Мика Танака
Ночь бесконечных поисков

В книге есть примеры деструктивного поведения, связанные с опытом персонажей, что проходят свой определенный путь. Данный материал нужно расценивать с критической точки зрения. Изложенное в нем не побуждает к романтизации аморального поведения, табакокурения, а также алкогольной продукции. Автор осуждает все описанное выше. И, конечно же, призывает не повторять того, что будет присутствовать в книге.

ЧАСТЬ I – СВЕТ И СЕВЕР

Снег на Хоккайдо не падает – он ложится. Без звука, будто природа сама забывает дышать. Всё здесь было понятно. Всё было пройдено и изучено. Всё было знакомо. И было чувство постоянной безопасности. В этом доме Тома Ниши привык считать шаги. От кухни до своей комнаты – пятнадцать. От двери до калитки – двенадцать. Подсчитывание всегда успокаивало. Отец говорил, что в порядке есть честь. Мать – что в послушании есть красота. В это свято верил и Тома.

Ниши стоял на остановке, провожая в дорогу своих университетских товарищей. Очередная сходка после выпуска. Все успели стать самостоятельными, но только не Тома. Матушка так и стремилась держать младшенького возле своей юбки, дабы не сбежал куда ненароком. А как же хотелось иногда, знал бы кто. К слову, у Томы были все шансы. Ему предложили работу не абы где, а в Токио. Но о Токио, естественно, не могло быть и речи. Город распутных девиц, пьяниц и опасных авантюр. Так говорила его матушка. И всегда добавляла, что раз он родился на Хоккайдо, то непременно здесь и должен пригодиться. Ниши знал Саппоро вдоль и поперёк. Он не ненавидел северные земли. Он ненавидел свой дом. Дом, который связывал его по рукам и ногам. Каждый день был похож на предыдущий. Спасало лишь то время, которое он проводил с бабушкой в университетской библиотеке, где она работает без малого уже сорок лет. Там и подрабатывал.

Тома обернулся на знакомый голос, с той хрипотцой, которая в детстве казалась почти опасной. Радостный трепет начал искромётно полыхать в сердце Ниши-младшего.

– Эй, малыш. А я думал, ты навсегда зарылся в своих книгах.

Коджи стоял, как тень из прошлого, – в пальто, слишком лёгком для декабрьской погоды Хоккайдо. Это был уже не тот человек, которого он когда-то знал. Нынешний Коджи уж давненько позабыл о том, насколько может быть суровым северный край. Токио явно закалил этого раздолбая. Тома почувствовал, как в груди заклокотало. Он настиг брата, сократив расстояние между ними до минимума:

– Коджи! Я думал, ты в Токио.

– Я тоже так думал. Пока не увидел твоё лицо. Такое скучное, малыш. Как и всегда.

Тома зла и обид на брата не таил за подобные высказывания. Знал, что тот так шутит. И никогда бы нарочно не стремился задеть его чувства. Слова Коджи подытожились братским смешком.

Коджи рассказывал о Токио так, словно упивался саке – взахлёб: о барах, о людях, о том, как он фотографировал пару, что занималась любовью прямо на крыше старого здания. Тома слушал и почти не верил, что этот человек – его брат. Хотя с другой стороны, можно сказать, что «безрассудство» всегда было его вторым именем. В этом и был весь Коджиро.

Улицы сменялись одна за другой. Они зашли в банк. Поболтали со старым знакомым. Тот был бывшим однокурсником Коджи. Надо сказать, что даже этот неказистый на вид парнишка испытал чувство зависти, стоило ему услышать все эти безумные рассказы о токийской жизни. Тома же своим братом возгордился в моменте. Он был крутым. Но не для того, чтобы лясы точить пришёл сюда Ниши-старший. Ему хотелось добавить немного налички на карту. Раз уж повезло пересечься с родной кровью, то определённо встреча должна вылиться во что-то более грандиозное. Не удостоив Тому взгляда, Коджи довольно обыденным голосом обратился к нему:

– Пойдём выпьем, а?

Внезапное предложение пойти в бар несколько обескуражило. Румянец стыда и жар от него не смог остудить даже поздний ноябрьский ветер, когда они покинули отделение. Тома потуже затянул на себе белый шарф в красную полоску. И неловко пробубнил в него:

– Ты же знаешь, что мама убьёт меня.

– Сегодня мамой побуду я. Пошли уже.

Вся сущность внутри него попыталась воспротивиться, но лишь в зародыше. На том она и была усыплена. Слишком заманчиво это звучало для неискушённого выпускника. Да и жажда познать что-то большее, нежели стены университета и собственной спальни беспощадно душила. Ему нужно было вдохнуть нового воздуха. Свободного. С лёгким флёром алкоголя и табачного дыма. Томе казалось, что именно так пахнет настоящая свобода. Как он и представлял её себе, собирая образы воедино из книг, фильмов и рассказов его однокурсников.

Музыка внутри бара звучала так, будто хотела одним только звуком обрушить хлипкие стены. Женщины смеялись слишком громко, а мужчины неприлично близко стояли рядом с ними. Будто пользуясь моментом, чтобы заглянуть в декольте, пока красотка утопает в хмельном экстазе.

– Я в Токио держу свой бар.

Тома не расслышал, отчего ему пришлось примкнуть к брату ближе.

– Бар держу свой. В Токио. Там у меня цены, конечно, знатно «кусаются», сказать по правде. Но как-то выживать в большом городе ведь надо, не так ли, братишка? Знаю, что ты меня не осудишь. Что ты будешь? Я угощу тебя.

– А что можно?

На вопрос возникло желание усмехнуться и обвинить Тому в своей простоте и непосредственности. Самое время было брать этого мальчишку в свои руки. Старший уверенно направлялся в сторону стойки. Это стало обыденным ритуалом для него, стоило ему окунуться в омут токийской жизни. Изо дня в день его маршрут был один и тот же.

Коджи пил медленно, размеренно. Ведь ему торопиться было совсем некуда. Ему нравилось под это дело наблюдать с каким интересом младший крутил стопку в своей руке, да с каким любопытством её разглядывал. Каждый посетитель вызывал у неискушённого парня чувство восхищения и зависти одновременно. Они были с алкоголем на «ты». И ему не хотелось выделяться. Посему было принято решение отправить горячительный напиток в пищевод за один заход. И, надо сказать, пожалел он быстро. Тома тут же ощутил непривычное для себя жжение и начал кашлять. Коджи по-доброму усмехнулся и похлопал брата по плечу.

– Ты слишком похож на маму, – заявил он, наклоняясь ближе. – Пытаешься соответствовать, не имея никакого опыта в реальной жизни. Братишка, поверь мне, от этого всем становится не по себе. Так что кончай валять дурака.

Тома хотел ответить, но вместо этого довольно-таки быстро захмелев, просто улыбнулся. Впервые за много лет ему стало так хорошо. Хорошо от того, что он пошёл по «неправильному» пути. Он начал растворяться в атмосфере бара. Если изначально запах алкоголя и пота с непривычки вызывали брезгливость, то сейчас он находил в этом что-то настолько естественное и обыденное, что ему захотелось примкнуть к какой-нибудь дерзкой девице. Примкнуть и вжаться носом во влажную от пота шею, чтобы ощутить истинный аромат её тела. Слишком долго он игнорировал противоположный пол, пока был простым студентом. Относился к каждой девице с уважением, хотя далеко не каждая хотела, чтобы её уважали. В общем, ко всем относился с почтением. Да таким, словно та кровная родственница императорской семьи. Подавление естественных мужских желаний выливалось в стрессы. А стрессы он переживал в одиночестве, без возможности кому-то высказаться. Сейчас же он был свободен от этих оков и предрассудков. И впервые позволил себе засматриваться на местных красоток без робости. Так, как и положено здоровому парню его возраста. Взгляд увлечённо цеплялся за самые вызывающие женские фигуры. Некоторые из них просто кричали о том, что жаждут ощутить на себе внимание жадных мужских ладоней. Именно такие картинки рисовало воспалённое от алкоголя воображение парня. Дыхание его стало глубоким, а желание неприлично явным. Его буквально окунули в фонтан стыда, стоило ему опустить голову вниз. Оставалось лишь понадеяться, что никто не обратил внимание на зов его плоти. Однако самые страшные опасения всё равно подтвердились. Незаинтересованная компанией друзей девушка наблюдала за ним изначально. И когда их взгляды наконец-таки встретились, она подарила ему обворожительную улыбку. Ту, от которой у Томы вмиг закружилась голова. Он был готов поклясться, что этого будет с лихвой достаточно, чтобы прямо сейчас разойтись в непредвиденном извержении. Вот же позор будет на всю жизнь. Из последних волевых, он постарался задержать дыхание, стиснув губы в полоску. Выдох и… сорвался, будто с цепи. Чем удивил увлечённого разговорами Коджи.

Оказавшись снаружи, Ниши-младший тут же начал лихорадочно втягивать воздух ноздрями. Рука его легла аккурат в центре груди. Он старался не думать об этой девушке. Не думать о десятках других соблазнительных фигур. Буквально перебирал в голове сотни самых неприятных моментов своей жизни. И единственное, что помогло ему прийти в себя – мамин недовольный и осуждающий лик. Несомненно всё так и будет, стоит ему только перешагнуть порог дома.

Снег падал крупными хлопьями, лип к волосам и ресницам. Тома запрокинул голову назад, подставляя своё лицо снежинкам. На разгорячённой коже они таили мгновенно. Веки его опустились.

– Эй, малыш? Ты чего? Я почти потерял тебя. Чего удрал вдруг?

Коджи вышел следом практически сразу. Конечно же он понятия не имел в каком состоянии покинул бар его брат. Ведь его внимание занял умелец-бармен, взахлёб рассказывающий свои удивительные истории о самых разнообразных посетителях. Поэтому он и не успел среагировать сразу.

– Тебе плохо? Может быть я вызову тебе такси?

– Хочу пройтись. Не стоит за меня волноваться, Коджи.

– Уверен, что один справишься? Слушай, так не пойдёт. Запиши мой новый номер. И если тебе вдруг что-то понадобится, то звони. Договорились?

Братья обменялись контактами. А после уж обнявшись напоследок, они и вовсе попрощались. Встреча вышла спонтанной и недолгой. Тома засеменил торопливыми шажками прочь. Чтобы никто из знакомых не увидел его в таком состоянии. Ему вслед недолго смотрел Коджи, решаясь вернуться обратно в бар, дабы не мёрзнуть на улице.

Ниши в одиночку брёл по ночному городу. В витринах отражались лица редких прохожих и его собственное. В какой-то момент, наблюдая краем глаза, он поймал себя на мысли, что своё показалось ему абсолютно чужим. Он резко затормозил. Внезапно, глядя в стекло витрины, Тома увидел как его отражение – поворачивается к нему с запозданием. Глаза, которые он раньше считал своими, смотрели с удивительным презрением. Это был взгляд заядлого плейбоя, жаждущего приключений, ночных удовольствий и мимолётных интриг. Он моргнул. Но этот взгляд двойника по-прежнему хранил в себе обещание сомнительных связей и легкомысленного сладострастия. Всем своим видом он не пытался спрятать это презрение к тому себе, что наблюдал за ним с нескрываемым удивлением. Отражение корило его за всё. Особенно за этот нелепый, почти детский шарфик в который он всегда целомудренно кутался от мира сего. Тома ощутил нервный трепет в душе, его сердце забилось быстрее, наполняясь настоящим смятением. Он отвернулся от чужого взгляда и направился дальше, пытаясь стереть из головы внезапно возникший перед ним образ фривольного двойника. В этот раз, когда он вновь решил повернуть шею в сторону витрины – отражение уже было обычным, ничем не выделялось.

– Я схожу с ума, – покачал головой Ниши, продолжая свой путь вперёд.

А толпа прохожих всё редела и редела. Он почти не замечал тех редких усталых работяг, шагающих ему навстречу. Ноги не желали слушаться. Его тело захватила удивительная лёгкость. Прийти в себя не помогал даже морозный воздух. Больше всего на свете Тома желал сейчас развалиться звёздочкой прямо на земле и закрыть глаза. В таком состоянии столь безрассудный поступок казался чем-то вполне обычным. Почти как в детстве. И дабы окончательно не потерять почву из-под ног, Ниши прижался к столбу уличного фонаря. При его тусклом освещении вновь, словно из дымки возникло очередное видение. А увидел он её – женщину, словно сошедшую с обложки глянцевого журнала, стоящую прямо посреди дороги. Незнакомка стояла, лицом к нему. Стройная, высокая, темноволосая. Сногсшибательная красавица. Её красное пальто контрастировало на фоне густого белоснежного покрова. Удивительно, каким лёгким оно ему показалось. Совсем не по сезону. Будто бы ей не было холодно и вовсе. Оторвать взгляд было почти невозможно. Незнакомка медленно, будто опытный гипнотизёр, укладывает свои ладони на грудь. Для того, чтобы пальцы подхватили верхнюю пуговицу. Нехитрое движение – и верхняя часть груди становится открытой для обзора. Тома осознал сразу же – под этой тонкой осенне-весенней материей нет ровно ничего, что могло бы защитить её от сурового воздуха Хоккайдо. Нужно срочно крикнуть ей, чтобы она опомнилась. Ринуться, сорвать с себя этот ненавистный детский шарф и обернуть вокруг тоненькой женской шейки. Подарить чувство тепла и уюта своим нехитрым жестом заботы. Но… он так и остался стоять. Стоял и наблюдал за размеренными движениями наманикюренных женских пальцев. В её манере было что-то манящее, что-то запретное, неправильное. Этот короткий путь от верхней пуговицы к нижней заставлял его сердце биться чаще. Отголоски собственного сердцебиения он начал ощущать даже в своём горле. Когда отстегнулась последняя пуговица, он замер. Будто притаившийся хищник. Она была готова распахнуться ему. Несомненно. Он дышал с трудом, одновременно очарованный и напуганный. Хотелось сделать шаг навстречу, но его ноги будто приросли к заснеженной земле. Один посреди улицы, жадно поглощающий своим неопытным взглядом соблазнительную девицу, явно не принадлежащую к этому скучному миру, где ему приходилось существовать. Тома резко зажмурился сразу, как только женские пальцы ухватились за полы. Он не видел, что происходило дальше, но был готов поклясться, что слышал, как игриво и заливисто расхохоталась ночная незнакомка, и всё исчезло – её образ растворился, как мираж. Только голос всё ещё эхом расходился по ночной улице, оставаясь желанным воспоминанием, которое ему непременно захочется сохранить. Не то по улице, не то в его воображении – он так и не понял. Лишь спустя несколько секунд вокруг вновь повисла тишина, возвращая Тому в реальность холодной и одинокой зимней ночи. Он осмотрелся. Заметил, что на дороге уже никого нет. За спиной всё ещё продолжали ходить туда-сюда люди. Тома почувствовал, как его охватило разочарование; это была лишь фантазия, плод воображения, кричащего о том, чего он больше всего хотел. То, что так усердно пытался душить в себе, отрицать и отталкивать. А ведь девушки в его университете… они были совсем не прочь приглашать его на свидания. Он не забывал, что такие попытки были, а он тактично отказывал. На душе скреблись кошки. Сколько времени было упущено зря. В то время, как его друзья вели свободный образ жизни, не завися от мнения родителей, он смотрел в рот своей матери и считал, что она знает лучше. Воистину считал так, пока Коджи не привёл его в этот злосчастный бар. Постигшее его разочарование кричало о том, что лучше бы он не выходил сегодня из дома и вовсе. Жил бы себе в своём привычном мирке. Там, где ему спокойно и всё в нём было заранее понятно. Матушка всё распланировала. И даже невесту присмотрела подходящую. Так ведь у всех было, верно? Все трое старших братьев успешно женились. Имеют стабильную работу и семью. Тома был на очереди. Вот-вот свеженький, будто пирожок из печки. Мать была предельно внимательна к нему, после того, как упустила Коджи. Именно поэтому Тома стал жертвой гиперопеки. Каждый его шаг фанатично контролировался родительницей. Учителя говорили ему: «Какая хорошая у тебя мама, Ниши-кун!». И он гордился ею. Писал сочинения о ней. Интересная штука жизнь, не так ли? Ведь сию же секунду захотелось собрать в охапку всю эту детскую писанину и кинуть в печь. Чтоб горело оно всё синим пламенем. Вместе с её заботой, что изначально подавляла в нём мужчину. Она и отца превратила в послушного телёнка. Никогда не перечил. Слова поперёк не вставлял.

Обуреваемый обидой и злостью, Тома сделал шаг назад, отрываясь от фонарного столба. Вновь он взглянул в сторону витрины, будто бы ожидая там увидеть своего двойника. Чтобы немо задать ему вопрос: «То ли это, что он хотел от него?». Но там никого не оказалось. Кроме того обиженного и обозлённого на собственную маму мальчика. Ему двадцать два. И в этих глазах нет ощущения внутреннего стержня. Нет уверенности в завтрашнем дне. Даже сейчас, когда он впервые осознал, в какой тупик был загнан.

Ниши перевёл взгляд кверху, на позднее вечернее небо. Звёзды, хотя и далёкие, всё же ярко сияли. Он размышлял о том, что на этот раз не намерен позволить семейным устоям определять его судьбу. Он сам и есть её собственный творец. И никому неподвластно определять её течение. Кроме него самого.

Вернулся Тома поздней ночью. Всё потому что решил не пользоваться транспортом. Пешая прогулка помогла оттянуть момент возвращения в ненавистный ему родительский дом. Дом, где мужчины не имеют своего мнения. Отец уже спал. В доме стояла гробовая тишина – до того напряжённая, что хотелось дышать ртом, чтобы не нарушить её. Любое неосторожное движение спровоцирует звук. А на звук зажжётся свет и цербером из спальни вырвется мать, готовая обвить сухими руками его горло мёртвой хваткой. Чтобы вновь начать душить. Душить и душить. Томе пришлось непросто. Он осторожно опустился на подступенок и снял обувь. Чтобы не создавать лишнего шума, парень подобрал тапочки и направился на мысках наверх к себе, в комнату. Там он упал на постель, буквально не раздеваясь. Можно было наконец спокойно выдохнуть, как ему казалось. Но он ошибался. Нужно было заглянуть на кухню. Ведь именно там без света восседала матрона семейства Ниши. Сидела и смотрела своим напряжённым взглядом в сторону окна. Ночное светило роняло свои лучи на её бледное морщинистое лицо. Волосы с оттенком седины были убраны в аккуратный пучок. Худощавые и сухие руки были аккурат на подогнутых коленях. На котацу перед ней стояла маленькая чашечка с уже давно остывшим чаем. И только часы, казалось бы, своим звучным ходом воистину делали это место живым. Если бы не они, женщина могла бы показаться всего лишь частью безжизненного интерьера. И только звук часов совпадал со стуком беспокойного сердца.

Тома не помнил, как уснул. Он просто провалился во всепоглощающую тьму, так толком и не увидев никаких сновидений.

ЧАСТЬ II – ОТЧАЯННОЕ РЕШЕНИЕ

Утро не принесло облегчения. Голова ныла, а солнечный свет ударил прямо в глаза, как невысказанное обвинение матери. Настойчиво, прямо и беспощадно. Парень зажмурился и повернулся с одного бока на другой. Окончательно он проснулся от звука удаляющихся шагов. Кто-то стоял за дверью всё это время, будто проверяя, жив он или нет. Впрочем и гадать было глупо. Иного быть и вовсе не может. Он обязан явиться перед ней, хочет того или нет. Словно осуждённый перед своим палачом. У осуждённого есть право на последнее слово. Тома же знал, что в этом доме у него прав не было никогда. И не было бы даже в самый последний день его жизни с ней. Да что там говорить, даже если бы они жили в Америке, этот последний ужин перед осуждением ему непременно бы выбрала мать. Потому что она «знает лучше».

Дверь приоткрылась. Помятый после сна он вышел в сторону ванной, захватив подмышку домашний джемпер и штаны. Одежда в которой он был вчера всё ещё пахнет алкоголем и табаком. И это несомненно лишь сильнее разозлит мать. А ведь ей и без того уже есть, что ему сказать. За ночь накопилось слишком много невысказанного. Ещё утром накинула очередную порцию обвинительных словечек. Топтаться в небольшом пространстве ванной комнаты на протяжение десяти минут было не самым разумным решением. Оттягивать момент разговора было бессмысленно. Она всё равно возьмёт своё. Ему придётся предстать перед ней.

Стоило двери скрипнуть, как снизу послышался уже хорошо знакомый ему, до леденящего ужаса, как никогда, спокойный голос. Однако, если прислушаться, в некоторых нотках ощущалась фальшь. За ней было спрятано абсолютное презрение, которое она с трудом сдерживала. Голос матери звучал ровно, но в нём уже было холодное предвкушение.

– Ну и как погулял?

Он спустился вниз, запуская ладонь под джемпер, чувствуя, как под подушечками пальцев неприятно липнет кожа.

– Я встретился с Коджи.

– С Коджи, – повторила она медленно. – Значит, ты решил учиться у него?

– Мам, это не то, что ты думаешь.

– Я думаю, что мой сын похож на ненадёжного и легкомысленного человека. И в довесок к этому, пропах спиртом и нагло врёт мне.

Невысокая дама, в простом домашнем кимоно, с узким лицом, где каждый последующий год беспощадно отметинками оставлял по морщинке, как напоминание о собственном увядании. Ничего в ней особенного уже не было. Тома всегда замечал, что её бывалая красота похожа на лезвие – от неё можно только отпрянуть. Всё чаще в этой женщине угадывались черты злой ведьмы, а не хранительницы очага. Последние отголоски женственности и те пропали года четыре тому как назад.

– Я не пил, – машинально по инерции соврал он, и голос предал его, отдаваясь в конце слова нетипичной для него сипотой.

Она поднялась и подошла ближе. Запах клубничного мыла вперемешку с перегаром ударил в ноздри. Не помогли ни паста, ни ополаскиватель. Женщина брезгливо и с отвращением начала верещать на собственного отпрыска:

– Ты закончил университет. Я думала, теперь ты начнёшь жить по-человечески. Будешь работать, женишься. А не шляться ночами, как…

Она не договорила. В доме обычно не произносили таких грубых слов. Но Тома проговорил за неё:

– Потаскун?

В голосе парня не было привычного сожаления и стыда. Было лишь недоумение, почему она вмиг перестала воспринимать его адекватно. Даже если он задержался, всего день прожив не по её плану… неужели так он перестал быть частью семьи? И заслужил отношение к себе хуже, чем к дворовому коту без роду и племени.

Она промолчала, усаживаясь обратно перед уютным небольшим котацу, будто ни в чём не бывало. Но Тома вошёл во вкус. Он не собирался останавливаться на достигнутом, когда осознал, что зашёл настолько далеко.

– Может, я не хочу «по-человечески».

– Не хочешь? Тогда зачем мы всё это делали? Зачем твой отец работал, как вол? Зачем я терпела, чтобы вы все выросли людьми?

Он хотел сказать: «Единственные, кто всю жизнь терпели – были мы». Но вместо этого только смотрел – на морщину у рта, на дрожащие пальцы, на то, как свет пробивается сквозь занавес и ложится на её лицо, будто отмечает место потенциального удара для него. Естественно, он бы так не поступил. Но желание никуда не улетучилось.

– Мне предложили работу в опеке, – выдохнул он. – В Токио. Они всё ещё ждут моего ответа.

– В опеке? В Токио? – эхом повторила она. – Будешь возиться с чужими детьми в этом малодушном, пошлом городишке, а сам…

– А сам не твой, да? – перебил он, и впервые в жизни позволил себе повысить голос на родительницу.

Она побледнела. «Не твой». Слова прозвучали ещё страшнее, чем если бы он продолжал неумело бороться за свою свободу всеми правдами и неправдами. Но эти слова будто стали чертой, которую он неосознанно подвёл сам. Той, конечной чертой, заявив тем самым, что как прежде более не будет. И больше он ей не принадлежит.

На секунду стало тихо – настолько, что слышно было, как в чайнике на кухне закипает вода. Примерно также сейчас закипал и Тома, продолжая безжалостно сверлить взглядом мать.

– Тома, – произнесла она медленно, поправляя волосы. – Ты говоришь, как твой брат.

Её слова ударили больнее, чем он ожидал. Она говорила о Коджи с таким презрением, словно тот был не её сыном, а каким-то чужаком, некогда принёсшим разврат в их благопристойный дом. Вчерашний вечер, пьянящая свобода, смех брата – всё это сейчас казалось далёким сном, стёртым суровой реальностью о которую разбивалась та свобода, которую ему удалось вкусить.

– Я взрослый человек, мама, – наконец выдавил из себя Тома. – Я имею право…

– Право? – мать прервала его, в её голосе зазвучали стальные нотки. – Право на что? На то, чтобы позорить нашу семью? На то, чтобы идти по стопам своего непутёвого брата, который бросил нас ради своих глупых прихотей? Твои братья нашли достойных жён, создали семьи, пошли по правильному пути. А ты?

Тома почувствовал, как внутри него начинает бушевать настоящая лава ненависти. Долгие годы он подавлял это чувство, убеждая себя в том, что мать желает ему только добра. Но сейчас слова Коджи, сказанные тем вечером в баре, прозвучали в его голове ещё яснее: «Ты слишком похож на маму… Пытаешься соответствовать, не имея никакого опыта в реальной жизни». Никогда прежде она не пыталась манипулировать разочарованием и жалостью. Обычно всегда шла в атаку, будучи железобетонно уверенной в правоте своих слов и действий. Сейчас же ощущала, как власть над собственным сыном буквально ускользает сквозь пальцы.

– Я повторяю: я получил предложение о работе в Токио, – вновь озвучил он.

Тома сорвался с места и в два размашистых шага, оказался возле матери, нагибаясь так, чтобы видеть её профиль. Глядя на неё в упор, он продолжил с той же уверенностью:

– В органах опеки. И я собираюсь его принять.

На мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на шок, но тут же сменилось привычной яростью. Её волю отторгают. Её жизненный опыт поставили под сомнение. Резко развернувшись всем корпусом к сыну, она разразилась на него потоком очередных наказов:

– Ты не сделаешь этого! – воскликнула она, её голос сорвался на крик. – Ты останешься здесь, на Хоккайдо. Ты нужен здесь! Твоя невеста ждёт тебя! Мы всё решили! Ты не посмеешь опозорить меня!

– Я не позволю тебе планировать за меня мою жизнь! – Голос Томы дрожал от напряжения, но в нём звучала небывалая сила, а сам он буквально дрожал, будучи переполненным чувствами. – Я больше не хочу жить по твоим правилам! Я не твоя собственность! Я еду в Токио! Потому что здесь я дышать больше не могу!

Разогнувшись, Тома развернулся, чтобы покинуть кухню, но она попыталась схватить его за руку, дабы уберечь от необдуманного поступка. Он тут же отдёрнул её. Впервые он видел её такой – беспомощной, растерянной. Но эта растерянность быстро сменилась ещё более сильной злостью. Однако даже здесь её надолго не хватило. Тактику нужно было менять и чем скорее, тем лучше. В следующее мгновение она бросилась в сторону гостиной. Начала метаться по комнате, хватая вещи и бросая их куда глаза глядят. Она отчаянно кричала о его неблагодарности, о том, сколько она для него сделала, о том, что он не оправдывает её надежды. Тома слушал её крики, но они больше не проникали в его душу. Ни единого мускула на его лице не дрогнуло. Не зародилось привычного страха, как обычно, когда он дрожал перед ней, будто беспомощный суслик. Он чувствовал опустошение, но в то же время и странное облегчение. В конце концов, самолично этот парень дошёл до точки невозврата. Он больше не мог быть тем Томой, которого она пыталась создать. Он не вписывался в то общество, в котором она хотела его видеть. Он был там чужим.

Оставив мать наедине с собственной истерикой, он развернулся и молча направился в сторону лестницы. Дверь в комнату распахнулась буквально с ноги. Он ворвался вихрем и тут же подошёл к шкафу, начиная выискивать в нём чемодан. Тот самый, что он брал в школьное путешествие. Новенький, толком не пользованный. Парень нагнулся, чтобы раскрыть его по обе стороны, после чего начал спешно собирать свои вещи, забрасывая их как попало. С каждым предметом, с каждой шмоткой уложенной внутрь, он ощущал, как спадают оковы, намертво сковавшие его на столь длительное время. Финальным штрихом оказались его документы. Материнские крики постепенно стихали, превращаясь в тихие всхлипывания. Пользуясь случаем, пока было не столь шумно, он потянулся за смартфоном, что по-прежнему с ночи лежал на краю постели. Сняв блокировку, Тома выискал номер брата и тут же набрал его:

– Алло? Коджи? Ты ещё в Саппоро?

– Ну да, а что случилось?

– Подожди меня, пожалуйста. Никуда не улетай. Я с тобой.

– Малыш, в смысле ты…

– Если ты уйдёшь, – прокричала мать, стоя в дверном проёме, – Если ты уйдёшь, Тома, не возвращайся! У тебя больше нет матери!

Тома обернулся на крик. В телефоне по ту сторону повисло ожидаемо неловкое молчание. Либо Тома прогнётся и проиграет этот бой на полпути, либо же докажет своему второму «я», что он в состоянии постоять за себя сам. Оторваться от родного дома и наконец-то вылететь из гнезда. Он завершает разговор и кладёт телефон в карман домашних штанов. Взгляд его в очередной раз задержался на матери. В её глазах была боль, но и та же непреклонность, что была всегда. Он ничего не сказал ей. Любое сказанное им слово может сыграть против него же самого. Схватившись пальцами за бегунки, Тома застегнул чемодан. Таким образом давая понять матери, что последнее слово всё равно будет за ним. Она ушла прочь. Со стороны лестницы послышались размеренные шаги. Невольно Тома вообразил, что было бы, если бы сейчас его мать осеклась и упала с лестницы. Что бы с ней случилось? А что бы почувствовал он? Поток нетипичных, крайне жестоких мыслей захлестнул его с головой. Фантазии одна за другой вырисовывались в его голове. Особенно, как она признаёт свою неправоту, прежде чем душа покидает её тело. Ниши дёрнул головой, пытаясь отогнать прочь эти хладнокровные мысли. Ещё с секунду назад, к своему же ужасу, он испытывал наслаждение от безумных картинок, всплывающих в его голове. И как только он не представлял бедное изуродованное тело престарелой родительницы после падения. Это ведь было ненормально.

Переодевшись, он зашёл в ванную, забрал оттуда все свои гигиенические принадлежности и вернулся, чтобы закинуть их в свободный кармашек чемодана. Последней оставалась подзарядка от телефона. На сим сборы были окончены и увенчались успехом. Ниши-младший спустился вниз. Родительницы в гостиной не оказалось. Тем и лучше для него. Он совершенно не хотел с ней прощаться. Не хотел благодарить за что-либо, считая, что всё это пыль в глаза, а истинной заботы не было никогда. Только желание контролировать его и ничего более. Тома поставил чемодан возле входной двери и присел на подступенок, начиная переобуваться. С кухни послышался уже спокойный, привычно холодный голос. Её повседневный:

– Если ты и правда решил уйти – уходи. Уйдёшь – не возвращайся просить нас с отцом о чём-либо.

Он не ответил. Просто продолжил завязывать шнурки на белоснежных кроссовках. После этих слов – как будто что-то внутри него окончательно оборвалось. Это было именно то, что он так долго ждал. Того самого толчка, что поставит точку на обладании им, как племенным жеребцом. Чемодан в руках. За ним захлопывается дверь. Он нагибается лишь для того, чтобы оставить связку ключей под ковриком. Больше они ему не понадобятся.

Когда он вышел за порог, то заметил, что снег уже частично успел подтаять за ночь. Эта улица казалась чужой – словно всё здесь принадлежало прошлому. Прошлому с которым он напрочь оборвал все нити. Теперь у него было его настоящее. И оно было в его руках.

Тома настрочил парочку сообщений брату в мессенджер и договорился с ним о встрече. Тот и не подозревал, что его младший братишка всерьёз решился пойти по его стопам. Отчего-то хотелось, как можно скорее развеять эти сомнения. Встретиться с Томой и не обнаружить, что при нём есть чемодан и стальная уверенность в том, что он выдержит все удары судьбы. Увы, самые страшные опасения подтвердились. Конечно же, внешне Коджи это совершенно никак не показал. Когда на остановке возле университета ожидаемо объявился Ниши-младший со своими пожитками, старший с сигаретой в зубах, смотря на него, присвистнул. И надо сказать, что он начал испытывать угрызения совести. Разбил жизнь брату, тем самым обрекая его на ту жизнь, от которой он и сам хочет вырваться, да никак. Ведь взять его на обеспечение, в случай чего, он бы точно никак не смог. Платить арендатору бара куда дороже, чем питаться в самых отменных ресторанах Синдзюку. Однако раз уж решился братишка бежать от порядка и стабильности, то ни в коем случае нельзя демонстрировать свою неуверенность перед ним. Он боялся представить какие усилия проделал над собой Тома, чтобы решиться на столь отчаянный шаг. И он не хотел предавать его. Ведь сейчас тот зависел от него. Привычно неряшливо улыбнувшись, Коджи обратился к брату:

– Ну что? – промямлил он, – Готов к нормальной жизни?

– Если это она, – ответил Тома, – то да.

ЧАСТЬ III. ПЕРЕЕЗД. ТОКИО. НОВАЯ ЖИЗНЬ

Благодаря некоторым связям с работниками аэропорта, Коджи выцепил билет брату. И им повезло, что нашёлся отказник. Да, пришлось сидеть в разных частях самолёта. Но Тома не жаловался. Давненько он не летал. Со времён средней школы. Когда они летали на Окинаву во время летнего сезона. Не сказать, что отдых запомнился чем-то особенным, но сама смена обстановки тогда благоприятно повлияла на парня.

Как только самолёт приземлился в аэропорту Ханэда, братья спешно побрели в сторону выхода. Там Тому ждала та самая свобода и взрослая жизнь о которой он только во снах мог мечтать. Ему мгновенно стало жарко. Он совсем не привык к тёплой токийской погоде, отчего и начал торопливо расстёгивать на себе белую зимнюю куртку.

– Добро пожаловать в нормальную жизнь, малыш, – сказал он, не без насмешки.

– Если это нормальная, я боюсь представить, какая тогда ненормальная.

– Ты узнаешь. Очень скоро.

Дом, в который он привёз брата, оказался не столько старым, сколько визуально даже каким-то неприятным. В общую обстановку данная многоэтажка вписывалась как-то неохотно. Слишком уж выделялась на фоне других домов-карликов. Коджи повезло заиметь эту недвижимость от женщины к которой ему пришлось примкнуть от безысходности. Да, пускай её внешний вид и некоторые привычки оставляли желать лучшего, важно было лишь то, что её габариты были сопоставимы с её кошельком. Посему дом достался ему всецело, как подарок. Четырнадцать этажей и пятьдесят одна квартира. За которые, ко всему прочему, надо было платить. Что тоже выливалось в немалую денежку. Порой он думал о том, что жить в капсульном отеле было бы гораздо дешевле. Даже новоприбывшие иногородние с неохотой посматривали в сторону этого дома. Что уж говорить про обеспеченных людей и туристов.

Квартира Томы на первом этаже представляла собой одну единственную комнату, где уже были слегка облуплены стены. Окна выходили прямиком на сторону проезжей части. Из плюсов: это всё же не дом рядом с железнодорожной станцией.

Коджи, разувшись, достал из сумки две банки пива, что прикупил в ближайшем комбини. Те сразу же оказались на подоконнике.

– Ну как тебе? – спросил он.

– Уютно, – осматриваясь, ответил Тома после недолгой паузы.

– Лжец. Тут даже кровати нет.

Он усмехнулся, и Тома не смог не улыбнуться в ответ. Пахло пылью и сыростью. Непривычно. Но если это запах свободы, то оно того стоит. В конце концов уборкой множество вопросов вполне себе можно решить довольно быстро. Коджи плюхнулся на пятую точку, прямо на пол, посреди комнаты, после чего мечтательно задрал голову кверху.

– Я достану тебе матрас, – заверил он младшего. – Или на крайний случай найду кого-нибудь, кто отдаст ненужный диван.

– С клопами? Не надо. Я как-нибудь… пока на полу тогда. Потрачусь лучше на футон.

– На полу – тоже вариант. Главное, не на работе, как я обычно привык. У тебя есть деньги?

– Да, я работал на полставки в библиотеке помощником у бабули. Кое-что скопить успел. Так что приобрету себе футон сегодня же в пару кликов. Потом, может быть, задумаюсь и о кровати.

Когда Тома выпустил из рук чемодан, тот звучно рухнул, отдаваясь оглушающим эхом по пустому пространству. Оценив обстановку, он пришёл к выводу, что здесь нет абсолютно ничего. Пожалуй, разве что, кроме небольшой газовой плиты. Впрочем, не ему жаловаться. Когда Ниши заглянул в санузел, то был уверен, что застанет там уже современную, растянутую в длину ванную, но вместо этого обнаружил, что там стоял тот самый старомодный «квадрат». Из плюсов, опять же: душевой кабинки не было, но прямо на полу был слив. Вполне ожидаемо. Ведь он живёт на первом этаже.

– Я пойду разогрею нам крылышки к пиву. Скоро вернусь.

– Ага!

Пока Коджи поднимался к себе на этаж, Тома решил заскочить в уборную и справить малую нужду.

Через десять минут, они уже сидели на ковриках для йоги и трапезничали полуфабрикатами, щедро запивая закуску пивом.

– За новоселье, малыш?

– За новоселье. Кампай.

Коджи, усмехнувшись, отпил пиво в очередной раз, когда они чокнулись:

– Свобода, малыш, она такая, – проговорил он, смакуя каждый слог. – Помнишь, как мать постоянно говорила, что я только и умею, что «причинять боль» и «нарушать спокойствие?».

Тома кивнул, вспоминая бесконечные ссоры и напряжение, витавшее в их доме:

– Она сказала, что у меня больше нет матери, когда я уходил, – тихо произнёс он, глядя на банку пива. – Сказала, что я позорю её.

Коджи положил руку на плечо брата, пытаясь тем самым ободрить.

– Она всегда была такой. Пыталась держать всех на коротком поводке. Я помню, как она доводила отца до того, что он часами просиживал штаны на работе, лишь бы не слушать её нотации. И не дай Бог он решится пойти против её воли. Я сбежал первым, потому что не мог так больше. Не мог дышать в этом доме, где каждый шаг был расписан.

– Я думал, что она изменилась, – ответил Тома. – Думал, что после тебя она станет мягче. Но она стала только хуже. Каждый мой шаг, каждое слово – под контролем. Она даже невесту мне присмотрела. Сказала, что пора остепениться и вскоре продолжить род. Но, Боги! Коджи, видел бы ты только эту «невесту». Это не я её на руках носить буду, а она меня. Просто огромная и высокая, как токийская высотка. И даже розовая кофточка не скрывает её спортивного прошлого и накаченных мышц.

Коджи громко расхохотался.

– Вот это удар ниже пояса, чувак! Наша мать – настоящий стратег. Ты представляешь, как она мечтала о стабильной жизни для всех нас? Семья, работа, дети… Целая империя Ниши, построенная по её плану.

Они выпили ещё по глотку, и на мгновение в комнате повисла тишина, наполненная общими воспоминаниями.

– Послушай, малыш, – начал Коджи, глядя на частично облупленные стены. – Это не замок Мацумото, но это твоё. Твоя крепость. Здесь ты можешь быть кем угодно. Только не тем, кем тебя хочет видеть она. Забудь о правилах. Забудь о долге. Здесь только ты и Токио.

В словах брата было нечто заразительное. Несмотря на убогость обстановки, Тома почувствовал прилив сил. Это было только начало. Его собственное начало.

Казалось бы, алкоголь должен был бы ударить в голову, хотя бы немного, но вопреки ожиданиям, Коджи вдруг стал серьёзен:

– Слушай, только не вздумай повторять мои ошибки.

– Какие?

– Все.

Дабы разрядить обстановку, он засмеялся, но глаза оставались всё такими же усталыми. Даже немного грустными. Тома не стал ничего больше расспрашивать – просто молча кивнул.

Ближе к восьми вечера ему привезли заказанный им же на маркет-плейсе футон и небольшое настенное зеркало. Одолжив у брата некоторые принадлежности для уборки, он сделал это место прибывания хоть сколько-то чище и приятнее. Впрочем, даже без уборки Тома бы не посмел пожаловаться. Весь оставшийся вечер перед сном он приводил в порядок свой деловой костюм в котором впервые выгулялся ещё на поступлении в университет. Разовая носка и далее одинокое существование в шкафу, наряду с другими вещами. Вполне ожидамая для вещи судьба.

Утро перед собеседованием было особенно волнительным. Тома проснулся рано, не выспавшийся, но решительный стремиться к большему. Он старался привести себя в порядок. Принял душ, умылся, почистил зубы и принялся за глажку единственной приличной рубашки, которую чудом не помял до неузнаваемости в спешных сборах. Сегодня он должен был показать себя с наилучшей стороны, доказать себе и всему миру, что он способен на большее, чем быть просто послушным маминым сыном.

– Я иду на собеседование, – произнёс он вслух, обращаясь к пустоте комнаты. – В органы опеки. В Токио.

Эти слова звучали как заклинание, придавая ему моральные силы. Он должен был получить эту работу, чтобы самоутвердиться. И главное, чтобы доказать, что его побег из-под опеки матери не был напрасным.

До офиса он добирался на метро. Пару раз чуть было не потерялся. Токийская подземка поразила его своей скоростью и многолюдностью. Это был совсем другой мир, не похожий на тихий Хоккайдо. В каждом вагоне кипела жизнь, люди спешили по своим делам, погружённые с головой в смартфоны или книги. Тома чувствовал себя маленькой песчинкой в этом огромном, бурлящем мегаполисе. В Саппоро же больше ощущалась какая-то душевность. Люди казались добрее и улыбчивее. Впрочем он не был настолько уж глупым. Отдавал себе отчёт, что таким образом устроен абсолютно любой мегаполис в мире. В любой стране.

Здание органов опеки встретило его строгой и безликой обстановкой, как и полагается государственному учреждению. Внутри царила атмосфера деловой суеты. На ресепшене его попросили подождать. В коридоре – пролегает серый ковролин, свежеокрашенные белые стены, на коих красуются портреты заслуженных работников. В воздухе витает аромат дешёвого кофе.

По характерному стуку каблуков, звучавших вдали коридора, Тома сверился с временем на мобильном. Прошло ровно три минуты с того момента, как девушка с ресепшена ушла. Вернулась она быстрее, чем он ожидал. Почему-то в голове роились мысли о том, что он затянул настолько, что его вышвырнут пинком под зад, не дав опомниться. Однако…

– Ниши-сан, проходите, пожалуйста, в кабинет номер тридцать один.

Обменявшись дежурными поклонами на взаимной основе, Тома развернулся и направился в сторону коридора. По каждую сторону стены абсолютно одинаковые двери. И совершенно мелкие таблички из позолоты с номерами кабинетов. Искомый он нашёл практически сразу.

Когда его пригласили в кабинет, внутри сидело трое: пожилой мужчина, женщина лет пятидесяти и ещё одна – моложе, с зачёсанными волосами, в строгом платье бежевого цвета, на шее красовались классические бусы. Она смотрела на него не взглядом начальницы, но взглядом женщины заинтересованной.

– Ниши Тома-сан, – произнёс мужчина. – Присаживайтесь, пожалуйста и расскажите о себе.

Тома был бы рад сосредоточиться, да не получалось. Он ощущал её взгляд на себе всё ещё. Она была старше его, лет сорока пяти, выглядела ухоженно и строго. Её каштановые волосы были аккуратно уложены, а платье сидело настолько безупречно, что и самому было глаз не оторвать. Он не помнил, чтобы когда-то его интересовали женщины бальзаковского возраста. Видимо сей случай застал его врасплох. Это была госпожа Кавамура, руководительница отдела, к которому его собирались закрепить. Отдав лёгкий поклон, уже сидя на стуле, Тома вошёл в режим самопрезентации. Собеседование началось. Мужчина задавал стандартные вопросы: о его образовании, мотивации, наличии опыта работы с детьми. Тома старался отвечать уверенно, хотя внутри всё сжималось от напряжения. Госпожа Кавамура почти не вмешивалась в разговор, лишь изредка кивала и делала пометки в блокноте. Но её глаза! Они то скользили по его лицу, задерживаясь на губах, то опускались ниже, изучая его руки, его ладную фигуру. В её взгляде не было и доли скромности, скорее – почти хищное любопытство, смешанное с чем-то… интригующим. Иногда она чуть приподнимала уголки губ в едва заметной улыбке, когда он отвечал на особенно сложный вопрос, словно одобряя его. Её жесты были скудны, но Тома ощущал их всем своим существом: лёгкий наклон головы, когда он говорил о своей чувствительности, медленный кивок, когда он упоминал о несправедливости. Он чувствовал, как эти невербальные сигналы проникают в него. Это вызывало каждый раз новый приступ смущения. Ведь до этого им не интересовались настолько. Благо коллеги госпожи Кавамуры не вникали в состояние новоиспечённого сотрудника. Списывали всё на переживание и неопытность. Пожилая женщина задала вопрос:

– Господин Ниши, что привело вас в такую сложную сферу? Опека над детьми – это огромная ответственность, часто сопряжённая с эмоциональным выгоранием. Вы достаточно молодой. У вас нет опыта, кроме практики. Ваш карьерный путь с самых истоков должен подразумевать самоотверженность. Готовы ли вы на такие жертвы?

Тома взглянул на госпожу Кавамуру. Она чуть склонила голову, и этот жест был похож на приглашение к откровению.

– Я верю, что каждый ребёнок заслуживает шанс на счастливое детство, – ответил Тома, его голос звучал искренне. – И я… я хочу быть частью той системы, которая может дать этот шанс.

В этот момент Кавамура задержала на нём свой взгляд чуть дольше обычного, и в её глазах мелькнула искорка, которую Тома не смог расшифровать, но это определённо заставило его сердце биться быстрее.

После собеседования, когда он вышел из кабинета, его знобило. Он не знал, получил ли он работу, но одно он понял точно: в этой женщине есть что-то, что его одновременно притягивает и пугает.

Вечером он стоял на балконе своей пустой квартиры, пил дешёвое пиво из жестяной банки и смотрел на неоновый рай вдали. Там сейчас как раз начиналось самое веселье. Почти весь Токио съезжался в одну точку города. Люди буквально жили одним днём. Они покидали работу и входили во врата ночного Кабукичо, словно потерпели полноценную трансформацию личности. Заботливые клерки, обслуживающие посетителей днём, ночью превращались в настоящих бунтарей. В ту же степь шли и работники банков. Услужливая молодая девушка с обезоруживающей улыбкой и аккуратно собранными в хвост волосами превращалась в жалкое подобие человека, утопая в непомерных дозах алкоголя и запрещёнки. Это всё был Кабукичо – бесстыдный, вечно живой, никогда не спящий.

Он думал о госпоже Кавамуре. Вспоминал её голос, где за вежливостью её тона пряталось что-то первобытное, абсолютно дикое, пусть и едва уловимое. Как не кстати, но вдруг он вспомнил и о матери. О том, как она держала его за плечо, когда он был ребёнком. Как указывала, куда смотреть, что говорить. Буквально превращала в безвольную марионетку, которой искусно управляла. В груди стало тесно. Он желал избавиться, как можно скорее от образа женщины-тирана, погубившей его собственной жестокостью под видом опеки. И вот… в голове вновь мелькнул образ: госпожа Кавамура в офисе, но теперь без платья, босая, её волосы распущены, и она сидит на краю стола. На ней только бусы. Он вздрогнул, ощущая волну позора за такие откровенные мысли.

На следующий день пришло письмо. Стандартно оформленное. Но строки в нём осчастливили: «Вы приняты. Приступайте с понедельника.»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.