергеевна, нам нужно сделать снимки – вы на работе, с мужем, с детьми.

– Обязательно? – напряглась Анна.

– Всенепременно. И хорошо бы фото из семейного архива.

– Тогда мы поступим следующим образом. Фото с мужем я вам дам из старых снимков, а с детьми меня можно будет сфотографировать в пансионате в эту субботу. Пребывание там в течение суток вашего фотокорреспондента я оплачу.

Журналист прощался, Анна машинально отвечала ему, а сама думала о том, что от фото будет польза: поутихнут слухи о том, что ее муж – Игорь Самойлов. Одинаковая фамилия породила молву об их общих детях, разводе и о том, что Игорь содержит бизнес бывшей супруги. А Юру уже много лет никто не видел.

Глава 2

Сегодня Анна освободилась раньше обычного. Машину с водителем отправила за Дашей в бассейн. Хотела поехать домой на метро, но вдруг стало боязно – несколько лет не спускалась под землю, даже не знает, как оплатить проезд. Поймала частника. Такси уже давно куда-то подевались, зато очень многие занимались извозом, это называлось тревожным словом «бомбить».

Дверь ей открыла Галина Ивановна – домоправительница и спасительница ее семейного очага. Галине Ивановне было шестьдесят два года, но она ловко управлялась с хозяйством: закупала продукты, готовила, стирала, убирала две квартиры. За три года Галина Ивановна вросла в семью так прочно, что уже и не верилось, что ее когда-то с ними не было. Единственным недостатком домоправительницы была суровая экономия хозяйских денег. Она изводила Анну отчетами о собственном «транжирстве».

– Как хочешь суди, – Галина Ивановна обращалась к Анне на «ты», – но я сегодня купила у метро картошку на три рубля дороже, чем та, что возле универсама. Главное, пошла сначала к универсаму – дорого, думаю, отправилась к метро. А там – пожалуйста, еще на три рубля дороже. И возвращаться не могу – надо Кирюшу из прогулочной группы забирать, и Даша вот-вот из школы придет, компот не сварен. Зато яйца у метро дешевле на пятерку были. И не мелкие.

– Галина Ивановна, не расстраивайтесь, – говорила Анна. – К Кирюше учительница приходила?

– Да, приходила. Хорошая женщина. А музыкантша, что с Дашей занимается на пианино, мне не нравится. Ты Дашку знаешь, она кому угодно голову задурит. И вот сидят – хи-хи, ха-ха, а играть не играют. Дашка домашнее задание опять не сделала, а та ей: «Ну что же ты, деточка». Деточку надо по попе выдрать. А той лишь бы деньги получать.

– Как Луиза Ивановна?

– Ничего, слава богу, не хуже. Запеканку ей творожную сделала, какао сварила. Читает. Телевизор днем смотрели. Такой сериал! За душу берет, вместе поплакали. Там Мария опять со своим связалась, не с тем, от которого она забеременела, а с…

От пересказа мыльной оперы Анна скрылась в детской. Кирилл строил башню из конструктора «Лего». Темпераментом он совсем не походил на старшую сестру: был тих, стеснителен, сторонился чужих, мог сам себя занять и не скучал в одиночестве, любил возиться с конструкторами и возводил «из головы» такие фигуры, которые у Анны и Дарьи не получались даже с помощью чертежей-подсказок.

Анна поцеловала сына, стала расспрашивать о прошедшем дне. Кирилл отвечал, но косился в сторону конструктора.

– Ну, играй, – вздохнула Анна.

Она вышла из детской и отправилась к свекрови. Луиза Ивановна полулежала на тахте, под спину ей подкладывали несколько подушек – так легче дышалось. Телевизор был включен без звука, торшер освещал изголовье, Луиза Ивановна читала. На полке выстроились пять десятков книг со знойными красавицами на обложках – дамские романы. Анна принесла новый. По легкому разочарованию, мелькнувшему на лице Луизы Ивановны, а еще более по ее торопливой благодарности Анна поняла: опять не та писательница, что нужно. Но их имена совершенно не держались в памяти, надо записывать.

Пять лет назад Луизе Ивановне можно было сделать операцию на сердце и сосудах, теперь никто не брался. Слабенькое сердце, раненное двумя инфарктами, билось из последних сил. Поход в туалет, ванную, на кухню давался как восхождение на Эверест. Конец мог наступить в любой момент. Полгода назад Анна похоронила свою маму. Не сравнивала – но смерти свекрови ждала с большим страхом. Теперь, когда она может обеспечить любую медицинскую помощь, сделать ничего нельзя. Загоняла свекровь до полуживого состояния и внимания на нее не обращала. Нужно было Луизе Ивановне стать одной ногой в могилу, чтобы Анна наконец поняла, какой удивительный, самоотверженный человек находится рядом с ней. Последний человек из старшего поколения, последний, кто может сказать ей «Нюрочка, доченька».

Луиза Ивановна была готова к смерти. Она ждала ее спокойно и достойно, не капризничала, не требовала к себе повышенного внимания. Ужас смерти растворился в больнице, где она лежала после последнего инфаркта. Она там много передумала, со многим смирилась. В смирении с неизбежным была своя сладость – сладость возвышения над пороками и добродетелями, над страстями и мирскими тревогами. Невестка ласкала и жалела ее, как маленького ребенка. Нюрочка, бедная девочка, мучилась виной за годы отчуждения.

– Вам нужно повторить курс инъекций, – сказала Анна. – Я договорилась, будет приходить медсестра, делать уколы и ставить капельницу.

– Ни к чему все это, Нюрочка. Хорошо, хорошо, не хмурься, пусть приходит.

– Луиза Ивановна, неужели в самом деле вам все это нравится? – Анна кивнула на полки с книгами.

– Как сказки, – улыбнулась свекровь. – Знаешь, что никой Бабы-яги и Кощея Бессмертного нет, а увлекательно.

Она не призналась, что чужие выдуманные жизни охраняют ее от жизни реальной, в которой ей уже нет места.

– Будешь ужинать? – спросила Галина Ивановна Анну, не успела та показаться на кухне. – Накрыть тебе, а то я скоро ухожу?

– Нет, спасибо. С детьми поужинаю. Проведаю Юру.

Анна вышла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю дверь. Когда-то здесь жили Слава и Марина. Три года назад Анна выкупила у них эту двухкомнатную за сумму, которая позволила ребятам купить трехкомнатную в другом районе.

– Привет! – Ей открыла Ира Гуревич. – Ты сегодня рано. Юра, мама пришла.

Увидав Анну, Юра насупился и полез на велотренажер. Значит, сегодня опять не занимался. Он весил сто сорок килограммов и неудержимо всегда хотел есть. Пока жили в одной квартире, приходилось прятать еду, запирать на ключ холодильник, но он мог найти пачку макарон, спрятать ее, а потом тихонько грызть. Заставить его заниматься гимнастикой, упражнениями, приучить ходить в туалет можно было, только стимулируя едой. Причем не важно какой – у него не было пристрастий, лишь неуемный аппетит. Его сознание соответствовало уровню развития трехлетнего ребенка, умственно отсталого ребенка. Никакие занятия и стимулирующие мозговую деятельность препараты не смогли вернуть его интеллект. Он говорил односложно, коверкая по-детски слова – «не надя, хосю кусять, дай буячку, кака, бяка, Юла холосый». Анну он называл мамой, всех остальных людей, независимо от пола, – тетей. Его развлечением были игрушки. Но не конструкторы, как у Кирилла, а машинки. Юра мог часами возить их рукой из стороны в сторону.

К счастью, если тут уместно это слово, в его мозгу вместе с другими пострадала зона, отвечающая за агрессию. Юра был безобиден, а случись припадки бешенства – никто бы не справился с ним. Мышечный тонус восстановился почти во всем теле, но оно заплывало жиром, потому что Юра мало двигался, и заставить его выйти на прогулку или сесть на тренажер стоило больших усилий. Ему требовался постоянный уход: он мог помогать движениями, но сам не переодевался, не умывался, не чистил зубы, не причесывался, не говоря уже о бритье. Он не любил оставаться один и тихо скулил, если в квартире никого не было. Он мог не обращать внимания на человека в соседней комнате, но этот человек должен был присутствовать.

Анну он побаивался – от нее зависело кормление, она требовала становиться на ненавистный предмет – на весы, заставляла залезать на велотренажер и ругала, если он забывал воспользоваться туалетной бумагой. Ирину Юра любил рефлекторно, как маленькие дети любят няню или кормилицу. Есть теплое существо, которое меня защищает, ласкает, кормит, – надо держаться ближе к этому существу, требовать от него внимания и заботы. Почти двухметровый, толстый, обрюзгший, Юра ластился к худенькой Ирине, которая едва доставала ему до подмышек, и хныкал:

– Тетя, Юла холосый, дай Юле кусать.

– А Юра хочет пи-пи? – Ира гладила его по плечу. – Пойдем делать пи-пи, а потом кушать.

Сейчас Юра, старательно не глядя на Анну, вяло прокручивая педали и пуская слюни, канючил:

– Хосю кафетку. Тетя, дай кафетку!

– Юрочка, тетя даст конфетку. Но нужно немножко позаниматься. Мама будет недовольна.

– Мама пахая.

Анна видела подобные сцены ежедневно, и они ее не шокировали. Но иногда пронзало раскаяние: во что она превратила жизнь подруги! Для Ирины весь мир сейчас заключался в Юре – в его мокрых штанах, в машинках, в мультиках, в сюсюканье и в баюканье. Самое ужасное, что Ирина была довольна жизнью, Даже счастлива. Молодая женщина, здоровая и умная!

Живя в доме престарелых, со временем сам начнешь подволакивать ноги. Ухаживая за вечным ребенком, перестаешь видеть мир за пределами его кругозора.

И это Анне выгодно, другой такой сиделки не найдешь. Может быть, посоветоваться с Колесовым? С него, собственно, все и началось.

Кооператив, где работал Колесов, Аннин центр поглотил, как поглотил многие другие. Они не умели вести дела, и она скупала их по дешевке – за долги по аренде и оплату электроэнергии. Вместе с лучшими специалистами в ее центр переходили и прирученные пациенты – самое ценное, ради чего и огород городили.

К Колесову Анна привела Ирину и ее мужа Олега, хронического алкоголика. После приема Колесов заглянул к ней в кабинет.

– Анна Сергеевна, я хотел бы поговорить по поводу пары, которую вы ко мне направили. Ситуация выглядит следующим образом: эта семья гораздо крепче, чем может показаться на первый взгляд. Это союз людей, получающих большую психологическую выгоду один от другого.

– Не может быть! – возмутилась Анна. – Ирина совершенно измучилась, она говорила о разводе. Поверьте, для нее это шаг немыслимый.

– Разговоры – еще не шаг, и она его вряд ли совершит. Если вы не будете меня перебивать, то, с вашего позволения, я закончу свою мысль.

Осадил ее. Доктор Колесов вызывал у Анны странное чувство. Он был очень похож на Юру – того, прежнего, до болезни. Но похож только внешне. Юра легко заводил друзей, а Колесов выстраивал километровую дистанцию в общении – вы начальник, я подчиненный, у вас бумажки, у меня люди, я к вам снисходителен – радуйтесь.

– Закончите свою мысль, – сказала Анна.

– Итак, это союз людей, получающих взаимное удовольствие. С ним, с мужем, все понятно. Трезвая жизнь не дает ему радостей бытия. В опьянении снимаются тревоги, неуверенность в себе, он талантлив, умен, обаятелен, громадье планов и полет фантазии. Плюс избавление от проблем. Проблемы есть, их надо решать, нести ответственность за себя, за жену, за близких. Водка снимает эту ответственность. Проблем нет – жизнь прекрасна. Недаром алкоголизм называют болезнью безответственности.

Теперь жена, Ирина Дмитриевна. Крайне заниженная самооценка. Пока она вовлечена в проблемы мужа, есть повод не заниматься собственными. Влечение к святости. Ей приятно повторять: «Без меня он пропадет». Приятно чувствовать себя почти богом. Ей нужен муж, потому что только он подпитывает ее чувство самоуважения и нужность другому человеку. Стать кому-то нужным – классический суррогат любви. Взлеты и падения – то он бросает пить, то снова в запое – рай и ад, тоже дают ощущение эмоциональной, наполненной жизни.

Они никогда не разойдутся, подвел итог Костя, поскольку перемены нужно начинать с самих себя, а они к этому не готовы. Сцепка, основанная на получении подсознательного удовольствия, в подобных семьях очень крепка. Все удивляются: как они могут жить? – и мало кому в голову приходит, что именно это им и нужно, несмотря на манифестации и заявления противоположного толка. Возможна длительная психоневрологическая терапия, направленная на разрушение удовольствия от саморазрушающего поведения. Особых надежд на успех от нее именно у этой пары Костя не возлагает, но и не отказывается от них.

Анна поблагодарила Колесова, а когда он ушел, подумала о том, что надо сделать его заведующим отделением.

Как помочь подруге, она не решила, но жизнь подсказала выход. Как раз в это время назрела ситуация, когда к Юре нужно было брать сиделку. Луиза Ивановна попала в больницу, дети постоянно скандалили с Юрой, дрались из-за игрушек, обзывали его и выгоняли из комнаты. Галина Ивановна не справлялась. Анна попросила Ирину посидеть несколько дней с Юрой, та как раз была в отпуске. Несколько дней обернулись годами. Муж Ирины пропил квартиру – у них теперь была только комната в грязной коммуналке. Ирина привязалась к Юре и осталась жить с ним. Еще один суррогат любви, теперь уже материнской.

«Бедная подружка, я нещадно эксплуатирую твои комплексы, – думала Анна. – Но что же мне делать?»

– Ириша, давай я отправлю тебя на месячишко в хороший санаторий. За свой счет, конечно, – предложила Анна.

Ира быстро уловила настроение подруги.

– Нет, не надо, – ответила она. – Купи лучше Юре железную дорогу с поездами и светофорами.

– Куплю, – кивнула Анна. – Чего я только не куплю для родного мужа.

– Аня, ты из-за кого переживаешь, из-за Юры или из-за меня?

– Юра… мой муж… Юра, – позвала она, – ну-ка, посмотри на меня. Как меня зовут?

– Мама пахая, – насупился Юра, – тетя холосая.

– Наш ответ Чемберлену, – усмехнулась Анна.

Она уже давно перестала строить планы и мечтать о том, что Юра станет нормальным человеком. Анна научилась жить, выделив мужу не только отдельную жилплощадь, но и отдельный участок в своей душе. И в то же время Анна любила мужа. Любовь была странной – не материнской, не женской, а какой-то другой, замешанной на воспоминаниях и жалости, на привычке и долге, на непрожитом, невысказанном, неисчерпанном. Ее чувство походило на иррациональную любовь к родине или на то чувство, которое архитектор испытывает к недостроенному зданию, студент – к вузу, в котором недоучился. Анна не могла представить свою жизнь без Юры, но и не могла посвятить свою жизнь ему.

Ирина все это прекрасно знала и понимала. Они много говорили о Юре. Ирина шутила, что ему повезло – две женщины его любят, но одна больше, она имела в виду себя, потому что была готова находиться рядом с ним день и ночь. Анну подобная жертвенность приводила в замешательство. Но Ирина ее разубеждала:

– То, что чувствую я, тебе кажется примитивным, ущербным, уродливым, правда? Так многие думают. И меня это не волнует. Но я не хочу, чтобы ты видела во мне страдающее существо, находящееся у тебя в рабстве. Аня! У меня подобного покоя и благости не было никогда в жизни. Пойми! Мне необыкновенно хорошо, когда он тянется ко мне, когда просыпается ночью и зовет меня. Я даю ему соску. Да, да, признаюсь, у нас теперь есть соска-пустышка. Может, я всю жизнь искала подобного умиротворения и наконец его обрела. Мне плевать, если при этом я всем вам кажусь моральным уродом. Впервые в жизни плевать, что думают остальные. Потому что я счастлива каждый день. Мы с Юрой два человеческих мутанта, которым хорошо вместе. Это преступление? Не знаю, сколько времени все продлится, но сейчас не смущай меня, пожалуйста, своими сочувственными взглядами и попытками подкупить меня. Впрочем, ты еще не подозреваешь, какая я корыстная натура. Я хочу, чтобы ты сняла нам отдельную дачу на следующее лето. Дети травмируют Юру. И давай оборудуем для него комнатный спортивный зал – шведская стенка, перекладина, кольца и прочее.

– Ирка! – растроганно проговорила Анна. – Будь ты правильного, нашего вероисповедания или если бы это можно было купить за деньги, я бы записала тебя в святые.

– Ты плохо знаешь Библию, там одни наши.

– Ира, ты все равно не пользуешься своей зарплатой. Ты ее в чулок складываешь? Давай я буду перечислять ее в один надежный банк под проценты, а деньги на текущие нужды ты просто будешь брать у меня. Так у тебя и жалованье повысится, и накопления появятся.

– Делай, как находишь нужным. Принесешь Юре ужин или я сама схожу? Он сегодня заслужил шоколадку.

Глава 3

Вторая загранкомандировка Крафтов в Мексику разительно отличалась от первой в Перу. Времена изменились: не было в посольстве партийной организации, колпак родных спецслужб, под которым сидели все посольские, из чугунного превратился в стеклянный. Дух свободы проявлялся в возможности перемещения и общения с иностранцами без специального разрешения и отчетов. Посол, который приехал в Мехико почти одновременно с Крафтами, был выходцем из академической среды, а не карьерным, то есть служившим от самых низов, дипломатом. Волна перестройки выбросила его на работу в Думе, а потом задвинула в почетную ссылку на Латиноамериканский континент. Этот шестидесятипятилетний академик нравился Вере интеллигентностью, широчайшей эрудицией и полным равнодушием к интригам. Сергея посол раздражал незнанием нотной грамоты посольской партитуры и пренебрежением к дипломатическому протоколу.

Жена посла вместе с ним в Мексику не приехала, осталась в Москве воспитывать внуков и продолжать научную и преподавательскую карьеру. Она приезжала только в отпуск летом и никак не вмешивалась в дела посольства. Отсутствие первой леди делало жизнь еще более раскрепощенной и свободной.

Вера всегда интересовалась историей, этнографией и антропологией, а Мексика в этом отношении была сущим раем. Вся страна усеяна островками древних цивилизаций – ансамблями пирамид, поражающих архитектурной мощью.

На вечерах Ассоциации жен зарубежных дипломатов Вера познакомилась с Лаурой Гонсалес, доктором антропологии и женой чиновника из мексиканского МИДа. Они подружились. Лаура советовала Вере, что посмотреть, где побывать, о чем почитать. И даже познакомила ее с мероприятиями, на которые чужих, тем более иностранцев, не допускали.

– Моя племянница выходит замуж, – как-то сказала Лаура. – Мы устраиваем «деспедида де сольтера». Как это будет по-русски?

Лаура пыталась с помощью Веры учить русский язык.

– Дословно: прощание с женским одиночеством. У нас называется девичник.

– Ты увидишь, что такое мексиканский девичник.

Вера приняла приглашение, не подозревая, что ее ожидает. Обычно если мексиканцы приглашали к себе в дом на обед, ужин, именины или свадьбу, то организовывали их по принятым во всем мире стандартам.

Они только подъезжали к дому – небольшому двухэтажному особняку, – а Лаура уже обратила ее внимание:

– На два квартала вокруг – ни одного мужчины не допускается, детей тоже всех увезли.

Первое, что попросили Веру сделать, когда познакомили с уже прибывшими женщинами, – отломить и съесть кусочек мягкой карамели от большой, с метр, конфеты, прикрепленной к люстре. Полагалось не отламывать, а, убрав руки за спину, откусывать зубами. Но для Веры сделали исключение. С кусочком карамели она отошла в сторону, стала наблюдать, как следующая гостья пытается ухватить зубами конфету. И обомлела! Длинное карамельное лакомство было сделано в форме огромного… мужского члена! Пришли еще две девушки, под шутки и прибаутки окружающих они старались остановить раскачивающегося гиганта, став с противоположных сторон… А украшения в комнате! С потолка на ниточках свисали разноцветные презервативы, на стенах порноплакаты, вместо лиц на которых были вклеены фото жениха и невесты, лозунги с такими скабрезностями, что русские эротические частушки – просто детсадовское творчество.

Лаура, заметив Верино замешательство, подошла к ней, подала стакан с коктейлем и «успокоила»:

– Расслабься, это только начало.

А далее последовали конкурсы на знание любовного мастерства, мужской анатомии и пристрастий. Спиртного пили очень мало – тянули весь вечер по коктейлю, ненормативной лексики не употребляли, но хохот стоял оглушительный. Три десятка женщин разных возрастов – от семидесяти до восемнадцати – на разные лады высмеивали сексуальные утехи. Постепенно Вера справилась с оторопью и неожиданно для себя поддалась общему веселью. Ей достался конкурс – напутствия невесте в первую брачную ночь. Вере, как замужней женщине, называли неожиданные ситуации, в которые могла попасть Анхелика (так звали невесту), и нужно было дать мудрый совет. Если совет не нравился окружающим или Вера не могла ответить, то она расставалась с частью туалета. Прежде чем она начала наконец отвечать «правильно», с нее успели снять пиджак, блузку, юбку, один чулок и туфлю.

– Что Анхелике делать, если муж завалится в спальню вместе со своим дружком?

– Предложить им помериться гениталиями.

– Если он, прежде чем лечь в постель, достанет деньги и заплатит?

– Требовать удвоения суммы.

– Станет хвастаться, что у него три яичка?

– Пусть Анхелика скажет, что у нее три груди.

Постепенно к Вере вернулась ее одежда, и настала очередь Лауры читать свиток – поэтическое сексуальное напутствие. В некоторых особенно сальных местах Лаура спотыкалась и восклицала:

– Какая извращенка это сочиняла?

Кульминацией вечера стало появление женщин, переодетых в «Педро», жениха Анхелики, его тайной жены и трех детей. «Педро» изображала невысокая худенькая женщина в косматом парике, с огромными разлапистыми губами, вылепленными из красной жевательной резинки, в мятых штанах и порванной рубахе. Ширинка у «Педро» была не застегнута, и из нее свисал длинный, ниже колен, чулок, набитый тряпками. «Жена» возвышалась над «Педро» на две головы, а «дети» хныкали и размазывали искусственные слезы. Речь держала «жена». Она обвиняла «Педро» во всех смертных грехах, прежде всего в прелюбодеянии, в доказательство хватала чулок и размахивала им в воздухе.

«Педро», когда вопли «жены» и обвинения зрителей становились особенно ядовитыми, только восклицал:

– А что? Я же мачо!

После этого спектакля гостей пригласили в столовую на ужин, во время которого шутки продолжались, но уже не достигали такой сокрушительной остроты.

К моменту разъезда гостей комната была убрана – никаких свидетельств недавней вакханалии, появились дети, стали подъезжать мужья на машинах. И на их вопросы – как прошел вечер? – сдержанные женщины и невинные девушки скромно отвечали: замечательно, мы хорошо поболтали.

Лаура отвозила Веру домой на своей машине.

– Как тебе понравился этот разгул бесстыдства? – спросила она.

– Я поражена. – Вера развела руками. – Никогда ни в чем подобном не участвовала. Поражаюсь самой себе.

– И тебе тоже, очевидно, полезно вывернуть свою изнанку и прилюдно ее вытрясти. Хотя не думаю, что тебе захочется еще раз побывать на подобном мероприятии.

– Это утрированное осмеяние интимности, какой в нем смысл, идея?

– Неужели не догадываешься? Молодая девушка выходит замуж, ее обуревают страхи перед первой брачной ночью, перед супружеской жизнью. Ее нужно подготовить к возможным и неизбежным трудностям, которые ей, с ее невинностью, могут показаться роковыми.

«Меньше всего там было уместно слово “невинность”», – подумала Вера.

– Эмоционально разрушить невинность в присутствии старших и подруг, – продолжала Лаура, – в этом идея. Фарс и бурлеск – лучшие средства от страха. Не морали же всем по очереди читать – их Анхелика уже наслушалась и еще наслушается.

Ту же компанию женщин Вера увидела через год. Тоже на женском празднике – теперь посвященном ребенку Анхелики, который должен был родиться через два месяца. Многие пришли с детьми, веселились вполне целомудренно. Никаких сальных шуток, намеков, пошлых конкурсов.

Угол комнаты до потолка был заставлен большими коробками с приданым для младенца, колясками, стульчиками, манежами, ходунками и прочими вещами для новорожденного. Подарков было такое количество, что хватило бы Анхелике на дюжину младенцев. Вера подозревала, что эти вещи кочуют с одного праздника на другой. Но само по себе приобретение молодой семьей стольких детских вещей, конечно, облегчало их материальные проблемы.

Вера уклонилась от веселых конкурсов и заданий: пеленать младенца, роль которого выполняла кукла, смешивать молоко в бутылочках, заплетать косички маленькой девочке – она не обладает подобными навыками, да и вряд ли приобретет их.

Вера всегда много читала, и мировая художественная литература подтверждала ее мысли по поводу собственной семьи – их отношения с Сергеем укладываются в типичные рамки типичного супружеского сосуществования после десяти лет брака. В романе Эрве Базена «Супружеская жизнь», в повести Льва Толстого «Семейное счастье» великолепно описано, как двое людей, вначале спаянные в одно целое, потом делятся на две половинки, живущие каждая своей жизнью. Процесс деления происходит болезненно, но он естественен, и поэтому его нужно принимать смиренно. Между половинками могут установиться связи нового порядка, но эти связи образуют только дети. Их семья была бездетной, а посему отношения, при которых один признавал за другим право на собственные интересы, пусть и далеки от гармонии, зато комфортны и удобны.

Сергей мог демонстрировать свои особые права в постели, мог брюзжать из-за складки на отутюженной рубашке, сваренных вкрутую, а не в мешочек, как он любит, яиц на завтрак, маникюрного набора, который никогда не лежит на месте, и прочих бытовых мелочей – все это Вера принимала как неизбежную плату за внутреннюю свободу, которую она обрела в последнее время.

Вера была довольна своей жизнью. Чувственные волнения и переживания замещались интеллектуальными. На третий год их пребывания в Мексике она решила систематизировать свои знания мексиканской литературы, живописи и истории. Записалась в один из университетов, где читался курс лекций для иностранцев. По письму из Ассоциации жен иностранных дипломатов Вере предоставили большие скидки, обучение было почти бесплатным. Она окунулась в забытую академическую обстановку – лекции, семинары, домашние задания. Впервые в жизни испытывала удовольствие от учения не ради экзаменов и зачетов, а ради знаний как таковых. Выполняя домашние задания, сидела в библиотеках, ходила в музеи, покупала книги, смотрела старые черно-белые мексиканские фильмы.

Сергей не противился этим занятиям. Даже гордился своей женой, которая выделялась среди соотечественниц, разбиравшихся в мексиканских рынках и магазинах лучше, чем в музеях. И мексиканцев Вера легко покоряла – их очаровывала красивая женщина, прекрасно говорившая по-испански, знающая и изучающая их страну, способная поддержать беседу и высказать оригинальные мысли. Многочисленным приглашениям, нужным связям и завязавшимся отношениям Сергей был обязан Вере. Кроме того, она часто пополняла его пассивный багаж, которым Сергей с ловкостью, унаследованной от матери, мог пользоваться. Он запоминал несколько фраз, сказанных Верой о писателе Хуане Рульфо как предтече Кортасара и Маркеса с их литературным стилем, который называют магическим реализмом, и в нужной беседе мог бросить эти фразы, присовокупив название повестей Рульфо, им не читанных. В какой-то период мексиканцы активно обсуждали роман модной писательницы Лауры Эскибель «Как вода для шоколада», и Сергей поддерживал разговор, рассуждая о многих ошибках в русском переводе этого романа – ни в оригинале, ни в переводе он его не читал, но Вера обнаружила огромное количество несоответствий.

С точки зрения Сергея, Верина плата – за статус его жены, за деньги, которые он приносил в дом, за его терпение, за ее холодность – была почти адекватной. Все женщины примитивны и несовершенны, но Вера менее других.

Покой и счастье для Веры заключались в определенности и организованности ее жизни. Месяц назад они вернулись из отпуска. Она знала, что будет делать завтра – покупки, аэробика, новая книга. Послезавтра – пробежка, обед в Ассоциации жен зарубежных дипломатов. Через неделю начнутся занятия в университете. Через месяц поедут на рождественские каникулы к приятелям в Акапулько. Через год – снова отпуск в Москве.

Утром Сергей плохо себя чувствовал, но на работу все-таки пошел – был день зарплаты, а у них после отпуска совсем не осталось денег. С приступом острого аппендицита Сергея прямо из посольства увезли в госпиталь и прооперировали. Вере позвонили коллеги мужа, она примчалась в госпиталь, когда еще шла операция. Ждала сорок минут, затем к ней вышел хирург и сказал, что все закончилось благополучно. Сергея, если не возникнут осложнения, выпишут уже через три – пять дней, Вера может проведать мужа. Сергей еще не проснулся после наркоза. Ей дали пять минут, в течение которых она гладила его по руке – больной и беспомощный, он всегда вызывал у нее умиление. Медсестра сказала, что она может прийти завтра после обеда.

Вера успевала заехать в посольство до конца рабочего дня, нужно было взять зарплату Сергея. Как и другие дипломаты, он, опасаясь ограбления, хранил деньги в сейфе канцелярии. Секретарь выдала ей большой запечатанный конверт, на котором рукой Сергея было написано «Крафт». Вера распечатала конверт – не было смысла забирать все восемьсот долларов, достаточно сотни, остальные она положит на место. Кроме денег, в конверте лежали еще какие-то бумажки, Вера машинально вытащила их. Сунула обратно, вынула деньги, и память вдруг вернула увиденное секунду назад. Письмо. «Здравствуй, мой любимый Сереженька!» – на первой строчке. «Серенький котенок, как я без тебя соскучилась! Целую твою мордашку и тебя всего-всего», – на второй строчке.

Вера достала письмо. Их было даже два: послание Ольги Носовой, институтской подруги Анны, к Сергею и начало ответного письма Сергея Ольге. Когда Вера закончила читать, она едва нашла в себе силы положить конверт в сумку, улыбнуться секретарше, попрощаться, выйти, пройти по территории посольства, отвечая на приветствия встречных. По дороге домой нужно было перейти оживленную магистраль – восемь рядов движения, она не помнила, как пересекла их, как шла по улицам, как поздоровалась с портье в вестибюле, поднялась на лифте, ответила на звонок посла, справлявшегося о здоровье Сергея.

Вера долго сидела в кресле и тупо смотрела на конверт, который вытащила из сумки. Потом встала, сделала себе крепчайший коктейль из рома с кока-колой, выпила его залпом. Взяла письма и перечитала их.

«Здравствуй, мой любимый Сереженька!

Серенький котенок, как я без тебя соскучилась! Целую твою мордашку и тебя всего-всего. Нет, не целую, тихонько кусаю, мой сладкий. Ты у меня как сдобная булочка, и что ни кусочек, то орешек. Я вспоминаю каждую нашу встречу и дрожу от нетерпения снова почувствовать тебя глубоко-глубоко. Так жаль, что мы с тобой только пять раз были близки – и каждый раз все лучше было, правда? Почему я раньше не обращала на тебя внимания, не догадалась тебя соблазнить? Ты был бы рад, если бы все началось не этим летом, а на год, три года раньше? О, как я хочу тебя! Как я тоскую без тебя! Я целую этот листочек, которого коснутся твои руки.

Серенький котенок! А теперь я сообщу тебе самое главное! Большую-большую радость! У нас с тобой будет ребеночек! Я беременна! О, как я счастлива! Я ношу в себе кусочек тебя! Сереженька, ты станешь отцом хорошенькой, похожей на тебя девочки или хорошенького, похожего на тебя мальчика. Правда, здорово?

Сереженька, ты ведь не хочешь, милый, чтобы я сделала аборт? У тебя ведь нет детей, а жена твоя пуста и суха в гинекологическом смысле как старая тыква. Давай родим ребеночка? Хорошенького-хорошенького!

Я так люблю тебя, что согласна на любое решение, но, пожалуйста, любимый, не заставляй меня убивать нашего ребенка! Умоляю тебя! Тебе не нужно сейчас разводиться, приезжать, я никому не признаюсь, от кого беременна, только скажи, напиши «да!» Ты ведь мне ответишь? Ты не станешь наказывать меня молчанием? А вдруг тебе нельзя отвечать и писать об этом в письмах? Тогда я восприму твое молчание как «да!».

Любимый папочка, приезжай скорее, мы тебя встретим и будем жить все вместе долго-долго и счастливо-счастливо. Целую все свои (твои) орешки.

Твоя Ольга».

Ответное письмо Сергея, незаконченное – очевидно, приступ помешал, – было, не в пример Ольгиному, бесстрастным и даже грубым.

«Здравствуй, Ольга! Я получил твое письмо. И хочу сказать следующее:

1. Я никогда не просил тебя писать мне и вообще вступать в какое-то общение, пока я нахожусь за границей.

2. Ты совершенно верно вспомнила, что инициатива наших отношений исходила не от меня. И я никогда не давал каких-либо обещаний.

3. Я решительно отказываюсь от отцовства твоего ребенка. Можешь делать с ним что хочешь.

4. Ни о каком разводе не может быть и речи. Моя жена…»

На этом письмо обрывалось.

– Что твоя жена, Сереженька? – проговорила Вера. – Пустая и сухая тыква. Сказано совершенно точно.

Почему она не чувствует ревности к Ольге? Говорят, ревность – это подозрение в собственной неполноценности. Тут ни о каком подозрении речи быть не может, полная ясность. Живая, яркая, дающая жизнь другому существу Ольга и я – сухая бесплодная тыква. Интересно, видела ли Ольга эти тыквы – небольшие, размером с грушу, высохшие семечки гремят в них, как в погремушке. Я – погремушка. Она – сочный плод. Может ли быть у сухаря ревность к яблоку? О чем это я? Фрукты какие-то. А Сережа? Я ревную его, обидна мне измена? Да, но почему-то не сокрушительно. Почему? Вот оно, поняла! Все мои обиды затмевает его благородство, его жертва. Ради меня он хочет отказаться от счастья. Я, бессовестная, даже не подозревала, на что он способен ради меня. У него будет ребенок, у него уже есть ребенок, а он отказывается от него, чтобы и дальше жить со мной. С уродкой, наказанной природой. Он хочет разделить со мной это наказание, взвалить его на себя. Я благодарна ему, я не стою его благородства. И мне нужно его благородство. Ситуация, близкая к абсурду: женщина узнает, что у ее мужа беременная любовница, и захлебывается от восхищения собственным мужем. Нет, я не могу принять такой жертвы! Нельзя убивать ребенка, маленького Крафта, хорошенького-хорошенького, похожего на Сереженьку-котика. Перестань иронизировать над стилем Ольгиного письма! Ты бы все свое остроумие, образование, неземную красоту отдала за один-единственный детородный орган, такой, как у Ольги.

Если Сергей принял решение, его будет очень сложно переубедить – практически невозможно. Нужно действовать с другой стороны. Ольга? Написать ей, позвонить? Долго и ненадежно. И все-таки главное сейчас – Ольга. Надо защитить ее и уберечь от необдуманного шага. А вдруг она согласится отдать ребенка им? О, даже дыхание остановилось. Это было бы слишком прекрасно. Не смей надеяться! Не смей!

Слезы пришли только ночью. Сначала они лились тихо, потом перешли в судорожные рыдания. Из горла вырывались стоны и крики, которые Вера заглушала, закусив подушку.

Утром, когда она приехала в аэропорт, ее лицо еще было опухшим от слез. У стойки «Аэрофлота», где ей отмечали билет, сотрудник посольства, отправлявший диппочту, сочувственно спросил:

– Дома что-то случилось? – И тут же сам себе ответил: – Конечно, если вы уезжаете, когда муж в больнице. Может быть, передать ему что-нибудь?

Действительно, Сергею нужно передать хотя бы записку. Утром она звонила в госпиталь, там сказали, что состояние его хорошее. Вера на секунду задумалась – послание могли случайно или из любопытства прочесть – и написала на листке бумаги: «Сереженька, я вылетаю в Москву, к Ольге. Деньги в конверте в альбоме Сикейроса. Умоляю тебя не совершать необдуманных поступков. Дороже человеческой жизни ничего нет. Береги себя! Все будет хорошо! Вера».

Глава 4

В подмосковный дом отдыха Анна с детьми приехала в пятницу вечером. Номер люкс состоял из гостиной и двух спален, двух туалетных и ванных комнат. После ужина в ресторане Дарья пыталась вырваться на дискотеку, но Анна ее не отпустила. Дети смотрели телевизор, под его мерное бормотание Анна задремала – какая радость отойти ко сну в девять вечера. От звука работающего телевизора она и проснулась среди ночи, вышла в гостиную. Кирилл, в одежде, спал на диване, а Дарья с интересом смотрела… Анна ахнула! На экране голые тела мужчины и женщины переплетались самым изощренным образом.

– Что ты смотришь? – возмутилась Анна.

– Тише, – отмахнулась дочь, – Кирку разбудишь. Это учебная передача, сейчас тетка будет выступать и расскажет, в чем их ошибки.

– Я тебе сама расскажу, в чем твои ошибки, – зашипела Анна и выключила телевизор. – Марш спать! Еще раз увижу, что ты подобную мерзость смотришь, выпорю как сидорову козу!

– Подумаешь, была бы мерзость, по телевизору бы не показывали. – Дашка скрылась в ванной.

Анна перенесла на кровать, раздела и уложила Кирилла. Пришла Дарья и тихо юркнула в постель. Анна оставила дверь их и своей спальни открытыми – с дочери станется подождать, а потом досмотреть передачу. Сна не было. Она ворочалась с боку на бок, потом встала и проведала детей. Спят, зайчики. Есть такая шутка: люблю детей, особенно когда они спят. Но они и в самом деле, когда спят, особенно трогательны.

Не досмотреть ли самой передачу? Вспомнить любовные утехи, хотя бы на экране на них посмотреть. Но откровенных сцен Анне уже не досталось. Тетка, о которой говорила Даша, вещала:

– …Так же длительное воздержание пагубно и для женщин. Оставим в стороне проблемы физиологического плана, вроде застоя крови в нижнем тазу…

– Оставим, – кивнула Анна.

– …Поговорим о проблемах плана психологического. Женщина, которая долгое время не вступала в интимную связь с мужчиной, заменяла ее суррогатными вариантами секса, например онанизмом…

– Ну, если ты работу онанизмом называешь, то большей извращенки, чем я, не найти.

– …Для нее крайне сложным будет вновь испытать с мужчиной те чувства, которые давно забыты, в их, так сказать, правильном варианте. Мужчине понадобится много терпения и настойчивости, почти столько же, сколько требуется с девственницей.

– Засохло русло, думаешь?

– …Думаю, что те женщины, которые в силу жизненных обстоятельств были лишены мужского внимания, нуждаются в серьезной психотерапевтической подготовке…

– Пошла ты! – Анна выключила телевизор.

Она залезла под одеяло и представила: приходит к доктору Колесову и жалуется: «Константин Владимирович! В силу жизненных обстоятельств у меня пять лет не было мужика. Вернее, был, но не совсем как бы мужик, без интимностей. И самое интересное – я не только забыла, как это делается, мне ни с кем и ни в каких суррогатных формах не хотелось этим заниматься. Moжет, подлечите? Может, сами, Константин Владимирович, практически, так сказать, вернете меня в строй активных в сексуальном плане женщин?»

Чихал на нее Константин Владимирович с высокой горки. Все мужики на нее чихали. Или не все? Крутится в голове какой-то термин. А, вспомнила. Образование незаконченное, а чего-то нахваталась. Феромоны. Вещества, которые выделяют железы наружной секреции у животных. В брачный период одной молекулы феромона китихи на кубический километр воды в океане хватает, чтобы кит за тридевять земель понял: пора, надо мчаться к девушке, она готова отдаться. Если ты не источаешь феромонов, то какой дурак на тебя позарится? Вот именно, только дурак. Зарились, предлагались – вспоминать противно. А дальше что? Было, пыталась Юру разбудить – тоже воспоминания не из приятных. Где вы, мужики, растормаживающие безферомонных женщин?

Объявился за завтраком. Посадили к ним за стол четвертым. Лет сорок, вальяжен, седоват, с улыбкой к детям и женщинам. Представился:

– Андрей Васильевич Распутин. Да, вот такая известная фамилия, хотел бы похвастаться, но – нет, не родственник.

Протянул визитную карточку. Анне пришлось доставать из сумки свою. Обменялись. Секундный взгляд на визитки – и обоим все ясно. «Кандидат исторических наук. Академик Российской академии естественных наук», – прочла Анна. Да, есть такая академия, не государственная, звучит почетно, но собрала тех, кого официальная наука до большой академии не скоро бы допустила.

– О! – воскликнул Андрей Васильевич. – Да мы почти коллеги. У меня первое образование биологическое. Слышал, слышал о вашем центре. Молодые люди, – обратился он к детям, – горд знакомством с вашей матушкой.

Андрей Васильевич относился к типу мужчин-разговорников. Такие умеют любые знания – устройство фотоаппарата или атомного реактора, основы квантовой физики или особенности композитных материалов, жизнь царей или конституцию современных монархий – преподнести в такой завлекательной форме, что сами выглядят великими исследователями. Они разбивают женские сердца материалами институтских учебников, адаптированных к обывательскому уровню, и почему-то кажется, что все открытия, о которых они ведут речь, сделаны непосредственно их нынешним популяризатором.

Но Анна в последнее время привыкла мыслить быстро и конкретно. Не надо говорить долго, в чем суть проблемы? Необходима моя помощь, мое вмешательство или достаточно дать распоряжение? Из каких вариантов я должна принять решение? Каковы последствия неправильного решения? Как организовать подстраховку? Четче, конкретнее: правое или левое, красное или черное, кто за нас, кто против, перед – зад, север – юг, скальпель – зажим. Все, свободны, у меня еще много дел. Анне стало трудно разговаривать с Верой, когда та приезжала в отпуск. Вера говорила длинно, красиво, с упоминанием множества деталей, к сути подходила постепенно, а мысль Анны уже убежала вперед, отвлеклась от темы и занялась другой. Анна кивала, а думала о своем – не о разнице в творческой манере Сикейроса и Ороско, а о швейцарских бормашинах, которые необходимо провезти через границу как гуманитарный груз, не облагаемый пошлиной. Словом, хорошо образованные люди могли заставить ее скучать на любую тему.

На маленькую стычку Анны и Дарьи по поводу ночных телепередач Андрей Васильевич отозвался рассказом о гормоне тестостероне. Хотел произвести впечатление на маму, а неожиданно заинтересовал детей. К удивлению Анны, дети слушали внимательно, хотя далеко не все могли понять в его речах. Завтрак затянулся.

Андрей Васильевич спросил Дашу, почему Кирюше смотреть те передачи неинтересно. И Дашин ответ – «он еще маленький» – расшифровал: в организме Кирилла еще не вырабатываются специальные вещества, которые называются «гормоны». Эти «взрослые» вещества обнаружил в 1849 году немецкий ученый Бертольд, но ему никто не поверил. Разыгралась настоящая научная драма по отнюдь не академическому сценарию. Бертольд пересаживал кастрированным петушкам (каплунам) кусочки семенной ткани. С петушками происходило нечто невероятное: у них отрастали и бойцовски торчали гребешки, они носились по двору и предлагали курочкам свою любовь. Бертольд справедливо предположил, что в семенниках вырабатывается какое-то вещество, которое стимулирует развитие половых признаков, они же признаки молодости. Ведь давно замечено, что у евнухов быстро наступает старение – кожа становится дряблой, морщинистой, мышцы атрофируются, разум угасает.

– Евнухи тоже петушки? – спросил Кирюша.

– Тоже каплуны, – ответила Даша, – не перебивай. Что дальше?

Дальше гениальное открытие с шумом и позором похоронили. Для середины XIX века опыты Бертольда были исключительно грамотными, а теория – выдающейся. Ему не хватало только одного – умения доказывать свою точку зрения. В том же Геттингенском университете работал другой профессор-физиолог, однофамилец композитора, Вагнер. Вот он был исключительно одаренный оратор и полемист. С блеском доказывал, например, научность спиритуализма и всячески клеймил теорию Фойта о химизме пищеварительного процесса (как потом оказалось, абсолютно верную). Вагнер повторил опыты Бертольда и заявил: результаты не воспроизводятся, то бишь Бертольд наврал. Со свойственным ему полемическим задором Вагнер заклеймил и осмеял Бертольда. Тот замолчал. Почему Вагнер не смог добиться результатов с петушками? Объяснение до обидного простое: техникой пересадки ткани в те времена владели далеко не все ученые, Вагнер в их число не входил и опыты ставил «грязно». Полвека об открытии не вспоминали, пока другие ученые и другими путями не пришли к тому же результату. Чудо-вещество назвали тестостероном, мужским гормоном, и в начале XX века он вызвал настоящую сенсацию.

– Помните, в «Собачьем сердце» у Булгакова, – спросил Андрей Васильевич Анну, – профессор Преображенский делает партийным бонзам операции по омоложению?

Анна кивнула. Книги она не читала, но недавно вышедший фильм видела.

– Булгаков подобные операции не придумал! Они действительно проводились. Мировая общественность переживала бум, потрясение и захлебывалась от восторга: старость побеждена, юность вечна. С пожилыми мужчинами делали то же самое, что и с каплунами – им пересаживали семенную ткань, которую брали у умерших. Газеты Англии, Франции, Германии заполнили снимки, на одном из которых был изображен сгорбленный старец, а на другом – тот же человек, но помолодевший на два десятка лет. Русский врач Воронов, практиковавший в Париже, делает подобную операцию известному, но весьма одряхлевшему от старости драматургу. Чудо: у того отрастают на лысине новые волосы, пропадает седина, он пишет новые пьесы, а после премьер до утра кутит в ресторане с молоденькими актрисами.

Как жаль, что подобные операции возможны только у мужчин! У женщин железы, вырабатывающие половые гормоны, находятся в глубине тела, добраться до них значительно сложнее. Но представительницы прекрасного пола с нетерпением ждали, когда придет их очередь.

– А она не пришла, – заключила Анна.

Она хотела свернуть этот разговор. Чтобы блеснуть эрудицией, Андрей Васильевич мог бы прочитать лекцию о других гормонах. Зачем обязательно о половых? Теперь от вопросов детей не отвяжешься.

– Да, не дождались, – подтвердил Распутин. – Пик ажиотажа пришелся на годы перед Первой мировой войной и быстро пошел на убыль. Увы, эффект восстановленной молодости оказался весьма кратковременным. Через год-два у прооперированных наступал рецидив старости, и рецидив очень острый. Природа как бы мстила за задержку ее хода и, как злая фея, превращала только что вернувшихся к активной жизни мужчин в дряхлые развалины.

– А что стало с петушками? – спросил Кирюша.

– Подожди, – перебила его Дарья. – А сейчас это вещество не используют? Ведь надо было просто придумать какой-нибудь клей, который удержит – как его? – ну да, тестостерон в человеке.

– Используют, – сказала Анна, – оно входит в разные лекарства.

– Ты давала это лекарство папе?

– Он и так маленький, меньше меня, – сказал Кирилл.

Андрей Васильевич недоуменно на них уставился.

– Что у нас с папой? – поинтересовался он.

– Папа у нас сумасшедший, – ответила Даша. – Головой стукнулся и теперь думает, что он маленький мальчик. Кирка прав: нужно что-то противоположное тестостерону. Есть гормон взросления?

– Существует много веществ, – Андрей Васильевич слегка растерялся, – природных и синтезированных химическим путем. Например, гормон роста.

– Но папа и так высокий, – возразил Кирилл. – Вы ему до плеча будете.

– Нас интересует, – настаивала Дарья, – нельзя ли ум ребенка, который был раньше не ребенком, сделать умом взрослого?

Бедные дети! Они вынесли лекцию Распутина, потому что надеялись услышать о чудо-лекарстве для Юры. А ведь они почти равнодушны к отцу и воспринимают его как досадную, но неизбежную обузу в семье. Дарья давно забыла о своей детской привязанности к Юре, у Кирилла ее никогда и не было. Анна видела, что Андрей Васильевич попал в ловушку, в которой часто оказываются те, кто исповедуют принцип «с детьми надо общаться как со взрослыми». Но дети мыслят очень конкретно, а взрослые любят рассуждать. Анна не торопилась выручать Андрея Васильевича – пусть дети услышат из чужих уст, что для папы было сделано все возможное.

– Видите ли, ребятки, – говорил Распутин и взглядом приглашал Анну вмешаться, – человеческий мозг – очень сложный орган. Воздействуя на него, мы подчас не знаем, каков будет результат нашего воздействия. Это похоже на стрельбу по мишени в темной комнате. И даже когда мы знаем, что определенный препарат даст определенный эффект, мы не можем объяснить механизм его действия. Вы приглашали специалистов? – Распутин запутался и решил перевести разговор в другое русло.

– У нас были все люстры и подсвечники, – ответила Даша.

– Кто? – удивился Андрей Васильевич.

– Светила разные, – пояснила Даша.

– Так есть лекарство или нет? – Кирилл требовал ясности.

Распутин развел руками и снова вопросительно посмотрел на Анну.

– Нет, – она вздохнула, – нет такого лекарства, которое может помочь папе. К сожалению. – Анна встала из-за стола. – Пойдемте на улицу.

Снег в этом году выпал рано – в середине октября. Но снова потеплело, выглянуло солнышко, сугробы присели и собирались таять. Погода для гуляния – самая замечательная. Анна выросла на юге, на лыжах не ходила и побаивалась их. Каждый раз, когда Дарья скатывалась с горы, она замирала, ожидая, что дочь упадет и сломает позвоночник. После Юриной травмы в Анне поселился страх перед любым падением. Глядя, как Дарья ловко управляет лыжами на спуске, Анна мысленно заклинала – пусть ломает руки-ноги, только не бьет голову и позвоночник. Запрещать дочери катание из-за собственных страхов было нелепо, тем более что Даша выросла спортивной девочкой – ловкой, гибкой, с прекрасным чувством равновесия.

Анна с Кириллом катались на санях с меньшей горки. Скатились пять раз, поднялись наверх – и Анна запросила пощады, совершенно выдохлась. Вот они, последствия сидячей работы и гиподинамии, – худосочные мышцы болят, сердце стучит дятлом, дыхание паровозное. Хорошо бы записаться в фитнес-клуб – тренажерный зал, бассейн, сауна, массаж. Но когда его посещать? Разве что ночью. А если по субботам, вместе с детьми, найти спортивный семейный клуб? Надо поручить Насте, пусть поищет что-то подходящее и недалеко от дома. Анна отвела Кирюшу на детскую площадку, и они вместе с другими ребятишками принялись строить снежную крепость.

В свой номер они ввалились насквозь мокрые и веселые. Переоделись, приняли душ, разложили одежду для просушки по стульям и креслам – номер люкс тут же стал походить на цыганское жилище.

Андрей Васильевич ждал их в ресторане, читал газету. Воспитанный человек – не начинал обедать без своих соседей.

– Как погуляли? – спросил он.

– Отлично! – ответили Самойловы хором.

На столе перед каждым стояли тарелки с салатом из осетрины, а в центре супница. Анна потрогала рукой ее стенки – суп был чуть теплый. Она подозвала официантку и попросила подогреть суп.

– Но мы уже второе разносим, – возразила девушка. Анна удивленно взглянула на нее и подняла брови:

– Вы хотите сказать, что моя просьба выходит за рамки допустимого в этом ресторане? Мы должны есть холодную солянку?

Девушка молча взяла супницу и удалилась.

– Я вами восхищаюсь, Анна Сергеевна, – склонил голову Андрей Васильевич. – Терпеть не могу холодную пищу. Но сам абсолютно беспомощен перед охранниками, продавцами, швейцарами, официантками и прочим обслуживающим персоналом. Отношусь к тем людям, которые молчат, когда их обвешивают, обманывают и хамят им.

– Для несчастного и беспомощного вы неплохо выглядите, – встряла Дарья.

– Точно. – Кирилл всегда поддакивал сестре.

Анна на секунду застыла – не знала, что сначала – извиняться за невоспитанность своих чад или гаркнуть на них.

– О! Вы мне льстите! – рассмеялся Андрей Васильевич. – Спасибо, милые, за комплимент.

Распутин обнял детей за плечи и слегка притянул к себе. В этот момент, когда все улыбались, радуясь сглаженной неловкости, их осветила фотовспышка. Приехал фотокорреспондент из журнала. Анна встала и вышла с ним в вестибюль.

– Я, это самое, – говорил молодой человек с двумя фотоаппаратами на шее, – приехал со своей девушкой. Вы, Анна Сергеевна, это самое, сказали, что оплатите мой номер. Меня зовут Родион Пантелеев. А он, это самое, не двойной? Номер в смысле? Нам только на одну ночь, потому материал идет с колес.

– Что идет? – не поняла Анна.

– Планировали ваше интервью в ноябрьский номер. Но, это самое, одна статья слетела в октябрьском, ставят ваше интервью. Мне завтра утром проявлять. Журнал, это самое, выйдет во вторник.

Анна подумала, что, познакомься Дарья с Родионом пять лет назад, она бы «это самое» мгновенно подхватила. Нынче же дочь перенимала ужимки и жесты у киноактрис. Недавно приобрела привычку эротично облизывать губы, как Мелани Гриффит, и была строго предупреждена: еще раз высунет язык, получит по губам.

Анна подвела фотокорреспондента к стойке регистрации. Там уже стояла его спутница, молодая девица в боевой раскраске для вечернего променажа по Тверской улице.

– Номер на двоих на сутки, – попросила Анна. – Оформите, пожалуйста, эту пару. Зайдите ко мне через полчаса в сто пятый номер, – повернулась она к фотографу, – а пока, я вас прошу, никаких снимков.

Она вернулась в ресторан и спасла Распутина от атак своих детей, которые никак не могли взять в толк, почему нельзя скрестить кошку с собакой.

После обеда Анна передала Родиону конверт со старыми, еще времен командировки в Перу, фотографиями – она, Юра и маленькая Даша.

– У меня просили семейное фото, – сказала она. – Здесь мы вместе с мужем. Несколько моложе, чем сейчас, но это не суть важно.

Родион небрежно, хотя Анна предупредила, что фото необходимо обязательно вернуть, засунул конверт в боковой карман сумки. Он отщелкал целую пленку, снимая Анну с детьми в номере. Затем вышли на улицу, и еще одна катушка пленки ушла на позирующих с горнолыжным снаряжением Самойловых. Анна не понимала, к чему такое количество снимков, а Дарье очень нравилось принимать эффектные позы и демонстрировать в искусственной улыбке зубы верхней и нижней челюсти. Вечером Анна мельком видела Родиона с подругой около бара, оба были изрядно навеселе.

Дочь снова просилась на дискотеку, и Анна снова не отпустила ее. Дарья ростом удалась в папу, в десять лет легко сходила за четырнадцатилетнюю, носила тридцать седьмой размер обуви и уже примеряла мамины наряды. И хотя сейчас у нее был период дружбы с девочками – они постоянно сходились в группки и пары, шушукались, секретничали, потом ссорились, расходились и организовывали новые группы и пары, – все равно Дарья не оставляла попыток поразить мир своей красотой и эрудицией. А если мир не хотел поражаться этим ее замечательным качествам, она его добивала эпатажем и насмешками. Анна дивилась крайностям в характере дочери, но заниматься воспитанием времени у нее не было совершенно. Сию почетную роль она переложила на плечи педагогов, репетиторов, спортивных тренеров.

Галина Ивановна очень любила девочку и говорила, что у Дашки, как у всякой сволочи, добрая душа. Дарья могла покрыться лишаями, потому что котенка, приговоренного из-за стригущего лишая к усыплению, они с подругой спрятали в подвале и лечили самостоятельно. И могла заявить матери, чтобы та ее не позорила и присылала за ней в школу водителя не на «Жигулях», а на «мерседесе». Дарья полгода копила деньги на подарок ко дню рождения тети Иры и издевалась над Юрой, туго склеивая скотчем его конфетки. Она обожала играть, кривляться, изображать из себя то пай-девочку, то настоящую оторву. Иногда перед бабушкой и Галиной Ивановной она устраивала спектакли, в которых все роли исполняла сама, а слова действующих лиц придумывала по ходу пьесы. В этих представлениях она добивалась реакции публики – слез умиления или веселого смеха. Но в школьном детском театре Дарья долго не задержалась – ей не предложили главных ролей.

Вместо дискотеки отправились в кегельбан. Бросая шары и попивая фруктовые коктейли, истратили сумму, равную зарплате медсестры. Во сколько обошелся весь отдых в выходные дни, Анна сказала бы только тем, кто мог себе позволить подобные траты. Она уже давно взяла за правило не дразнить своими доходами и расходами знакомых и друзей, живущих на сжигаемую инфляцией зарплату. Хотя ее оклад директора медицинского центра и генерального директора закрытого акционерного общества был достаточно внушителен, его хватало только на ежедневные траты. Основной капитал состоял в ценных бумагах, которые вертелись в банке, организованном Игорем Самойловым. Доход оседал на счетах за границей. По сравнению с Игорем и Павлом Евгеньевичем Анна была небогата – там, где они считали на сотни, она – на десятки, где они – на миллионы, она – на сотни тысяч. Долларов, конечно. Но они были одной командой, и Анна была им нужна. Через медицинский центр проходило и списывалось на строительство и оборудование много денег от других родов деятельности главных акционеров. Кроме того, люди всегда болеют, нужные люди болеют в том числе, и подчас у них нет времени для поездки на лечение за границу.

В воскресенье погода совсем испортилась – шел дождь, снег стремительно таял, холодная вода заполнила воздух и затопила землю. Даша с Кириллом нашли много развлечений в самом доме отдыха – играли в детском зале, барахтались в бассейне с шариками, участвовали в детских викторинах. Анна работала в номере с бумагами. После ужина дети пошли в кино, а она приняла приглашение Андрея Васильевича выпить у него в номере «чашечку изумительного марокканского кофе, который он всегда возит с собой».

Разговор снова вернулся к тестостерону. Андрей Васильевич полюбопытствовал, что за лекарства его содержат. Анна назвала препарат.

– Выпускает его одна бельгийская фирма. Лечится мужская импотенция гормонального происхождения и андропауза. Этот термин, обозначающий мужской климакс, вызывает большие споры. Назвали по аналогии с женским климаксом: там менопауза, здесь андропауза. Но поскольку женщина в этот период становится неспособной к зачатию, а мужчина лишь слабеет в мощи, предложен термин – «частичная андрогеновая недостаточность пожилых мужчин» – ЧАНПМ. Думаю, это происки сильного пола, такая неудобоваримая формулировка с элементами извинительности.

«Не слишком ли я увлекаюсь разговорами о климаксе мужском?» – подумала Анна.

Андрей Васильевич, словно подслушав ее мысли, театрально развел руками, а потом перекрестился:

– Пока, к счастью, бог миловал.

Не теряя времени, он принялся это доказывать: взял Аннины руки и стал их целовать.

Анна не любила парикмахерские – не любила, когда возятся у нее в голове. Но волей-неволей периодически приходилось терпеть – сидеть в кресле и ждать, когда закончатся манипуляции с ее волосами. Она терпела примерки платья у портных, освобождение пяток от мозолей у педикюрши и освобождение зубов от камней у стоматологов. И сейчас так же терпела ласки Андрея Васильевича. Но когда он дошел до лобызания ее шеи, а руку запустил за вырез джемпера и стал поглаживать грудь, терпение кончилось. Какого лешего? Терпеть, чтобы вернуться в стан нормальных женщин? Не прическа, платье или мозоли – никакой жизненной необходимости.

Анна убрала с себя руки кавалера, отстранилась. Права была тетка из телевизора: с такими, как Анна, возни больше, чем с девственницами. Бедный Распутин, не знал, с кем связался.

– Не нужно, – сказала Анна. – Мне совсем не нужно.

Она сказала это самой себе, но Распутин, естественно, записал на собственный счет.

– Я вам неприятен?

– Дело в другом.

– В другом мужчине?

– Нет, во мне.

– Значит, все-таки неприятен. – Андрей Васильевич не скрывал обиды. – Очень жаль, что я не соответствую вашим запросам.

Слова Андрея Васильевича расходились с чувствами, которые выдавало его лицо. Он думал не о собственных недостатках, а о глупости Анны, оказавшейся неспособной оценить возможные удовольствия. Словно он предлагает ей дефицитный билет на модный спектакль, а она по невежеству отказывается.

– Я пойду, – поднялась Анна. – Кофе у вас превосходный, а вот общения у нас не получилось. Не поминайте лихом.

– Вольному воля. – Андрей Васильевич встал и насмешливо поклонился. Губы у него оставались обиженно поджатыми.

Утром они не встретились. Анна с детьми завтракали рано и быстро – машина уже ждала их у входа.

Глава 5

Пять лет назад, вскоре после расставания с Верой, Костя присутствовал на одном из консилиумов, где больной сказал:

– У меня острая тупая боль.

– Либо острая, либо тупая, – поправили его. – Одно исключает другое. Так как у вас болит?

Костина боль была именно острой тупой. Есть такой литературный термин – оксюморон, сочетание несочетаемых слов. Живой труп, зияющие вершины, скользкий наждак. Костя сам превратился в сплошной оксюморон. Он ходил по улицам, улыбался, здороваясь со знакомыми, задавал вопросы больным и прописывал лекарства, ел, спал, беседовал со множеством людей, потом снова ел, спал, разговаривал – и все было тупо и бессмысленно. Смысл заключался только в острой потребности видеть Веру, касаться ее, разговаривать с ней. Впервые в жизни он испытал жгучую, почти животную потребность в другом человеке. Этого человека никто не мог заменить, никто не мог сравниться с ним, никто не мог подарить минуты, даже отдаленно похожие на те, что он пережил с Верой. Иногда он испытывал приступы тошноты, скрипел зубами. Острая тупая боль.

Костя загружал себя работой, принялся наконец за докторскую диссертацию, за подготовку к печати монографии. Прежде собственный научный труд казался ему почти выдающимся, теперь – всего лишь удачной систематизацией опытов и мыслей, близких к банальным. Но, как известно, в науке нельзя останавливаться на достигнутом – надо делать из него диссертацию. Он защитил ее блестяще, а его книга была переведена в Германии и Англии. Его пригласили читать лекции в медицинский университет.

Галина Пчелкина одержала полную победу над Мымрой, которую выпихнули на пенсию, и стала заместителем главного врача. Костя уволился из больницы, потому что светового дня не хватало на работу в трех местах и потому что у него случился скоротечный, надрывный, пошловатый роман с Галиной.

Через полгода, когда Костин оксюморон перешел из острой стадии в хроническую, Галина однажды приехала к нему с бутылкой шампанского, просидела до позднего вечера, а потом просто заявила: «Я остаюсь у тебя на ночь».

То, что получалось у недалекой продавщицы Натальи органично и естественно – жить, руководствуясь половыми инстинктами, у Галины выходило цинично и болезненно. Ее ироничность и любовное бормотание, неожиданная резкость замечаний и игра в маленькую девочку могли навести на мысли, что, возможно, она давно влюблена в Костю. Он не хотел об этом задумываться – свою неразделенную любовь пережить бы.

Галина, принимающая его чувство к Вере, остро ненавидела Наталью. Со времен Костиных прогулок с Верой оснований для этой ненависти не было – Костя избегал встреч с Натальей. Но в один из вечеров его любовницы сошлись. Галка запекала пиццу в духовке, а Наталья явилась с авоськами еды – налаживать отношения. Женщины почему-то самым верным путем к Костиному сердцу считали желудочно-кишечный тракт.

Невысокая худенькая Галина выглядела подростком рядом с ширококостной Натальей, но ехидства Галке было не занимать.

– Константин Владимирович перешел на диету, – заявила она. – В ваших услугах здесь больше не нуждаются.

«Пошлая сцена из жизни пошлого человека», – промелькнуло в голове у Кости.

– Наташа! – сказал он растерявшейся, застывшей от оскорбления Наталье. – Извини меня, пожалуйста!

Опять пошло. Как в анекдоте. Только не смешно.

Галина и Костя ожидали, что Наталья развернется и молча уйдет. Но она вдруг стала копаться в своих сумках, достала сверток.

– Я принесла твою любимую ветчину с красным перцем и оливками. Вы покушайте, она свежая. – Наталья положила сверток на стол.

– Фраза, достойная пера Достоевского, – ухмыльнулась Галина, когда за соперницей закрылась дверь. – Сонечка Мармеладова из тяжелой весовой категории.

Костя вдруг разозлился. Заяц – опасное животное, если к нему неправильно подойти. Сильным ударом задних лап он когтями распарывает волку брюхо.

– Ты сказала Наталье, что в ее услугах здесь больше не нуждаются. В равной степени я не нуждаюсь и в твоих услугах.

Он не видел ее лица, Галина стояла спиной, он видел, как вздрогнула ее спина. Галина молча сняла фартук, вышла из кухни, взяла пальто и ушла.

Он был свободен. Он ел пиццу и ветчину с оливками. Никаких обременительных связей – всех разогнал. Где-то рыдали две женщины. Он не умеет расставаться – женщины уходят от него в обидах.

Поторопился с выводами. Утром Галина позвонила и обычным голосом, с насмешечкой сказала:

– Колесов, наши отношения остаются прежними. Не пугайся, дорогой. Я имею в виду дружеские и служебные.

Через месяц Костя уволился из больницы.

Через пять лет он вспоминал Веру как тяжелый недуг, с которым можно жить, но избавиться от него нельзя. Живут же люди с осколками в мышцах, с доброкачественными опухолями и язвами.

Каждый день имел смысл, потому что на каждый следующий были планы и обязательства. Лекции, спецкурсы, занятия с аспирантами в университете, прием больных в медицинском центре, где дело было поставлено – не в пример первому кооперативу – четко и рационально. Утро, день – Новый год, утро, день – Новый год.

Умер отец, и Костя переехал к матери, которая тяжело переживала утрату и нуждалась в помощи. Они прожили вместе три года, пока она не умерла от инфаркта. Костя не смог заменить маме отца, а она ему жену, но вместе им было хорошо. Во всяком случае, лучше, чем с кем-то чужим.

Глава 6

Анна Рудольфовна знала о происшедшем – ей позвонил Сергей. Из-за разницы во времени он разбудил ее поздней ночью, и заснуть она больше не смогла. Перелет из Мехико длился почти сутки. Анна Рудольфовна ждала невестку и выстраивала стратегию поведения. Но все стратегии рушились под градом злобных обвинений, которыми она мысленно бомбардировала Веру.

Мерзавка! Неблагодарная тварь! Сидит у него на шее, ни копейки в жизни не заработала, пользуется всем и еще фортели выкидывает. Амеба травоядная! Вечно молчит, потому что в голове пустота, как в кастрюле. Что он только в ней нашел? В этой уродине! Раздавить гадину, чтобы места мокрого от нее не осталось! Как смеет нас позорить? Ребенка ей захотелось! Дура! Пусть только вякнет! Вышвырнуть ее на улицу, пусть вместе с той беспризорницей по подвалам сшивается. Сейчас за разводы никого из партии не выгоняют и невыездными не делают. По щекам ей, по щекам! Нет, до развода доводить нельзя. Сучки! Теперь они могут прыгать из постели в постель – и никто им не указ. Мать, бабка – все в Веркиной семье были такими же проститутками, а святошами только прикидывались.

Анна Рудольфовна не помнила того, что сама, как вор в законе, ни дня трудового стажа не имела. Она настаивала на браке Сергея именно с этой красивой воспитанной девушкой из хорошей проверенной семьи. Собственному мужу Анна Рудольфовна закатывала такие сцены, что он стал тихим алкоголиком. Она шантажировала его угрозой развода и крахом карьеры по каждому ничтожному поводу. Это было в прошлом, не считается. Да и кто посмеет себя с ней сравнивать!

Вера не сомкнула глаз в самолете. По московскому времени полдень, по мексиканскому – глубокая ночь. Двое суток без сна. Она шаталась от усталости, когда приехала домой. Свекровь не ответила на ее поцелуй.

– Анна Рудольфовна, я иду в душ, потом спать, а поговорим мы вечером. Хорошо? Извините, сейчас просто сил нет.

– Что «хорошо»? Что «извините»? Ты не находишь нужным объясниться со мной?

Вера кивнула, прошла в гостиную и села в кресло. Хотелось закрыть глаза. Веки свинцово тяжелели, а тело, уставшее от скрюченности длительного сидения в самолете, просилось вытянуться и расслабиться, сознание требовало покоя.

Анна Рудольфовна села напротив.

– С Сергеем все в порядке, – начала говорить Вера, – у него был приступ аппендицита, операция прошла хорошо…

– В порядке? – перебила Анна Рудольфовна. – Откуда ты знаешь? Ты бросила больного мужа, который был без сознания. Ты знаешь, что произошло за это время?

– Что произошло? – Вера выпрямилась в кресле.

– «В душ и поспать», – передразнила Анна Рудольфовна. – Тебе и в голову не пришло позвонить в Мехико, справиться о его здоровье.

– Да, виновата, не пришло. Вы с ним разговаривали? Как он себя чувствует?

– А как может чувствовать себя муж, которого жена бросила на больничной койке, опозорила перед всем посольством и умчалась в Москву?

– С ним все в порядке?

– Ты издеваешься надо мной? – Анна Рудольфовна повысила голос. – Я тебе говорю, что он опозорен! О каком порядке может идти речь?

Для Веры вмешательство чужих людей в ее личную жизнь всегда было крайне болезненно. Она мысленно готовилась к неизбежному разговору с Ольгой – поступку, для которого нужно было сломать панцирь стыда, страха, смущения. Но так ли необходимо посвящать Анну Рудольфовну в их проблемы?

– У нас с Сергеем, – сказала Вера, – возникли некоторые сложности. Я бы не хотела вас ими тревожить. Надеюсь, что все закончится благополучно.

– Что-о? Меня в сторону? Ты бы не хотела? Но мой сын хотел! Он рассказал своей матери, зачем ты примчалась в Москву. Идиотка! Ты недостойна его мизинца! Ты не понимаешь, какое счастье тебе досталось! Ты должна ему ноги мыть и воду пить!

– Особенно после визитов к любовнице, – вырвалось у Веры.

– Да! Тысячу раз да! Если мужчина заводит любовницу, это вина его жены. Твоя вина! Ты не умеешь за ним ухаживать, ты не ласкова, ты холодна, как церковная статуя. Он тебе дал все – положение, статус, деньги. Ты живешь в роскоши за границей, а здесь знаешь каково людям!

– Анна Рудольфовна, проблема заключается не в наших с Сергеем отношениях.

– Проблема – в тебе. В твоей возмутительной неблагодарности. Он ради тебя пожертвовал всем! Он не бросил тебя, когда узнал, что ты не можешь родить ему ребенка. Что он пережил, только мне известно! И вот плата за его жертву! Он отказывается от ребенка ради тебя, а ты плюешь ему в лицо.

– Анна Рудольфовна, я рада, что мы с вами одинаково смотрим на вещи.

– То есть как одинаково? – растерялась свекровь.

– Я тоже считаю себя неспособной сделать Сергея счастливым. Мои физические недостатки – не основание для того, чтобы лишать его радости отцовства. У Сергея может быть полноценная семья, сейчас никого не карают за разводы. Или, по крайней мере, у него может быть родной ребенок. Я не должна и не хочу требовать от него столь тяжелых лишений. Вы правы, я обязана отказаться от его жертв, я так и сделаю.

– Конечно я права. – Анна Рудольфовна возмущенно пожала плечами.

Разговор принял неожиданный оборот. Она попала в ловушку собственных обвинений. Речь должна идти совершенно о другом. Сергей ясно сказал, что Веру нужно остановить, пресечь любые ее действия и немедленно выслать обратно в Мехико.

Зазвонил телефон. Анна Рудольфовна подняла трубку. Ее приглашали на вечер памяти известного советского дипломата. Анна Рудольфовна выяснила уровень участников. Министр обещал быть, его заместители – само собой разумеется. Уровень соответствовал. Да, ей могут присылать официальное приглашение.

Она положила трубку и обернулась к Вере. Та спала, откинув голову на спинку кресла. Разбудить? Нет, сейчас толку от нее не добьешься. Надо заняться собой.

Анна Рудольфовна решение любой проблемы начинала с себя. В трудные минуты, в любой конфликтной ситуации она должна прекрасно выглядеть. Распустехи в ситцевых халатах, которые забывают причесаться и накрасить губы во время ссоры с мужем, обречены на поражение. И это касается битв не только с противоположным полом. Если твой костюм дороже и элегантнее, чем у соперницы, то ты уже можешь смотреть на нее сверху вниз. Женщина, которая хорошо выглядит и прекрасно одета, получает дополнительный импульс уверенности в своей силе и, следовательно, в своей правоте. Не важно, сколько тебе лет, не важно, кто твой противник, – важно, чтобы твои доспехи были начищены, а забрало опущено.

Анна Рудольфовна посетила парикмахерскую, где ей покрасили, подстригли и уложили волосы. Приходилось регулярно красить ресницы и брови, которые тоже, к сожалению, седели. А седые брови у женщины – вопиющее безобразие. Анне Рудольфовне сделали маникюр – традиционный, с закругленными ноготками, а не модный ныне – прямые обрубленные ногти, как у запущенного подростка. Цвет лака соответствовал цвету губной помады, цвет сумочки – цвету туфель, блузка на полтона светлее костюма – хороший вкус не терпит экспериментов.

Когда она вернулась домой, Вера принимала душ – из ванной доносился шум воды. Анне Рудольфовне пришлось ждать – невестка сушила феном волосы и вообще возилась там, неизвестно для кого прихорашиваясь. Приготовить ей еду, наверняка голодная? Нет, обойдется. Сначала – разговор.

Верино настроение неожиданно улучшилось. Она дома, свекровь, кажется, ее поддерживает. Прохладный душ, всегда такой желанный после поезда, самолета и любой долгой дороги. Чистые волосы и мысли делают чище. Бабушка говорила: если у тебя проблемы, иди в баню и смой с себя плохие думы, оставь только чистые и светлые.

– Вы прекрасно выглядите, Анна Рудольфовна, – сказала Вера, выйдя из ванной. – Идете в гости?

– Не для тебя же я старалась.

– Вы прекрасно выглядите, – повторила Вера. – А я умираю от голода. Пойдемте на кухню?

– Нет, мы должны закончить наш разговор. Садись. Что ты намерена делать?

– Я хочу еще раз сказать, что нет никакой необходимости тревожить вас возникшими проблемами.

– Будь любезна не указывать мне на мое место. Оно не на галерке, а в первых рядах. Для меня интересы сына превыше всего.

– Хорошо, скажу. Я намерена найти женщину, которая носит ребенка Сергея, и уговорить ее родить малыша. Как дальше сложится наша жизнь? Не знаю. Сейчас самое главное, чтобы ребенок, ваш внук, остался жив.

– Бред! Бред сивой кобылы! Это не его ребенок.

– Почему вы так решили? Вы разговаривали с Ольгой?

– Кто такая Ольга? Шлюшка, с которой он переспал? Мне дела до нее нет. Я разговаривала с сыном. Это не его ребенок! И здесь еще одного бастарда не будет никогда!

– Еще одного?

– А ты забыла, как притащила в наш дом вшивую беспризорницу?

– Нет, очень хорошо об этом помню. Я была не права.

– Так делай выводы из своих ошибок!

– Вы неверно истолковали мои слова. Я проявила малодушие, предала того ребенка, и его снова выкинули на улицу. Второй раз подобным образом я не поступлю.

– Но мы – никогда! Я и Сергей никогда, слышишь, никогда не признаем этого ребенка!

– Анна Рудольфовна, успокойтесь. Подумайте, что вы говорите? Это ваш внук или внучка, ребенок вашего сына. Я знаю, какое влияние имеет на вас Сергей. Но он тоже сейчас ошибается. Он заблуждается в том, что спокойная жизнь со мной стоит жизни маленького человечка, его продолжения, его кровиночки. Ведь мне гораздо сложнее, чем вам. Но все мы должны найти в себе силы признать положение вещей, принять его и найти в нем положительные стороны.

– Теперь я поняла. – Анна Рудольфовна поджала губы и закивала. – Ты героиню из себя строишь. Благородством своим хочешь нас поразить.

– Я никого не хочу поразить. Хотя в глубине души, конечно, надеялась, что мои поступки будут оценены по-другому. Почему мы говорим обо мне? Ведь главное сейчас не я, даже не Сергей или вы.

– Твой муж, мой сын – всегда самое главное. Запомни это! И не смей корежить ему жизнь! Во-первых, никаких разборов, выяснений, объяснений с этой – как ее? – Ольгой. Сергей не просил тебя этим заниматься, и не лезь, молчи в тряпочку, бегай на аэробику, учись в университетах, если до сих пор не выучилась. Будет нужно – я сама объяснюсь с его любовницей. Шантажистка! Она у меня узнает, где раки зимуют. Не таких кобылиц приручали. Во-вторых, ты немедленно отправляешься назад к больному мужу. Самолет «Аэрофлота» только через неделю, полетишь «Пан-Америкэн», через Амстердам. Твое своеволие обойдется нам в копеечку, но здоровье Сергея дороже.

– Анна Рудольфовна, я этого не сделаю.

– Чего не сделаешь?

– Того, что вы перечислили. Пожалуйста, давайте не будем ссориться. Я устала от ваших обвинений. Я чувствую себя виноватой только в том, что обижена природой. Если бы я знала о своем бесплодии, никогда бы не вышла замуж. Но случилось то, что случилось. Я не могу бесконечно перед вами оправдываться и находиться в положении девочки для битья.

– Мне наплевать на твое бесплодие. Мне вообще на тебя наплевать!

– Пожалуйста, не кричите!

– Ты завтра же сядешь в самолет!

– Нет, я никуда не полечу.

– Полетишь!

– Нет!

Ярость душила Анну Рудольфовну. Ей хотелось убить эту строптивую девчонку. Размазать, растереть, истоптать ногами, бить кулаками, расцарапать в кровь ее смазливое личико. Сволочь!

Анна Рудольфовна схватила тяжелую хрустальную вазу с яблоками и запустила ее в Веру.

Расстояние было небольшим, Вера увернуться не догадалась, Анна Рудольфовна не промахнулась. Ваза угодила Вере в бровь, рассекла ее, кровь брызнула фонтанчиком. Яблоки покатились по ковру.

Веру никогда не били. Она представить себе не могла, что кто-то поднимет на нее руку. Кровь заливала лицо, а Вера не шевелилась. Анна Рудольфовна мгновенно протрезвела. Она не жалела о содеянном. Она тоже никогда никого не избивала. И жаль. Удовольствие от физической расправы было мгновенным, остро приятным, с растекающейся после него удивительной телесной негой.

– Приведи себя в порядок, – сказала Анна Рудольфовна. – Ты еще пожалеешь, что довела меня до такого состояния. А я подумаю – принять ли твои извинения. Обедай, а утром в аэропорт. Я договорюсь насчет билетов.

Из зеркала в ванной на Веру смотрело изуродованное лицо пьяной бомжихи. Это она? Вера? Кровь уже не сочилась, но бровь медленно набухала, верхнее веко наливалось темно-фиолетовым цветом, наползало на глаз. Чудовищно. В таком виде нельзя показываться на люди. О чем она? Какие люди? Она это заслужила? Нет, неправда. Хватит покаянно переносить упреки и измывания. Уже не просто упреки – унижения. Прекратить это. Она не может здесь оставаться. Анны Рудольфовны больше не существует в ее жизни. Грань перешли. За гранью этого человека нет.

Анна Рудольфовна смотрела телевизор. Вера молча прошла в свою комнату, переоделась, нашла старые Сережины темные пляжные очки. В прихожей надела пальто и вышла из дома.

Глава 7

– Анна Сергеевна, у нас чепэ. – Голос Насти дрожал в трубке мобильного телефона.

– Подожди, – ответила Анна. Она присутствовала на совещании в горздраве. Извинилась и вышла в вестибюль. – Что случилось? – спросила она секретаршу.

– Ребеночек погиб. Кесарили. Ольга Ивановна Носова операцию делала. Елизавета Витальевна потом подключилась, но все равно не спасли.

– Выезжаю. Буду через двадцать минут. Пусть все соберутся у меня в кабинете.

В машине она думала о том, что любая слабинка обязательно заканчивается разрывом. Где тонко, там и рвется. Елизавета Витальевна давно говорила: труд акушеров-гинекологов, ведущих беременных, оплачивается неразумно. На родах врач подчас вынужден сутки просидеть рядом с роженицей, а получает десять тысяч рублей. Но если назначат кесарево сечение, час операции – и тридцать тысяч. Конечно, кесарят, подталкивают женщин к операции. Такие, как Ольга.

Анна взяла ее на работу, когда еще не поняла важного правила руководителя – лучшие подчиненные те, которых вырастил сам, которые с тобой по имени-отчеству, с почтением и уважением. Так и им, и тебе проще работать. А те, кто знал тебя сопливой девчонкой, кто видел в слезах и слабости, кто вхож к тебе в дом и знает все семейные проблемы, смотрит на службу как на магазинные весы. Чем больше на твоей чаше денег, славы, власти, тем больше ты должен бросить поблажек на его чашу. Во всяком случае, с Ольгой было именно так. Она очень посредственный специалист, но никто об этом не заикается – как же, близкая подруга директора. Может запросто войти в кабинет, обратиться по имени и с какой-нибудь бытовой мелочью. Все заметили? Я здесь на особых правах. Правда, просьбу Анны – не трепаться о Юре – она выполняет.

Первая смерть в их центре. Таких слабеньких, ледащих выхаживали. Надо же было, чтобы именно с Ольгиной пациенткой…

За длинным столом в Аннином кабинете сидели три ее заместителя, юрист, заведующая гинекологическим отделением Елизавета Витальевна Никитина и Ольга. Докладывала Елизавета Витальевна. Анамнез роженицы, течение беременности, история родов.

– Первая группа относительного сужения таза, – говорила Елизавета Витальевна, – истинная конъюгата восемь сантиметров. При такой конъюгате возможны самопроизвольные роды…

Анна смотрела на полное, лоснящееся лицо Ольги, пунцово-красное, двойной подбородок подрагивает от волнения. Что-то в ее внешности царапает, что-то напоминает. Не отвлекаться. Роды начались раньше времени. Ольга потащила роженицу в операционную, хотя делать этого было нельзя – головка ребенка уже резалась. Азбучные истины, любая сельская акушерка их знает. Если бы не Елизавета Витальевна, пришлось бы, удалять матку. Ольга в жизни не сможет так сшить. Если бы все происходило ночью, женщина потеряла бы не только этого ребенка, но и способность иметь других детей. Если бы «скорая» привезла ее не к нам, в обычный роддом, скорее всего, женщина спокойно разрешилась живым ребенком. Сколько «если» для одной загубленной жизни.

– Повторите показания для кесарева сечения, – поспросила Анна.

– Настоятельные просьбы больной, – вступила Ольга, – острые страхи из-за миопии.

– Какие очки она носила?

– Минус пять.

Понятно, подловила ее на узком тазе и близорукости. Мягко намекнула на возможные осложнения. Зарабатывала двадцать тысяч рублей – четыре доллара.

– Елизавета Витальевна, вы подтвердили рекомендацию доктора Носовой? В истории родов есть ваша подпись?

По тому, как все переглянулись, Анна поняла ход их мысли – подружку выгораживает.

– Нет, моей подписи нет. Эту больную я не видела. В дородовом отделении она не лежала: доставлена на «скорой помощи» из дому.

– Продолжайте, пожалуйста. Ход операции?

Анна поняла, что царапнуло ее в Ольгином облике. Сережки. Те самые сережки с изумрудами, которые ей подарил Юра. В момент страшного безденежья она продала их Ольгиной начальнице, а деньги украли. Значит, не начальница, а сама Ольга их приобрела. Врала, потому что покупала за полцены.

– В заключение я хочу сказать, – голос Елизаветы Витальевны слегка задрожал, она не умела ругать людей, – что квалификация доктора Носовой не соответствует уровню возложенных на нее обязанностей. Это не первый случай врачебной ошибки, но другие не оканчивались столь трагично.

Слово попросил юрист. Молодой человек, год назад окончил юрфак, пишет диссертацию о страховой медицине. Все правильно говорит – вопрос в том, какое заключение необходимо написать. Они могут написать что угодно. Могут написать такое, что никакая экспертиза не придерется: мертвый плод, угроза жизни матери. Не станут же родные делать эксгумацию трупа младенца. А могут написать правду – зарезали ребеночка. Ольга зарезала. Позор и антиреклама, каких не придумаешь.

У нас не Америка. Там тоже врачи ошибаются не меньше наших. Но они застрахованы. Оперирующий хирург застрахован на десять миллионов долларов. Пациент тоже застрахован. Отношения выясняют две страховые компании. А нашего врача страхуют только коллеги: переписывают медицинские карточки и истории болезни, договариваются с патологоанатомами, чтобы в протокол вскрытия правда не попала. Сложилась своя этика – врачи против пациентов. Доказать врачебную ошибку труднее, чем жизнь на Луне.

Решение должна принять Анна. Юрист на стороне Ольги. Остальные ждут. Если Анна пойдет на подлог, ее одобрит каждый врач в центре, но обязательно будут шушукаться об особом положении Носовой. Если Анна решит в заключении написать правду, то репутация клиники пострадает. Но, с другой стороны, врачи будут знать – здесь халтурщикам выписывают волчий билет.

– Анна Сергеевна, – заглянула Настя, – вам уже пять раз звонил Андрей Васильевич Распутин. Очень настаивает на разговоре.

– Кто это такой?

– Понятия не имею.

Ах да, несостоявшийся любовник из дома отдыха, вспомнила Анна.

– Я занята: ни с кем меня не соединять и никого не впускать. Продолжим. Александр Семенович, – обратилась она к юристу, – смерть плода в тридцать шесть недель беременности, сердце до начала операции прослушивалось – можно ли квалифицировать как смерть человека, последовавшую в результате халатности врача? Иными словами, попадает ли подобная ситуация под соответствующую статью Уголовного кодекса?

– Сейчас я не готов ответить на этот вопрос. И не припомню ни одного судебного процесса по аналогичному делу. Мне нужно проконсультироваться.

– Проконсультируйтесь, – кивнула Анна. – Елизавета Витальевна, я преклоняюсь перед вашим врачебным мастерством, но в том, что сегодня произошло, есть доля и вашей вины. Нельзя подпускать к операционному столу человека, не владеющего необходимыми навыками. Ошибки слишком дороги. Они мостят дорогу на кладбище не только нашим пациентам, но и нашей клинике.

Анна годилась Елизавете Витальевне в дочери. Но уважение к возрасту и почитание былых заслуг точно так же могли разрушить служебную иерархию, как и панибратство с подчиненными. В центре восемьдесят процентов сотрудников были старше Анны, и она уже не смущалась, распекая их. Они – ведомые, она – ведущая.

– В штатное расписание гинекологического отделения мы включим должность вашего заместителя, Елизавета Витальевна, – говорила Анна. – Подумайте над кандидатурой и тем, какие из своих организационных обязанностей вы на него переложите. Далее. В медицинском заключении мы напишем правду, сформулировав языком, понятным только специалистам. Александр Семенович, поговорите с родственниками, объясните им их права. При необходимости подключайте меня. Деньги, внесенные за ведение беременности и операцию, естественно, вернуть. У кого-нибудь есть ко мне вопросы? Нет? Тогда я прошу задержаться Ольгу Ивановну, а остальные могут быть свободны.

Конечно, можно было всыпать Ольге по первое число в присутствии всех. Но это дешевый прием – смотрите, какая я принципиальная, подружку по стенке размазываю.

Ольга решила, что Анна ее выгораживает, прикрывает, и заговорила, как кран водопроводный отвернула – быстро, без пауз, взахлеб:

– Ой, Анька, я тебе так благодарна! Ты себе не представляешь, что я пережила! Эта девица сама меня умоляла кесарить. И Никитина знала, только не посмотрела тетку, все ей некогда. Я что, виновата, что ей вечно некогда? Ты не переживай, они в суд не подадут – семья ботанических особей. Пусть радуются, что мать с того света вернули. И деньги назад получат. Они их два года копили. Ань, может, заключение все-таки подправить? Ну какая теперь разница? А у меня репутация подмочится. Я прямо трясусь вся. Ты меня переведи на ординаторскую ставку пока, а когда все утрясется – обратно. Я так изнервничалась, что месячные раньше времени хлынули, представляешь? В отделении – клубок змей. Внешне все сю-сю-масю, а за спиной про меня шушукаются. Если бы не ты, они бы давно меня сгноили.

Анна слушала Ольгу и думала о том, что их, собственно, связывает – институтская дружба, которая случилась, потому что койки в общежитии стояли рядом? Ольгина поддержка в трудные времена? А ведь не было ее, поддержки. Анна хотя и плохо помнит, что творилось тогда вокруг, но были только лица сестры, Веры и Ирины.

Коротенький звонок переговорного устройства.

– Анна Сергеевна, – сказала Настя, – к вам Вера Николаевна Крафт.

Легка на помине.

Вера отчаялась писать письма Анне: отвечать той не хватало ни времени, ни умения. Они изредка перезванивались. Анна подняла трубку:

– Алло, Вера?

Но звонок сорвался. Ничего, Вера перезвонит.

– Ольга, – сказала Анна задумчиво, – а тебе не жалко ребенка, которого ты погубила?

– Конечно жалко. Но, Ань, когда их по полтора десятка в день вытаскиваешь… Это не профессионально – жалеть, на всех жалелки не хватит.

– Не профессионально, говоришь. Самая большая беда, Оля, что ты выбрала и получила профессию врача. И для тебя беда, и для пациентов. Руки у тебя плохие, и голова забита чем-то, к медицине отношения не имеющим.

– Положим, не тебе судить, – огрызнулась Ольга, – ты вообще недоучка.

– Но я людей не лечу. Скальпель в руки не беру и рецепты не выписываю. Права на это не имею.

– А я имею.

– И это очень плохо.

– Ань, ты что, против меня?

– Красивые у тебя сережки, Оля.

Ольгин цвет лица, только-только вернувшийся к розовому, вновь стал пунцовым.

Вошла Настя и увидела, как Ольга Ивановна сняла серьги и положила их на стол.

– Возьми, – сказала Ольга.

Анна жестом намеренно задержала Настю и закончила эту сцену в присутствии секретаря. Если бы Настя проговорилась кому-нибудь, что Анна берет взятки драгоценностями, на ее авторитете можно было бы ставить крест. А теперь Настя разнесет по клинике другое.

– Мне эти сережки очень дороги, потому что их муж подарил. Я бы у тебя их втридорога купила. Но после тебя носить – противно. Забери сейчас же. Самое большое, что я могу сделать для тебя, Оля, – подписать твое заявление об уходе по собственному желанию. Я сделаю это против совести, потому что тебя следовало бы гнать отсюда и вообще из медицины поганой метлой. Уходи. Настя, что ты хотела сказать?

– Андрей Васильевич Распутин звонит десятый раз. Кажется, он на том конце уже съел телефонную трубку. Говорит, по личному вопросу. Ольга Ивановна, вас проводить? Что вы сидите? Анна Сергеевна сказала, что вы можете быть свободны.

– Еще пигалицы твои будут мне указывать. – Ольга схватила сережки и выскочила из кабинета.

– Настя, – улыбнулась Анна, – ты у меня работаешь секретарем, а не вышибалой. Давай этого Распутина.

У Андрея Васильевича или у его родных какая-то проблема со здоровьем. Анна несколько раз в день отвечала на подобные звонки. Часто люди не могли заплатить за лечение, тогда организовывалась спонсорская помощь или работали в убыток центру. Но Анна никому никогда не отказывала.

– Слушаю, Андрей Васильевич! Извините, что раньше не могла с вами поговорить. Что у вас стряслось?

Вместо привычных «у нас такая беда», «на вас вся надежда», она услышала неистовый ор:

– У меня стряслось? Вы смеете еще задавать подобные вопросы? Ваша мораль, мораль так называемых новых русских безнравственна! Кто позволил вам использовать в своих корыстных интересах ни в чем не повинных людей?

– Андрей Васильевич, что вы говорите? – поразилась Анна.

– Если у вас умалишенный муж, то моей вины в этом нет. И никто не давал вам права выставлять меня в сомнительном качестве. Это унизительно! Ваша выходка привела ко многим проблемам. И я заставлю вас отвечать за них.

– Прекратите истерику! – Анна тоже повысила голос. – Объясните мне, в чем дело?

– Не прикидывайтесь! Вам все хорошо известно. Я потребую опровержения! Я его уже требую! Суды у нас, слава богу, еще существуют. И вы будете отвечать в суде за оскорбление моей чести и достоинства. Именно так я расцениваю этот пасквиль.

– Андрей Васильевич, если вы немедленно не объясните, о чем говорите, я положу трубку.

– Я говорю о фото в журнале, как вы могли бы догадаться.

– В каком журнале?

– В бульварном! Там, где я красуюсь в обнимку с вашими детьми и назван вашим мужем. У меня, между прочим, крепкая здоровая семья и дети! Собственные дети! Как я буду смотреть им в глаза?

– Какой кошмар! – проговорила Анна. – Я не видела статью. Я разберусь и перезвоню. До свидания.

Она положила трубку. Хорошенький сегодня денек! Что эти бумагомаратели написали? Анна выскочила в приемную.

– Настя? Ты видела журнал?

– Да, вы там отлично получились. У меня бухгалтерия попросила. Принести?

– Немедленно!

В приемной на диване сидела женщина в уродливых темных очках. Увидев Анну, она поднялась ей навстречу. Но Анне было не до посетителей, она отвернулась и быстро захлопнула дверь – ведь предупреждала, никого не принимает.

Два разворота, четыре страницы. Много фото. Дашка и Кирюша замечательно получились. Вот и тот снимок, что довел Распутина до истерики. Теперь и Анна к ней близка – на фото все радостно улыбаются. Андрей Васильевич обнимает Дашу и Кирилла, Анна в полупрофиль, но счастливая мина хорошо заметна. Подпись: «Им редко удается отдыхать вместе, но тем приятнее эти минуты. Анна Самойлова с мужем и детьми».

– Настя, – позвала Анна, – срочно найди визитки Распутина и главного редактора. Кажется, ее фамилия… не помню. Срочно!

Визитные карточки, которые вряд ли могли быть востребованы, Анна отдавала секретарю. Настя ничего не выбрасывала и держала все в строгом порядке. Через минуту она принесла визитки.

Анна набрала номер главного редактора:

– Меня зовут Анна Сергеевна Самойлова. Мне необходимо срочно переговорить с Ириной Николаевной.

– Сейчас она ответить не может. Что ей передать?

– Передайте, что если она через секунду не возьмет трубку, то в следующий раз мы будем говорить в суде. Я – героиня вашего очерка из последнего номера.

– Анна Сергеевна, что стряслось? – Редактор взяла трубку через три секунды.

Та же телефонная пьеса с небольшой сменой действующих лиц.

– Ирина Николаевна, ваша публикация создала очень серьезные проблемы в моей и не только в моей жизни. Я передала фотокорреспонденту снимки из семейного архива. Вместо них в журнале появляется фото меня и детей вместе со случайным соседом по столику в ресторане дома отдыха. В подписи сказано, что это мой муж.

– Что вы говорите? Не может быть! Ах, какая неприятность! Я ужасно расстроена.

– Ирина Николаевна, меня не интересуют ваши эмоции. Я прошу вас разобраться, позвонить мне через двадцать минут и сказать, как конкретно можно исправить сложившуюся ситуацию.

А как ее можно исправить? Если они дадут опровержение – это вовсе не муж Самойловой, а муж у нее другой, – поправка привлечет еще больше внимания и еще больше сплетен вызовет. Не идти же, в самом деле, с ними в суд? Идиоты! Не хотела связываться с прессой – и правильно делала, как чувствовала, что они медвежью услугу окажут. Надо прочитать, в тексте еще какая-нибудь гадость накручена. Но интервью почти дословно передавало их разговор, а комментарии были гладки, комплиментарны. Единственная неточность – «после окончания института…». Никакого окончания не было, это журналист сам придумал. Да и кому бы пришло в голову, что у нее нет образования. Вот и Ольга попрекала. Может, купить диплом? Медицинский, конечно, не купишь, а какой-нибудь экономический – вполне.

Седьмой час вечера, а устала чертовски, хотя толком ничего не сделано, одни разговоры. Что еще успею? Разобраться с журналом. Юре, мягко говоря, наплевать на публикацию. В центре посудачат и замолкнут через неделю. Главное – Распутин. Влип, бедолага. Вместо секса в выходные дни разборки с женой в будни. Но вина не моя. Чья вина, пусть те и оправдываются. Связать Ирину Николаевну с Распутиным напрямую. Не хочется с ними разговаривать. Пусть Настя организует.

Анна вышла в приемную и передала секретарю распоряжение.

– Я сказала, что никого не принимаю. – Вспомнив, она кивнула на диван. – Почему эта сидела?

– Сами сказали, что я не вышибала. «Я подожду, я подожду», – передразнила Настя. – Ну и сидела два часа. Фамилия идиотская – Крафт, как у мебельного магазина.

– Что? – Анна оторопело уставилась на Настю. – Вера Крафт?

– Да, Вера Николаевна Крафт. Я же вам докладывала.

– Ты сказала, что она звонила!

– Ничего подобного! Да вы не переживайте, она чокнутая какая-то, и фингал под глазом, очками закрыла, но все равно видно.

– Фингал? У Веры? – прошептала Анна, а потом закричала: – Идиотка! Я тебя уволю! Когда она ушла?

– Минут десять назад. – Настя испуганно хлопала глазами.

– Кретинка! Без выходного пособия вылетишь! – гремела Анна, выбегая из приемной.

По коридорам центра никто никогда не бегал, тем более директор. Сотрудники и пациенты шарахались в стороны, уступая Анне дорогу.

Она выскочила на улицу. Куда Вера пошла? К метро? Где оно? Налево, скорее. Холодный октябрьский дождь мгновенно промочил шелковую блузку. Туфли, сто долларов пара, черпали из луж, узкая юбка мешала бежать. Надо догнать Веру. Только бы догнать ее! Анна, пять минут назад умиравшая от усталости, готова была мчаться на окраину Москвы.

Глава 8

Вера брела под дождем. Про зонт она забыла, хорошо, что у пальто есть капюшон. Куда ей идти? Так много знакомых, и совсем нет друзей, к которым можно прибиться. Никогда бы не поверила, что Анна заставит ее ждать почти два часа, несколько раз выглянет в приемную, не поздоровается, смерит ледяным взглядом. А можно было поверить, что свекровь станет драться? Сергей изменять? Происходящие события связаны какой-то внутренней логикой. Но ей эта логика недоступна.

Вере послышалось, что ее окликают по имени. Оглянулась. В сумерках, через заливаемые дождем темные очки ничего не разобрать – только смутные силуэты. Побрела дальше. Если бы не дело, которое нужно обязательно выполнить! Вот так бы идти, ни о чем не думая, и дойти до своего конца. Грешны мысли о самоубийстве, но они сейчас самые утешительные. Покончить со всем разом – и ни боли, ни страдания, ни унижения. Покой. Она всегда стремилась к покою. О ней быстро забудут. Погорюют и забудут. Да и горевать-то некому. Она оставит записку, чтобы не было лишних толков. «Дорогие мои! Простите меня за мой поступок, за горечь, которую я вам доставлю. Простите меня за…» Мысленное сочинение предсмертного письма отвлекло от поиска логики в хаосе.

– Вера! Верочка!

Да, кто-то зовет. Вера опять оглянулась, сняла очки. По лужам, задрав юбку выше колен, мчалась Анна.

– Верочка! Стой! Подожди!

Вера шагнула ей навстречу.

Прохожие обходили и из-под зонтов косились на странную пару, обнявшуюся посреди тротуара. Лицо одной женщины скрывал капюшон, зато другая, с мокрыми волосами, в светлой, прилипшей к телу блузке, выглядела голой на октябрьском холодном ветру.

– Как хорошо, что я тебя догнала! – задыхаясь, говорила Анна. – Я так боялась! Мне казалось, что, если я тебя не найду, случится что-то страшное. Прости меня!

– Аня, ты с ума сошла, ты простудишься!

– Чепуха! Прости! Я тебя не узнала, я ду-думала, ты звонишь. – Анну начал бить озноб.

– У тебя воспаление легких будет. Дай я сниму пальто, мы им накроемся. Пошли скорее!

– П-пошли. Не надо, не снимай, мне не холодно.

– Да ты дрожишь! Можешь идти быстрее?

– Не-не могу. Тренировки никакой. Вера, прекрати! Уже б-близко.

Они вошли в приемную Анниного кабинета и вспугнули трех девушек, утешавших заплаканную Настю. Троица быстро выскользнула.

– Ви-видишь, до чего ты меня довела? – сказала Анна. – Быстро горячий чай.

– И коньяк, если есть, – добавила Вера.

В кабинете Анна отодвинула деревянную панель, скрывавшую умывальник и маленькую гардеробную, быстро разделась и стала вытираться полотенцем.

– Лифчика запасного нет. Не догадалась припасти. Все насквозь промокло. Вера, тебя избили? Изнасиловали? Нужно медицинское освидетельствование? Помощь?

– Нет, не изнасиловали. Одевайся скорее, ты вся синяя и в пупырышках.

Вошла Настя.

– Чай и коньяк. – Она поставила поднос на маленький столик. – Анна Сергеевна, извините меня! Я не специально!

– Ладно. – Анна сменила гнев на милость. – Посмотри на эту женщину и запомни на всю жизнь. Если она когда-нибудь появляется на горизонте, то всех в сторону, а ее ведешь ко мне. Поняла?

– Да. Мне писать заявление?

– Нет. Поработай еще. Выпей рюмку коньяку. И приведи себя в порядок. Хороша картина: директор как мокрая курица, а секретарь в соплях и слезах. Можно у нас фен найти?

– Конечно. – Настя шмыгнула носом.

– И примочку с бодягой или с чем-то на гематому. Пусть процедурная сестра из хирургии придет со всем необходимым и сделает обработку.

– Поняла, я мигом. – Настя выскочила из кабинета.

– Как Кирюша вырос. – Вера смотрела журнал за Анниным столом. – Я его два месяца не видела, а он такой уже большой. Дашенька очень фотогенична, прекрасно получилась, ты тоже.

– Ты на семейное фото посмотри. Как тебе мой муж?

– Это кто?

– Конь в пальто. Представляешь, как меня подставили? Он, конечно, хотел со мной переспать, но я не далась. Потом скандал мне устроил. А я – редакторше. Оплатила, дура, корреспонденту и его девице дом отдыха, свои фото с Юрой дала, а они мне такую свинью подложили. Вера, я страшно рада тебя видеть. Ты мне все расскажешь. А у меня сегодня сумасшедший день. Чепэ в клинике, не хочу даже говорить.

«Как она может руководить большим коллективом, если так сумбурно выражает свои мысли?» – удивлялась Вера. Она не догадывалась, что Анна только в общении с домашними и с ней, Верой, могла позволить себе сбросить доспехи начальника и быть глупой, простой, выбалтывать все, что вертится на языке, не просчитывая последствий.

– Нам тут с тобой не дадут спокойно посидеть, – говорила Анна. – Сейчас приведем себя в порядочек и отправимся в кафе. Я знаю одно в Столешниках, там потемки, свечи и столики за отдельными загородками. Заметно, что я без лифчика? Нет? Отлично, я еще жакет сверху надену. Пей чай. Не хочешь? Но коньяк обязательно. Давай за встречу, счастливую и негаданную! – рассмеялась Анна. – Вот уж действительно негаданную. Я так рада, что ты приехала!

Анна почему-то была рада и тому, что у Веры неприятности. Не только ей одной достается. В распределении бед и горестей должна быть справедливость. Не осознание, но ощущение подобной справедливости вдохнуло в Анну новые силы и эмоции.

Вере сделали повязку на глаз. Теперь, заметила Анна, она выглядела как после офтальмологической операции, вполне прилично. Но завтра повязку нужно снять и мазать гематому специальной мазью, которую принесла медсестра.

В кафе они сделали заказ и, ожидая, когда его принесут, болтали о детях, погоде, растущей инфляции, со смехом вспоминали, как Вера томилась в приемной и как Анна бегала по улицам. Они с аппетитом поужинали, хотя обеим еще два часа назад о еде не хотелось даже думать. Официант убрал тарелки, принес кофе, пирожные и ликер. Когда он удалился, Анна потребовала:

– Теперь рассказывай. Все, с подробностями и безо всякого смущения. В отличие от меня, ты не любишь откровенничать. Но, Верочка, в жизни каждого человека бывают ситуации, в которых он сам разобраться не может. Потому что проблемы прилипают к нему как маска-пленка. Пленку надо отодрать и посмотреть на вытянутых руках – что там налипло.

Анна слушала подругу внимательно, не отвлекаясь мысленно на свои заботы. Когда Вера закончила, несколько секунд Анна молча потягивала ликер.

– Свекровь твоя мне никогда не нравилась, – сказала она задумчиво. – Даже сейчас, когда она воспылала ко мне любовью и не забывает поздравлять на все праздники. Что-то тут есть непонятное. Ольга не беременна, в этом я совершенно уверена. Она бы такой аргумент сразу выдвинула. Я догадываюсь, как они с Сергеем сошлись. Он лечил зубы у нас во время отпуска. Мы пили у меня в кабинете кофе, вошла Ольга, перекинулись несколькими фразами. А дальше для нее дело техники. Я, конечно, ничего не знала, все за моими дверями происходило. Но почему Сергей и Анна Рудольфовна так настаивают, что этот мифический ребенок не его?

– Анна, ты ошибаешься. Я тебе покажу письма. Неделикатно читать чужие письма, но я их забрала с собой. Вот, посмотри. Разве может женщина такое выдумать? – спрашивала Вера, пока Анна читала.

– Может. – Анна вернула письма. – Ольга всё может. Выдумать беременность – это раз плюнуть. Собственный муж ее давно не устраивает. Подбирает нового. Сергей подходит по всем статьям – дипломат и прочее. Понимаешь, это злодейка. Настоящая генетическая злодейка. Нужно признать, что существуют не просто эгоисты, не просто люди, равнодушные к чужому горю, а злодеи, которые получают удовольствие, если другие несчастны. Я с этим сталкивалась. Знаешь, они даже специально интригуют, чтобы потом показать свое необыкновенное благородство. Могут вытащить деньги из чужого кармана, наживаться на горе друзей, оболгать, опорочить честного человека – а потом утешать и слезы лить. Твоя свекровь, по-моему, к подобным выродкам относится. И нечего разводить антимонии, искать в них положительные черты, говорить о тяжелом детстве. Злодеи, и точка. Злодеям по заслугам.

– Как в кино, – усмехнулась Вера, – плохие и хорошие, красные и белые.

– Да, – кивнула Анна, – как в кино. За полутонами можно не увидеть сути и тяжело поплатиться.

Она рассказала об операции кесарева сечения и об Ольгиной циничной реакции на то, что она загубила младенца. О серьгах и попытке подкупа.

– Для нее такое письмо, – Анна потрясла листочками, – детские шалости. Она их веером могла рассылать, по всем возможным кандидатам. Ты же видела ее рожу! Должна была видеть, когда она от меня выскочила.

– Да, но я ее другой помнила, стройнее.

– Вот именно, пухнет как на дрожжах. Поэтому и суетится – пока окончательно товарный вид не потеряла.

– Анна, не будь циничной!

– Я просто не хочу, чтобы ты демонстрировала свое благородство, где не надо, метала бисер перед свиньями.

– Почти то же самое сказала мне Анна Рудольфовна. Я ничего не собиралась демонстрировать.

– Прости, я плохо выразилась. Вера, я тебя очень люблю. Ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь. И когда я вижу, что тебя обижают, то готова обидчикам глотки перегрызть.

– Спасибо, Нюрочка. Я тебя тоже люблю, ты у меня единственная подруга и единственный близкий человек. Извини, что свалилась тебе на голову со своими проблемами. Моя собственная работать отказывается. Так много негативного за такое короткое время. Знаешь, словно слайды тебе показывают: раз страшная картинка, хлоп – другая страшная картинка, только в себя придешь, хлоп – третья. Я отупела от переживаний, психических и, – Вера дотронулась до повязки, – физических. Давай поговорим о чем-то другом. Как дела у Татьяны?

– Ужасно, хуже не придумаешь, – почти радостно сообщила Анна. Она вдруг подумала, что рассказ о Таниных злоключениях может облегчить Верины переживания. В несчастьях никто не любит быть избранным. – Такая же блаженная. Вроде тебя.

– Что случилось? – встревоженно спросила Вера.

– Она бросила мужа и сына.

– У нее появился другой мужчина?

– Не появился, а проявился. В юности она была влюблена в своего одноклассника, потом он ее бросил. Женился на другой, родил трех совершенно непутевых детей и на пару с женой спился. Он военный. За пьянку выгнали из армии, Саша, его Саша зовут, приехал домой, жена куда-то сгинула на время – подкатился к Таньке: всю жизнь тебя любил, только ты можешь меня спасти. И она, представляешь, бросает Володю – сына, замечательного парня, студента, Васю – мужа, который всю жизнь с нее пылинки сдувал, и уходит к алкоголику! Там у одного ребенка тяжелый церебральный паралич. Он по квартире ползал, и ногти на руках и ногах у него стучали по полу, как у волчонка. Татьяна, естественно, впряглась, вымыла их, вычистила. Саша три недели не пил, а потом сорвался. Снова клялся и божился, снова запил. Жена его периодически из подвалов выползает и является на бутылку клянчить. Никто, кроме Татьяны, не работает, все пропивают. Я перестала ей деньги посылать, только Володе помогаю.

– Ты ездила домой?

– Конечно. Это давно тянется, просто я тебе не рассказывала. Слава богу, мама не увидела этого кошмара. Я дважды летала в Донецк. Вера, там страшно тяжело даже нормальные люди живут. С Татьяной говорить бесполезно, ее словно заклинило, словно назло сама себе хуже делает. Ладно, говорю, черт с тобой, но ведь Вася страдает, сын от тебя отрекся. А я на них, отвечает, всю жизнь вкалывала, хочу теперь для любимого человека что-то сделать. Вера, а ведь она Сашу не любит, невозможно любить такую мерзость. Это в ней гордость идиотская говорит. Поражение свое признать не хочет. Остается только ждать, когда она одумается.

– А вылечить Сашу?

– Пробовали, – махнула рукой Анна, – все пробовали: и кодирование, и ампулы подшивали, и с того света возвращали. Бесполезно. Вер, ты такая же, как Татьяна, обе считаете, что нужно биться до последнего и так далее. А я убеждена, что если упираешься лбом в стенку, голову задираешь и, где кончается стенка, не видишь, то нечего на нее карабкаться, подпрыгивать и голыми руками пытаться зацепиться. Нужно отвернуться от стенки и идти другим путем. Сколько я с Юрой билась, никому не верила, была свято убеждена – вытащу, верну к нормальной жизни. Ну и вытащила? Стенка. Можно всю жизнь лбом биться, если головы не жалко.

– Но у каждого своя стенка.

– Правильно. Думаешь, я вначале Таню не поддерживала? Не помогала? Напрасный труд. Ты только представь: в одной комнате храпит вдрызг пьяный Саша, под дверью валяется его пьяная жена, старшего мальчика, к счастью, нет, в тюрьму посадили, дочь на панель пошла, инвалид мычит целыми днями и воет. Танька не понимает, но ты. Вера, пойми: их такая жизнь устраивает, и Сашу, и всю его семейку, они на самом деле очень довольны жизнью, не хотят ее менять, а Татьяну – используют!

– Возможно, ты права. Мне очень жаль Татьяну, если бы я могла быть ей полезной…

– Никто ей сейчас не может быть полезен, – перебила Анна. – Должна созреть, как груша. Вот только бы с бочков не подгнила.

– Анна, ты все-таки очень изменилась, циничней стала.

– Да. Ты себе не представляешь, как я изменилась. Еще кофе будешь? Нет? Тогда поехали домой. Отоспишься, отлежишься у меня. Какая красота – завтра можешь спать утром сколько угодно, на работу тебе не надо. Пойдем, Верочка, домой. Дашка сейчас от радости на потолок запрыгнет.

Глава 9

На следующий день Вера слонялась по Анниной квартире и не находила себе применения. Дарья ушла в школу, Кирилла отвели в прогулочную группу. Четкая организация быта, поддерживаемая Галиной Ивановной, от чужого вмешательства только страдала.

Увидев Верино украшение, Галина Ивановна всплеснула руками:

– Такая красавица, а фингал поставили. Скажешь, упала?

– Упала.

– Ну и ладно, хорошо хоть поднялась.

Луиза Ивановна и Ирина деликатно не замечали синяка. Вера посидела немного с Юрой, поговорила о нем с Ириной, посмотрела очередную серию мыльной оперы с Луизой Ивановной, взяла у нее несколько книжек и целый день читала их, лежа на диване. Вернее – держала в руках. Анна звонила несколько раз, справлялась о ее настроении, каждый раз обещала приехать пораньше.

Она вернулась домой после девяти вечера. Вера уже уложила Кирилла и Дашу спать.

– И ты отправляйся на боковую, – сказала она Анне. – Юру проведала? Иди отдыхать, ног, наверное, не чуешь от усталости.

– Все в порядке, мы привычные. Пойдем на кухню, я хочу с тобой поговорить.

Анна обдумала дальнейшую жизнь Веры. Центральным пунктом ее плана было Верино трудоустройство. Анна предложила подруге возглавить отдел центра по связям с общественностью. Зарплата шестьсот долларов плюс представительские плюс премии. Рабочий день не нормирован. Задание номер один – продумать план рекламной кампании центра, узнать цены на радио и телевидении, проанализировать издания, договориться о бартере – они нас рекламируют, мы их бесплатно лечим. Все это можно делать не выходя из дому, пока личико не заживет.

– Разве ты не обожглась, беря на работу подруг? – улыбнулась Вера.

– Ты – совершенно другое. Даже сравнивать нечего. Как ты могла подумать? Да я мечтаю тебя заполучить – внешность, языки иностранные, хорошие манеры – их ни за какие деньги не купишь, породу не спрячешь и не сыграешь. Ты мне нужна исключительно в корыстных целях.

– Спасибо, Нюрочка. Я догадываюсь о твоих «корыстных» целях. Ты меня очень тронула своей заботой. Но я тоже сегодня хорошенько подумала. Конечно, пока я с этим украшением, никуда от вас не денусь. А потом… Потом, Анна, я хочу уйти в монастырь.

– Куда-а? – опешила Анна.

– Не делай таких страшных глаз. Для тебя это странно, а для меня совершенно естественно. Ты в Бога не веришь, тебе трудно меня понять. Аня! Перестань на меня так смотреть! Это произойдет не завтра и даже не через месяц. Анна! Я менее всего хотела тебя напугать, очнись. Пойми! Мне там будет очень хорошо, там мое место, там для меня благодать.

– Благодать! – гаркнула Анна, потом спохватилась и заговорила свистящим шепотом: – Как тебе не стыдно так быстро признать поражение! Монастырь! Монашки! Скопище дармоедов и бездельников! Нормальные люди страдают, борются, создают что-то. А эти! На всем готовом, только молись! Ушли от ответственности и еще нос задирают – они Христовы невесты. На кой черт Христу столько тупых невест?

– Анна, не богохульствуй!

– О! Видишь, о монастыре целый день мечтала, и уже ханжеством от тебя несет, Вера! Ты цены себе не знаешь! Все остальные перед тобой малявки! Шпингалетки! Затюкали тебя Крафты, ой затюкали, попы голову смирением заморочили, и ты ручки сложила.

– Помнишь, ты сама говорила о стенке? Если не можешь взобраться, то развернись и иди в другую сторону. Я так и поступаю. И это моя дорога.

– Знаешь, если на работе кто-то мои слова или распоряжения под себя подстилает, то я бью наотмашь. Я говорю то, что я говорю, – и нечего моими словами жонглировать. Вот ты сидишь, такая благостная, успокоенная. Дурища! Так и хочется тебя по щекам отхлестать!

– Как? И тебе тоже? – рассмеялась Вера.

– Смейся, смейся. Вера, ты ведешь себя как папуаска. И что при этом прикажешь делать?

– Почему папуаска?

– Ты всегда была как бы не от мира сего, в облаках витала. Вот почему. Представь себе папуаса, которого привезли в наш мир, а у него по папуасским обычаям срок подошел уши себе наполовину обрезать. Можешь ты это человеку, хоть и папуасу, позволить?

– Мне льстит сравнение с папуасами, – снова улыбнулась Вера. Но, видя, что Анна не настроена на шутливый лад, стала серьезной. – Я хочу покоя, я всегда о нем мечтала.

– Опять, опять ты не то говоришь. Покой сладостен после бури и страстей. А какие у тебя были бури и страсти? Вера, ты переживаешь оргазм?

– Анна, я не люблю разговоров на эту тему.

– Я тоже не люблю. Я пять лет с мужиком рядом не лежала. Я тебя спрашиваю как медик, и нечего вилять, – ты знаешь, что такое оргазм? Ты его чувствовала?

– В той степени, в которой он описан в литературе, пожалуй, нет.

– Слава богу! – Анна перекрестилась.

– Объяснись, пожалуйста. И не упоминай всуе имя Бога.

– Я глубоко убеждена, что женщина, удовлетворенная или даже просто знающая, что она почувствует, будучи удовлетворенной, – такая женщина никогда не отправится в тридцать лет в монастырь. Как тебе это объяснить? Вера, для этого нет слов. Вера, не сдавая экзамены в университет, а только увидев, какой туда конкурс, ты идешь работать дворником. Вера, все в жизни фигня по сравнению с этим!

– А дети?

– Дети от этого и получаются, – сказала Анна и тут же прикусила язык.

– Вот видишь, – Вера поняла, что Анна пожалела о сказанном, – для меня и здесь стенка.

– Но в физиологическом смысле если бы после каждого оргазма мы рожали, то дети были бы размером с муравьев и их была бы тьма-тьмущая.

– Оставим этот разговор.

– Нет, не оставим.

Анна встала, включила зачем-то электрочайник, подняла крышки над кастрюлями – суп, котлеты, картофельное пюре. Завтрак для Юры. Не забыть убрать в холодильник. Что она должна сделать? Как переубедить Веру? Доводы самоубийцы основательны только для него самого, а тебе они кажутся чушью на постном масле. Но самая большая ошибка – говорить человеку, что он страдает по пустякам.

– Вера! – Анна снова села за стол. – Ты хочешь, чтобы я для тебя что-то сделала? Что-то очень важное, но на это я пойду только ради тебя.

Торговаться. Если вы не знаете цену вопроса, все равно начинайте торговаться. Этому учит бизнес. Неизвестно, что лежит у вашего партнера на складах. Возможно, у него там пусто, но и у вас не густо. Узнайте, что ему надо, и сделайте вид, что это у вас есть. Сработало. Вера кивнула и улыбнулась:

– Да, хочу. Аня, я хочу, чтобы ты окрестила детей. И я, если ты не возражаешь, буду их крестной мамой.

Крестить? Водичкой покропить? Да запросто. Но Анна нахмурилась, словно борясь сама с собой.

– Вера, но тогда и ты выполни одну мою просьбу.

– Мы же с тобой не торгуемся?

– Конечно нет. Просто я хочу, чтобы ты, прежде чем утвердиться в своем решении насчет монастыря, поговорила с одним человеком.

– Он священник, бывший священник?

– Вроде того.

– Хорошо. Теперь пойдем спать. Мне, лентяйке, все нипочем, а тебе завтра работать.

«Я все сделала правильно, – думала Анна, засыпая. – Только бы Колесов не подвел…»

Глава 10

Костя пришел на работу и узнал, что прием первого пациента в девять тридцать у него отменен распоряжением директора центра. Что она себе позволяет? Отменить прием может только он сам. Человек ехал с другого конца города, ждал встречи с врачом, надеялся, готовился, а ему от ворот поворот. А вот и сама Анна Сергеевна, не замедлила явиться.

– Константин Владимирович, – ого, даже руки заломила, – доброе утро! Я хочу обратиться к вам с личной просьбой. Примите, пожалуйста, пациента в остром состоянии.

– Попытка суицида? – мгновенно насторожился Костя.

– Почти. Это моя очень близкая подруга. Она собралась в монастырь. Я не могу рассказать подробностей, только она сама, если сочтет нужным, но…

– Но, Анна Сергеевна? Смею заметить, что многие люди, в том числе и медики, рассматривают психоаналитика как первую помощь в банальных житейских проблемах. Ведут к нам инфантильных недорослей, у которых по математике «три», а хотелось бы «пять», девушек с комплексом девственности, который разрешится самым естественным образом. Между тем человек, который ехал сюда для встречи со мной, не только заплатил деньги, но и реально нуждается в помощи.

– Я его сама приму. То есть не так, как вы, а просто чаем напою и скажу, что вы заняты делом государственной важности.

– Ваши личные проблемы и проблемы ваших личных друзей вовсе не являются проблемами государственной важности.

Анна разозлилась. Она просит Колесова о любезности, а он ей, директору, откровенно хамит. Подобного не было еще ни с одним врачом. Зазнался, докторскую недавно защитил. Не понимает, что ее просьба – завуалированное распоряжение? Врезать ему как следует? Приказ издать? Нет, последняя попытка.

– Константин Владимирович, если я вас правильно поняла, вы мне в моей личной, – это слово Анна подчеркнула, – просьбе отказываете? Я, конечно, завалила вас просьбами. Уже второй случай.

Простое правило: не зли начальство по пустякам. Почему он завелся? Разберись в себе, голубчик, откуда рефлексия в отношении руководителей? Пусть ведет свою монашенку. В Самойловой, зашоренной бизнес-леди из тех, у кого верхняя пуговица на блузке всегда застегнута, пробилось что-то человеческое. Зачем это давить? Самому же будет хуже.

– Анна Сергеевна, в ветеринарии существует правило: лекарство не должно быть выше стоимости пациента. – Костя не удержался от ехидного сравнения. – Я не могу вам дать гарантий, что ваша личная, – он тоже подчеркнул это слово, – подруга после беседы со мной запишется в кружок научного атеизма.

– Я от вас этого и не требую. Обеспечьте падение на спуске. Если можете, конечно.

– К вашим услугам. – Он шутливо поклонился.

Надо же, Самойлова знает про падение на спуске. Никогда бы не подумал.

Если лыжник, который катится с горы, упадет, он уже никогда не наберет прежней скорости. И к финишу придет с опозданием. Под лыжником можно понимать разбег эмоций, которые приводят к ошибочным поступкам.

Анна ввела Веру в кабинет Колесова. Открыла рот, чтобы их представить, но не успела: они заговорили хором.

– Вера! Вера Николаевна! – он.

– Костя! Константин Владимирович! – она.

– Вы знакомы? – удивилась Анна.

Ее не замечали. Они смотрели друг на друга, как два бойца, пропавшие без вести и неожиданно встретившиеся на партизанской тропе. Анна тихо вышла из кабинета.

Костя никогда не совершал необдуманных, импульсивных поступков. Он двадцать раз думал, прежде чем произнести слово или сделать шаг. Впервые в жизни он не думал. Он шагнул, крепко обнял Веру и сказал:

– Верочка!

Вдруг она попала в свое место. В мире было ее место! Будто она выпала из гнезда, а потом снова оказалась под материнским крылом. Тепло. Надежно. Уютно.

– Костя!

Он тихо, едва дотрагиваясь, целовал ее волосы. Потом взял в ладони ее лицо, снял очки.

– Как замечательно, – проговорил он ласково.

– Что замечательно? – Вера хотела уткнуться ему в грудь, но Костя легко удержал ее и продолжал разглядывать.

– В самом деле замечательно. С синяком ты такая человечная и доступная. Раньше я не мог смотреть на тебя. Ты меня ослепляла, как солнце. Теперь я тебя вижу, ты очень красивая.

– Ты смеешься надо мной, – растерялась Вера, – или советуешь подобным образом украшать себя постоянно?

– Нет, постоянно не нужно. У тебя здесь, – он дотронулся до ее брови, – останется шрам, и я буду по нему узнавать тебя.

– А как я буду узнавать тебя?

– Не придется. Я не разожму руки никогда. И никогда тебя не отпущу. Верочка! – Он крепко прижал ее к себе. – Верочка! Я так истосковался без тебя!

– Я еще больше! Боялась думать о тебе, разговаривать мысленно с тобой. Я сходила с ума, потому что тебя не было, а думала – совсем от другого. Почему ты меня бросил?

– Потому что полный идиот. Ты смирись с тем, что тебе достался полный идиот.

– Смирюсь.

– Нет, ну не совсем идиот.

– Наполовину?

– Я исправлюсь.

– Я тоже.

С пациентом Колесова Анна расправилась просто – предложила ему бесплатное посещение стоматолога. В мире нет людей, у которых бы не было проблем в полости рта, и тех, кто не согласился бы решить эти проблемы бесплатно.

Что они там делают? Прошло десять, двадцать, тридцать минут, как она оставила Веру у Колесова. Откуда они знают друг друга? В школе вместе учились, в одном дворе жили? Нет, так друзья детства не встречаются. Вера никогда не говорила, что знакома с Колесовым. Похоже на романтическую историю. Ай да Вера-тихоня! У всех есть романтические истории, только у нее нет. Школьная любовь с Борей Прокопенко, Юра и неудавшийся и ославленный любовник Распутин. Негусто. Анна читала бумаги и не могла на них сосредоточиться.

Наконец появились. Колесов фамильярно держал Веру за руку. Она в очках, из-за них не поймешь, что у нее на лице.

– Анна Сергеевна, позвольте взять Верино пальто?

Ага, Вера, а не Вера Николаевна.

– Конечно, вот там, в шкафу.

Он не выпускал Верину руку, словно боялся, что она убежит, и потянул ее за собой к шкафу. Помог одеться.

– Вера, с тобой все в порядке? – спросила Анна.

– Со мной все замечательно. Я тебе потом объясню.

– Анна Сергеевна, – сказал Костя, – сегодня у меня приема не будет… и завтра, и послезавтра. Считайте, что я…

– В отпуске, – быстро подхватила Анна. – С сегодняшнего дня вы в отпуске.

– Да, верно, в отпуске. Позвольте откланяться.

– Нет, подождите. Вера, точно ты в порядке? Сними эти дурацкие очки!

Анна облегченно вздохнула. Единственный здоровый Верин глаз излучал счастливый восторг. Монастырь новой послушницы не дождется. Аминь! Господи, помилуй!

– Я вызову вам свою машину, – сказала Анна. – Вера, позвони мне, если останешься жива.

– Обязательно.

Колесов и Вера чему-то рассмеялись и ушли. У Анны начался рабочий день. Конференция врачей, совещание с заместителями, документы в налоговую инспекцию, посетители, звонки, проект организации собственной неотложной помощи, Ирина сообщила, что они на пару с Юрой, кажется, подхватили грипп, у Луизы Ивановны не падает давление, бригада маляров второй день не выходит на работу и пропала часть материалов для ремонта, авария в котельной, у заведующего педиатрическим отделением юбилей, прачечная подняла цены, крупнейшая немецкая фармацевтическая фирма предлагает ряд препаратов на клиническое испытание и коммерческое продвижение. Вежливо отказать по трем приглашениям на светские мероприятия, два принять, в туалете с утра были грязные раковины, а на журнальных столиках в холлах не лежала свежая пресса. Продиктовать Насте свои замечания к проекту горздрава о снабжении льготных категорий москвичей бесплатными лекарствами. Ужин с Игорем Самойловым и Павлом Евгеньевичем. Подвигнуть их на аренду у мэрии прилегающей к зданию центра территории. Хорошо бы обнести ее оградой, разбить газоны и клумбы.

Глава 11

Сергей выписался из госпиталя на четвертый день после операции. Ему велели ходить, не жалеть себя, но эти рекомендации легко давать тем, у кого живот не вспорот и не зашит нитками, которые еще не вытащили. Впрочем, выходить из дому он был вынужден, чтобы не из квартиры, а из таксофона звонить в Москву.

Посольским он сказал, что Вера срочно уехала из-за тяжелого самочувствия его матери. Выходка жены не привела его в бешенство лишь потому, что он был слаб и обеспокоен собственным здоровьем. Но Сергей разозлился – этот внезапный отъезд походил на хлопанье дверями, бросание телефонной трубки и прочие поступки дурного тона и свидетельства плохого воспитания. Жена вела себя как плебейка. А теперь она еще и пропала. Уже неделю мать не знает, куда подевалась Вера, и спрашивает, не пора ли обзванивать знакомых и больницы. Сергей велел подождать: выносить сор – последнее дело.

Он позвонил Ольге, и одного жесткого разговора с ней хватило, чтобы быстро все поставить по своим местам. Интрижка с разбитной толстушкой не стоила тех хлопот, которыми обернулась. Его вина заключалась лишь в том, что он не увернулся от Ольги, когда она навалилась на него своим огнедышащим телом. Ему нравились вульгарно-доступные женщины, была в них пикантность, остринка. Но они годились только для коротких связей, в лучшем варианте – одноразовых.

Куда могла подеваться Вера? С Ольгой она не общалась, близких родственников у нее нет. У Веры появился мужчина? Маловероятно, практически исключается – не то воспитание, да и темперамент слабоват. Скорее всего, она бросилась к своей подружке Анне Самойловой. Вот тоже еще фигура. Кто бы мог подумать, что из этой провинциальной дурочки выйдет толк. Он чуть было не разрушил отношения с Самойловыми, Вера тайно поддерживала с Анной связь и оказалась права. Ныне знакомство исключительно полезное. Через Анну можно выйти на Павла Евгеньевича и проворачивать большие дела. Не на зарплату ведь жить. Сейчас многие дипломаты лоббируют коммерческие проекты. У Сергея тоже есть кое-что на примете, с пустыми руками к Павлу Евгеньевичу не сунешься. И вот вместо того, чтобы заниматься делами, он вынужден разыскивать жену! Она поставила его в идиотское положение! Она получит за это!

– Анна Сергеевна, вам звонит Сергей Сергеевич Крафт. – Для убедительности Настя показала на телефон.

– Хорошо, – кивнула Анна, – я отвечу.

Наверняка разыскивает Веру. Но Анна уже неделю не получала известий от подруги, Колесов тоже в клинике не показывается. Если у них любовь, то они не неделю, а месяц или год могут не выбираться из гнездышка. Много лет назад, на Ладоге, они с Юрой, в номере с видом на озеро, вот так же… Как будто в другой жизни это было.

– Слушаю. – Анна подняла трубку.

– Здравствуй, Анюта, это Сергей. Я звоню из Мехико.

– Да?

– Вера была у тебя? – Сергей удивился тому, что Анна не стала справляться о его здоровье.

– Была.

– И где она сейчас?

– Вера тебе не сообщила?

– Нет, и мы с мамой очень волнуемся.

– Но если она не нашла нужным сама говорить тебе, то почему это должна делать я?

– Анна! Что за тон? Пойми, ведь речь не о шутках идет. Мы уже морги обзваниваем.

– Хорошо, я тебе скажу. После того как твоя матушка в кровь расквасила Вере лицо, я свою подругу в состоянии глубокого нервного потрясения отправила… отправила в санаторий. Его адреса я тебе не дам, не проси.

– Как расквасила? Что ты выдумываешь!

– К сожалению, не выдумываю. Я сама оказывала первую врачебную помощь. На Верино лицо без ужаса нельзя было смотреть. Медицинское освидетельствование, кстати, сделано по всей форме. – Анна без сожаления сгущала краски. – Я вам, тебе и твоей матушке, советую оставить сейчас Веру в покое. Заявления в милицию Вера не подала, но это не поздно сделать.

– Не верю!

– Справься у своей родительницы. Пока! – Анна положила трубку.

Сергей тут же набрал номер домашнего телефона:

– Мама, здравствуй. Я сейчас разговаривал с Анной Самойловой…

– Здравствуй, сыночек! Ты даже не спросил, как я себя чувствую!

– Мама, правда, что ты избила Веру?

– Прямо так и избила.

– Значит, правда?

– Она довела меня до состояния аффекта. Я ничего не помню.

– Ты все прекрасно помнишь. Это очень серьезно. Она получила медицинское освидетельствование.

– Что? Какая глупость. Я немножко уронила на нее хрустальную вазу.

– Немножко?

– Да, немножко на голову.

– Мама, я ничего подобного от тебя не ожидал! Что ты натворила!

– Сыночек! Я ужасно себя чувствую. Сердце…

– Очень хорошо. Вызови врача. Пусть подпишет телеграмму. Не отсылай ее. Мне нужны основания для экстренного выезда, если он потребуется. Мама, Вера в каком-то санатории, постарайся узнать в каком. К Самойловой не обращайся. Постарайся найти другие каналы. Надо придумать, что-то придумать – легенду для знакомых, почему Веры нет дома. У тебя есть идеи?

– Серж, у меня плохо с сердцем.

– Я же сказал: вызывай врача. Значит, нет идей. Хорошо, я подумаю. Завтра позвоню. До свидания.

Анна Рудольфовна положила трубку и тяжело вздохнула. Ей действительно было плохо, по-настоящему. Она поняла разницу между недомоганиями, в которые верила, как актриса в свою роль, и настоящим приступом. Сильная боль за грудиной напрочь вышибала все мысли об эффектной позе. Да и перед кем занимать позы, кого гонять с поручениями? Вера, дрянь, нежится в санатории, а она здесь загибается. Неужели она ошиблась? Сергей недоволен. Нет, не может быть. Только слабаки признают свои ошибки. Почему, собственно, нельзя звонить Анне Самойловой? Она бы мигом организовала квалифицированную помощь. Сергею бы такую деловую жену. Провинциалка, конечно, но плевать: сейчас их время – быстрых, хватких. Значит, что-то произошло, а она не знает. Что? Они для Самойловой столько сделали, по гроб должна быть обязана. Верка нашкодила, наговорила – вот что произошло. Да к черту ее! Пусть разводится, невелика потеря.

Потеря Веры, реальная возможность этой потери, вызывала уже не злость, а страх. Сергей бродил по осиротевшей квартире как по краю пропасти. Лучшей жены – только кретин может не понимать, – лучшей жены не сыскать.

Почему потеря? Кто ведет речь о потере? Предчувствие. Опасность. Она не человек действий, но совершила действие, перешагнула через грань. Вернуть во что бы то ни стало. Без уважительной причины сейчас в Москву не отпустят – через две недели визит российского министра иностранных дел, все заняты по горло, а он на больничном. Болезнь матери – не причина, вот если бы она умерла… Фу, глупости! Чего Вере не хватает, на что она купится? Дети. Она хочет ребенка – надо пойти на это. Маленькие, сопливые, вечно требующие к себе внимания – противно даже представить. Заранее ненавижу. Альтернативы? Может, собачку? Сколько он видел людей, съехавших умом от любви к своим песикам. Собачка – лучше, чем ребенок. Купить ей дорогого породистого щенка. Как же ему не повезло с аппендицитом! Не случись приступа, было бы сейчас все гладко, по-прежнему. Сам отчасти виноват – оставил следы, письма идиотские. В следующий раз нужно быть умнее. Не ожидал, что будет так тоскливо без Веры, просто выть хочется. Неужели потеряю ее? Нет, не допущу. Куплю ей щенка.

Глава 12

Костя иногда выходил за продуктами. Сам же и готовил, потому что повариха из Веры была из рук вон плохая. Холостяцкая жизнь заставила его освоить кулинарию. А у Веры никогда не было необходимости стоять у плиты. Дома готовила Анна Рудольфовна, а в Мехико они предпочитали рестораны и полуфабрикаты для микроволновой печи.

Сегодня Костя вызвался приготовить рыбное филе с шампиньонами и сладким перцем. Он стоял у плиты, спиной к Вере, она сидела на диванчике. Костин костюм состоял из трусов, рубашки и кухонного фартука, Верин гардероб уже десять дней заключался только в Костиных сорочках.

– С традиционной точки зрения, – говорил Костя, – сочетание двух характерных вкусов – грибов и сладкого перца – недопустимо.

– Правда? – Вера достала сметку для пыли из птичьих перышек, тихонько пощекотала его выше коленки.

– Один вкус, по идее, – Костя почесал ногу, – должен убить другой. Но этого не происходит.

– Почему? – Вера пощекотала другую Костину конечность.

– Они настолько разнятся…

Вера не унималась, и Костя по очереди чесал то одну, то другую ногу.

– …Что могут либо подчеркнуть вкус антагониста, либо создать совершенно… Хулиганка! Я думал, у меня блохи!

Он быстро обернулся, поймал сметку, и не успела Вера выпустить дразнилку, как Костя схватил ее за руку.

– Ты очень интересно рассказываешь, – говорила Вера, пока ее вытягивали с диванчика. – Так глубоко, содержательно. Перестань целоваться! Костя! Куда ты меня несешь? Ну Костя! Опять все сгорит.

– Пусть горит. Я поставлю на маленький огонь.

– Я хочу есть и дослушать про перец и шампиньоны.

– Именно про них я тебе сейчас и расскажу.

Когда они наконец уселись ужинать, Вера высоко оценила экзотическое блюдо:

– Очень вкусно. Праздник гурмана.

– Ложь, – Костя погрозил ей кусочком хлеба, – первый из пороков. Рыба не удалась. Но есть ужасно хочется. За все в жизни надо платить. Я готов.

– К чему?

– Перейти на сыроедение.

– Я тоже сыр люблю.

– Верочка, я имел в виду, что макароны и картошку мы будем есть сырыми.

– Но сварить макароны и пожарить картошку я сумею.

– Кто тебе позволит? Использовать тебя как кухарку крайне нерационально.

– А как меня использовать рационально?

– Если я сейчас начну объяснять, то мы опять не поужинаем.

– Пошляк, – рассмеялась Вера.

– В высшей степени, – быстро согласился Костя.

– Я помою посуду, – поднялась Вера, но Костя ее остановил:

– Не женское это дело. Твое дело коня на скаку останавливать, в горящую избу входить. И не щекотаться! Можешь подойти сзади. Так, правильно. Руки положить мне на пояс, голову, нежно, – на мою мужественную спину.

– Положила. Костя, а тебя не интересует, что во внешнем мире делается?

– Абсолютно.

– Костя, а вдруг там снова путч?

– Средства, помогающие избавиться от кишечных газов, называются ветрогонные.

– Какой ты умный!

– Сам удивляюсь.

– Не задавайся! На самом деле, мне кажется, что ты здорово поглупел за последние дни. Я тоже, но у женщин это не очень заметно. Доктор наук, называется!

– Кто? Я доктор наук? Точно, поглупел, согласен. Хорошо, что успел защититься. Сейчас я даже таблицы умножения не помню. Счастливые блаженны.

Костя вытер руки.

– Меняем исходное положение, – объявил он.

Обнявшись, они пришли в спальню и забрались на кровать. Костя сел, подложив под спину подушки. Вера примостилась у него на груди. Эта поза называлась у них «разговорная».

– Костя, я хочу позвонить Анне.

– Зачем? – насторожился он.

– Съездить с ней в магазины, купить кое-что: белье, парфюмерию. Костя, я не могу вечно ходить в твоих сорочках.

– Жаль. Ты похожа на рабыню, а я вдруг открыл в себе задатки рабовладельца. Вера, но почему с Анной Сергеевной? Почему ты хочешь лишить меня удовольствия самому одеть тебя?

– Ты любишь ходить в магазины?

– Терпеть не могу.

– Вот поэтому.

– Но я для тебя не совершил ни одной жертвы, а готов на многое. Завтра едем справлять тебе гардероб. У тебя ведь и шубы нет? Скоро зима.

– Строго говоря, и шуба, и все остальное есть…

– Нет, я тебя взял бесприданницей. Ни одной тряпки оттуда нам не нужно.

Он поцеловал ее волосы. Сам не мог понять, почему так любил целовать ее макушку. Потом вспомнил: их первая встреча, стояли в переполненном вестибюле метро, он смотрел сверху вниз на ровный пробор в ее волосах и нестерпимо хотел прижаться к нему губами. Тогда она была страшно недоступна. И сейчас страшно, оттого что доступна. Он шутил о рабстве, о том, что хочет никогда не выпускать ее на улицу, одобрял положение женщин в мусульманских странах. Но в этих шутках была доля правды. Он не хотел отпускать ее ни на метр от собственного тела.

– Пока ты ходил за продуктами, – продолжала Вера, – я разговаривала с Аней.

– И что во внешнем мире?

– Она спросила, собираюсь ли я в монастырь. И хохотала. Ты слышал когда-нибудь, как она смеется?

– Не имел чести. А что смешного ты сказала?

– Когда Анюта хохочет… это… это как колокольчики звенят.

– Так чем ты ее развеселила?

– Ну… – Вера спрятала лицо ему под мышку и быстро забормотала: – Она говорила, что женщина, которая переживает настоящий оргазм, никогда в монастырь не отправится.

– Здорово! – рассмеялся Костя. – И привела тебя ко мне! Давай разовьем тему монастыря.

Вера поняла, что он хочет услышать.

– Это как всю жизнь купаться в ванне, а потом оказаться в океане. Для меня секс всегда был ритуальной, обязательной частью семейной жизни. А от ритуалов только фанатики получают удовольствие. Это к теме монастыря.

– А теперь? – допытывался Костя.

– Боюсь, что теперь я пополню отряд сластолюбцев. С удовольствием. Костя, почему тебе Анна не нравится?

– Я вообще не люблю начальство.

– А если бы ты сам к себе пришел на прием, то как бы это объяснил?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.