Мирра Эрлих
Пока горит свет

Пролог

Говорят, что маяки созданы не только для того, чтобы указывать путь. Они – хранители времени. Каждый луч, разрезающий тьму, это не просто сигнал, а отсчет: "Я здесь. Я жду. Я не гасну."

Старые моряки шепчут, что у каждого маяка есть своя душа. Одни светят яростно, как сердца молодых капитанов. Другие – мерцают устало, будто старики, считающие волны. Но самые стойкие горят ровно и непоколебимо, словно знают великую истину:

Рано или поздно всё, что потеряно в море, возвращается к берегу.

Нина не верила в притчи. Она верила в механизмы – в шестеренки, которые не врут, в лампы, которые не предают, в журналы, где каждая цифра стоит на своем месте. Ее маяк был идеальной машиной, а она – его безупречной частью.

До того дня, когда море выбросило к ее ступеням нечто большее, чем рыболовные снасти. До того дня, когда в ее железный ритм ворвался человек с без имени и с глазами, полными бури. До того дня, когда она поняла:

Даже у маяков бывают свои кораблекрушения.

Но это случится позже. А пока…

Пока в её мире царил порядок.

Каждый её день был отточен, как шестерёнка в механизме маяка – без люфтов, без сюрпризов, без лишних движений. Так было. Так должно было быть всегда.

5:30 утра. Ровно.

Будильник щёлкал, как выстрел стартового пистолета, запуская безупречный механизм её дня. Нина открывала глаза еще до того, как его стрелка завершала последний отрезок.

Первое правило: никаких лишних минут.

Она вставала, поправляла простыни (обязательно без складок), надевала хлопчатобумажный халат (серый, практичный, висящий ровно на вешалке у кровати) и подходила к окну.

5:35. Проверка горизонта.

Море. Облака. Ветер. Все должно быть записано в журнал:

"28 июня. Восточный ветер, 3 балла. Волнение умеренное. Облачность 40%. Видимость хорошая."

Чернильная ручка, только Parker, только синие чернила, как делал всегда отец, оставляла идеальные, почти типографские буквы.

5:45. Чай.

Чайник (эмалированный, без сколов) ставился на плиту ровно на 3,5 минуты. Чай только индийский, который она покупала в порту, две ложки сахара (без горки), долька лимона (тонко нарезанная утром). Чашка белая, без рисунков, стоящая первой в верхнем шкафу.

Овсянка. Не каша, а именно овсянка – крупа, замоченная с вечера, доведенная до кипения ровно на 2 минуты. Никакого сахара, только щепотка соли и ровно 7 изюмин (пересчитывались перед добавлением).

6:45. Обход территории.

1. Проверить замки на складе (оба должны щелкнуть ровно два раза).

2. Осмотреть тросы противолавинной системы (никаких перегибов!).

7:30. Восхождение.

67 ступеней. Не быстрее, чем за 2 минуты (иначе одышка). Не медленнее, чем за 2,5 (иначе отставание от графика).

Наверху ритуал:

1. Проверить механизм вращения линзы (масло должно быть прозрачным, без взвеси).

2. Протереть стекла (сначала сдуть пыль, затем правой протереть замшей).

3. Записать в журнал: "Механизм в норме. Линза чистая. Готов к работе."

12:00. Обед.

Ровно 250 грамм отварной рыбы (взвешивалось на кухонных весах). 150 грамм овощей (нарезанных кубиками 1х1 см). Стакан воды (комнатной температуры, без льда).

После обеда 15 минут отдыха (не сна!). Сидя в кресле, руки на подлокотниках, глаза закрыты.

13:00. Проверка приборов.

Радиомаяк (тестовая передача ровно 30 секунд).Барометр (постучать пальцем ровно три раза перед снятием показаний). Анемометр (протереть лопасти).

18:00. Ужин.

Творог, зеленый чай (без сахара, лимона и прочих глупостей).

19:30. Последний обход.

Все замки. Все тросы. Все лампочки.

20:00. Душ.

Ровно 7 минут.

21:00. Чтение.

Только техническая литература. Только за столом. Только при верхнем свете.

22:00. Отбой.

Подушка ровно по центру кровати. Одеяло подоткнуто со всех сторон.

И так каждый день.

И так изо дня в день.

Год за годом.

Эта безупречность была не просто распорядком. Она была панцирем, скорлупой, в которой пустота обретала форму. Форму долга. Форму необходимости.

Внутри нее был не ветер и не шторм, как у других. Внутри была тишина. Тишина старого собора после службы, где пылинки кружатся в луче света, но нет ни молящихся, ни бога. Она была стерильной лабораторией, где все эксперименты давно завершены, а пробирки вымыты и расставлены по полкам.

Иногда, протирая линзы до идеальной прозрачности, она ловила свое отражение в стекле – четкое, ясное, без единой трещины. И думала, что она и есть эта линза: пропускает через себя свет, направляет его в нужную сторону, но сама остается холодной, отполированной и пустой. В ней не было эха – ни смеха, ни детского плача, ни шепота влюбленных. Только ровный гул механизмов и мерный стук ее собственного сердца, отсчитывающего время до следующей поверки.

Ее душа была как комната под маяком после генеральной уборки: выметенная, выхолощенная, где каждая вещь знала свое место и не смела его покинуть. Ни пылинки чувства, ни соринки незапланированной мысли. Иногда по ночам, просыпаясь от далекого крика чайки, она лежала и слушала эту внутреннюю тишину. Она была громче любого шторма. И страшнее.

Она не тосковала. Тоска – это для тех, у кого есть что терять. У нее не было ничего, кроме этого камня, этой башни, этого света. И она цеплялась за них с таким отчаянным упорством, будто они были не ее тюрьмой, а единственным островком в безбрежном океане небытия. Ее мир был выстроен, как крепость, не чтобы держать оборону от внешнего врага, а чтобы ничто извне не проникло внутрь и не нарушило этот хрупкий, выстраданный порядок небытия.

Пока в журнале не появилась та запись, выведенная чуть более нервным, чем обычно, почерком…Пока море не принесло ей бурю в облике человека. Пока её идеальные часы не начали давать сбой.

"Сегодня зажгла маяк на 10 минут позже, последствия шторма"

И тогда Нина поняла – её маяк больше не принадлежит только ей.

Шторм

Шторм – это не просто ветер и вода. Это ответ моря на все наши «никогда» и «навсегда». Оно стирает обещания, как волны – следы на песке. И приносит только то, от чего нельзя убежать.

Море завывало, как раненый зверь.

Нина сидела в медленном круге света, прижав колени к груди. Маяк дрожал под ударами ветра, линзы гудели, как живые, а стекла окон уже третий час заливали потоки соленой воды.

"Шторм на 9 баллов. Северо-западный ветер. Видимость нулевая."

Она записала это в журнал смотрителя ровным почерком, хотя пальцы дрожали от усталости. Внизу, у подножия скал, волны переворачивали камни, словно пытаясь что-то найти. Или кого-то.

Нина не спала уже вторые сутки.

Когда шторм начинался, она знала – маяк потребует всего ее внимания. Механизмы старые, капризные. Один пропущенный сигнал – и где-то за горизонтом корабль пойдет ко дну.

Она протирала линзы.

Проверяла масло в шестернях.

Считала секунды между вспышками.

Три. Два. Один.

Свет.

Тьма.

Снова свет.

Ее глаза слипались, но она кусала губу до боли – нельзя спать, нельзя…

В пятом часу утра шторм начал стихать.

Нина, обессиленная, опустила голову на стол рядом с журналом. Всего на минуту.

Всего…

Старик Пристон и "малыш" Билли остановились у старой двери, облизанной солеными каплями

– Нина, открывай, – старик бил старым иссохшим кулаком так сильно, что остатки синей краски оставались маленькими островками на костяшках его пальцев, – Нина!

– Она скорее всего на маяке, – попытался вмешаться малыш Билли.

– Ну так беги за ней наверх, – скомандовал старик.

В этот момент тело на камнях издало тихий стон, придав Билли ускорения.

Билли с трудом открыл первую тяжелую дверь, что-то с грохотом упало, но он не обратил внимания, Нина всегда подпирала дверь, опасаясь не чужаков, а волн, слизывающих все на своем пути во время шторма. Малыш Билли бежал со всех ног вверх по лестнице, отсчитывая под собой ступени, он знал, что их ровно 67 до винтовой, ведущей к лампе.

Нины не было в «будке», на столе лежал открытый журнал, последняя запись была сделана в 4:57 «Видимость 20 миль, горизонт чист». Билли чуть перевел дух перед винтовой лестницей, подъем туда всегда напоминал ему сцену из какого о драматичного фильма, в котором герой взбирается на вершину к возлюбленной, хотя никто не разделял его впечатлений, в деревне все поговаривали, что он слишком «городской» и «воодушевленный», но ни то, ни другое не помогало завоевать сердце Нины.

Он нашел ее у лампы, со слегка влажной тряпкой в руках, пропитанной уксусом.

– Нина, вставай, – он потряс ее за плечо.

Девушка приоткрыла глаза, слегка улыбнулась Билли и вновь из закрыла. На секунду он забыл о теле внизу, ему так редко доставалась ее улыбка, что он пытался запечатлеть в своей памяти этот момент, он словно попал в забытие, в голове невольно стали мелькать кадры, где они просыпаются вместе и он видит ее такую же улыбающуюся на соседней подушке.

Сладко.

Нет, сейчас не время придаваться мечтам, возможно вечером, в тишине и темноте спящего дома, он напишет очередное стихотворение, которое она никогда не прочтет.

Малыш Билли ударил себя по щеке, чтобы окончательно вернуть к реальности, в которой от его действий зависела чужая жизнь.

– Нина, Нина, – он вновь потряс ее, – Нина, там мужчина на берегу, Нина вставай!

Нина открыла глаза и подняла голову, шею пронзила ноющая боль, все же пора переставать спать сидя.

– Билли, что ты кричишь?– он потерла сонные глаза и продолжила растирать шею.

– Я же говорю тебе, там мужчина, его на берег выбросило.

– Несите к Люсиньде, – обыденно буркнула девушка, натягивая резиновые сапоги.

– Он у твоего крыльца.

– Прекрасно,– выдавила Нина и быстрым шагом двинулась вниз.

Она преодолела расстояние за считанные секунды, стараясь перескакивать скрипучие половицы.

– Ты дверь сломал?– крикнула она плетущемуся за ней Билли.

– Я открыл, – где-то наверху послышался глухой голос.

– Починишь! – прорычала девушка уже выходя.

Старик Пристон бросился к ней, обтирая красный лоб смятым платком.

– Нина, погляди, каков улов! – он указал на бездыханное тело.

Нина подошла поближе, чтобы рассмотреть «улов»

– Несите к Люсиньде!

– Мы его не дотащим, он плох, погляди, – старик присел на корточки и попытался повернуть тело лицом к Нине.

– Пристон, я не врач!

– Ты ближе всех, мы потом найдем врача, ну ты чего, Нина, – старик походил на малыша, которому не дали поиграть чуть больше положенного в песочнице.

– Пристон, – она сжала переносицу.

– Я понимаю, что после последнего раза бы боишься, – чуть слышно начал он.

– Не боюсь!

– А если бы так оставили Мартина, – он пустил в ход самое главное орудие, самый неоспоримый аргумент.

Нина побелела и молча двинулась к дому, повернув ключ в замочной скважине он замерла, словно ей нужно было мгновение, чтобы вспомнить как ее зовут.

– Вносите, – не оборачиваясь скомандовала она, разуваясь у двери, – в зеленую комнату несите.

Запыхавшийся малыш Билли, пытался продышаться после спуска и не выплюнуть легкие, как прозвучала команда отца.

– Давай под руки, понесли!

– Только разувайтесь! – послышался голос из-за двери.

Две пары грязных сапог с шумом плюхнулись на светлый коврик. Нина застилала кровать старой простыней, в надежде, что она спасет ее накрахмаленные простыни. Старик Пристон и малыш Билли чуть ли не с размаху бросили тело на кровать, от чего оно глухо застонало.

– Вызывайте врача из города, – сказала Нина, осматривая тело.

– Так дорогу-то, это.,– начал старик.

– Размыло, – буркнул "малыш" Билли.

– Помогите хотя бы раздеть его, – скомандовала Нина, засучив рукава старого свитера.

– Ты чего! Я что мужика лапать буду! – сорвался на крик старик, смена его настроения была настолько резкая, что Нина опешила.

Пристон топнул ногой и быстро вышел из дома

– Что принести? – робко спросил Билли, все еще стоявший в углу комнаты

– Что-нибудь покрепче, нужно обработать Раны.

Он мотнул головой и исчез за отцом.

Нина вздохнула, оставшись наедине с незнакомцем. Его дыхание было хриплым, прерывистым, словно море всё ещё боролось с ним даже здесь, на суше. Она осторожно провела пальцами по его вискам – горячо. Лихорадка.

– Ладно, странник, – пробормотала она, откидывая с его лица спутанные пряди. – Давай посмотрим, что с тобой сделали волны.

Она принялась расстёгивать его мокрую рубаху, ткань прилипла к телу, будто вторая кожа. Под ней – синяки, ссадины, и… шрамы. Старые, глубокие, будто кто-то когда-то пытался разрезать его на части. Нина на мгновение замерла, но тут же встряхнула головой – не время разгадывать чужие тайны.

– Эх, – она потянулась за ножницами, лежавшими на тумбочке. – Прости, одежда не выживет.

Лезвия с хрустом разрезали ткань, обнажая грубую, обветренную кожу. На боку – рваная рана, уже воспалённая, с красными прожилками вокруг. Море не пощадило его.

– Ну и дела… – Нина нахмурилась.

Она быстро направилась в кухню, где в шкафу стояли банки с травами и бутылки с едкой жидкостью, которую она использовала для ламп. Схватив чистую тряпку и миску, она вернулась, на ходу наливая воду из кувшина.

– Сейчас будет больно, – предупредила она, хотя сомневалась, что он её слышит.

Мокрый компресс коснулся раны, и тело мужчины дёрнулось. Он застонал, губы искривились в беззвучном крике.

– Держись, – прошептала Нина, прижимая ладонь к его плечу, чтобы он не шевелился.

Она промывала рану методично, без лишней жестокости, но и без жалости – жалость тут не помогала. Вода в миске быстро порозовела.

– Билли! – крикнула она, не отрываясь от работы. – Ты там?

Из прихожей донёсся шаркающий звук.

– Я… я здесь, – он стоял в дверях, сжимая в руках бутылку с тёмной жидкостью. – Это всё, что нашлось.

– Хватит, – Нина кивнула на стол. – Теперь ищи бинты. В ящике под лестницей.

Билли кивнул и тут же рванул прочь, словно рад был хоть какому-то делу.

Нина тем временем налила немного крепкого напитка на свежую тряпку.

– Вот это будет по-настоящему больно.

Она прижала пропитанную ткань к ране.

Незнакомец вздрогнул всем телом, его пальцы впились в простыню, сухожилия на шее напряглись, как канаты. Но не закричал. Только резко выдохнул, и веки его дрогнули, будто он пытался проснуться.

– Ого, – Нина приподняла бровь. – Крепкий ты, однако.

Билли вернулся с бинтами, и они вдвоём принялись перевязывать рану, накладывая плотные слои ткани, чтобы остановить возможное кровотечение.

– Кто он? – шёпотом спросил Билли, глядя на бледное лицо незнакомца.

– Не знаю, – Нина откинулась назад, вытирая руки. – Но если он выживет, может быть, расскажет сам.

За окном завыл ветер, и старые доски маяка скрипнули в ответ.

– А если не выживет? – Билли не отводил взгляда от раненого.

Нина на мгновение задумалась, потом встала и потянулась к полке, где стояли сушёные травы.

– Тогда мы узнаем это первыми.

Она насыпала горсть ромашки в кружку и залила кипятком.

– А пока – наблюдаем. И ждём.

Аромат трав разлился по комнате, смешиваясь с запахом соли, крови и чего-то ещё… чего-то, что напоминало о далёких берегах, куда Нина никогда не ступала.

Комната наполнилась тишиной, прерываемой только хриплым дыханием незнакомца. Билли стоял рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу. Его пальцы сжимались и разжимались – то ли от волнения, то ли от усталости. Он украдкой посмотрел на Нину: её волосы, выбившиеся из хвоста, тени под глазами, капельки пота на верхней губе.

Сейчас или никогда.

Он сделал шаг ближе, осторожно протянул руку – совсем чуть-чуть, чтобы коснуться её пальцев, обмотанных бинтом.

– Нина… – начал он, голос дрогнул.

Но она резко отдернула ладонь, даже не взглянув на него.

– Билли, – её тон был резким, как удар весла по воде. – Не сейчас.

Он почувствовал, как кровь приливает к лицу.

– Я просто… хотел помочь.

– Помочь? – она наконец подняла на него глаза, и в них читалось что-то между усталостью и раздражением. – Ты стоишь тут, как призрак, мешаешь, а теперь ещё и руки распускаешь.

– Я не… – он попытался найти слова, но они застряли в горле.

– Вали отсюда, – Нина махнула рукой в сторону двери. – И скажи отцу, чтобы не ждал – этот не скоро очнётся.

Билли замер. Ему хотелось возразить, сказать что-то важное, но под её взглядом все мысли рассыпались в прах.

– Ладно, – прошептал он и, понурив голову, вышел, притворив за собой дверь.

Нина дождалась, пока его шаги стихнут на лестнице, и только тогда позволила себе выдохнуть.

– Дурак… – пробормотала она, но в голосе не было злости.

Она взглянула на незнакомца. Его лицо, даже в беспамятстве, казалось спокойным – будто он знал что-то, чего не знала она.

– Вот и остались мы с тобой, – сказала она тихо, поправляя повязку.

Тень от лампы плясала по стенам, удлиняясь и сжимаясь, будто дыша в такт хрипам незнакомца. Его тело металось на промокших простынях – то выгибалось, словно от удара, то обмякало, обессиленное.

– Держись… – Нина сжала его горячее запястье, пытаясь прижать к кровати, когда он в очередной раз рванулся вверх.

Но он не слышал.

Его сознание тонуло в бреду: он кричал, выкрикивал обрывки слов – "не зажигай свет", "не зажигай свет", "клятву, я дал клятву!" Пальцы царапали матрас, будто пытаясь вцепиться в край пропасти.

– Чёрт… – Нина сменила компресс на лбу – тряпка нагрелась за минуты. Она налила в миску ледяной воды из кувшина, добавила горсть снега, припасённого в погребе для таких случаев. Лёд шипел, тая на раскалённой коже.

Странник застонал, закатил глаза.

– Нет, нет, не так! – она резко приподняла его голову, чтобы он не захлебнулся.

Из его горла вырвался хриплый звук, будто где-то внутри лопнул пузырь. Он задышал чаще, поверхностно, как раненая птица.

Нина схватила бутыль с настойкой полыни – горькой, жгучей, но единственной, что могла сбить жар.

– Пей! – она влила ему в рот ложку, придерживая подбородок.

Он закашлялся, жидкость выплеснулась на подушку, но глоток всё же проскользнул внутрь. Через минуту его тело обмякло – не облегчение, а истощение.

Но ненадолго.

К полуночи лихорадка сменилась ознобом. Он дрожал так сильно, что зубы выбивали дробь. Нина накрыла его всеми одеялами, что нашла, даже своим потертым пледом, пахнущим дымом и солью.

– Ты выживешь, – прошептала она, больше для себя. – Потому что я не позволю тебе умереть у меня.

Он внезапно схватил её за руку. Его пальцы – горячие, сухие – сжались с неожиданной силой.

– Аврора… – прошептал он, и в этом слове была такая боль, что Нина на миг застыла.

– Я не Аврора, – осторожно высвободила кисть.

Но он уже снова погружался в пучину бреда, бормоча что-то о "чёрных скалах" и "пожаре".

К утру жар спал. Нина, сгорбившись в кресле, наблюдала, как его дыхание выравнивается. На полу валялись смятые тряпки, пустая бутылка, разбитая кружка – следы битвы.

Она потёрла глаза, встала, распахнула ставни.

Рассвет разлился по комнате, золотой и холодный.

– Ну вот, – Нина повернулась к спящему. – Похоже, ты всё-таки крепче, чем кажешься.

Боль

Боль – это первый язык, которому учится тело.

И последнее слово, которое забывает душа.

Утро уже разгоралось, когда за дверью раздался робкий стук. Нина, дремавшая в кресле с перекинутым через плечо отцовским старым джемпером, вздрогнула и тут же встряхнула головой, прогоняя сон.

– Входи, если это не смерть, – пробормотала она, потирая затекшую шею.

Дверь скрипнула, и на пороге замер Билли. Он стоял, сжимая в руках глиняную кружку, от которой поднимался пар. Его обычно озорные глаза были опущены, а сапоги, обычно громко топающие по половицам, сейчас осторожно переминались на месте.

– Я… принёс тебе кофе, – он протянул кружку, не поднимая взгляда. – С корицей. Как ты любишь.

Нина взглянула на напиток, потом на его перепачканную землёй рубаху – он явно бежал сюда, не замечая луж.

– Спасибо, – она взяла кружку, дала ему войти.

Билли переступил порог, оглядел комнату: простыни в пятнах, пустые бутыли, бледное, но уже спокойное лицо странника на кровати.

– Он… выжил? – спросил он шёпотом.

– Пока да, – Нина сделала глоток. Горячий, горьковатый, с тёплым послевкусием специй.

Билли заёрзал на месте.

– Нина, я… – он сглотнул, – я вчера повёл себя как последний дурак.

– Да, – согласилась она просто.

– Я не хотел… то есть хотел, но не так, не когда ты… – он запутался в словах, сжал кулаки. – Чёрт. Прости.

Нина поставила кружку на стол, вздохнула.

– Билли.

– Да?

– Ты знаешь, почему я тебя выгнала?

Он покачал головой.

– Потому что в тот момент я боролась за чью-то жизнь. А ты думал о своём.

Он покраснел до корней волос.

– Я больше не буду.

– Будешь, – она неожиданно усмехнулась. – Ты же Билли…

Он поднял на неё глаза, увидел усталую улыбку – и сам невольно ухмыльнулся.

– Значит, я прощён?

– Если поможешь убрать этот бардак – да.

Он тут же схватил пустую миску, бросился собирать тряпки.

– И, Билли?

– М-м?

– Кофе действительно хороший.

Он засиял, как маяк в ясную ночь.

А странник во сне повернулся на бок, будто и ему стало чуточку спокойнее.

Дверь распахнулась с грохотом, впуская вместе с потоком холодного воздуха старика Пристона. Его красный нос и налитые кровью глаза выдавали бессонную ночь, проведенную в кабачке «У причала».

– Ну что, живой? – прохрипел он, шаркая сапогами по полу и бросая оценивающий взгляд на странника.

– Пока дышит, – Нина скрестила руки на груди, прислонившись к стене.

Билли, только что собиравший окровавленные бинты, замер с охапкой тряпья в руках, словно боясь нарушить хрупкое перемирие.

Пристон фыркнул, подошёл к кровати, наклонился над незнакомцем:

– Морда незнакомая. Не из наших.

– Очевидно, – сухо ответила Нина.

– И что с ним делать будем?

– Как только очнётся – вон, – она ткнула пальцем в дверь.

Старик поднял седую бровь:

– А если он с того света еле выкарабкался? Море выплюнуло не просто так.

– Именно поэтому, – Нина выпрямилась, голос стал твёрже. – Мы не знаем, кто он. Может быть беглым, может – больным, может, его ищут те, с кем нам лучше не встречаться.

– Ты всё ещё боишься, – прошипел Пристон.

– Я осторожна, – поправила она. – Или ты забыл, что было с Мартином?

В комнате повисло тяжёлое молчание. Даже Билли перестал шуршать тряпками, затаив дыхание.

Старик первым отвёл взгляд, потрогал свой давний шрам на щеке – память о том самом «деле Мартина».

– Ладно, – буркнул он. – Твой дом – твои правила. Но если он заговорит…

– Если заговорит, я первая спрошу, как долго он собирается тут валяться, – Нина бросила взгляд на странника. Его лицо, теперь более спокойное, всё ещё хранило следы борьбы – бледные губы, тени под глазами.

– А пока, – она повернулась к Билли, – сбегай к Люсиньде, возьми ещё бинтов и её "зелья" от лихорадки.

– Я уже бегу! – парень швырнул тряпки в корзину и рванул к двери.

Пристон покачал головой:

– Всё равно оставлю у двери топор. На всякий.

Нина не стала спорить.

Когда старик ушёл, хлопнув дверью, она подошла к окну. Море сегодня было спокойным, почти безмятежным – как будто и не оно вчера швыряло этого человека на скалы.

– Слышишь, странник? – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Ты можешь остаться ровно до тех пор, пока не встанешь на ноги. Потом – марш отсюда.

Ветер с моря шевельнул занавеску, и на секунду ей показалось, что веки незнакомца дрогнули.

Но это, конечно, было лишь игрой света. Гулкая тишина, которую Нина так ценила, впервые показалась ей враждебной. Она стояла посреди комнаты, ощущая, как непорядок давит на нее со всех сторон: пустая кружка на столе, скомканная простыня на спинке стула, пыль на комоде, которую она не вытерла вчера.

Она заставила себя двинуться. Взяла тряпку, подошла к комоду. Провела по поверхности. Движение было механическим, без души. Внутри все кричало о другом. Она бросила тряпку в раковину.

Нина поднялась наверх, к линзе. Ритуал чистки, обычно приносивший умиротворение, сегодня был пыткой. Руки не слушались. Вместо того чтобы сдуть пыль, она провела по стеклу влажной тряпкой, оставив разводы. Она смотрела на эти разводы, и ей казалось, что это трещины на ее собственном внутреннем стекле, через которое она смотрела на мир. Все было в искажении.

Она попыталась вести журнал. Открыла его на чистой странице. Вывела дату: «29 июня». И замерла. Что писать? «Ветер западный, 4 балла»? Это было неважно. Важнее было то, что за ее спиной, внизу, дышал чужой человек. Что его тело, сломанное и горячее, нарушило магнитное поле ее жизни. Она отложила перо. Страница осталась чистой.

Весь день предательски ускользал из ее рук и графика.

Она сварила себе обед, но есть не стала. Еда стояла на столе и остывала. Нина сидела напротив и смотрела на дверь в свою спальню, приоткрытую ровно настолько, чтобы слышать его дыхание. Каждый его прерывистый, хриплый вздох отзывался в ней странным, щемящим эхом. Это был звук живой боли. А ее мир был миром мертвых вещей – отполированных линз, исправных механизмов и тикающих часов.

К 14 часам она вышла на улицу, под предлогом проверить тросы. Но вместо этого села на камень у самого обрыва и уставилась на горизонт. Море сегодня было спокойным, почти равнодушным. Оно отняло и вернуло. Играло с ней. И в этой игре не было никакого смысла, кроме ее собственного, надуманного – быть «точкой в темноте». А что, если точка сбилась с курса? Что, если ее свет больше никому не нужен?

16:10.

Она заставила себя зайти к нему. Сменить повязку. Его лоб был горячим, но не обжигающим. Под тонкой кожей век бегали быстрые тени снов. Она сменила бинт, ее пальцы работали быстро и чисто, как у хорошего механика. Но когда она случайно коснулась его кожи – не раны, а просто предплечья, – она отдернула руку, будто обожглась. Это был не пациент. Это был человек. И это осознание было самым пугающим за весь день.

17:30.

Она попыталась читать. Взяла с полки книгу по навигации, открыла ее на закладке. Прочла один абзац. Потом еще. И поняла, что не помнит ни слова. Все ее мысли были там, за стеной, с тем, кто боролся со своей личной бурей во сне. Она захлопнула книгу. Звук был таким громким в тишине, что она вздрогнула.

19:00.

Вечерний обход. Делала все, что полагалось. Щелкали замки, проверялись тросы. Но это было пустой формальностью. Ее мысли были внутри дома. Она торопилась обратно, сама не понимая почему. Будто боялась, что в ее отсутствие он исчезнет. Или, наоборот, придет в себя.

21:15.

Она села в свое кресло у камина. Не включала свет. Смотрела на потухающие угли. И слушала. Слушала его дыхание, ровное теперь, глубокое. Оно заполняло собой весь дом, вытесняя ту самую тишину, что была ей когда-то опорой.

И тут она поняла. Поняла самый страшный итог этого дня.

Она боялась не его. Не его прошлого, не его силы, не той угрозы, что он мог в себе нести.

Она боялась того, что будет, когда он придет в себя.

Он пробыл здесь всего сутки. И уже успел перезапустить часы ее жизни, сбив их ход навсегда.

Он пришел в себя рывком – всем телом вперед, как будто пытался убежать от собственного кошмара.

Глаза застилала пелена боли.

Первое, что он понял – это не его кровать.

Второе – над ним склонилась женщина с ножом.

Марк рванулся в сторону, но тело не слушалось – только бешено заколотилось сердце, и рана на боку вспыхнула огнем.

– Не двигайся, – сказала женщина. Голос ровный, без угрозы, но и без жалости. – Или порвешь швы.

Он перевел взгляд на нож – обычный кухонный, с пятнами ржавчины у рукояти. На нем тоже была кровь.

– Для перевязок, – будто прочитав его мысли, пояснила она. – Не для тебя. Пока что.

Комната была маленькой, чистой, с пахнущим деревом полом. За окном – море, уже спокойное после шторма.

"Маяк", – догадался он.

Женщина – Нина, как он позже узнает – ждала ответов на вопросы.

Но Марк молчал.

Он смотрел в одну точку – на трещину в потолке, которая изгибалась, как река на карте.

– Как тебя зовут?

Трещина.

– Как ты очутился в море?

Трещина.

– Ты понимаешь меня?

Трещина.

Нина вздохнула, отставила в сторону нож и взяла бинты.

– Ну и ладно, – сказала она, будто ему и не нужно было отвечать. – Но запомни: я не люблю мертвецов в своем доме. И живых – тоже.

Она начала перевязку, а он продолжал молчать, глядя в потолок.

Только когда она коснулась особенно глубокой раны, его пальцы впились в простыни, но даже тогда он не издал ни звука.

Нина заметила это.

– Упрямый, – пробормотала она.

За окном кричали чайки.

А Марк считал трещины на потолке, как будто в них была зашифрована единственная правда, которую он еще мог вынести.

Молчание

«Молчание – это не пустота. Это язык, на котором говорят раны, слишком глубокие для слов»

Накрахмаленные простыни. Безупречно выглаженные складки. Столовые приборы, разложенные с геометрической точностью. Ее мир был собран из таких вот деталей – жестких, хрустящих, лишенных гибкости и тепла. Каждая вещь на своем месте, каждая минута расписана. Это был ее доспех, ее защита от хаоса внешнего мира и от смятения внутреннего.

Но что происходит с накрахмаленной тканью, когда в нее впитывается влага? Она размокает. Теряет форму. Предательски мякнет.

И вот в ее стерильное, выверенное царство ворвалась "Влага". В лице молчаливого, искалеченного мужчины, чье одно лишь присутствие уже размягчало острые углы ее реальности. Его раны сочились не только кровью, но и прошлым – тяжелым, чужим, опасным. А его молчание было громче любого шторма.

Она пыталась бороться с этим вторжением привычными методами: ритуалами, расписанием, холодной практичностью. Ставила перед ним тарелку супа, как ставят точку в предложении. Ждала логического завершения. Но он был не предложением. Он был многоточием, за которым угадывалась целая неизвестная повесть.

И ее безупречный, накрахмаленный мир с треском начинал промокать.

День первый:

Она поставила перед ним тарелку с дымящейся ухой – свежая рыба, отварная картошка, укроп, сорванный с грядки у маяка. Аромат разносился по комнате, цепляясь за занавески, пропитывая дерево стен.

Марк сидел, уставившись в стену. Даже не моргнул.

– Еда не отравлена.Нина стиснула зубы:

Он не отреагировал.

Вечером она забрала нетронутую тарелку. Суп застыл жирной пленкой.

Она сменила тактику – принесла простой черный хлеб, кружку крепкого чая. Минимализм. Ничего лишнего.

День второй:

– Хочешь умереть – умрешь, – сказала она, ставя поднос на тумбочку. – Но не в моем доме.

Он даже не повернул голову.

Ее расписание трещало по швам:

· Проверка линз маяка – опоздание на 12 минут

· Обход территории – сокращен до 5 минут

· Вечерний чай – вообще забыла

Она стучала дверьми, роняла кастрюли, громко пересчитывала ступени – нарочно.

Никакой реакции.

День третий:

Нина влетела в комнату с тарелкой, которая грохнулась на стол: – Ешь. Сейчас же.

Гречневая каша, яйцо всмятку (идеальной круглой формы, как она любила).

Марк медленно поднял на нее глаза – впервые за три дня. Взгляд был пустым, как выброшенная ракушка.

– Ты… – ее голос дал трещину. – Ты сводишь меня с ума.

Она вышла. Хлопнула дверью так, что с полки упала банка с чаем.

– Идиот. Упрямый, тупой, неблагодарный…

Два часа бродила по берегу, пиная камни:

Когда вернулась – чашка на тумбочке была пуста.

На дне – осадок из чайных листьев.

Рядом – аккуратно сложенная салфетка с едва заметными отпечатками пальцев.

Нина потрогала чашку – еще теплая.

За окном море вздохнуло волной, а где-то внутри нее что-то дрогнуло.

– Завтра будет омлет, – бросила она в пустоту.

И впервые за три дня ее расписание осталось неисправленным.

На четвертый день он попытался встать.

Нина услышала шум из его комнаты – глухой удар, сдавленный стон. Она застала его на полу, вцепившегося в край кровати, с побелевшими от боли губами.

– Идиот! – вырвалось у нее, прежде чем она успела подумать.

Она подскочила, схватила его под мышки, но он отшатнулся.

– Не… трогай…

Голос его был хриплым, как будто годами не использовался.

– Ага, значит, говорить все-таки умеешь? – Нина скрестила руки. – Тогда скажи мне хотя бы свое имя, черт возьми! Или мне продолжать называть тебя "раненой обузой"?

Он оперся о стену, пытаясь перевести дыхание. Капли пота стекали по вискам.

– Марк… – наконец выдохнул он.

– Что?

– Марк. – Он поднял на нее взгляд – впервые осознанный, ясный. – Меня зовут Марк.

Нина замерла. Это было больше, чем она ожидала.

– Ну вот видишь, не так уж это и сложно, – пробормотала она, протягивая ему стакан воды.

Он взял его дрожащими руками, и Нина вдруг заметила шрамы на его пальцах – старые, грубые. Руки человека, который слишком много держал оружия.

– Спасибо… – он произнес это так тихо, что она едва расслышала.

– Не благодари, – Нина отвернулась, поправляя складки на простыне. – Просто… не умирай у меня дома.

Она вышла из комнаты, оставив его наедине с тиканьем часов и тяжестью произнесенного имени. В воздухе повисло хрупкое перемирие, купленное ценой одного-единственного слова: «Марк».

Следующие несколько часов прошли в натянутом, но продуктивном молчании. Нина вернулась к своему расписанию с удвоенной яростью, словно пытаясь засыпать песком трещину, только что образовавшуюся в ее стене. Она мыла полы, чистила механизмы, записывала показания приборов с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба мира. А может, так оно и было – ее мира.

Марк лежал, глядя в потолок, и слушал эти яростные, методичные звуки. Каждый стук, каждый скрип говорил ему о ней больше, чем любые слова. Это был звук тотального контроля, граничащего с отчаянием.

К вечеру, выполнив последний пункт своего списка, Нина приготовила ужин. Простую яичницу, без изысков, но идеально круглую, с аккуратно поджаренными краями. Символ возвращения к норме, который она несла на подносе, как оливковую ветвь.

И вот тогда, сделав всего несколько шагов по коридору, она замерла.

Тихий стон из ванной заставил её остановиться с подносом еды в руках.

Не громкий крик, не зов о помощи. Сдавленный, животный звук, который вырвался сквозь стиснутые зубы. Звук человека, пытающегося справиться с болью в одиночку и терпящего поражение.

Поднос с идеальной яичницей дрогнул в ее руках. Масло на сковородке колыхнулось.

Дверь была приоткрыта. В щели пробивался свет, смешанный с резким запахом меди и спирта.

Запах крови, едкий и металлический, смешивался с аптечной резкостью спирта. Это был запах борьбы. Той самой, что он вел за закрытой дверью, пока она наводила свои бессмысленные порядки. И в этой щели, в этом запахе, был ответ на все ее «просто не умирай». Он и не собирался. Он пытался выжить. По-своему. Без ее разрешения.

Нина толкнула дверь плечом – и застыла.

Марк сидел на краю ванны, согнувшись, с окровавленными бинтами в руках. Его спина, покрытая старыми шрамами, напряглась при её появлении.

– Ты идиот?! – шипение вырвалось само. – Швы разойдутся!

Он даже не обернулся, только глухо пробормотал:

– Уходи.

Но она уже ставила поднос и хватала полотенце.

– Дай.

Марк вздрогнул, когда её пальцы коснулись его кожи. Но не сопротивлялся.

Нина работала молча, с привычной точностью:

1. Очистила рану (он стиснул зубы, но не застонал).

2. Обработала антисептиком (мускулы на спине дёрнулись).

3. Наложила свежий бинт (её ногти случайно скользнули по шраму у лопатки – и он резко дёрнулся вперёд).

– Не… там…

Она не поняла сразу. Рука автоматически потянулась к тому месту, где под рёбрами зиял старый шрам – ровный, хирургически точный.

Марк вдруг вскочил, отшвырнув аптечку.

– Хватит!

Флакон с йодом разбился о кафель, оставив кроваво-коричневый след.

Нина подняла глаза. Впервые за все дни он смотрел на неё по-настоящему – не сквозь, а В.

– Это пулевое, – сказала она не вопросом, а констатацией.

Он молчал.

– Входное отверстие сзади. Значит, стреляли в спину.

Его пальцы сжали край раковины до побеления костяшек.

Нина медленно поднялась, вытирая руки о полотенце.

– Завтра поменяем бинты снова.

На пороге обернулась:

– И Марк?

Он поднял взгляд.

– Следующий раз – предупреди. Или я привяжу тебя к кровати.

Дверь закрылась.

А он остался сидеть в луже йода и воды, впервые за долгие годы прикрыв ладонью тот самый шрам – как будто она могла через него прочитать то, что он никогда не говорил вслух.

Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Марк медленно поднял голову.

Зеркало над раковиной было запотевшим, размытым, но он все равно увидел ее.

Аврора.

Она стояла за его отражением – в том самом синем платье, в котором хоронили. Ее губы шевелились, но вместо голоса из них сочилась вода, которая должна была потушить огонь, в котором она сгорела.

"Ты позволил ей прикоснуться…"

Марк рванулся назад, опрокинув табурет. Спина ударилась о кафель, но он даже не почувствовал боли – только ледяные струйки воды, настоящей воды, стекающие по его лицу.

Он зажмурился.

– Нет…

Это был не крик, а хрип – разодранный, кровавый, вырванный из самого нутра.

Но когда он открыл глаза, в зеркале был только он сам – изможденный, дикий, с перекошенным от ужаса лицом.

Марк схватил бритву со столика – и взмахнул.

Зеркало разлетелось на осколки.

Один из них впился ему в ладонь, но он не почувствовал.

Только когда дверь распахнулась и в проеме возникла Нина (она не уходила, стояла за дверью,), он понял – кровь на полу настоящая.

И его тоже.

– Выходи, – сказала она мягче, чем когда-либо. – Я приготовила чай.

А за окном маяк начал свой вечный круг, освещая то, что осталось от его прошлого – только осколки.

Кухня маяка тонула в оранжевом свете заката. Стол, обычно безупречно чистый, был заставлен чашками, банкой меда и рассыпанными бинтами – свидетельство прошедшей бури.

Марк сидел у окна, закутанный в одеяло, которое Нина набросила на него, не спрашивая. Его пальцы обхватывали чашку, но не согревались – они все еще дрожали, как после ледяного душа.

Нина молча подлила ему кипятка.

– Сахар?

Он покачал головой.

Она положила две ложки в свою чашку – ровно столько, сколько всегда.

Тишина между ними была густой, как туман над морем. Не неловкой, но натянутой, будто каждый знал, что за ней скрывается, но боялся коснуться.

Марк смотрел в окно. Вода была спокойной, почти зеркальной, но он видел в ней другое – вспышки выстрелов, пену на губах умирающего, кровь, смешанную с морской солью.

Нина следила за его лицом, но не спрашивала.

Она пила чай.

Он не притрагивался к своему.

Закат гас, окрашивая стены в синеву.

– Я не спрошу, – наконец сказала Нина, ставя чашку на стол.

Марк медленно перевел на нее взгляд.

– Но если захочешь рассказать – я здесь.

Он кивнул. Один раз.

Она встала, чтобы убрать чашки, но его рука вдруг накрыла ее ладонь – быстро, как вспышка маяка, и так же неожиданно.

– Спасибо.

Всего одно слово. Но в нем было больше, чем в часах разговоров.

Нина не отдернула руку.

– Не за что.

А за окном море дышало, не требуя ответов.

Незваный гвоздь в механизме

Иногда море приносит не обломки кораблей, а обломки душ. И самый страшный шторм – не тот, что бушует снаружи, а тот, что просыпается в тишине между двумя людьми.

Ее мир, некогда бесшумный и отлаженный, как часовой механизм, теперь скрипел, хрипел и спотыкался на каждом шагу. И виной тому был один-единственный незваный гвоздь, вбитый в его идеальную конструкцию, – Марк.

6:15. Скрип двери.

Нина застыла с занесенной над страницей журнала ручкой. Из спальни донеслись тяжелые, шаркающие шаги, затем – глухой удар о косяк и сдавленное ругательство. Ее перо дрогнуло, оставив на идеально чистом листе безобразную кляксу. Она не обернулась, лишь сильнее сжала пальцы. Ее утренний ритуал был нарушен. Первая трещина.

7:00. Кухня.

Она готовила овсянку, священнодействуя у плиты. Точное количество крупы, ровно 180 миллилитров воды, щепотка соли. Войдя на кухню, Марк молча опустился на стул, и под его весом старый деревянный каркас жалобно заскрипел. Он сидел, уставившись в стол, тяжело дыша, и всем своим видом нарушал стерильную атмосферу. Он не просил есть, не пытался помочь. Он просто присутствовал. И этого было достаточно, чтобы ее концентрация дала сбой. Она пересолила кашу. Впервые за десять лет.

9:30. Ванная.

Нина собиралась проверить барометр, но путь на второй этаж ей преградила лужа. Небольшая, мутная, растекшаяся от порога ванной. Из-за двери доносится шум воды. Он мылся. И не вытер за собой. Она стояла и смотрела на эту лужу, и ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Это было не просто нарушение порядка. Это было вторжение. Осквернение. Она потратила десять минут, чтобы вытереть пол, чувствуя, как по спине ползут мурашки бессильной ярости.

12:00. Гостиная.

Он занял ее кресло. Не то, чтобы он выбрал его специально. Он просто рухнул в первое попавшееся, и это оказалось ее кресло – то самое, с выемкой под ее спину, с подлокотником, на который она клала книгу. Он сидел, откинув голову, с закрытыми глазами, и спал. А она стояла в дверях со своей тарелкой с рыбой и не могла зайти. Ее пространство, ее убежище было занято. Она ела на кухне, стоя у окна, и еда была безвкусной, как зола.

15:10. Лестница на маяк.

Она поднималась, чтобы проверить линзы, и на полпути наткнулась на него. Он сидел на ступеньках, посередине пролета, опершись спиной о стену, и его широкие плечи перекрывали узкий проход.

– Пропусти, – сказала она, и голос прозвучал резче, чем она планировала.

Он медленно поднял на нее взгляд. Глаза были остекленевшими от усталости и боли.

– Минуту, – хрипло выдохнул он. – Не могу… дальше.

Она могла бы попросить его подвинуться, помочь ему подняться. Но она просто ждала, глядя, как он, стиснув зубы, с нечеловеческим усилием заставляет свое тело подчиниться и отползает в сторону, давая ей пройти. Она прошла, не глядя на него, чувствуя его тяжелое дыхание у себя за спиной. И весь день потом ей казалось, что она слышит его на каждой ступеньке.

19:00. Вечерний чай.

Она разлила чай по двум чашкам. По привычке. И тут же опомнилась. Почему две? Он не просил. Он не был желанным гостем. Он был помехой, гвоздем, скрипом. Она с силой поставила вторую чашку обратно на полку, и фарфор звякнул, чуть не треснув.

К концу дня ее нервы были натянуты струнами. Каждый его вздох, каждый стон, каждый неловкий шаг отзывался в ней раздраженным эхом. Он был живым, дышащим, страдающим воплощением хаоса, ворвавшимся в ее выстроенную вселенную. И самое ужасное было в том, что она не могла просто выбросить этот «гвоздь» обратно в море. Потому что под грузом его молчания, под тяжестью его шрамов и боли она начала смутно различать контуры чего-то большего. Чего-то, что пугало ее куда сильнее, чем бытовые неудобства. Но до этих откровений было еще далеко. А пока ее мир сузился до размеров раненого мужчины, который мешал ей жить, напоминая, что она – живая.

продолжи их разговор, где она давит его вопросами, а он опять молчит

Вечер опустился на маяк, тяжелый и беззвучный, как ее невысказанные вопросы. Они сидели в гостиной – она в своем кресле, он – на жестком деревянном стуле у камина. Между ними висела стена из невысказанного, и Нина решила, что пришло время ее проломать.

Она отставила чашку с недопитым чаем. Звук был четким, как вызов.

– Твоя рана, – начала она, глядя прямо на него. – Пулевое. В спину. Кто стрелял?

Марк не ответил. Он смотрел на огонь, его лицо было каменной маской.

– Ты был военным? Контрабандистом? Беглым каторжником? – ее голос был ровным, без эмоций, как у следователя. – В порту висели объявления о розыске. За тобой охотятся?

Он перевел взгляд на нее. В его глазах не было ни страха, ни гнева. Только пустота, уходящая вглубь, в такое темное место, куда ее слова даже не долетали.

– Почему ты не зовешь на помощь? – она наклонилась вперед, ее пальцы впились в подлокотники. – Я могла бы сообщить о тебе. Почему молчишь?

Тишина в ответ была оглушительной. Она слышала, как трещит полено в камине, как завывает ветер за окном, как бьется ее собственное сердце – громко, назойливо.

– Я рискую, приютив тебя! – ее голос впервые дрогнул, в нем прорвалось напряжение последних дней. – Меня могут обвинить в укрывательстве. Обыскать маяк. Отобрать все. Ты понимаешь это? Или тебя волнует только твоя шкура?

Он опустил голову, его пальцы сцепились в замок. Суставы побелели. Это было единственное движение, единственная реакция.

Ее терпение лопнуло.

– Хорошо, – она встала, и ее тень накрыла его. – Хочешь молчать – молчи. Но запомни. Ты здесь не по праву. Ты – милость. Моя милость. И она может закончиться в любой момент. Я не обязана вытирать твою кровь и терпеть твое молчание. Если завтра утряом я не услышу от тебя ни слова, я сама отведу тебя в порт и сдам первому же стражнику. Понял?

Она ждала. Хоть звука. Хоть взгляда. Хоть тени протеста.

Но он просто сидел, сгорбленный и безмолвный, как скала, которую не взять ни уговорами, ни угрозами.

Нина развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью. Она стояла в коридоре, прислонившись лбом к холодной каменной стене, и слушала тишину за своей спиной. Она давила на него всеми силами, а он уходил в молчание, как в крепость. И в этой тихой войне не было победителей. Были только два острова, разделенные океаном недоверия и боли. И ее остров начинал тонуть в тени его.

Она стояла в коридоре, все еще чувствуя на губах горький привкус собственной беспомощности. Угрозы, которые она только что швырнула в его молчание, повисли в воздухе и растаяли, как дым. Он победил. Просто не вступив в бой.

И тут снаружи, заглушая вой ветра, раздался яростный стук. Не просьба, а требование. Нина вздрогнула, сердце на мгновение ушло в пятки. Она бросила взгляд на дверь в гостиную, за которой сидел Марк, и инстинктивно сделала шаг, заслонив ее собой.

Не успев открыть, она увидела через стекло искаженное яростью лицо Пристона. Он ввалился внутрь, сбивая с себя капли дождя и хлопья пены, что шли у него изо рта.

– Где он?! – проревел старик, его глаза бешено блестели в полумраке прихожей. – Где этот молчаливый черт?!

– Пристон, уходи, – сказала Нина, но ее голос потерял всю свою прежнюю сталь. Он звучал устало.

– Нет уж, хватит! – он попытался пройти мимо нее, тяжело дыша, пахнущий дешевым ромом и злобой. – Пока ты тут с ним цацкаешься, в порту люди шепчутся! Про мое судно вспомнили! Из-за него ко мне опять начнут приходить! Я выбью из него всё, что он знает, своими руками!

Он рванулся вперед. И в этот момент Нина, всегда такая сдержанная и расчетливая, отреагировала чисто инстинктивно. Она не отступила. Она резко шагнула навстречу, упершись руками в его грудь, и оттолкнула его назад, в притвор.

– НЕТ!

Его собственный крик и ее, прорвавшийся наружу, повисли в воздухе. Они стояли, тяжело дыша, измеряя друг друга взглядами.

– Ты что, защищаешь его? – Пристон смотрел на нее с неподдельным изумлением. – После всего, что было? После Мартина?

– Я защищаю свой дом! – выкрикнула она, и в ее голосе наконец зазвенела знакомая всем твердость. – Мой порог. И то, что происходит за ним. Это мое решение. Мое!

– Он опасен! – старик ткнул грязным пальцем в сторону гостиной.

– А я – нет? – ее вопрос прозвучал тихо, но с такой ледяной угрозой, что Пристон невольно отступил на шаг. – Ты забыл, кто я? Я та, что одна пережила три шторма, когда все рыбаки сидели по домам. Та, что может найти риф в тумане по одному лишь звуку волны. И та, что вышвырнет тебя отсюда к чертовой матери, если ты тронешь того, кто находится под моей защитой. Понял?

Они стояли в напряженной дуэли взглядов. Глаза Пристона метались от ярости к недоумению, а потом – к странному, внезапному пониманию. Он видел не просто женщину. Он видел хозяйку этой скалы. Хранительницу.

Он плюнул на пол, но уже без прежней ярости.

– Ладно, – просипел он. – Твоя воля. Твоя скала. Твоя беда. Но когда он перережет тебе глотку ночью, не зови на помощь.

Он развернулся и, пошатываясь, вышел в ночь, с силой хлопнув дверью.

Нина осталась стоять, опершись спиной о косяк двери в гостиную, дрожа от выброса адреналина. Она слышала за спиной его дыхание. Ровное. Спокойное. Он все слышал.

И тогда, сквозь дерево, до нее донелся тихий, хриплый голос, который она не слышала уже много дней:

– Спасибо.

Всего одно слово. Но в нем было больше, чем во всех ее угрозах и допросах. Оно пробило брешь в его молчании. Маленькую. Но достаточную, чтобы внутрь пролился свет.

Шепот прибоя

Море рождает волны, деревня – сплетни. И то, и другое со временем разбивается о скалы

Рыбацкая деревушка, прилепившаяся к подножию скал, никогда не спала. Она лишь ненадолго закрывала глаза, чтобы, едва забрезжит рассвет, снова распахнуть их – красными от бессонницы окнами кабаков, щербатыми улыбками причалов, сетями, развешанными для просушки, как гигантские паутины, в которых запутался сам воздух, густой от запаха гниющей тины, копченой рыбы и влажной шерсти.

Именно в этот час, когда солнце только начинало раскачивать маятник дня, Нина спустилась с тропы. Ее появление было тем событием, что заставляло часы бить точнее. Мужики, чинящие сети у лодок, замирали на секунду, женщины у колодцев прикрывали коромысла, приглушая их скрип. Она была частью пейзажа, как сам маяк, – неизменная, далекая, необходимая. Но сегодня ее визит был не по расписанию.

Лавка «Все для моря» пахла дегтем, пенькой и старостью. За прилавком стоял Генрих, человек с лицом, будто вырубленным топором из коряги.

– Нина, – кивнул он, вытирая руки о фартук. – Керосину подвезли. Отборный.

– Спасибо, Генрих, – она отложила на прилавок сверток с деньгами. – И дай мне еще пару катушек прочной лески. И гвоздей.

Пока он собирал заказ, в лавку вошел Эдгар, брат трактирщицы. Его глаза, маленькие и юркие, как у краба, сразу же уцепились за Нину.

– Говорят, у тебя на маяке гость, Нина, – начал он, сладко растягивая слова. – Морячок, погорелец. Правда, что ли?

Воздух в лавке загустел. Генрих замер с катушкой в руке. Нина не поворачивалась, разглядывая витрину с крючками.

– Правда, – сказала она ровно.

– И что же он за птица? – не унимался Эдгар, подбираясь ближе. – Откуда? Как звать-то?

– Он не говорит.

– Не говорит? – Эдгар фыркнул. – Или не может? Может, ему есть что скрывать? У нас тут, знаешь ли, тихая гавань. Не любим мы, когда к нам чужая беда прибивается. Особенно молчаливая.

Нина медленно обернулась. Ее взгляд был холодным и острым, как тот самый крючок в витрине.

– Эдгар, – произнесла она тихо. – Твоя лодка. «Чайка». У нее правый борт прохудился. Я видела, как ты в прошлую субботу вернулся, накренившись. И третьего дня ты не вышел в море. Чинил?

Эдгар поперхнулся, его уверенность мгновенно сдулась.

– Я… это…

– Вот и займись своей бедой, – закончила она, поворачиваясь к прилавку. – А чужую я сама разберу.

Генрих молча протянул ей сверток. В его глазах читалось некое одобрение.

Но на улице ее ждала вторая линия обороны – Клара, жена рыбака Ларса, с двумя пухлыми детишками, будто специально выставленными напоказ, как живой щит.

– Нина, голубушка, – запричитала она, хватая ее за рукав. – Мы все так волнуемся! Этот человек… он ведь не опасный? Дети-то наши по берегу бегают!

Нина посмотрела на детей, потом на Клару.

– Твой Ларс, – сказала она, – в прошлом месяце вернулся с промысла без двух пальцев. Правда?

Клара побледнела и кивнула.

– А ты знаешь, что он три дня скрывал рану, боясь, что его сочтут калекой и не возьмут в следующую артель? Что гной пошел, и он ночами стонал, а ты думала, это он пьяный?

Клара опустила глаза, губы ее задрожали.

– Вот и я сейчас выхаживаю рану, – тихо, но четко сказала Нина. – Не мешай мне.

Она пошла дальше, чувствуя на спине десятки глаз. Шепотки рождались тут же, за ее спиной, как пена за кормой: «Сама не своя…», «Черту душу заложила…».

У самого выхода из деревни ее догнал старый Эйнар. Он молча сунул ей в корзину сверток, пахнущий копченым угрем.

– Для него, – хрипло бросил старик. – Чтобы силы набирался. И поскорее… – он не договорил, махнул рукой и заковылял прочь.

Едва она переступила за первую прилавку с овощами, как на нее обрушился шквал притворного радушия.

– Нинушка! Подь сюды! – замахала рукой тучная Марфа, торгующая луком и сплетнями. – Говорят, у тебя на маяке птичка новая завелась! Певец, что ли, раз молчит?

Нина, не останавливаясь, бросила в корзину кочан капусты.

– Не поет, – сухо ответила она, отсчитывая монеты.

– А глаза-то у него какие? – вступила в разговор худая, как щепка, Грета, приторговывая вязанками сушеного чабреца. – Говорят, колдуны такие глаза имеют. Чтобы девичьи души воровать.

– Его душа, Грета, тебя с твоим чабрецом волнует куда больше, чем моя, – отрезала Нина, проходя мимо. – У тебя же пол-лавки этого добра не распродано с прошлого лета.

Она шла дальше, а шепоток плыл за ней, как придонное течение:

«Сама не своя…», «Видно, правда, приворожил…»…

Покупая соль у мрачного лавочника Петруса, она почувствовала на себе тяжелый взгляд.

– Тебе, выходит, теперь на двоих? – проворчал он, завязывая мешок. – Или он у тебя задарма столуется?

Нина положила на прилавок ровно в два раза больше монет, чем обычно. Монеты звякнули, как пощечина.

– Вот за его долю. Чтобы неповадно было спрашивать.

Она двинулась к лавке рыбака Йорна, но путь ей преградили трое местных парней, уже изрядно поддатых с утра. Старший из них, Карл, сын трактирщика, неуверенно покосился на своих дружков и шагнул вперед.

– Слушай, Нина, – начал он, пытаясь придать голосу грубость. – Этот твой молчун… Он кто такой? А то наши девчонки пугаются. Ходить мимо маяка боятся. Может, нам с ним поговорить по-мужски? Объяснить, как у нас тут заведено?

Нина остановилась. Она не сказала ни слова. Она просто медленно опустила свою тяжелую корзину на землю. Звук был негромкий, но почему-то заставил парней насторожиться. Она выпрямилась во весь свой рост и посмотрела на Карла. Она смотрела не в глаза, а куда-то в район переносицы, холодным, безразличным взглядом человека, который видел штормы покруче их утреннего похмелья.

– Заведено? – тихо переспросила она. – У нас заведено, Карл, что я каждую зиму отгребаю снег от твоего сарая, потому что твой отец слишком пьян, чтобы это сделать. Заведено, что твоя мать приходит ко мне за травами, когда у тебя от дурного рома живот скручивает. И заведено, – ее голос стал тише, но от этого только страшнее, – что я могу одним словом в порту сделать так, что тебе ни одна артель на промысел не возьмет до конца сезона. Это – как у нас заведено. Хочешь, проверяй.

Она не ждала ответа. Подняла корзину и пошла дальше. Парни расступились перед ней, как перед ледорезом.

У лотка Йорна, куда она наконец добралась, ее ждало неожиданное утешение. Старый рыбак молча протянул ей двух лучших лососей, жирных и серебристых.

– На, – буркнул он. – С твоим-то… на пропитание. Чтобы сильнее был.

Она кивнула, благодарная за то, что он ничего не спрашивал.

Неся свою ношу обратно к тропе, ведущей на маяк, Нина чувствовала себя не победителем, выигравшим битву. Она чувствовала себя крепостью, осажденной со всех сторон. И каждый взгляд, каждый шепоток был очередным камнем, брошенным в ее стены. А внутри этой крепости находился тот, кто даже не подозревал, какую бурю вызвал своим молчаливым присутствием. Или подозревал? Этот вопрос отныне будет преследовать ее везде.

Тропинка петляла между покосившимися сараями, и Нина уже почти вышла на окраину, когда из-за угла, запыхавшись, появился Билли. Он был без своей обычной ухмылки, без размашистой походки. В руках он сжимал жалкий, но яркий пучок полевых цветов – ромашки, колокольчики и что-то синее, что она не знала названия. Лицо его пылало таким огнем, что, казалось, могло растопить утренний туман.

Он преградил ей путь, отчаянно пытаясь перевести дух.

– Нина! Я тебя ждал… то есть, не ждал, а видел, как ты спускаешься… и побежал…

Он протянул ей цветы. Стебли были помяты в его потной ладони.

– Это… это тебе. За твою доброту. И за то, что простила меня тогда.

Нина замерла с корзиной в руках. Она смотрела то на цветы, то на его юное, наивное, исполненное обожания лицо. Внутри у нее все съежилось от неловкости. Это была не та неловкость, что с Марком – колючая, полная напряжения. Это была жалость. Тяжелая и безрадостная.

– Билли… – начала она, и ее голос прозвучал мягче, чем она планировала.

– Они как ты! – перебил он, счастливо сияя. – Сильные. И красивые. И ни на кого не похожи!

Она медленно, почти нехотя, взяла букет. Ее пальцы, привыкшие к грубой веревке и холодному металлу, неловко прикоснулись к нежным лепесткам.

– Спасибо, – сказала она, и это было единственное, что она могла сказать. Она не могла объяснить ему, что не считает себя ни сильной, ни красивой. Что она – просто функциональная единица, как шестеренка в механизме маяка.

Он стоял, ожидая чего-то большего. Улыбки. Хотя бы намека на ту нежность, что переполняла его.

– Они очень… милые, – насильно выдавила она, чувствуя, как горит лицо. Она ощущала себя в ловушке. Ей хотелось положить руку ему на плечо, как брату, и сказать: «Успокойся, мальчик. Это всего лишь цветы». Но она знала, что для него это было не «всего лишь».

– Я могу… помочь тебе донести до маяка? – робко предложил он, указывая на ее тяжелую корзину.

– Нет, – ответила она слишком быстро и резко. И, видя, как его лицо померкло, поспешно добавила: – Мне… нужно одной. Мне нужно проверить тросы по дороге.

Она видела, как он проглотил обиду, как заставил себя улыбнуться.

– Конечно. Я понимаю.

Он не понимал. Он видел в ее отказе очередную стену, которую нужно штурмовать с новым букетом или новой клятвой.

– Беги, – сказала Нина, уже отворачиваясь и делая шаг по тропе. – Твоя мать, наверное, заждалась.

Он постоял еще мгновение, глядя ей вслед, а потом развернулся и побежал прочь, расталкивая кур, его широкая спина выражала такую трогательную и безнадежную тоску, что у Нины сжалось сердце.

Она шла в гору, держа в руке этот жалкий, увядающий на глазах букет. Он был ей тяжелее, чем вся поклажа в корзине. Он был символом чувства, которое она не могла принять и не хотела ранить. Она сжала стебли, и ее пальцы испачкались зеленым соком. Цветы пахли пылью и детством. А ее мир пахл солью, одиночеством и кровью незнакомца в ее доме. И между этими двумя мирами не было моста.

На полпути к маяку она остановилась и разжала пальцы. Ветер тут же подхватил несколько лепестков и понес их в сторону обрыва, к морю. Она смотрела, как они кружатся в воздухе, и чувствовала странное облегчение. Затем, с решительным видом, сунула оставшиеся цветы в корзину, к гвоздям и катушкам с леской. Пусть простоят немного в кувшине с водой. В знак памяти о той простой, неиспорченной жизни, которой она никогда не сможет жить.

Неуместная тень

Бывают раны, которые не заживают. Бывают привычки, которые не исправить. Но самое страшное – это осознать, что ты не гость в чужой жизни, а стихийное бедствие

Идеальный механизм ее жизни, уже давно давший сбой, теперь скрипел, стонал и сыпал шестеренками. И виной тому был незваный винтик, который не просто вклинился в отлаженный ход, но и пытался его регулировать. Безуспешно.

Катастрофически безуспешно.

Он начал с малого. С воды.

7:10.

Нина, с точностью аптекаря отмеряющая молоко для овсянки, услышала за спиной шаркающие шаги. Марк, бледный и осунувшийся, но уже способный передвигаться без посторонней помощи, подошел к плите и молча взял со стола чайник.

– Не надо, – бросила она, не оборачиваясь.

Он не отреагировал. Раздался шум льющейся в чайник воды, затем – грохот крышки. Он поставил его на конфорку, которую она только что выключила, и повернул ручку. Синий огонь с шипом рванулся вверх, опалив дно еще пустого чайника. Пахло паленым металлом.

Нина застыла с мерной кружкой в руке. Ее взгляд медленно поднялся от обугленного дна чайника к его лицу. Он смотрел на огонь с каким-то отрешенным любопытством, будто впервые видел этот процесс.

– Ты только что испортил мой чайник, – произнесла она ровным, бесстрастным тоном, за которым скрывалась буря.

Он перевел на нее пустой взгляд.

– Я хотел помочь.

– Помощь, – отчеканила она, – должна быть полезной. Это была диверсия.

Она выключила газ, отодвинула его в сторону одним движением и принялась готовить заново. Молча. Он же остался стоять посреди кухни, огромный и неуместный, как выброшенный на берег буй, перекрывая собой движение и свет.

12:30. Попытка наведения порядка.

Он решил прибраться. Вернее, это было не решение, а какое-то стихийное бедствие. Нина, вернувшись с обхода территории, застала его в гостиной. Книги, аккуратно расставленные по алфавиту, лежали в хаотичной груде на полу. Он вытирал пыль с полки, и его широкие, неуклюжие ладони сметали все на своем пути. Стакан с карандашами опрокинут. Компас, всегда лежавший строго на север, был сдвинут.

Она остановилась на пороге, и ее лицо стало маской из льда.

– Что ты делаешь?

– Убираю, – последовал все тот же глухой, лишенный интонации ответ.

– Это не уборка. Это вандализм. Ты нарушил систему.

Он посмотрел на груду книг, потом на ее побелевшие костяшки, впившиеся в дверной косяк.

– Я хотел протереть полку.

– Чтобы протереть полку, не нужно объявлять тотальную войну всему, что на ней стоит. Ты – слон в посудной лавке, Марк. Слон, который почему-то решил, что он тут главный горшечник.

Она молча прошла мимо, подняла компас и вернула его на законное место. Стрелка дрогнула и с облегчением указала на север.

15:00.

Это стало точкой кипения. Она развешивала на веревке у маяка постиранные простыни. Белье трепетало на ветру, выстроенное в линию с армейской точностью. Расстояние между прищепками – пять сантиметров. Никаких складок.

Марк вышел подышать и, проходя мимо, решил «помочь». Он взял с корзины ее накрахмаленную рабочую рубашку и повесил ее на ту же веревку. Но он не знал о существовании прищепок. Он просто перекинул ее через веревку.

Порыв ветра, яростный и внезапный, сорвал рубашку и унес ее прочь. Белое пятно на мгновение мелькнуло в воздухе, а затем исчезло за краем скалы, внизу, где о камни с грохотом разбивались волны.

Нина застыла с прищепкой в руке. Она смотрела туда, где только что была ее рубашка. Та самая, выглаженная с таким трудом. Та самая, что была частью ее униформы, ее доспехов.

Она медленно повернулась к нему. Он стоял, глядя на пустую веревку, и на его лице впервые за все время появилось нечто, отдаленно напоминающее осознание собственной вины.

– Моя… рубашка, – произнесла она тихо. Слишком тихо.

– Ветер, – пробормотал он.

– НЕТ! – ее крик разорвал воздух, перекрыв шум прибоя. Он был резким, животным, полным накопленных за день ярости и отчаяния. – Не ветер! Ты! Это ты! Ты сжег мой чайник! Ты разгромил мою библиотеку! Ты утопил мою рубашку! Каждая твоя «помощь» – это акт уничтожения! Ты словно создан для того, чтобы ломать!

Она подошла к нему вплотную, запрокинув голову, ее глаза полыхали.

– Я не просила тебя помогать! Я просила тебя не умирать! И знаешь что? Начинаю жалеть, что ты выжил! Мой мир был целым, пока в нем не появился ты!

Она выдохнула эти слова ему в лицо, а потом, отшатнувшись, повернулась и ушла в дом, оставив его одного под свист ветра и с видом повисшего на веревке белья, которое он так и не сумел понять.

Марк остался стоять на краю скалы. Он смотрел на кипящую внизу пену, туда, где исчезла ее рубашка. Его пальцы сжались в кулаки. Впервые за долгие годы в его душе что-то пошевелилось. Это была не боль от старых ран. Это было новое, острое и непривычное чувство. Стыд. И странное, щемящее желание. Желание не просто выжить, а научиться жить в этом хрупком, выверенном мире, который он так безжалостно крушил своим присутствием. Но как научиться не ломать, когда за душой нет ничего, кроме обломков?

Вечер затянулся плотной, липкой паутиной молчания. Нина не зажигала свет в гостиной, сидя в своем кресле и уставившись в потухший камин. Слова, которые она швырнула ему днем, висели в воздухе, как ядовитый туман: «Начинаю жалеть, что ты выжил». Она не хотела этого говорить. Но это была правда – правда ее измотанных нервов и разрушенного уклада.

Из кухни доносились звуки. Не те, что были раньше – ритмичные, точные. А неуверенные, грубые. Скрип отодвигаемого стула. Глухой стук кружки о стол. Шарканье его шагов. Каждый звук был иглой, вонзающейся в ее и без того растерзанное спокойствие.

Она не выдержала. Рванулась с кресла и прошла на кухню, остановившись в дверях.

Марк стоял у раковины. В его руках была та самая фарфоровая чашка, белая, без единого узора, ее любимая. Он пытался ее вымыть. Его большие, иссеченные шрамами пальцы неуклюже сжимали хрупкий фарфор. Мыльная пена затекала ему под ногти. Он тер чашку с таким сосредоточенным усилием, будто от этого зависела его жизнь.

И в этот момент чашка, идеально гладкая и скользкая от мыла, вырвалась из его рук.

Звук был негромким, но для Нины – оглушительным. Черепок разлетелся на три крупных части, белые осколки рассыпались по полу, как кости разбитого скелета ее прежней жизни.

Она не закричала. Не бросилась собирать осколки. Она просто подняла на него взгляд. И в ее глазах не было гнева. Там была ледяная, бездонная усталость.

– Хватит, – произнесла она тихо. – Просто… хватит.

Марк стоял, опустив руки, смотря на осколки. Вода с мылом капала с его пальцев на пол. Он был похож на мальчишку, только что разгромившего единственную игрушку.

– Я… – его голос сорвался. – Я куплю новую.

– Не купишь, – она покачала головой. – Ее больше нет. Как и моей рубашки. Как и моего спокойствия.

Она отвернулась, подошла к плите, взяла со стола чугунный котелок и с силой поставила его на конфорку. Грохот эхом прокатился по кухне.

– Я уйду, – сказал он сзади.

Она не обернулась.

– Куда? В море? Оно тебя уже один раз выплюнуло. Дважды не предлагают.

– В порт. Устроюсь на любое судно. Грузчиком. Бондарем. Чем угодно.

Нина резко повернулась. Ее лицо было искажено гримасой, которую он раньше не видел – смесью жалости и презрения.

– Посмотри на себя! – ее голос снова зазвенел, но теперь в нем была не ярость, а горькая насмешка. – Ты с трудом стоишь на ногах! Ты чашку мыть не можешь! Какой из тебя грузчик? Ты им и до раны-то был, поди, не ахти каким, раз тебе в спину стреляли свои же!

Она видела, как он внутренне сжался от ее слов, но не остановилась. Выплескивала наружу всю свою боль.

– Ты думаешь, я не вижу? Ты не рабочий. Ты – солдат. Или бандит. Привык, чтобы за тебя убирали, готовили, чинили. А когда остался один, решил, что справишься. И чуть не сдох у меня на пороге! Ты не способен выжить один. Пока.

Он молчал, сжав кулаки, глядя в пол. Его гордость была растоптана, его слабость – выставлена напоказ.

– Так что не строй из себя героя, – она с силой выдернула ящик стола, доставая ложки. – Как окрепнешь по-настоящему – уйдешь. И чтобы я тебя больше никогда не видела. А пока… – она швырнула ложки на стол, – сиди тихо. И не трогай больше ничего. Это и будет твоей лучшей помощью.

Она снова повернулась к плите, ее спина была прямая и неприступная. Разговор был окончен.

Марк неподвижно простоял еще минуту, глядя на ее спину, на осколки чашки у своих ног. Затем он медленно, с трудом наклонился и начал собирать их. Осколок впился ему в палец, выступила кровь. Он не почувствовал. Он собирал их с той же безрадостной тщательностью, с какой она вела свои журналы. Это был его первый, жалкий и неумелый шаг. Не к тому, чтобы помочь. А к тому, чтобы перестать ломать. И в гробовой тишине кухни, нарушаемой лишь ее яростными движениями, этот тихий звон фарфора был похож на начало покаяния.

Чужой среди своих

Одни женщины предлагают забытье, другие – правду. И только выбрав вторых, можно найти не просто пристань, а берег, к которому захочется пристать навсегда

Солнце вставало над деревней лениво, будто нехотя, заливая бледным светом крыши, застрявшие в прошлом веке, и пустынные в этот ранний час улочки. Для Марка этот свет был не добрым знаком, а прожектором, выхватывавшим его из привычной тени маяка и бросавшим в самое пекло чужой, незнакомой жизни. Он стоял на краю главной – и единственной – улицы, чувствуя себя не просто чужим, а инопланетянином, сошедшим с корабля на враждебную землю.

Идея найти работу родилась в нем не из благородного порыва отблагодарить Нину, и даже не из желания быть полезным. Это был инстинкт загнанного зверя, попытка найти свою нишу, свое место под этим чужим солнцем, чтобы перестать быть обузой, вечным должником, живым укором, молчаливо висящим на ее пороге.

Его первой целью стала верфь. Вернее, то, что здесь называли верфью – несколько сараев, пахнущих смолой и свежей стружкой, где несколько мужиков с обветренными, как старые карты, лицами латали каркас рыбацкой шхуны. Звуки их работы – ритмичные удары молотков, скрежет пилы – были единственным понятным ему языком в этом месте.

Он подошел, стараясь держаться уверенно, но его собственная тень, длинная и неуклюжая, казалось, путалась у него в ногах.

– Работы нет, – бросил один из них, даже не поднимая головы, лишь мельком скользнув по нему взглядом, в котором читалось сразу все: и любопытство, и настороженность, и легкое презрение.

– Я могу… – начал Марк, но голос его, привыкший к тишине и шепотам, сорвался на полуслове, прозвучав сипло и неубедительно. – Я могу работать. С деревом. С железом.

Второй мужик, помоложе, с насмешливыми глазами, отложил рубанок.

– Слышь, «морячок», – протянул он. – А на чем это ты там плавал, что с деревом управляешься? На яхте, поди, капитанской? Или на гробу том, что тебя к нам принесло?

Грубый хохот прокатился по верфи. Марк сглотнул. Каждый смехок был как удар по голой коже. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Старая, знакомая ярость, горькая и беспомощная, подкатила к горлу. Но он сдержался. Развернулся и ушел, оставив за спиной этот смех, чувствуя его жгучие следы на своей спине.

Следующей точкой стал рыбный склад, совмещенный с трактиром. Запах кислого пива, жареного лука и влажных портьем встретил его у входа. Хозяин, толстый, лоснящийся человек по имени Бруно, с интересом разглядывал его, вытирая стаканы грязной тряпкой.

– Так, – протянул он, когда Марк, запинаясь, изложил свою просьбу. – Работы, говоришь, ищешь. Силы не жалеешь. Ну что ж… – Он окинул Марк оценивающим взглядом. – У меня как раз погреб прочистить надо. Бочки переставить. Место сырое, тесное. Как раз для тебя, морской волк. Заплачу… – он назвал сумму, которая была оскорбительно мала.

Марк кивнул. Была бы работа.

Погреб оказался настоящим подземным царством сырости и плесени. Воздух был густым и спертым, пахло землей, грибком и чем-то протухшим. Бочки, которые нужно было переставить, были тяжелыми, неподъемными. Его еще не до конца зажившая рана на спине заныла при первой же попытке сдвинуть одну из них с места. Боль была острой, живой, напоминающей о его уязвимости.

Он работал молча, стиснув зубы, в полумраке, различая окружающий мир лишь по прикосновениям – скользкие от влаги камни стен, шершавую древесину бочек, липкую грязь под ногами. Он двигался медленно, неуклюже, как раненый медведь в берлоге. Пот заливал ему глаза, смешиваясь с грязью на лице. Он чувствовал, как силы покидают его, но не останавливался. Это было его крещение, его испытание на прочность в этом новом, жестоком мире.

Через несколько часов, совершенно изможденный, он выбрался на свет. Бруно, не глядя, сунул ему в руку несколько монет.

– На сегодня хватит. Завтра, если живой будешь, приходи. Работы хватит.

Марк не ответил. Он просто взял деньги и побрел прочь, чувствуя, как каждая мышца в его теле кричит от боли и усталости. Монеты жгли ему ладонь, словно раскаленные угли. Это была не плата. Это была подачка.

По пути обратно, к маяку, он увидел группу рыбаков, разгружающих улов. Сеть, тяжелая, полная серебристой, трепещущей жизни, требовала сильных рук. Он подошел, и снова – тот же самый, уже знакомый взгляд. Настороженный, недоверчивый.

– Обойдемся, – бросил один из них, и в его тоне сквозила не просто отчужденность, а нечто большее – страх. Страх перед тем, кого они не знали, перед тем, кто пришел из ниоткуда и мог принести с собой беду.

Марк остановился. Он смотрел на их спина, на их слаженные, привычные движения, и понимал, что между ним и ими – пропасть. Он был для них не человеком, а явлением. Как шторм или эпидемия. Нечто, что нужно переждать, перетерпеть, но ни в коем случае не впускать в свой круг.

Он побрел дальше, по той самой тропе, что вела вверх, к маяку. Каждый шаг давался ему с огромным трудом. Он был грязным, пропахшим потом и плесенью, разбитым и униженным. Но впервые за долгие недели он чувствовал не просто физическую боль. Он чувствовал нечто иное – жгучее, непривычное чувство стыда. Стыда за свою беспомощность, за свою неуклюжесть, за то, что он, привыкший командовать и подчинять, не мог найти себе места среди этих простых людей.

Трактир «У Штиля» был тем местом, куда стекались все соки деревни – и горькие, и пьяные, и сладкие. Воздух здесь был густым коктейлем из запахов жареной рыбы, кислого пива, влажной шерсти и дешевых духов. Для Марка этот запах был олицетворением всего того, от чего он бежал – пошлой, приземленной реальности, не оставляющей места ни для тайны, ни для величия.

Он вошел, едва переступая, стараясь держаться в тени, но его высокая, мощная фигура и чуждое всему окружающему лицо сразу привлекли внимание. На мгновение в трактире воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Десятки глаз уставились на него – любопытных, настороженных, враждебных.

Именно в этот момент из-за стойки, словно из-под земли, вынырнула она. Анабель. Дочь трактирщика. Если деревня была серым, выцветшим полотном, то она – яркой, кричащей краской на нем. Белокурые волосы, уложенные в модную, но неуместно сложную прическу, ярко-красные губы, платье, слишком нарядное и открытое для простого трактира. Она пахла дешевым парфюмом и дерзкой самоуверенностью.

Ее глаза, голубые и холодные, как лед в стакане виски, сразу же нашли его. И в них вспыхнул не просто интерес, а хищный, собственнический азарт.

– Ну, надо же, – ее голосок, сладкий и притворно-игривый, прорезал трактирный гул. – А я думала, все привидения на маяке водятся. А оно, оказывается, и к нам в гости заходить может.

Марк молча подошел к стойке, стараясь не смотреть на нее.

– Пива, – бросил он, глядя на полки за ее спиной.

Анабель медленно, с преувеличенной грацией, налила напиток в глиняную кружку и скользящим движением поставила перед ним. Ее пальцы с ярким лаком на мгновение задержались на его руке.

– Так скромен, – прошептала она, наклоняясь так близко, что он почувствовал запах ее духов. – И так силен. Интересно, что еще ты умеешь, кроме как молчать и пить?

Он отпил глоток, не отвечая, чувствуя, как под ее взглядом закипает кровь. Не от желания. От раздражения.

– Все в деревне гадают, кто ты, загадочный незнакомец, – она облокотилась на стойку, подпирая подбородок рукой, и смотрела на него, как кошка на мышь. – Одни говорят – беглый каторжник. Другие – шпион. А я… я думаю, ты – принц под прикрытием. Сбежал от скучной жизни, чтобы найти настоящую страсть.

Она говорила громко, нарочито, чтобы слышали все. Ее слова были игрой, провокацией.

– Я никто, – хрипло ответил он, отставляя кружку. – Просто ищу работу.

– Работу? – Анабель притворно удивилась, широко раскрыв глаза. – Для такого мужчины? Да тут любая девчонка будет счастлива, если ты просто посмотришь на нее! Но раз уж ты такой деловой…

Она перегнулась через стойку еще сильнее, и ее шепот стал интимным, ядовитым.

– У папы как раз есть дельце. Нужно кое-кого… присмотреть. Не всегда наши гости ведут себя прилично. Иногда нужна твердая рука, чтобы указать им на дверь. Ты выглядишь как раз тем, кто умеет убеждать. Сильно и молча.

Она предлагала ему работу вышибалы. Быть ее личным стражником, ее диким зверем на цепи. Быть рядом с ней.

– Плачу хорошо, – продолжила она, ловя его взгляд. – И бонусы… могут быть самыми разными. – Она многозначительно провела языком по губам.

Марк смотрел на нее, на эту красивую, пустую, опасную игрушку. Она была полной противоположностью Нине. Яркой, доступной, простой. С ней не нужно было гадать, не нужно было бороться. Она сама шла в руки. И в этом была ее гибельность.

Он видел, как на него смотрят мужики в трактире. В их взглядах читалась не просто неприязнь, а зависть. Зависть к тому, что эта деревенская королева обратила внимание на чужого, на изгоя.

Он отпил последний глоток пива и поставил кружку на стойку с таким звоном, что Анабель вздрогнула.

– Нет, – сказал он просто и твердо.

На ее лице на мгновение отразилось неподдельное изумление, а затем – обида и злость.

– Нет? – переспросила она, и ее голос потерял всю сладость. – А что, на маяке тебе предложили что-то получше? Или… кто-то?

Он не ответил. Развернулся и пошел к выходу, чувствуя, как ее взгляд, острый и злой, как лезвие ножа, впивается ему в спину.

– Ты пожалеешь! – крикнула она ему вслед, но ее голос потонул в общем гуле.

Он вышел на улицу, и холодный воздух ударил ему в лицо, смывая липкий запах духов и пива. Искушение было сильным. Быть рядом с той, что не требовала ничего, кроме его силы. Но он выбрал ту, что требовала всего. И сама отдавала – молча, сурово, по капле – свое спокойствие, свой кров, свои правила. И в этом выборе он впервые почувствовал нечто, отдаленно напоминающее самого себя. Того, кем он был когда-то. До того, как все сломалось.

Возвращение в маяк было похоже на возвращение преступника на место преступления. Каждый камень на тропе, каждый скрип половицы под ногами казались ему обвинением. Он вошел внутрь, стараясь двигаться бесшумно, но его тяжелое, уставшее дыхание и запах погреба, въевшийся в одежду, выдали его мгновенно.

Нина стояла у раковины, чистя картофель. Ее движения были резкими, отточенными. Она не обернулась, но ее спина выражала такое напряженное ожидание, что он почувствовал его кожей.

– Я… нашел работу, – прозвучал его голос, хриплый и неуверенный, нарушая давящую тишину.

Она медленно положила нож и картофелину, вытерла руки о полотенце и наконец повернулась. Ее взгляд скользнул по его грязной, мятой одежде, остановился на ссадинах на его руках, на том, как он стоит, чуть наклонившись, чтобы уменьшить боль в спине.

– Где? – единственное слово прозвучало как удар хлыста.

– В трактире. Чистил погреб.

Он не стал говорить о насмешках, об оскорбительной плате. Это было неважно. Важен был факт.

Нина молча подошла к столу, взяла его руку. Ее пальцы, холодные и уверенные, разжали его сжатые пальцы. Несколько монет со звоном упали на дерево.

– Это все? – спросила она, и в ее голосе не было ни насмешки, ни сочувствия. Была лишь констатация факта.

– Да.

– И что ты купишь на эти деньги? – ее вопрос прозвучал искренне любопытно. – Новую чашку? Новую рубашку? Еды на неделю?

Он молчал. Он и сам не знал. Эти деньги были для него не валютой, а символом. Символом его попытки.

– Ты не для этого мира, Марк, – тихо сказала она, отпуская его руку. – Ты – как этот маяк. Стоишь особняком. Ты можешь пытаться слиться с землей, с людьми, но ты всегда будешь чужой. Ты создан для другого. Для ветра. Для высоты. Для одиночества.

Она повернулась и снова принялась за картофель, ее движения снова стали точными и выверенными.

– Иди умойся. Ты пахнешь чужим потом.

Он остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя еще более потерянным, чем до этого. Его попытка вписаться, найти свое место, обернулась полным провалом. И самое страшное было то, что она, как всегда, оказалась права. Он был неприкаянным. Чужим среди своих. И самым чужим – здесь, в этом доме, который стал его единственным пристанищем.

Он послушно пошел в ванную, с трудом снимая грязную одежду. Его тело ныло, но душа болела сильнее. Он смотрел на свое отражение в зеркале – уставшее, осунувшееся лицо, глаза, в которых плескалась беспросветная тоска. Кто он? Беглый солдат? Неудавшийся работник? Вечная обуза?

Выходя из ванной, он услышал, как на кухне зазвенела посуда. Нина готовила ужин. И в этот момент он понял, что его место – не в деревне, не среди людей. Его место – здесь. Ровно до тех пор, пока она сама не вышвырнет его вон. И эта мысль была одновременно и утешительной, и унизительной.

Он был неприкаянным. Но у каждого неприкаянного должна быть своя гавань, пусть и временная. И его гаванью оказалась эта молчаливая, строгая женщина с глазами цвета морской бури.

Волнения сердца

Искушение всегда приходит в обличье простого выбора. Но настоящая сила – не в том, чтобы взять предложенное, а в том, чтобы остаться голодным, сохранив вкус к той пище, что не дается легко.

Звон колокольчика у входной двери разорвал привычную тишину маяка. Нина, возившаяся с механизмом линз на верхней платформе, даже не сразу поняла, что это не глюк ветра.

Внизу, в дверном проеме, стояла Анабель – в легком платье, которое трепал ветер, с корзинкой клубники в руках.

– Нинааа! Ты дома? – ее голос звенел, как фальшивая монета.

Ответа не последовало.

Анабель уже собиралась звать снова, когда в коридоре мелькнула тень.

Марк.

Он остановился, как вкопанный, увидев дочь трактирщика. Глаза – холодные, но Анабель этого не заметила.

– Ой! – она приложила руку к груди, делая вид, что испугалась. – А вы что жиивете здесь?

Марк молчал.

– Я Анабель, если вы забыли, – она протянула руку, браслеты звякнули. – Подруга Нины, мы с вами встречались на дня в деревне.

Ложь. Они никогда не были подругами.

Марк кивнул, но руку не взял.

– Она наверху, – бросил он и сделал шаг назад, явно давая понять, что разговор окончен.

Но Анабель уже входила внутрь, специально задевая его плечом.

– Какой вы… молчаливый, – она улыбнулась, глазами пробегая по его широким плечам, волевому подбородку. – Нина даже не сказала, что у нее такой… интересный гость.

Марк скрестил руки на груди.

– Работаю здесь.

– О-о-о, – она протянула звук, будто он сказал что-то пикантное. – А Нина-то как вас… нанимает?

В этот момент сверху раздались шаги.

– Анабель? – Нина спускалась по лестнице, вытирая руки о промасленную тряпку. – Ты зачем здесь?

Анабель рассмеялась:

– Принесла клубнику! Ну и… познакомиться, – она бросила взгляд на Марка, который буквально каменел на месте.

Нина посмотрела на корзинку, потом на Марка.

– Он не любит клубнику.

Анабель надула губки:

– А что любит?

– Тишину, – Нина взяла корзинку и открыла дверь пошире. – Спасибо. Теперь иди.

Когда дверь закрылась, Марк впервые за день расслабил плечи.

Нина поставила клубнику на стол.

– Прости.

Он пожал плечами:

– Не твоя вина.

– Нет, – Нина вздохнула. – Но теперь она будет приходить чаще.

Марк посмотрел в окно, где мелькала фигура Анабель, уходящая по дороге к деревне.

– Я буду на крыше, – сказал он и вышел.

Нина осталась одна с корзинкой ненужной клубники и странным чувством, будто что-то только что изменилось.

А вдалеке Анабель обернулась, еще раз взглянув на маяк – слишком долгим, слишком заинтересованным взглядом.

Нина склонилась над журналом учета, аккуратно выводя цифры при свете керосиновой лампы. Чернила ложились ровными строчками: "Проверка линз завершена. Механизм в норме." Пара часов пролетели незаметно и в обычных заботах.

Сверху донеслись последние удары молотка – Марк заканчивал чинить прохудившуюся крышу. Она собиралась позвать его на перевязку, как вдруг в дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, на пороге появилась Анабель с пирогом в руках, упакованным в клетчатую салфетку.

– Приветик! – она сияла, как будто их утренний разговор закончился иначе. – Принесла вишнёвый! Ты же любишь, Нина?

Нина медленно закрыла журнал.

– Ты сегодня уже приносила клубнику.

– Ой, ну это же другое! – Анабель шагнула внутрь, оглядываясь в поисках Марка.

В этот момент с чердака спустился он сам – рубашка мокрая от пота, волосы вперемешку с пылью, на скуле свежая царапина.

Анабель замерла, пирог слегка дрогнул в её руках.

– Ой, а вы… работаете, – она прогладила его взглядом с ног до головы.

Марк проигнорировал намёк, переведя взгляд на Нину.

– Перевязка?

Нина кивнула, вставая.

– Анабель, спасибо за пирог. Но мы заняты.

Анабель не сдвинулась с места.

– Я могу подождать! – она уже ставила пирог на стол, развязывая салфетку. – Марк, вы попробуете? Говорят, у меня… талант к выпечке.

Марк взял со стола бинты и флакон с антисептиком.

– Не люблю сладкое.

– Совсем? – Анабель надула губы. – Нина, как же ты его кормишь?

Нина взяла Марка за локоть, направляя к лестнице.

– Мясом. Рыбой. Молчанием.

Анабель засмеялась, но смех оборвался, когда Марк, не оглядываясь, последовал за Ниной наверх.

– Я оставлю пирог здесь! – крикнула она им вдогонку. – На всякий случай!

Дверь в комнату Нины закрылась.

Перевязка прошла в гнетущем молчании.

Нина сдирала старые бинты с марковых ребер, когда снизу донесся нарочито громкий голос:

– Ниночка, я все жду-у!

Марк закатил глаза и демонстративно застегнул рубашку, едва Нина закончила.

– Я спать, – бросил он и скрылся в своей комнате, хлопнув дверью так, чтобы было слышно внизу.

Анабель встретила Нину у подножия лестницы с лицом, полным фальшивого сочувствия:

– Ой, он такой… замкнутый. Тебе не тяжело с ним?

– Что тебе нужно, Анабель? – Нина протерла руки тряпкой, оставляя на ткани бурые пятна старой крови.

Красавица деревни принялась рассеянно крутить локон вокруг пальца:

– Да так… Новости узнать. Вся деревня гадает, кто этот мужчина у тебя живет. Говорят… – она наклонилась ближе

Нина замерла с тряпкой в руках.

– Ты к чему?

– Ой, да так! – Анабель рассмеялась, но глаза оставались холодными. – Просто интересно, как ты, такая правильная, пускаешь к себе неизвестных мужчин. Особенно после… ну, того случая с Лео.

Нина швырнула тряпку в ведро.

– Выходи.

– Марк тебе что, муж? Или… – Анабель не двигалась с места, – …ты его за долги держишь? Говорят, у него лицо преступника.

Нина распахнула входную дверь. Ночной ветер ворвался в комнату, задувая пламя лампы.

– Попрощалась с пирогом? – она кивнула на крыльцо, где бродячий кот уже увлеченно мурлыкал над вишневыми крошками.

Анабель побледнела, но быстро взяла себя в руки:

– Завтра приду с новым. Особенный рецепт.

Когда дверь закрылась, Нина обнаружила, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Из темноты коридора донелся тихий голос:

– Она опасна.

Марк стоял в тени, его лицо было скрыто, но плечи напряжены.

Нина не повернулась:

– Знаю.

– Завтра я уйду.

На этот раз она обернулась:

– Нет.

Впервые за все дни в ее голосе прозвучало нечто большее, чем раздражение.

Собственность.

Марк молча исчез в темноте.

А Нина осталась стоять у двери, слушая, как море шепчет предупреждения, которые она больше не могла игнорировать.

Нина осталась одна на кухне, когда Марк ушел.

Она налила себе чай – без сахара, слишком крепкий, не такой, как обычно – и села у окна, глядя на море.

– Он просто раненый, – сказала она вслух, будто проверяя, как звучат слова.

Тишина не ответила.

– Он уйдет. И все вернется на круги своя.

Лампа потрескивала, отбрасывая тени на стены.

Нина сжала чашку в руках, чувствуя, как жар проникает в пальцы.

– Он ничего не значит.

Но тогда почему она оставила чай у его двери? Почему запомнила, что он кладет три ложки сахара? Почему ее так бесит, что Анабель смотрит на него, как на диковинку в зверинце?

Она провела рукой по лицу.

– Ты с ума сошла. Он молчит, он опасен, он принес с собой кровь и проблемы.

Но в памяти всплыло, как он чинил крышу под дождем, как отвернулся, когда она перевязывала ему рану, как не взял протянутую руку Анабель…

Нина встала так резко, что чашка опрокинулась, оставив на столе темное пятно.

– Черт.

Она схватила тряпку, стала вытирать стол, но пятно только расползалось, как ее мысли.

– Он должен уйти.

Но даже произнеся это, она знала – если завтра он действительно соберется, она найдет причину остановить.

"Анабель слишком много спрашивает"."Крыша течет"."Рана не зажила".

Любую.

Нина закусила губу, глядя на свое отражение в черном окне.

– Ты врешь себе.

Отражение молчало.

А в комнате Марка не было слышно ни звука – ни шагов, ни дыхания, будто он уже исчез, оставив после себя только неудобные вопросы.

Нина погасила лампу и ушла в свою спальню.

Но даже там, в темноте, они продолжали крутиться в голове, как те самые линзы маяка – бесконечно, по одному и тому же пути.

Что с тобой не так? Почему? Зачем?

Ответа не было.

Только море за окном, которое знало правду, но хранило молчание.

Комната Марка была погружена во тьму, лишь полоска лунного света падала на кровать, где он сидел, сжимая голову в руках.

В углу, где тень была гуще всего, она стояла.

Аврора.

Такая, какой он запомнил ее в последний раз – с мокрыми волосами, с синими губами, с глазами, полными немого укора.

"Ты обещал," – шептало море за окном, принимая голос погибшей жены.

Марк сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Я знаю. Я помню.

"Она не заменит меня."

– Я не пытаюсь!

Он вскочил, шатаясь, и схватился за спинку кровати. Рана на боку горела, но эта боль была ничтожна по сравнению с той, что разрывала его изнутри.

– Я просто… не могу видеть, как она страдает из-за меня.

Тень сместилась, лунный свет упал на тумбочку, где лежала та самая чашка – с остатками мятного чая.

"Ты позволяешь ей заботиться."

Марк закрыл глаза.

– Она не знает, кто я. Что я натворил.

Тишина.

Потом – шелест волн, похожий на вздох.

"Но ты знаешь."

Он опустился на колени, лоб прижался к холодному полу.

– Я уйду завтра.

Но даже произнося это, он знал – это еще одна ложь.

Не себе.

Не Авроре.

А той, что спала за стенкой и, возможно, видела сны, в которых не было ни крови, ни предательства, ни этого проклятого маяка.

Лунный свет сместился, тень растворилась.

Марк остался один – с пустой чашкой, с невысказанными извинениями и с одной-единственной мыслью, которая жгла сильнее любой раны:

Она пожалеет, что вообще открыла тебе дверь.

А за окном море шептало:

"Поздно."

Утро застало Нину в подвале, где пыльные сундуки хранили вещи, оставшиеся от отца. Она достала рубашку – простую, холщовую, с вытертыми на локтях местами – и вдруг замерла, прижимая ткань к лицу, как будто искала в ней запах, который давно выветрился.

Когда она постучала в дверь Марка, ответа не последовало.

– Я вхожу, – предупредила она и распахнула дверь.

Марк стоял у окна, уже одетый в свои рваные, выстиранные до дыр вещи. Его плечи напряглись, когда он увидел, что она держит в руках.

– Ты не сможешь уйти в этом, – Нина положила рубашку и брюки на кровать. – Ты и трех шагов не пройдешь, прежде чем Анабель поднимет на уши всю деревню.

Он не шевелился.

– Мне нельзя оставаться, – наконец произнес он.

– Почему?

Тишина.

Нина скрестила руки.

– У тебя есть куда идти?

Марк повернулся. Его глаза были красными, будто он не спал всю ночь.

– Нет.

– Тогда пока оставайся.

Она сделала шаг назад, к двери, но его голос остановил ее:

– Ты не знаешь, кто я.

– Знаю, – Нина пожала плечами. – Ты Марк. Ты плохо говоришь о себе. И ты ужасно разбираешься в чае.

Уголок его губ дрогнул – почти улыбка, но не совсем.

– Я не заслуживаю этого.

– Решаю я.

Она уже выходила, когда он окликнул ее снова:

– Нина.

– Что?

Марк смотрел на одежду на кровати, потом на нее.

– Спасибо.

Нина кивнула и закрыла дверь.

В коридоре она прислонилась к стене, вдруг осознав, что дышит так, будто только что поднялась по всем 67 ступеням.

А в комнате Марк медленно поднял рубашку, провел пальцами по потертой ткани, как будто боялся оставить на ней следы.

Они оба понимали – это не просто одежда.

Это доверие.

И, возможно, начало чего-то, что ни один из них не был готов назвать.

Отпечаток

Самое опасное в одиночестве – не отсутствие звуков, а то, как громко начинает биться собственное сердце, когда его кто-то почти касается

Утро было тихим, настолько тихим, что слышалось, как солнце скользит по гребням волн, окрашивая их в розовый и золотой. Воздух в комнате под маяком был наполнен лишь шепотом далекого прибоя, криками чаек и густым ароматом свежесваренного кофе. Нина стояла у плиты, ее движения были выверенными, почти механическими, но сегодня в них проскальзывала какая-то несвойственная ей нервность. Она чувствовала его присутствие еще до того, как он вошел.

Марк переступил порог кухни, и пространство между ними внезапно сжалось, стало осязаемым и плотным, как морской туман. Он молча протирал руки грубой, промасленной тряпкой – он пытался починить заевший замок на сарае, еще одна его робкая, неуклюжая попытка быть полезным. Он пах соленым ветром, деревом и мужским потом. Не отталкивающе, а… по-земному, по-настояшему.

Нина, не глядя на него, повернулась с дымящейся чашкой в руках, чтобы отнести ее к столу. В тот же миг он потянулся к сахарнице.

Их пальцы встретились.

Случайно. Мимолетно. Всего на долю секунды.

Но для Нины этого хватило.

Ее пальцы, холодные от фарфора, коснулись его кожи – шершавой, теплой, живой. Она вздрогнула так сильно, что кофе едва не выплеснулся через край. Чашка замерла в ее руке, зеркальная темная поверхность напитка отразила ее широко распахнутые глаза, полные неподдельного, животного испуга.

Он не отдернул руку. Он застыл, ощутив это крошечное прикосновение как нечто огромное и хрупкое, что можно разрушить одним неверным движением. Его большая, сильная рука, привыкшая сжимать весло, веревку, а может, и нечто более страшное, теперь замерла в сантиметре от ее изящных, но таких же сильных пальцев. Контраст был оглушительным.

И тогда она почувствовала это. Не просто испуг. Не просто неловкость. Что-то острое и горячее кольнуло ее глубоко в груди, под самым сердцем, и разлилось по всему телу трепетной, предательской волной. Сердце ее, обычно бившееся ровно и методично, как механизм маяка, вдруг сорвалось с ритма. Оно пропустило удар, замерло, а затем застучало с такой бешеной силой, что ей показалось, будто его стон слышен во всей комнате. Этот стук отдавался в висках, гудел в ушах, был унизительно громким.

«Он слышит, – промелькнуло у нее в голове с панической ясностью. – Он должен слышать».

– Прости, – выдохнула она, и ее голос прозвучал чужим, сдавленным. Она резко, почти грубо, отдернула руку, как будто прикосновение было раскаленным железом.

В этот момент чайник на плите, словно почувствовав ее смятение, зашипел яростнее, выпуская клубы пара, заполняющие кухню влажным туманом. Но Нина уже не видела и не слышала ничего. Она рванула к двери, чуть не расплескав драгоценный кофе, ее ноги заплетались о собственные половицы.

– Я… маяк… проверить… – слова, как и ее мысли, разлетались на осколки. Она не смотрела на него, не могла. Она просто бежала, чувствуя, как жар пылает на ее щеках.

Марк не остановил ее. Не сказал ни слова. Он остался стоять у стола, глядя на свои пальцы. Туда, где секунду назад была ее кожа. Там оставалось ощущение – мимолетное, почти невесомое, но настойчивое. Тепло. И странная, щемящая пустота, когда оно исчезло.

А Нина бежала. Вверх, по винтовой лестнице, сердце колотилось в такт ее шагам, отчаянно и громко.

67 ступеней.

Первые десять: «Это ничего не значит. Случайность. Неловкость».

Следующие двадцать: «Он почувствовал? Он должен был почувствовать, как я дрожала».

Еще двадцать: «Почему я убежала? Как глупая девочка. Это непрофессионально. Это слабость».

Последние семнадцать: «Но его рука… она была такой… настоящей».

167 ударов сердца.

Каждый удар был отголоском того мгновения. Каждый выкрикивал ей что-то новое – то панику, то стыд, то что-то еще, теплое и пугающее, что она отказывалась признать.

67 причин, почему этот миг был ошибкой.

Он – раненый зверь с темным прошлым. Она – хранительница света и порядка. Между ними – пропасть. Он уйдет. Он должен уйти. Ее мир не выдержит этого хаоса, этой… уязвимости.

Но когда она, наконец, вбежала на самый верх, захлопнула за собой люк и прислонилась спиной к холодному, спасшему ее стеклу фонаря маяка, ее губы дрогнули. Не от страха. И не от стыда. В уголках ее рта, против ее воли, задрожала маленькая, сбивчивая, предательская улыбка. А по щеке, смешиваясь с потом от бега, скатилась одна-единственная слеза – горячая, соленая, как море внизу, и такая же неподконтрольная.

Внизу, на кухне, Марк медленно разжал кулак, отпуская то, чего никогда по-настоящему не держал. Не ее. Всего лишь миг. Всего лишь отпечаток.

Но в тишине, нарушаемой лишь шипением чайника, этот отпечаток говорил громче, чем любые слова, которые они так и не решались произнести. Он говорил о возможности. О трещине в ледяной броне. О начале чего-то, что пугало их обоих гораздо больше, чем одиночество.

Шторм, который знает имена

Тишина после бури бывает разной. Иногда это – затишье. А иногда – звук того, как одинокая женщина с нечеловеческой точностью раскладывает столовые приборы, пытаясь собрать по кусочкам свою разбитую защиту

Первым признаком был не ветер, а тишина. Мертвая, гнетущая, неестественная тишина, повисшая над морем ближе к вечеру. Воздух стал густым и тяжелым, будто пропитался свинцом. Море, еще недавно игриво поблескивавшее на солнце, застыло в зловещем оцепенении, его поверхность напоминала матовое, серое стекло. Птицы умолкли, притихли, чувствуя нечто, недоступное человеческому нутру.

Нина стояла на вышке, и каждый ее нерв был натянут струной. Она не просто видела надвигающуюся бурю; она чувствовала ее кожей, слышала в звенящей тишине, вдыхала ее запах – острый, металлический, предгрозовой.

– Будет худшим за десятилетие, – тихо произнесла она, не обращаясь ни к кому, просто констатируя факт, как записывала бы его в журнал.

И тогда пришел ветер. Не порывами, а одним-единственным, оглушительным ударом, который содрогнул каменную кладку маяка до самого основания. Он завыл в расщелинах скал, словно раненый великан, и этот вой моментально затмил все остальные звуки мира.

Нина действовала с холодной, отточенной быстротой. Ее тело стало продолжением маяка, таким же несгибаемым и подчиненным долгу. Она проверила крепления ставень, заглушила ненужные приборы, принесла дополнительные запасы керосина для аварийных ламп. Ее движения были лишены суеты, каждое – выверено и необходимо. Это был танец со смертью, отточенный годами одиночества.

Марк стоял внизу, в главной комнате, прислонившись к косяку двери, и смотрел в заледеневевшее от дождя окно. Но он не видел бушующую стихию. Каждый удар грома, каждый ослепительный разряд молнии выдергивал его из настоящего и швырял в прошлое.

ВСПОЛОХ.

Мир за окном взорвался ослепительно-белым светом. На мгновение стало ярче, чем в полдень. И в этой вспышке он увидел не скалы и пену, а ее. Аврору. Она стояла на палубе их маленькой яхты, смеясь, запрокинув голову, ее светлые волосы развевались на ветру, как боевое знамя. «Быстрее, Марк! – кричала она. – Лови ветер!» Ее голос был полон азарта, бесстрашия, веры в его умение и в милость моря.

УДАР ГРОМА.

Звук обрушился на маяк, заставляя дребезжать стекла. Этот грохот слился в его памяти с оглушительным треском мачты, ломающейся под напором чудовищной волны. Он снова почувствовал ледяную хватку воды, заливающей рот и легкие, и ее руку, которую он держал, и которую потом… отпустил.

ВСПОЛОХ.

Молния, извиваясь, как змея, ударила в скалу у подножия маяка, осветив на мгновение бурлящий ад. И в этом аду он снова увидел ее лицо. Но теперь оно было искажено ужасом. Вода заливала палубу, яхта кренилась. «Марк!» – это был уже не возглас восторга, а крик отчаяния. Ее пальцы впились в его руку с такой силой, что оставили синяки. Синяки, которые он видел на своей коже еще несколько дней спустя.

УДАР ГРОМА.

Казалось, небеса разверзались прямо над их головами. Марк зажмурился, но это не помогало. Он слышал другой грохот – грохот падающих в воду обломков, ее последний, захлебывающийся крик, и оглушительную тишину, которая наступила потом. Тишину его вины.

– Держись за что-нибудь! – резкий, как удар бича, голос Нины вернул его в настоящее.

Она спустилась вниз, мокрая, с волосами, прилипшими к лицу, но с абсолютно ясным и холодным взглядом. Она двигалась по комнате, проверяя замки, подбирая с пола упавшую кружку. Ее спокойствие в самом сердце хаоса было почти сверхъестественным.

Он смотрел на нее, и в его душе боролись два урагана. Один – из прошлого, полный боли, смерти и ее имени, которое он мысленно выкрикивал с каждым ударом грома: «Аврора!». Другой – здесь и сейчас, яростный, живой, воплощенный в этой женщине, которая не бежала от стихии, а стояла насмерть против нее.

Нина, закончив обход, остановилась посреди комнаты, тяжело дыша. Ее взгляд упала на него. Она увидела не просто испуг. Она увидела в его глазах целую вечность страдания. Он был не здесь. Он был там, в своем личном аду.

И тогда, сквозь рев ветра и грохот грома, она крикнула ему, не имя его погибшей жены, а то, что было правдой в эту секунду:

– Я здесь!

Всего два слова. Но они, как якорь, впились в бушующее море его памяти. Он медленно перевел на нее взгляд, и в его глазах что-то дрогнуло. Призрак Авроры на мгновение отступил, затмеваемый живой, реальной женщиной перед ним.

Шторм бушевал с прежней силой. Маяк содрогался под его натиском. Но внутри, в этой маленькой комнате, родилось что-то новое. Хрупкое, как пламя свечи в ураган. Но живое. Он смотрел на нее, а она смотрела на бурю за окном, и впервые за долгие годы он чувствовал не разъедающее одиночество, а странное, щемящее чувство связи. С тем, кто, как и он, знал цену ярости моря и ценил тишину после бури.

Ночь была бесконечным сражением. Каждый новый яростный порыв ветра угрожал сорвать ставни, каждый водяной смерч, обрушивавшийся на башню, казался последним. Нина металась между этажами, проверяя крепления, вытирая воду, подкладывая тряпки в щели, откуда сочилась влага. Ее тело горело от усталости, но разум оставался ясным и холодным – автоматизм, доведенный до совершенства годами.

Марк не мог помочь по-настоящему. Его тело еще не восстановилось, а душа была измотана призраками, вызванными бурей. Но он был там. В ее тени. Подавал ей инструменты, держал дверь, когда она выбегала на минутную проверку, отдраивал пол, пока она была наверху. Он был молчаливым, неуклюжим, но присутствующим. И в этом адском хаосе его присутствие из раздражающего стало… чем-то иным. Опохой. Точкой отсчета в кромешном мраке и реве.

К утру шторм исчерпал свою ярость. Он не стих, а скорее выдохся, отполз прочь, унося с собой самые темные тучи и оставляя после себя израненный, но непокоренный мир. Ветер превратился в усталый шепот, дождь – в редкие, тяжелые капли, стекающие по стеклам.

В доме воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Они стояли посреди главной комнаты – два уцелевших корабля после битвы. Оба мокрые, грязные, с трясущимися от перенапряжения руками. Воздух был насыщен запахом моря, влажной шерсти и их общего, выстраданного победа.

Нина, опершись о стол, пыталась перевести дух. Ее взгляд упала на Марка. Он стоял, глядя в окно, на первые проблески рассвета, окрашивающие небо в перламутровые тона. Его профиль в этом призрачном свете казался высеченным из камня – усталым, печальным и невероятно красивым.

Она не помнила, чтобы подошла к нему. Это получилось само собой. Ее ноги, ватные от усталости, сами понесли ее вперед. Она остановилась в сантиметре от него, подняла руку и, не касаясь, провела ладонью в воздухе вдоль его плеча, словно стирая с него пыль прошедшей битвы.

Он вздрогнул и медленно повернулся к ней. В его глазах не было испуга или отторжения. Была та же усталость, та же пустота после бури, и в глубине – вопрошание.

Их взгляды встретились и сцепились. Тишина между ними снова стала густой, но на этот раз не неловкой, а тягучей, сладкой и опасной. Он видел капли дождя на ее ресницах, тень рельефных скул, упрямую линию губ. Она видела боль в его глазах и силу, которую он пытался скрыть.

Он наклонился. Медленно. Давая ей время отступить.

Она не отступила. Ее сердце заколотилось, но уже не от страха, а от предвкушения. От желания ощутить что-то настоящее, живое, после ночи, полной смерти и призраков.

Их губы почти соприкоснулись. Она уже чувствовала тепло его дыхания, видела, как темнеют его зрачки. Ее глаза медленно закрылись…

И в этот миг, в щели между двумя сердцами, ворвался призрак.

Аврора.

Не в виде видения, а как внезапный, леденящий душу укол памяти. Ее смех. Ее запах – не моря и пота, а дорогих духов и солнца. Ее голос, зовущий его по имени в последний раз, не с упреком, а с любовью.

Это было как удар током. Марк рванулся назад, словно обжегшись. Его лицо исказилось гримасой такой физической боли, что Нина инстинктивно отшатнулась.

– Нет… – прошипел он, сжимая виски пальцами, зажмурившись. – Я не могу…

Он не смотрел на нее. Он видел другую. Тую, которую не смог спасти. Ту, чью память он предавал этим почти-поцелуем.

Он развернулся и почти побежал к двери, на ходу натягивая мокрый плащ. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто в доме снова разразился гром.

Нина осталась стоять одна посреди тихой, опустошенной комнаты. Губы ее горели от несостоявшегося прикосновения. А в ушах звенела оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным, одиноким стуком ее собственного сердца. Она медленно подняла руку и коснулась своих губ кончиками пальцев.

Они были холодными. Совершенно холодными. И впервые за много лет ей захотелось заплакать не от ярости или усталости, а от чего-то другого. От чего-то бесконечно горького и бесполезного, что пришло вместе с рассветом и унесло с собой последние остатки ее иллюзий.

Дверь в его комнату захлопнулась не просто с грохотом. Она захлопнулась с тем окончательным, бесповоротным звуком, с каким падает гильотина. Марк прислонился к деревянным панелям спиной и медленно сполз по ним на пол, как подкошенный. Дыхание вырывалось из его груди прерывистыми, свистящими рывками, но это была не одышка. Это были подавленные, беззвучные рыдания, которые разрывали его изнутри, не находя выхода.

Темнота в комнате была густой, почти осязаемой, но она не могла скрыть от него тех образов, что плясали перед его внутренним взором. Два лица. Две женщины.

Аврора. Ее образ был ярким, как вспышка молнии. Он видел ее в их солнечной гостиной, в платье цвета лаванды, с веточкой фрезии в волосах. Она смеялась, подбрасывая в воздух шелковый шарф. «Поймай, Марк!» А потом тот же шарф, мокрый, тяжелый, выскальзывал из его ослабевших пальцев в ледяную воду. Он снова чувствовал тот последний, отчаянный взгляд, полный не укора, а недоумения. «Почему ты отпустил?» – словно спрашивали ее глаза. И снова – пустота. Тишина. Вина. Острая, как стекло, и тяжелая, как свинец.

Нина. Ее образ был другим. Не ярким, а… настоящим. Строгим, как линии ее маяка. Сильным, как скала, на которой он стоял. Он чувствовал тепло ее кожи, которое чуть не ощутил своими губами. Видел капли дождя на ее ресницах, похожие на слезы, которых она никогда не проливала. Слышал ее голос, прорезающий рев бури: «Я здесь!»

И этот контраст сводил его с ума.

«Предатель, – прошипел он в темноту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Гнусный, ничтожный предатель».

Он бил себя кулаком в грудь, в то место, где под шрамом от пули билось его предательское сердце. Оно хотело Нины. Оно жаждало ее спокойной силы, ее молчаливого понимания, той жизни, что она предлагала своим простым, суровым бытом.

«Ты забываешь ее! – кричал в нем внутренний голос, голос его мучителя. – Ты хочешь заменить ее этой… этой дикаркой с маяка! Ты смеешь желать счастья, когда она лежит на дне?»

Он схватился за голову, пытаясь выбросить из памяти почти-поцелуй. Но чем яростнее он сопротивлялся, тем ярче вспыхивало это воспоминание. Мягкость ее дыхания. Доверие в ее глазах, когда она не отстранилась. А потом – его собственное, позорное бегство.

«Трус. Не только тогда, в море. Но и сейчас. Ты боишься жить. Боишься смотреть ей в глаза. Боишься ее… потому что она сильнее тебя. Она выстояла. А ты – сломался».

Он поднялся с пола и, шатаясь, подошел к маленькому зеркалу над умывальником. В тусклом свете, пробивающемся из-под двери, он видел свое отражение – изможденное, осунувшееся лицо, глаза, полные самоотвращения.

«Кто ты теперь? – спросил он у своего отражения. – Вдовец, который не может хранить верность памяти? Беглец, который прячется за юбкой женщины? Или просто пустое место, которое занимает чужую комнату и вносит хаос в чужую жизнь?»

Ответа не было. Был только стыд. Горячий, всепоглощающий, сжигающий изнутри.

Он снова рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла стиральным порошком Нины. Чужим, чистым, простым запахом. Запахом жизни, которая продолжалась без него. И в которой ему не было места.

Он был заперт. Не в этой комнате. В каменном мешке собственной вины. С одной стороны – призрак прошлого, который он боготворил и перед которым преклонялся. С другой – реальность настоящего, которая манила его своим суровым, но честным светом.

И он не мог сделать шаг ни в одну, ни в другую сторону. Он мог только биться о стены этого мешка, пока не истечет кровью от собственного малодушия. А снаружи оставалась она. Та, что была и маяком, и тюремщиком. И единственной, кто могла бы его освободить, если бы он только нашел в себе силы протянуть руку.

Комната Нины была такой же, как и она сама – аскетичной, чистой, лишенной всяких излишеств. Грубый деревянный комод, узкая кровать с идеально заправленным одеялом, один стул. Никаких фотографий, безделушек, намека на личную жизнь. Лишь на прикроватной тумбочке лежала потрепанная книга по навигации и старый, тусклый компас.

Она стояла посреди этой клетки, которую сама для себя создала, и дрожала. Мелкой, предательской дрожью, которую не могла остановить. Платье, в котором она боролась со штормом, было мокрым, грязным и пахло страхом, потом и его близостью. Ей нужно было снять его. Сейчас же.

Пальцы не слушались, когда она расстегивала пуговицы. Ткань, прилипшая к коже, отдиралась с тихим шорохом, словно сдирая с нее и тот миг, тот почти-поцелуй. Она сбросила платье на пол, в кучу, как труп врага. Осталась в одной тонкой сорочке, чувствуя холод комнаты на своей коже. Мурашки побежали по рукам.

Она подошла к комоду и открыла его. Ряд одинаковых серых платьев, сложенных с армейской точностью, смотрели на нее пустыми глазницами. Ее униформа. Ее доспехи. Она взяла верхнее. Ткань была грубой, но знакомой. Предсказуемой.

Она надела его, и сквозь ткань все еще чувствовалось призрачное тепло его тела, стоявшего так близко. А на губах – ледяной ожог от его несостоявшегося прикосновения.

И тогда, застегивая последнюю пуговицу у горла, она поймала свое отражение в темном окне. Бледное лицо, огромные глаза, в которых плескалась непролитая буря. И по ее щеке, решительно и беззвучно, скатилась одна-единственная слеза. Она проложила чистый след по запыленной коже, как луч маяка по грязной воде.

Нина резко провела рукой по лицу, смахивая эту слабость, это предательство собственных правил. След остался, влажный и холодный.

Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи и вышла из комнаты. Ее шаги по коридору были четкими, отмеренными. Она спустилась вниз, на кухню.

Бардак, оставленный штормом, встретил ее молчаливым укором. Сдвинутая мебель, лужи на полу, разбросанные тряпки. Хаос. Тот самый хаос, что принес с собой он.

И она набросилась на него. Не с яростью, а с холодной, нервной педантичностью. Она не просто убиралась. Она совершала ритуал. Ритуал изгнания.

Шаг первый: Вытереть пол.

Она взяла тряпку и принялась вытирать лужи. Не просто стирать воду, а выводить идеальные, сухие квадраты на деревянном полу. Каждое движение – резкое, отточенное. Она стирала следы его мокрых сапог, следы их общей ночи.

Шаг второй: Расставить мебель.

Она вернула каждый стул, каждый стол на его законное, отведенное много лет назад место. Она вставала на колени, чтобы проверить зазоры между ножками и начерченными на полу мелом метками. Все должно было быть идеально. Только идеальный порядок мог заглушить хаос в ее душе.

Шаг третий: Приготовить завтрак.

Она поставила на плиту кастрюлю с водой. Отмерила ровно семь столовых ложек овсяных хлопьев. Достала два яйца. И замерла. Два. По привычке. Потом, с резким движением, одно яйцо она убрала обратно в корзину. Одно. Только одно. Для себя.

Она стояла у плиты и смотрела, как закипает вода. А в ушах у нее стоял грохот шторма и тихий, предательский шепот: «Я не могу…»

Она сжала край стола так, что костяшки побелели. Потом взяла ложку и начала помешивать кашу. Ровно шестьдесят раз по часовой стрелке. Потом шестьдесят – против.

Ритм. Порядок. Контроль. Это было все, что у нее осталось. Единственный способ не слышать, как в соседней комнате молча разбивается чье-то сердце. И ее собственное.

Острые ракушки

Каждая ракушка – это шрам на теле океана, превращенный в драгоценность

Дождь, начавшийся после шторма, не утихал несколько дней. Он был не яростным, а унылым, настойчивым, словно сама природа оплакивала что-то безвозвратно утраченное. Именно в такое серое, тоскливое утро Нина надела свой просмоленный плащ и пошла не к маяку, а в противоположную сторону – к дому Эльзы.

Старуха жила на самом отшибе, где деревня уже переходила в дикий, поросший вереском пустырь. Ее хижина, сложенная из темного, почти черного камня, казалась продолжением скалы. Дым из кривой трубы поднимался тонкой, сизой струйкой, пахнущей не дровами, а какими-то кореньями и сушеными травами.

Нина постучала в низкую, покосившуюся дверь. Ей открылась Эльза. Лицо ее было похоже на сморщенное осеннее яблоко, но глаза – живые, пронзительные, цвета старого золота, – видели насквозь.

– Зашла, – констатировала старуха, не выражая ни удивления, ни радости. – Чай с полынью будет. От сырости.

Внутри хижина была такой же аскетичной, как и комната Нины, но ее аскеза была иного рода. Не выверенный порядок, а первобытная, почти звериная функциональность. Пучки сухих трав висели под потолком, на полках стояли глиняные горшки с мазями, на столе лежали причудливые камни и пожелтевшие кости.

Нина села на табурет, сняв плащ. Она не сказала, зачем пришла. Эльза и так знала. Она поставила между ними две глиняные чашки и налила темного, горько пахнущего отвара.

– Твои шаги стали тяжелыми, – начала Эльза, не глядя на нее, а уставившись в свою чашку. – Раньше ты ступала, как чайка по воде. Легко. Сейчас – будто якорь за спиной тащишь.

Нина молча отпила глоток. Горечь разлилась по языку, но была кстати.

– Шторм вымотал, – сухо ответила она.

– Шторм, – фыркнула Эльза. – Шторм приходит и уходит. А якорь – он остается. Он вонзается в дно и держит. Или тянет на дно. Смотря какой якорь.

Нина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она хотела было сказать что-то резкое, но Эльза подняла на нее свой взгляд-буравчик.

– Дай руку.

– Не надо, Эльза.

– Дашь, – старуха сказала это не как просьбу, а как приговор.

Нина, сама не понимая почему, медленно протянула ей руку. Ее ладонь, покрытая старыми мозолями и свежими царапинами, легла в сухую, шершавую, как кора, ладонь ведьмы.

Эльза долго смотрела на линии, водила по ним своим корявым пальцем. Ее лицо было непроницаемым.

– Вижу воду, – прошептала она. – Много воды. И корабль. Не твой. Чужой. Разбитый. Его выбросило на твой берег.

Нина попыталась отдернуть руку, но Эльза держала ее с неожиданной силой.

– Он не пустой, этот корабль, – продолжала старуха, и ее голос стал глухим, будто доносился из-под земли. – На нем есть груз. Тяжелый. Темный. Груз чужих теней и несделанных выборов. Он пахнет… порохом и солью. И чужими слезами.

Нина замерла. Она чувствовала, как по ее руке, через прикосновение Эльзы, будто проходит ток. Это было неприятно, жутко, но… правдиво.

– Он принес с собой бурю, – Эльза подняла глаза, и в них горел странный огонь. – Не ту, что с неба. А ту, что в крови. Бурю, что рано или поздно смоет все. Или построит новое. Смотря куда подует ветер.

– Хватит, – тихо сказала Нина, наконец вырывая руку. Ее ладонь горела. – Я не за этим пришла.

– А зачем? – Эльза снова стала просто старой, уставшей женщиной. – За мазью для спины? Ты пришла, потому что твое молчание стало тебе поперек горла. А говорить не с кем. Со мной – можно. Я ведь все равно никому не поверю.

Нина встала, ее лицо снова стало каменной маской.

– Мне пора. Маяк не ждет.

– Маяк подождет, – Эльза проводила ее до двери. На пороге она вдруг положила свою легкую, как птичья кость, руку Нине на плечо. – Девочка. Одинокая скала обрастает ракушками. Это нормально. Но некоторые ракушки – острые. Они режут. Прежде чем дать им прирасти, подумай – готов ли ты к порезам.

Нина не ответила. Она вышла на сырой, промозглый воздух и пошла прочь, не оглядываясь. Но слова Эльзы шли за ней по пятам, как ее собственная тень.

«Чужой корабль… Груз теней… Бурю в крови… Острые ракушки…»

Они были образны, туманны, как все предсказания. Но в них была ужасающая точность. Они называли вещи своими именами, теми именами, которые она сама боялась себе произнести.

И теперь, глядя на темный силуэт маяка вдали, она думала не о его свете, а о том грузе чужих теней, что теперь спал в одной из его комнат. И о том, готова ли она к порезам. Ответа, как всегда, не было. Был только ветер, дождь и тяжесть того якоря, что она теперь тащила за собой.

Нина шла обратно к маяку, и слова Эльзы висели на ней тяжелым, мокрым плащом. «Острые ракушки». Она почти физически чувствовала их на своей коже – воображаемые порезы от чужих тайн, от его боли, от собственной внезапной слабости.

И тогда, словно в насмешку, тучи над морем разорвались. Яркий, почти жестокий после дней ненастья солнечный свет хлынул на землю, заливая все вокруг золотом. Он слепил глаза, заставляя щуриться, и казался неуместным, оскорбительным в ее мрачном настроении. Природа будто говорила: «Твои бури – ничто. Мир продолжается».

Она вышла на берег, и картина, открывшаяся ей, заставила ее замереть на краю тропы.

У самого подножия маяка, на прогретых солнцем камнях, копошилась группа деревенских ребятишек. Они собирали ракушки, выброшенные штормом, и складывали их в подолы своих рубах. А посреди них, сидя на большом валуне, был Марк.

Он не строил из себя веселого дядю. Не улыбался. Он сидел, сгорбившись, его лицо все еще хранило следы вчерашней битвы с призраками. Но в его руках был моток прочной нитки и большая игла. И он… нанизывал ракушки.

Дети, обычно дикие и пугливые, толпились вокруг него, протягивая самые красивые находки.– Вот эта блестит! – кричала маленькая рыжая девчонка.– А у меня дырка уже есть! – хвастался карапуз, суя Марку почти целую ракушку-гребешок.

И он брал их. Молча. Аккуратно. Его большие, неуклюжие пальцы, способные ломать и крушить, с неожиданной нежностью подбирали хрупкие раковины. Он продевал нитку через отверстия, и на веревочке одна за другой вырастала гирлянда из перламутра и причудливых форм.

Солнце играло на перламутровых боках ракушек и на его темных волосах. Детишки смеялись, их звонкие голоса сливались с криком чаек. Это была идиллия. Та самая, что Нина видела лишь издалека, как наблюдает за жизнью с другой планеты.

И она увидела его взгляд. Он был прикован к гирлянде в его руках. Но в его глазах не было детской радости. Была та же сосредоточенность, с какой он пытался чинить замок или мыть чашку. Это была работа. Попытка создать, а не разрушить. Связать что-то хрупкое и красивое, а не разорвать в клочья.

И тут один из мальчишек, заигравшись, потянул за нитку. Гирька ракушек дрогнула, и самая большая, идеально белая раковина сорвалась и упала на камень, разбившись на несколько острых осколков.

Наступила мгновенная тишина. Малыш испуганно смотрел то на осколки, то на Марка.

А Марк… он не рассердился. Он не нахмурился. Он медленно наклонился, подобрал самый крупный осколок, острый, как бритва, и несколько секунд просто держал его в ладони, глядя на него. Он смотрел на этот осколок так, будто видел в нем всю свою жизнь – разбитую, не подлежащую восстановлению.

Потом он поднял на мальчика взгляд и очень тихо сказал:– Ничего. Бывает.

Его голос был хриплым, но мягким. Он взял другую ракушку и продолжил нанизывать.

Нина стояла в тени скалы и не могла пошевелиться. Слова Эльзы звенели у нее в ушах: «Острые ракушки». Она видела их прямо сейчас – и в его руке, и в его душе. И видела, как он, сам весь состоящий из острых осколков, пытается создать что-то цельное для этих детей.

Он не заметил ее. Он был поглощен своим молчаливым искуплением. А она, отвернувшись, пошла к маяку, оставляя его в этом пятне солнечного света, с гирляндой ракушек и детским смехом. И впервые ее собственная, выстроенная из гранита крепость, показалась ей не убежищем, а самой большой и самой острой ракушкой из всех. Такой, что резала изнутри, не давая вырваться наружу.

Нина уже почти дошла до двери маяка, когда ее окликнул тоненький, пронзительный голосок.

– Смотрите! Это тетя Нина с маяка!

Она обернулась. Рыжая девчонка, та самая, что кричала про блестящую ракушку, стояла и показывала на нее пальцем. Остальные дети, словно стайка воробьев, подняли головы. На секунду в их глазах мелькнула привычная робость перед суровой смотрительницей. Но солнечный свет и необычность ситуации сделали свое дело.

– Тетя Нина! – крикнул тот самый карапуз, что разбил ракушку. Он подбежал к ней, запыхавшийся, с сияющими глазами, и потянул ее за подол плаща. – Твой друг! Он очень хороший!

Этот простой, бесхитростный возглас прозвучал как выстрел в тишине ее души. Нина застыла, не зная, как реагировать.

– Да-да! – подхватила рыжая девчонка, подбегая ближе. – Он нам бусы делает! Из ракушек!– И не ругается! – добавил еще один мальчуган, вытирая нос рукавом. – Я ему всю нитку запутал, а он ничего!– А мне он сказал, что у меня самая красивая ракушка! – похвасталась маленькая девочка с двумя косичками, сжимая в грязном кулачке розовый гребешок.

Они окружили ее, щебетали, наперебой рассказывая, перебивая друг друга. Их слова были простыми, чистыми, как морская вода после шторма. Они не видели в Марке ни беглеца, ни опасного незнакомца, ни груз чужих теней. Они видели просто большого, молчаливого дядю, который умел делать красивые вещи и не сердился, когда что-то шло не так.

Нина стояла, опустив руки, и слушала этот детский хор. Она смотрела поверх их голов на Марка. Он поднялся с валуна и стоял, все еще сжимая в руке незаконченную гирлянду. Он смотрел на нее, и в его глазах читалась та же растерянность, что и в ее душе. Он, вероятно, ждал, что она холодно кивнет и уйдет, захлопнув дверь. Как всегда.

Но она не двигалась. Детские слова, словно теплый ветер, растапливали лед вокруг ее сердца по крошечной крупинке.

– Он… не мой друг, – попыталась она сказать, но голос ее дрогнул и сорвался на полуслове. Это была правда, но в устах этих детей она звучала фальшиво и жестоко.

– А чей же? – удивилась рыжая девчонка. – Он же у тебя живет!– Он тебе помогает? – спросил карапуз. – Мой папа говорит, что ты одна, и это тяжело.

Эти простые детские вопросы были страшнее любых допросов деревенских сплетниц. На них не было правильного ответа.

Марк сделал шаг вперед. Он молча протянул Нине ту самую гирлянду из ракушек. Она висела на его ладони, переливаясь на солнце, хрупкая и невероятно сложная.

– Для маяка, – хрипло произнес он. – Чтобы… не так пусто было.

Их взгляды встретились над головами детей. И в этот миг все слова Эльзы, все страхи, все «острые ракушки» отступили перед одной простой, детской правдой, высказанной вслух: «Он очень хороший».

Нина медленно, почти неверя самой себе, протянула руку и взяла гирлянду. Ракушки звякнули, коснувшись ее пальцев. Они были шершавыми, прохладными, настоящими.

– Спасибо, – тихо сказала она. Не ему. А детям. И, повернувшись, вошла в маяк, крепко сжимая в руке это хрупкое, перламутровое доказательство того, что даже самые острые осколки могут стать частью чего-то целого. Пусть ненадолго. Пусть лишь на одну солнечную гирлянду.

Дверь маяка закрылась за Ниной, отсекая звонкие детские голоса и оставляя в комнате гулкую, напряженную тишину. Она стояла, прислонившись спиной к дереву, все еще сжимая в руке гирлянду из ракушек. Они казались обжигающе холодными и невероятно хрупкими.

Марк вошел следом. Он остановился в нескольких шагах, словно не решаясь нарушить возникшую между ними хрупкую границу. Воздух был густым от невысказанных слов и памяти о вчерашнем бегстве.

– Дети… – его голос прозвучал хрипло, и он прокашлялся, будто очищая его от ржавчины многодневного молчания. – Они сказали… сегодня в деревне праздник. По случаю окончания шторма.

Нина медленно подняла на него взгляд. Она видела в его глазах ту же неуверенность, что и в ее душе. Но была там и какая-то новая, робкая надежда.

– Я знаю, – ответила она. Ей было известно о каждом деревенском событии, даже если она никогда на них не появлялась. Это была часть ее работы – знать ритм жизни у подножия ее скалы.

Марк сделал шаг вперед. Его руки были засунуты в карманы, плечи напряжены.– Они сказали… что там будут танцы. И что… нам стоит пойти.

Последние слова он выдохнул почти неслышно, как будто сам не веря, что их произносит.

Нина почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Пойти в деревню? На людный праздник? С ним? Это было безумием. Это было прямым вызовом всему, что она выстроила вокруг себя. Она открыла было рот, чтобы сказать резкое «нет», но ее взгляд упал на гирлянду в ее руке. Она перевела его на Марка. На его все еще бледное, но уже не такое изможденное лицо. На следы морской соли, засохшие на его рубахе. На ту тень былой силы, что начала проступать в его осанке.

Она подумала о детях. Об их простой, безоговорочной вере в то, что он «хороший». О его тихих, неуклюжих попытках помочь. О том, как он сидел на камне и нанизывал ракушки, пытаясь создать что-то целое из своих осколков.

И она подумала о себе. О своей одинокой крепости, о своих накрахмаленных простынях и безупречном, бездушном распорядке. О той ледяной пустоте, что скрывалась за всем этим.

«Острые ракушки», – прошептало в памяти.

Возможно, Эльза была права. Возможно, пора было перестать бояться порезов.

Она глубоко вдохнула, и ее голос, когда она заговорила, был тихим, но твердым.– Хорошо.

Одно-единственное слово. Но оно прозвучало в тишине комнаты с силой разорвавшейся бомбы.

Марк замер, не веря своим ушам. Он смотрел на нее, и в его глазах что-то дрогнуло, какая-то ледяная глыба недоверия и страха дала трещину.

– Хорошо? – переспросил он, будто проверяя, не ослышался ли.

– Да, – Нина кивнула, все еще не отпуская гирлянду. – Мы пойдем.

Она повернулась и пошла к лестнице, оставляя его одного с этим невероятным, пугающим и волнующим согласием. Она не знала, что ждет их на этом празднике. Новые сплетни? Насмешки? Или что-то еще, более опасное?

Но она знала одно – сидеть в своей каменной башне, прячась от жизни и от этого человека, стало внезапно невыносимо. И первый шаг к чему-то новому, пусть и страшному, был сделан. Всего одним словом. И хрупким звоном ракушек в ее сжатой ладони.

В ритме бури

И самый тихий танец – это битва между памятью и желанием

Нина стояла перед треснувшим зеркалом в спальне, кусая губу. Синее платье – не форменное, не рабочее, а настоящее, с кружевами у горловины – казалось ей чужим.

"Слишком нарядно. Выглядит как попытка. Как просьба."

Она резко отвернулась, но мельком ещё раз поймала своё отражение: непривычно открытые плечи, талия, подчёркнутая поясом… Глупо. Они же идут просто на праздник. Не на свидание. Не на…

"Он подумает, что я жду чего-то. Или что я это делаю для него."

Руки сами потянулись к молнии на спине. Платье упало на кровать бесформенной синей лужицей.

Через пять минут она была в своём обычном – форменном синем платье, отдающем порошком и отчаянием. Только дурацкие серёжки-ракушки остались – их она снять забыла.

Нина глубоко вдохнула и вышла в коридор, где уже ждал Марк.

– Готов? – спросил он, поднимая глаза.

И тут его взгляд задержался. На серёжках. На непривычно голой шее. На том, как дрогнули её ресницы.

Нина скрестила руки на груди.

– Что?

– Ничего, – Марк кашлянул в кулак. – Просто… нет повода для праздника, да?

– Конечно, – она резко двинулась к двери, чувствуя, как горит лицо. "Он всё равно заметил. Чёрт."

– Только… – он вдруг остановил её за локоть, так легко, что она могла бы вырваться. Но не вырвалась. – Ракушки… они красивые.

Нина не нашлась что ответить. Маяк за спиной гудел, отсчитывая секунды до их шага в сторону города, музыки и фонарей – туда, где всё это не будет значить ничего.

Или будет.

Дорога в деревню казалась вечной, они шли в двух шагах друг от друга, молча, как преступник и конвоир, неопределившиеся с ролями.

Когда они вошли в круг света фонарей, музыка на мгновение захлебнулась. Не потому что замолкли скрипки, а потому что застыли люди.

Нина. И её молчаливый зверь.

Шёпот пополз по толпе, цепляясь за дым костров и запах жареной рыбы.

– Смотри-ка, маячница своего волка на поводок вывела…– Говорят, он там лицо показывать боится…– А она-то сама чего вырядилась? Всегда в робе ходила…

Нина шла, глядя прямо перед собой, но каждый шёпот впивался в спину иголками. Марк шёл рядом, чуть сзади, и его тень накрывала её, как щитом.

И тут – будто фейерверк лопнул прямо в толпе.

– Марк! Господи, ты вернулся?

Анабель. Не дочь трактирщицы – её королева. В платье цвета кровавой раковины, которое слипалось на бёдрах и едва держалось на загорелых плечах. Её смех звенел, как разбитое стекло, а волосы пахли дорогими духами и бесстыдством.

Она подлетела, обвила руки вокруг шеи Марка, прижалась – так близко, что Нина услышала, как у того сжались кулаки.

– Где ты пропадал? – Анабель отвела лицо на дюйм, чтобы все увидели её мокрые губы. – Я по тебе скучала…

Марк молчал. Но не отстранился.

Анабель поволокла его в центр площадки, где уже кружились пары. Музыка заиграла настойчивее, ритм стал густым, как кровь.

Марк позволил ей накинуть свои руки на свою талию. Его лицо под маской бороды было каменным, но глаза… глаза смотрели поверх головы Анабель. Прямо на Нину.

Анабель прижалась щекой к его груди, повела бедром в такт музыке – уличный, грубый танец, полный намёков. Толпа загудела, кто-то свистнул.

Нина стояла, чувствуя, как платье – это глупое платье – стало ей тесным и ненужным. Одинокая. Невидимая.

А Марк… Марк танцевал. Его большие руки лежали на спине Анабель, но пальцы были сжаты в белые костяшки.

Музыка сменилась – теперь это был простой, ясный напев скрипки, под который даже самые угрюмые рыбаки начинали притоптывать. Нина стояла у края площадки, всё ещё чувствуя на себе ожог от того, как танцевали Марк и Анабель. Она смотрела на огни вдали, где маяк мерцал ровно и холодно, как её сердце.

Вдруг перед ней выросла нескладная тень.– Нина? – Билли, сын лодочного мастера, смотрел на свои грубые башмаки, краснея до корней волос. – Может… станцуем? А то я… ну. Ноги сами просятся.

Она уставилась на него. Билли, который с детства таскал для неё ракушки и молча сидел рядом, когда ей было тяжело. Билли, который боялся даже комара обидеть.

И вдруг – это случилось. Уголки её губ дрогнули. Потом ещё. И вот уже Нина смеялась – тихо, сдавленно, будто пробуя непривычный звук. Она положила свою маленькую руку на его плечо.

– Только не наступи мне на ноги, Билли.

Они закружились. Неуклюже, просто, но в такт. Билли что-то говорил, бормотал про новую лодку, и Нина снова смеялась, запрокидывая голову. Её тугой пучок распустился, и тёмные волосы хлестнули по плечу. В этот миг она была не маячницей, не стражем своего раненого зверя. Она была просто девушкой. Светлой.

Марк, наконец оттолкнув Анабель, замер и смотрел.

Он никогда не видел, чтобы она так улыбалась. Её лицо, обычно напряжённое и строгое, стало другим – молодым, мягким, с лучиками у глаз. Её смех долетал до него сквозь музыку, и каждый раз что-то сжималось у него внутри.

Анабель что-то язвительно говорила ему на ухо, но он не слышал. Он видел только Нину. Её руку в руке Билли. Её голову, откинутую назад в порыве смеха.

И тогда он понял – этот простой, неловкий танец больнее, чем любая рана. Потому что он не был тем, кто заставил её улыбнуться.

Музыка снова сменилась. Теперь это был медленный, томный вальс, под который танцевали только самые смелые пары. Анабель, как прилипшая муха, снова пыталась обвить себя вокруг Марка, но он резко, почти грубо, освободил свою руку.

Он шёл через толпу, не видя никого. Ни восторженных взглядов, ни перешёптываний. Только её. Нину, которая, отдышавшись после танца с Билли, снова стояла у столба, в тени, и смотрела на свои руки.

Он остановился перед ней. Не прося, не спрашивая. Просто протянул ладонь.

– Нина.

Это было не приглашение. Это было требование. Признание.

Она подняла на него глаза – широко распахнутые, почти испуганные. На секунду в них мелькнул протест, привычная стена. Но потом её пальцы, холодные и лёгкие, коснулись его руки.

Они вышли в круг. Его рука на её талии была тяжёлой и твёрдой, её ладонь на его плече – едва ощутимой, будто птица, готовая вспорхнуть. Они не улыбались. Они просто двигались, два одиноких маяка в бушующем море чужих радостей.

Их глаза встретились.

В его взгляде не было ни насмешки, ни привычной суровости. Только тихая, всепоглощающая ясность. В её – бездонная уязвимость, которую она так тщательно скрывала за своей строгостью.

Что-то дрогнуло между ними. Воздух перестал быть просто воздухом.

Марк, не отрывая от неё взгляда, медленно поднял свободную руку. Его пальцы, грубые и покрытые шрамами, с невероятной, почти священной осторожностью коснулись непослушной пряди волос, выбившейся у её виска. Он отвёл её за ухо. Кожа его костяшек на миг коснулась её щеки.

И в этот миг…

За её спиной, в золотистом сиянии фонаря, ему почудился другой профиль. Более нежный, с ямочкой на щеке. И тихий, знакомый до боли смех, сливающийся с музыкой. Аврора.

Его рука дёрнулась и застыла. Дыхание перехватило. Свет праздника померк, сменившись призрачным светом прошлого.

Он отшатнулся, будто обжёгшись.

– Прости, – его голос был чужим и прерывистым. – Я не могу.

И он разжал пальцы, выпустив её руку, и почти побежал, расталкивая толпу, уходя в темноту, за пределы круга света, оставив её одну посреди танцующих пар с невысказанным словом на губах и прикосновением, которое теперь обжигало как рана.

Исповедь

И море молча принимало в свои волны две исповеди: одну – выбитую потом и кровью, другую – доверенную ветру

Раннее утро застало Марка на скалах под маяком. Он не сомкнул глаз, а те несколько часов, что провёл в своей каморке, были хуже любой бессонницы. Стоило ему закрыть веки, как перед ним возникали два образа: тёмные, распахнутые глаза Нины, в которых он тонул, и тут же – лёгкий, как морская дымка, профиль Авроры. Призрак жены вставал между ними не с упрёком, а с тихой печалью, и от этого вина въедалась в него острее, впиваясь в живое мясо.

Он схватил первую попавшуюся под руку работу – тяжёлую кирку для дробления слежавшейся грязи вокруг фундамента фонаря. И начал.

Удар. Она смотрела на него без защиты.Удар. Её волосы коснулись его пальцев.Удар. «Я не могу». И её рука, повисшая в пустоте.

Он работал с тупым, животным упорством, не чувствуя, как натёртые ладони кровоточат сквозь старые мозоли, как спина кричит от непосильной нагрузки. Физическая боль была благом; она была единственным способом заглушить другую, ту, что сидела глубоко в груди колющим осколком.

Нина вышла из дома с первыми лучами солнца. Она остановилась на пороге, увидев его. Его спина, облитая потом и напряжённая, была обращена к ней. Каждый мускул играл под кожей в такт размашистым, почти яростным движениям. Он долбил землю, будто пытался докопаться до самой сути мира, до дна моря, лишь бы не встречаться с ней взглядом.

Она молча наблюдала за ним несколько минут. Воздух был густ от немого напряжения.

– Ты разворотишь дренажную канаву, – наконец сказала она, и голос её был ровным, будто ничего и не случилось. Будто он не убежал от неё, как мальчишка.

Марк вздрогнул, но не обернулся. Только прекратил работу, упёршись руками в древко кирки.

– Надо расчистить, – прокрипел он. – Всё заилилось.

– Эту канаву чистили месяц назад.

– Значит, плохо почистили.

Он снова занёс кирку. Нина видела, как дрожат его плечи от усталости. Она поняла. Это была не работа. Это было истязание. Искупление.

Она не стала его останавливать. Протиснулась мимо, чувствуя, как он замирает при её приближении, и пошла проверять сети. Когда она вернулась через несколько часов, он уже таскал на плечах тяжёлые, мокрые от морской воды камни, укрепляя откос. Он строил стену. Буквально.

Весь день Марк находил себе занятия, одно тяжелее другого. Он перетаскал все запасы угля для генератора, перебрал и смазал каждый механизм в башне, хотя они и так исправно работали, и полез на самый краешек скалы чинить поручень, который шатался уже год. Он делал всё, что требовало полной концентрации ума и тела, где не оставалось места ни для мыслей, ни для чувств.

К вечеру он едва стоял на ногах. Руки его были изодраны в кровь, под ногтями засохла грязь. Он зажёг маяк – сделал это за Нину, которая молча наблюдала за ним из окна кухни, – и спустился вниз, смертельно уставший.

Он надеялся, что измождение принесёт забвение. Но когда он сел на свою койку и потушил свет, в темноте его ждало то же самое. Танец. Её глаза. Прикосновение к волосам. И пронзительный, как удар ножа, образ Авроры, смеющейся на их с ней свадьбе, такой же живой и яркой, как Нина в ту минуту.

Марк сдавленно застонал и уткнулся лицом в подушку, которая всё ещё пахла морем и одиночеством. Работа не спасла. Она лишь измотала его тело, чтобы душа стала ещё уязвимее.

Искупить можно было бы проступок. Но как искупить чувство? Как вырвать из груди живое, пульсирующее влечение к одной женщине, не предав при этом светлую память о другой?

Ответа не было. Была только долгая, бесконечная ночь, и маяк за окном, который, мигая, отсчитывал секунды его муки. Он был своим собственным узником, и ключ от его клетки лежал в двух парах глаз – одни он потерял навсегда, а в другие боялся посмотреть снова.

Нина стояла на самом краю скалы, там, где ветер срывал с губ слова, не дав им прозвучать. Дом сзади был тёплым и светлым, но он давил на неё присутствием Марка – немым, напряжённым, как натянутый трос.

Она обошла маяк с тыльной стороны, где в скале была высечена маленькая, почти невидимая ниша. Здесь всегда лежала горсть ракушек и сухих водорослей – её молчаливое подношение.

Она присела на корточки, обхватив колени руками. Внизу булькала и шипела вода, заполняя собой паузу.

«Он снова уходит в работу, папа», – тихо начала она, обращаясь в пустоту, которая для неё всегда была наполнена. – «Как тогда ты. Когда мама ушла».

Ветер выл в расщелинах, и ей почудился в нём знакомый, басовитый отзвук.

«Я не знаю, что делать. Я думала, он… другой. Но он так же боится. Как и все. Как я».

Она замолчала, прислушиваясь к шуму прибоя. Ей казалось, что ответ придёт вместе с очередной волной – не словами, а чувством. Спокойствием. Терпением.

«Он сломан. И я не доктор, чтобы его чинить. А он… он видит в меня кого-то другую. Мёртвую».

Она выдохнула, и её дыхание превратилось в облачко пара в холодном ночном воздухе. Эта беседа с призраком была её единственной исповедью. Единственным местом, где она позволяла себе быть слабой.

«А я ведь так и не научилась просить, правда? Ты меня научил держаться. Но не научил… опускать руки. Когда это нужно».

Она провела рукой по шершавому камню ниши. Здесь, в этой мнимой беседе, всё было просто. Не нужно было бояться быть непонятой, быть смешной, быть брошенной.

«Ладно… – она поднялась, отряхивая ладони о край юбки. – Ладно. Поглядим».

Она бросила последний взгляд на тёмную воду, словно ожидая увидеть в ней не отражение звёзд, а одобрительный кивок. Его не было. Было только море – вечное, равнодушное и безутешное.

Нина повернулась и пошла назад к дому, к свету, к молчаливому мужчине, разрывающемуся между двумя призраками. Она шла, не зная ответов, но неся в себе тихую, упрямую решимость, унаследованную от отца. Решимость маячника – светить, даже когда кажется, что в темноте никто не смотрит.