Джон Перри
Европейские колониальные империи в XVIII веке. Борьба за господство и торговлю на разных континентах и океанах

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Введение

Люди создавали империи испокон веков. Когда одна организованная группа людей или их правители подчиняла другие группы, инородцев или их правителей, превращая их в своих подданных, данников или подчиненных союзников, или когда она отправляла часть своих людей жить в отдаленные места и впоследствии сохраняла контроль над этими поселениями, она создавала империю. На самом деле использование этого слова в таком смысле относительно ново. Когда Генрих III заявлял, что его владение в Англии должно быть империей, то думал не о своем владычестве, скажем, над Уэльсом, а всего лишь о том, что считает себя правителем, над которым нет правителей. Однако с конца XVIII века нормальным в Англии стало использование этого слова для описания определенного типа политической организации, сверхгосударства, состоящего из метрополии и зависимых территорий. Именно в таком смысле используется слово «империя» в этой книге.

Существенной особенностью всех империй – в этом смысле слова, – не считая просуществовавших совсем недолго, является связь метрополия – зависимая территория, поэтому можно выделить три главных элемента. Первый и самый очевидный – господство, контроль. Это изначально и есть смысл слова imperium. В самых важных вопросах метрополия или скорее правительство метрополии – посредством всевозможных консультаций, модификаций или обходных маневров, продиктованных обычаями или обстоятельствами, – принимает окончательное решение и отдает приказы. Его приказы могут быть или не быть действенными. Народ зависимой территории может возражать и оказывать давление, может уклоняться, тянуть время или игнорировать их, и, если его сопротивление становится открытым, постоянным и успешным, империи приходит конец. Вторым элементом является прибыль, выгода, которую получает метрополия от своих отношений с зависимыми территориями. Она может доставаться правительству метрополии, ее гражданам или и тем и другим. Прибыль может иметь форму реальной дани, получаемой обществом или частными лицами, привилегированного положения в торговле внутри империи, стратегических преимуществ над внешними врагами. Она может измеряться всего лишь эмоциональным удовлетворением от ощущения собственной власти (даже иллюзорной) или сознанием выполнения своей цивилизационной, прозелитической миссии, поскольку связи внутри империи являются не только экономическими, но также эмоциональными и политическими. Третий элемент – это услуги, которые метрополия оказывает зависимым территориям. Они могут представлять собой просто некоторую степень защиты от других хищников, но часто включают в себя что-то большее: например, оборону, поддержание порядка и стабильности, весь комплекс управления. Правительство метрополии может предоставлять зависимым территориям преимущества, или предполагаемые преимущества религии метрополии, идеологические откровения, технические навыки, политическое искусство, общую культуру. Более бедным и слабым зависимым территориям она может предоставлять финансовые субсидии, как это делало большинство правительств европейских империй в середине XX века. Эти услуги могут приветствоваться или не приветствоваться, но все имперские правительства считают их предоставление до определенной степени необходимыми для оправдания своей власти.

Средние декады XX века примечательны тем, что это было время распада или заката крупных империй, управлявшихся из центров Западной Европы. Этот процесс дал повод для большой риторической и последующей семантической путаницы. Производные от слова «империализм» и «империалист» для многих людей перестали иметь непосредственную связь с империями и приобрели неизбирательное значение «злоупотребления». Само слово «империя», если не считать его употребления в сфере истории, приобрело негативную коннотацию. И в отношении империй, которые распались, и в отношении тех, которые выжили и расширились, в обиход вошли искусные эвфемизмы. Термины «содружество» и «союз» служили Великобритании и Франции соответственно прикрытием для отказа от обязанностей империи. С другой стороны, в азиатских доминионах России то же самое слово «союз» обозначало, по сути, ту же имперскую организацию, в рамках которой все важные решения исходили из Москвы. Португальцы предложили еще один вариант: продолжая фактически сохранять империю, они сделали вид, что считают свои колонии неотъемлемыми провинциями Португалии. Еще большая путаница возникла из-за широко распространенного, но ошибочного представления, что империя, в которой метрополия отделена от своих зависимых территорий большим расстоянием по морю, является более «имперской», чем та, которая содержит непрерывную часть суши. Очевидно, что во многих аспектах морские империи существенно отличаются от сухопутных, но эти отличия касаются организации и частностей, а не сущности господства. Сибирь такая же колония поселений (включая пенитенциарные поселения), как Австралия. Португальские управляющие в Центральной Африке не обязательно более чужеродны (за исключением, конечно, цвета кожи), чем русские на Камчатке или в Казахстане, и они находятся там намного дольше. Они просто более уязвимы для нападений. Даже британцы в Индии были не намного более чужими и, вероятно, никогда не были такими же нежеланными и деспотичными, как китайцы сегодня в Тибете, хотя китайцы просто жестоко и эффективно восстановили ослабевшую власть, которая существовала веками и была признана самими британцами. Тот факт, что многие империи распались в недавнем прошлом, не должен вводить нас в заблуждение. Политические разновидности «империи» продолжают существовать под завесой вербальных уловок и, похоже, не перестанут существовать никогда.

Эта книга посвящена определенной стадии роста определенной группы империй, большинство из которых с тех пор распались или, по-видимому, распадутся. Большая часть европейских правительств без особого сопротивления смирились с утратой своих колониальных империй в неприкрытой политической форме. Они расформировали штат своих колониальных сотрудников и назначили им пенсию или убедили государства-преемники обеспечить пенсией своих гражданских колониальных служащих. Распад этих империй – особенно самой большой из них, Британской, – стал результатом скорее отказа от своих прав, чем революций. Решения об отказе принимались спешно. На самом деле в промежутке между двумя мировыми войнами во многих колониях имели место осторожные предварительные действия в сторону большей степени внутреннего самоуправления, но до реализации таких шагов дело так и не дошло. В Британской империи, где подобные действия зашли дальше всего, существовала известная формула «статус доминиона», но правительство не предлагало немедленно предоставить его Индии, не говоря уже о таких зависимых территориях, как Ямайка или Золотой Берег. По окончании Второй мировой войны большинство представителей администрации с оптимизмом думали скорее о развитии, чем о передаче власти, видя в нем панацею от всех проблем территорий, за которые они отвечали. Конечно, ощущалось также давление в другую сторону. Существовал местный национализм, более-менее европейского типа, который в значительной степени был продуктом европейского образования. В империи образование часто играло роль троянского коня. Имела место агитация со стороны отдельных политически амбициозных жителей колоний, желавших получить власть, которой они не надеялись добиться при европейском правлении. Однако, поскольку эти агитаторы хотели еще и денег на развитие и не были уверены, что смогут получить и то и другое, их деятельность часто не имела четких целей. Наконец, в некоторых местах происходили настоящие вооруженные восстания. На стороне самой империи существовали скрытые тенденции и опасения относительно правомерности имперского правления, усиливавшиеся в Англии неприятными воспоминаниями о Бурской войне. Все же главным фактором, повлиявшим на решение об отказе от прав, стало изменение баланса между выгодой и услугами, между преимуществами, которые метрополия получала от владения колониями, и ожидаемыми услугами, которые она должна была им оказывать. Европейские государства, ослабевшие и обедневшие в ходе войны, не могли позволить себе огромные траты, которые требовали их колонии, если хотели выстоять в экономических условиях XX века. Еще меньше они могли позволить себе огромные военные затраты – совершенно непропорциональные ценности этих территорий, – которые потребовались бы при необходимости силового подавления широкомасштабного восстания в колонии. Но даже в нормальных условиях цена и усилия по поддержанию хорошего управления по стандартам XX века превышали преимущества империи. Такие выводы были неприятными. С ними смирились неохотно, повинуясь здравому смыслу. Populus Romanus repente factus est alius[1] – умные европейцы внезапно захотели, иногда очень сильно, передать власть практически любым возможным претендентам, и передать ее так быстро, как только можно при поддержании видимости стабильности. В этом отношении Великобритания обладала важным преимуществом, у нее был опыт, полученный в результате множества предыдущих экспериментов с местным самоуправлением. На большинстве британских территорий нынешняя передача власти прошла мягко, организованно и даже торжественно. Столкновения, если таковые были, начались позже.

Отказ империи от своих прав носил политический характер. Одномоментно он не вызвал существенных экономических и культурных изменений. Когда колонии перестали быть колониями, добыча сырья в них и колониальные рынки промышленных товаров остались доступными, хотя в некоторых случаях они уже были настолько незначительными для экономики метрополии, что отказ от них не стал серьезной потерей. Некоторые бывшие колонии начали создавать свои собственные локальные империи, но значительно большее число остались зависимыми от бывших метрополий, поскольку для их экономического развития нужен был капитал и знания. В других случаях, избавившись от зависимости от одной метрополии, они стали клиентами другой. Некоторые крупные западные государства, особенно Соединенные Штаты Америки, чьи политические традиции предполагают стойкие подозрения в отношении империализма, с беспокойством обнаружили, что втянуты в широкомасштабные предприятия и обязанности квазиимперского типа. Культурно процесс «вестернизации», которому способствовали европейские империи, распространение европейских языков и усиленное развитие средств связи, продолжился.

Политически отказ империи от своих прав означал крупные изменения. В течение многих лет большая часть обитаемой поверхности земли входила в ту или иную империю, управлявшуюся одним из европейских центров. Небольшие группы европейцев отвечали за управление, экономическое благосостояние и развитие и хорошее политическое поведение миллионов людей на зависимых территориях по всему миру, преимущественно в тропиках. Потом в течение нескольких лет европейские правительства устранились от почти всех своих обязанностей, оставив своих бывших подданных защищаться и управляться самостоятельно с разной степенью успеха. И все же основные политические структуры не исчезли бесследно, революции никогда не бывают тотальными. Без европейских колониальных империй современный мир, возможно, стал, а возможно, и не стал лучше, но безусловно это общество, созданию которого они помогли в значительной степени. История их создания и развития, как и их заката и падения, заслуживает внимания и благодаря своему историческому интересу, и как ключ к пониманию современного мира.

Колониальное стяжательство характерно для всей Европы. В то или иное время между серединой XV века и серединой XX каждое европейское государство, имевшее выход в Атлантику (а иногда и не имевшее), обзавелось заморской территорией, даже если это был маленький островок в Вест-Индии, барракун в Африке или торговая станция где-нибудь на Востоке. Однако среди всего множества европейских национальных групп, участвовавших в этом, пять стояли особняком: португальцы, испанцы, голландцы, англичане и французы. Эти пять групп проявляли активность в течение большей части всего пятивекового периода. Все они действовали на разных континентах и на всех основных океанах, все имели обширные и весьма разнообразные территориальные владения, все удерживали контроль по меньшей мере над некоторыми из них в течение долгого времени. Естественно, эти масштабные, разбросанные по миру империи отличались друг от друга не только географически, но и по своей социальной и экономической структуре и по стилю управления. Однако общее между ними было более существенным, чем различия. Они составляли, так сказать, одно семейство. Ни одна из них не была творением династического завоевания или результатом большого переселения народов. Все они зародились благодаря действиям маленьких групп частных лиц, которые стремились получить землю, заниматься торговлей или грабежом. Европейские правительства санкционировали, поощряли и впоследствии старались контролировать их, но редко выступали инициаторами. Каждая империя имела в своем составе огромное число различных предприятий и поселений и, как следствие, разнообразие присущих им интересов. В своей гетерогенности эти империи были похожи друг на друга. Все они являлись морскими империями скорее по воле обстоятельств, чем в результате политики или выбора. Крупные государства Западной Европы часто вели между собой жестокие бои за землю. Они устраивали большие войны и раз за разом разоряли свои народы, чтобы передвинуть границы на несколько миль дальше в том или ином направлении. Но их силы были слишком равны, чтобы одно государство могло завоевать другое, и ни одно не обладало достаточной силой, чтобы решительно продвинуться вглубь Евразии. Только по морю некоторые из них могли расшириться до масштабов империи. Искусство мореплавания и воинственность позволили европейцам действовать на территориях, находящихся далеко от их родных мест. Существование империй, которые они создавали, зависело от регулярного и надежного судоходства. Во всех из них количество, мощность и скорость доступных им кораблей накладывали ограничения на коммуникации и, следовательно, на эффективность контроля из центра. Во всех морская сила была жизненно важной для защиты от грабежа и расчленения. Возможно, не случайно, что закат этих европейских империй совпал с падением эффективности их морской мощи. Все эти империи находились под сильным влиянием коммерческих соображений. В некоторых случаях доминион был приобретен в интересах торговли, в других торговля развилась благодаря наличию доминиона, но везде главной целью политики являлось упорядоченное регулирование торговли в соответствии с определенными экономическими принципами или допущениями. Правительство каждой метрополии пыталось – с разной степенью решимости и успешности – развивать экономику империи, служащую исключительно интересам своих подданных и способствующую росту исключительно ее собственной мощи и доходов. Однако ни одна из империй никогда не была эффективно изолирована от других. Они постоянно взаимодействовали друг с другом в форме прямого подражания, скрытой миграции и торговли, коммерческой конкуренции, иногда вынужденной кооперации, а часто открытой войны. Они росли со сходными целями, действовали сходным образом и распадались по сходным причинам.

Можно возразить, что, хотя строители европейских империй шли примерно одинаковыми путями, делали они это в совершенно разное время. Безусловно, испанцы создали обширную империю в Америке и разработали сложный механизм управления ею намного раньше, чем там появились первые поселения англичан и французов. Торговые флотилии португальцев совершали регулярные походы на Восток и охранялись гарнизонами и грозными военно-морскими силами почти на сто лет раньше, чем первые английские и голландские торговцы обошли Каппский полуостров. Конечно, Европа Ришелье была не такой, как Европа Карла V. Тем не менее в истории европейской экспансии в целом прослеживается общий хронологический паттерн. Существовало три основные стадии: первая – ознакомление, время неуверенных начинаний, покрывавшее, вероятно, первые два века. В течение этого периода европейцы сначала учились рассматривать мир как целое, все моря – как единое море и рисовали примерные очертания Земли, которую мы знаем. Они посетили большую часть обитаемых регионов земного шара – почти все, которые доступны со стороны моря, – и обосновались на постоянной основе в тех местах, где селиться было относительно легко, очевидно, полезно и где они не встречали большого сопротивления.

Мир оказался слишком мал для нескольких вздорных авантюристов, бороздивших моря. С территориальным ростом империй и еще более быстрым ростом коммерческих систем они то и дело вступали в борьбу за самые продуктивные плантации и самые многообещающие центры торговли. Такая страна, как Англия, уже в конце XVII века агрессивно проталкивала свои ремесленные и промышленные товары, а колониальная система, подобная испанской, упрямо сохранявшая стагнирующую коммерческую монополию, с трудом могла сосуществовать с ней без конфликта. В то же время английские и французские коммерческие планы в Испанской Америке были несовместимы между собой. Точно так же в своих планах в отношении экспансии на Востоке оба правительства и торговые компании временами отдавали предпочтение мирной и выгодной торговле перед дорогостоящим вооруженным господством, но часто они обнаруживали – или их убеждали в этом агенты, – что без господства невозможно вести торговлю, которая их устраивает. В результате вторая стадия в истории морских империй была стадией конфликтов, стадией действий по расширению, стадией восстаний и смены курса. С коммерческой точки зрения и правительство, и деловые люди стали больше заинтересованы в количестве и меньше в стоимости единицы товара. К началу XVIII века даже самые консервативные имперские правительства начинали понимать, что небольшие проценты с большого объема колониальной торговли приносят больше дохода, чем большие проценты с маленького объема, и намного больше, чем грубые попытки обложить свои колонии примитивной данью. Коммерческие компании обнаружили, что намного выгоднее продавать большое количество экзотических товаров по низким ценам для массового потребления, чем поставлять ограниченное количество на люксовый рынок по ценам, которые поддерживаются искусственно и со временем все более сложно, благодаря монополии. Политически с течением времени правительства становились все более заинтересованы в эффективном и рациональном администрировании и как способе повышения дохода, и как самоцели. Колониальные должности стали рассматриваться больше как места службы, чем как места получения прибыли для их держателей. В конце XVIII века общественное мнение, а с ним и политика отражали повысившееся чувство ответственности за подчиненные расы, даже за рабов, и началось новое религиозное, преимущественно протестантское, прозелитическое движение. Во многих колониях-поселениях повысилась эффективность управления и возросло внимание со стороны метрополии, поскольку местные народы были последним, что интересовало поселенцев, и раздражение, вызванное усилением контроля, в некоторых местах побуждало к мятежам. Первое успешное колониальное восстание в Северной Америке против британского правительства на первый взгляд казалось катастрофой, крупной неудачей империи. Последующее развитие событий в Соединенных Штатах действительно подчеркнуло то, о чем говорили передовые экономисты: что достижение независимости колониями, каким бы болезненным оно ни было для власти и престижа метрополии, совсем не обязательно наносит урон ее экономическим интересам и что торговля на удаленных территориях не всегда зависит от господства. Вновь созданное сильное государство, если оно процветающее и политически стабильное, может предоставить промышленно развитой метрополии огромный и растущий рынок без проблем и затрат на обеспечение имперского надзора. Однако европейские государственные деятели не сразу это поняли, и требования восставших колоний выполнялись далеко не всегда.

Третьей стадией было промышленное доминирование. XIX и начало XX века стали периодом быстрого роста населения в Западной Европе и быстрого развития промышленных технологий. Теперь предприниматели ехали за моря и все чаще в тропики, чтобы найти не только экзотические товары для потребительского рынка, но и сырье для своих производств. Они сбывали дешевые товары промышлен ного производства в местах, которые раньше производили вручную все, что им нужно. По мере роста числа фабрик они стремились создавать также новые колонии-поселения, способные принимать людей, лишившихся своего места в результате экономических изменений на родине. Конечно, эти идеи были не новы, но теперь они применялись в беспрецедентном масштабе. Огромная экономическая и военная мощь, которую давали машины, позволила европейцам добраться в те места, куда они раньше не могли проникнуть или не считали это выгодным. Во многих местах деловая активность, которая в Европе считалась нормальной, могла осуществляться – или так считалось – только под европейской политической защитой. Правительствам приходилось – иногда без особого желания с их стороны – приобретать колонии и протектораты либо по договору, либо применяя силу. По мере того как колонии снова начали расти количественно, по размеру территории и по разнообразию, набирало обороты стремление к эффективности управления, и, чтобы обеспечить его, развивались профессиональные колониальные службы. Миссионерские общества вносили свой вклад не только прозелитически, но и, насколько позволяли их возможности, в сфере европейского образования и медицинского обслуживания. Постепенно многие выходцы из Северной Европы XIX века, как и многие испанцы XVI века, решили, что европеизация неевропейских народов – это общественный долг, а также способ получения прибыли. Естественно, имел место новый виток борьбы за колониальные территории, но, как правило, эта борьба велась в рамках дипломатии. Европейцы совместно установили экономическое и политическое доминирование над менее развитыми частями мира, которое продолжалось до недавних времен.

Из этих трех стадий истории европейских империй предметом данной работы является вторая, охватывающая период примерно с конца XVII до начала XIX века. К концу XVII века первые примерные карты с изображением размера, формы и расположения континентов, а также тех областей, которые с очевидностью могли предложить что-то экономически, наконец были признаны законченными, по крайней мере в такой степени, чтобы применяться в практических целях. Полученные в море навыки и сила позволили европейцам использовать их географические знания, и к концу XVII века они обосновались то тут, то там на всех известных континентах, кроме Австралии. Характер их поселений очень сильно разнился, но все они экономически и административно зависели от метрополий, находившихся в Европе. Власть европейских наций над многими из таких аванпостов все еще оставалась слабой. Только относительно небольшое число маленьких областей можно было назвать «европеизированными», и самым важным фактором, определяющим природу европейской колонии, являлся характер местной расы, среди которой она создавалась. В некоторых местах европейцы обустраивались как постоянно живущая аристократия среди более примитивных, но оседлых народов, живущих своим трудом, и до некоторой степени смешивались с ними. Такой долгое время была ситуация в Испанской Америке, хотя территории, находившиеся под эффективным европейским управлением, по-прежнему составляли лишь небольшую часть огромных регионов, которые Испания объявила своими, и в каждой провинции была граница с территорией индейцев. В Вест-Индии, а также на побережье Бразилии европейцы сформировали постоянно живущую аристократию, однако трудовые ресурсы, использовавшиеся для производства сахара и табака, в основном состояли из привозимых туда африканских рабов. В других регионах, где местное население было слишком малочисленным и рассеянным или слишком непокорным, чтобы исполнять роль трудовых ресурсов, а поселенцы не могли себе позволить или не хотели покупать рабов, европейцы расчищали землю и создавали чисто европейские общины, живущие преимущественно собственным трудом в качестве фермеров, рыбаков или торговцев. Узкая полоска поселений такого типа протянулась вдоль Атлантического побережья Северной Америки. Это были поселения с маленькими портовыми городками, смотрящими в сторону Европы, и небезопасной лесной границей, расположенной на небольшом расстоянии вглубь суши. Англо- и франко-американцы по-прежнему намного уступали испано-американцам по численности, богатству и культурным достижениям. Однако в XVIII веке их напористость и сила стремительно росли.

В Старом Свете европейцы сосредотачивали свои усилия в регионах, издавна известных производством ценных товаров. Их главной целью была торговля в смысле приобретения экзотических товаров для продажи в Европе. Создание сухопутной империи какого-либо существенного масштаба было им не по силам, даже если они предпринимали серьезные попытки это сделать. В Западной Африке, служившей источником золота, слоновой кости и рабов, климат и растительность не способствовали появлению европейских поселений на побережье, а местные правители, стремившиеся вести торговлю и исполненные решимости монополизировать ее, были достаточно сильны, чтобы не допустить проникновения европейцев вглубь континента. На Востоке европейцы встретились с многочисленными цивилизованными народами, организованными в хорошо вооруженные государства. Здесь не могло идти речи ни о вторжении, ни о расселении в качестве резидентной аристократии. Сюда они приходили как вооруженные торговцы, иногда как пираты, постоянно враждующие между собой. Их влияние на великие империи Азии было очень слабым, как и влияние Азии на них. Их держали на расстоянии вытянутой руки. Правительство Китая, с его культивируемой высокоорганизованной официальной иерархией, едва снисходило до того, чтобы замечать этих неотесанных иностранных торгашей на реке Кантон. На территориях, подчиненных империи Моголов, различные группы европейцев обеспечили себе плацдармы в качестве живущих там купцов, вассалов, союзников и неких ненадежных наемников, в нескольких местах в качестве мелких местных правителей, но нигде в качестве сюзеренов. Прямых контактов с Персией было очень мало, за исключением тех, которые шли через голландскую факторию в Бандер-Аббасе. Среди более мелких княжеств, расположенных на южной оконечности Азии, европейские захватчики утверждались более эффективно, но даже здесь, если не считать небольшой области на юге Индии и восточноиндийских островов, в конце XVII века европейские владения ограничивались изолированными фортами и торговыми факториями. В XVIII веке эти «костыли» оказались не способны поддерживать быстро растущую торговлю. Европу захлестнула волна ориенталистской моды, агенты крупных торговых корпораций, по крайней мере некоторые из них, превращались в конкистадоров, и, чтобы поддержать или сдержать их, европейские правительства должны были прибегнуть к прямой интервенции.

В XVII веке деятельность, связанная с освоением удаленных территорий, и торговля с ними сопровождались ожесточенной конкурентной борьбой. Ею занимались подданные полудюжины национальных королевств, относившихся друг к другу с подозрением и завистью. В то время зарубежная торговля повсеместно рассматривалась как мягкая форма войны. Однако в XVII веке ни одно из этих королевств не обладало военно-морским флотом и верфями, подходящими для ведения продолжительной войны в далеких водах. Совершая набеги на корабли и порты или, немного позднее, стараясь захватить чужие плантации и фактории, обычно использовали помощников – приватиров и буканьеров[2], наемников и пиратов. И на Востоке, и в Вест-Индии любая банда головорезов, хищная деятельность которых могла послужить сиюминутным национальным интересам, с легкостью получала каперское свидетельство и обеспечивала себе поддержку того или иного колониального губернатора или президента фактории. В результате к середине века появились огромные территории диких неорганизованных конфликтов, по которым передвигаться с определенной уверенностью можно было либо тайком, либо хорошо вооружившись. В этом хаосе торговое судоходство и плантации разных наций страдали одинаково, и в последние два десятилетия века возникла всеобщая решимость формализовать колониальные конфликты. Владение и сецессия колониальных территорий начали оформляться официальными договорами, точно так же, как при территориальных изменениях внутри Европы. Английские, французские и голландские правительства постепенно принудили колониальных губернаторов сотрудничать с военно-морскими силами в деле подавления буканьеров. По правде сказать, иногда и сами военно-морские офицеры не брезговали пиратством, но постепенно практика использования пиратов для нападения на порты и суда других наций перестала считаться респектабельной формой международных отношений, даже в Вест-Индии. Это, конечно, не означало конец заморских столкновений между европейцами. Это просто означало, что самые ожесточенные столкновения официально поручили военно-морским силам и ограничили периодами формальной войны. В XVIII веке военно-морские флоты основных европейских держав пришлось весьма увеличить в размере и силе, а войны стали более частыми. На протяжении всего века колониальные владения были главным яблоком раздора в любой крупной войне и одним из главных призов при заключении каждого крупного договора. И то, что эпоха буканьеров сменилась эпохой адмиралов, для всей Европы стало знаком растущей важности заморских колоний и трансокеанской торговли.

Часть первая. Территории. Конец XVII столетия

Глава 1. Испанская америка

В конце XVII века Испанская империя в Америке существовала уже двести лет и была самой устоявшейся из европейских заморских империй, самой большой как по численности населения, так и по размеру территории и, по всеобщему убеждению, самой продуктивной (по крайней мере, потенциально) в смысле прибыли, которую приносила тем, кто распоряжался ее богатствами. Границы ее территории были по большей части неопределенными. Официально в своих формальных международных делах испанская корона заявляла о своем суверенитете над всей Америкой и своем исключительном праве на навигацию в Тихом океане и Карибском море, исключая те случаи, которые сама посчитает исключениями. Это заявление – несмотря на свою абсолютную невыполнимость и то, что оно выносилось на всеобщее обозрение, только когда считалось, что в опасности самые фундаментальные интересы Испании, – попрежнему было и еще долгое время оставалось базовым принципом испанской внешней политики. Однако к концу XVII века исключения, признанные явно или неявно, стали довольно многочисленными.

Из открыто признанных исключений самое большое и одновременно самое старое было сделано нечаянно в начале заселения Нового Света. Огромная часть территории Южной Америки, несомненно, лежала к востоку от демаркационной линии, установленной договором, заключенным в Тордесильясе в 1494 году, и, следовательно, что касается Испании, была зарезервирована за Португалией. Эта линия никогда не была и с учетом технических возможностей того времени не могла быть прочерчена по земле. Но, в общем, предполагалось, что она пересекает побережье где-то в болотистой необитаемой местности западнее дельты Амазонки, а на юге проходит где-то вблизи устья Рио-де-ла-Плата. В XVII веке спорная территория в низовьях Амазонки не имела большого значения, поскольку, хотя впервые по этой огромной реке испанцы проплыли в 1542 году, Испания не проявляла к ней большого интереса со времен Орельяны. Спорная территория на Рио-де-ла-Плата была более важной. Сама земля не имела большого значения. Действительно, она была практически необитаемой, не считая нескольких скотоводов, использовавших ее как пастбище для крупного рогатого скота. Там находилось два маленьких городка: испанский Буэнос-Айрес на правом берегу и португальский Сакраменто – на левом. К югу от Буэнос-Айреса на тысячу миль простиралась дикая индейская земля, не изведанная европейцами. Однако река имела большое значение в негативном смысле: она служила задней дверью в Верхний Перу, дверью, которую испанское правительство желало держать плотно закрытой и хорошо охраняемой. Некоторые бразильцы, например контрабандисты, хотели держать ее открытой, а португальские власти не желали отказываться от своих претензий на большой богатый скотоводческий район. Поэтому в конце XVII века и большую часть XVIII века левый берег реки был сценой постоянных столкновений между местными силами испанцев и португальцев. Монтевидео – первое официальное поселение испанцев на Банда Ориентал – был основан в 1729 году. В конце концов после многочисленных споров и настоящих боев в 1751 году соперники заключили соглашение о границе, базировавшееся отчасти на фактическом владении, отчасти на удобстве с географической точки зрения. В результате территория, в наше время носящая название Уругвай, досталась для колонизации испанцам, а не португальцам. Дальше вглубь суши граница была еще более неточной. Где бы ни проходила, она шла через не нанесенные на карту заросли, и испанское правительство справедливо подозревало, что намного западнее линии Тордесильяса по лесу шныряли bandeiras[3] из Сан-Паулу, охотившиеся на рабов, нападавшие на деревни иезуитских миссий и похищавшие индейцев. В конце концов захваченные ими места на территориях иезуитских «редукций»[4] были признаны португальскими по соглашению 1751 года, по которому границы Португальской Америки устанавливались примерно там, где проходят границы современной Бразилии.

В Карибском регионе признанные исключения из общего правила испанского суверенитета делались позднее, более скупо и, как правило, в результате войны. Мюнстерский договор 1648 года подтвердил права голландцев на владение островами Саба, Синт-Мартен, Синт-Эстатиус и Кюрасао. Эти крохотные кусочки земли имели малую ценность (или вообще никакой), если не считать того, что являлись торговыми станциями и базами для контрабанды, и, хотя первые три на момент прибытия голландцев были необитаемы, последний оккупировали испанцы, и его отобрали у них силой в 1634 году. Английские поселенцы в первой половине XVII века заняли ряд островов из числа Малых Антильских, на которых испанцев никогда не было. В 1655 году само английское правительство осмелело и предприняло совместный военно-морской и армейский штурм Испанской Вест-Индии, который был отбит в Санто-Доминго, но оказался успешным в отношении Ямайки. С военной точки зрения в нем не было большого подвига, поскольку испанское население там было малочисленным, бедным и плохо вооруженным, но он имел серьезные последствия. Остров стал прекрасной базой не только для контрабандистов, но и для разбойников, которые от примитивного бизнеса по краже одичавшего скота и продаже мяса и шкур вскоре перешли к более прибыльному грабежу испанских поселений во всем Карибском бассейне. Испания была не в том положении, чтобы пытаться отвоевать его, и в Мадридском договоре 1670 года ограничилась признанием английской оккупации взамен на то, что англичане примут меры для подавления буканьеров из Порт-Ройала. Но одно дело – обещать, другое – выполнить обещание. Гораздо проще было отречься от буканьеров, чем подавить их, тем не менее в 1680 году Виндзорский договор подтвердил и усилил договоренность. Голландцы – их власть в Америке заметно ослабела из-за войн с Англией и Францией – подписали аналогичную договоренность в рамках Гаагского договора 1673 года. Поскольку главным врагом для англичан и голландцев на Карибах все больше и больше становилась не Испания, а Франция, пираты стали для них скорее обузой, чем полезным ресурсом. Какое-то время французские адмиралы и колониальные губернаторы поощряли и нанимали большие банды, которые часто останавливались на острове Тортуга и в лесах на северо-западе Эспаньолы, но в конце концов тоже согласились (за деньги) подавить своих буканьеров. Упорное уничтожение одичавшего скота и расширение плантаций на территориях, которые изначально использовались пиратами для отдыха, способствовали процессу. Рисвикский договор 1697 года обозначил конец пиратства как серьезной политической и военной силы в этом регионе. По нему Испания передавала Санто-Доминго (Западную Эспаньолу) Франции. Таким образом, к концу XVII века Карибский регион был приведен в рамки нормальных европейских представлений о войне, мире и дипломатии. В мирные времена, по крайней мере, десятки жителей маленьких гаваней Карибского моря могли спать спокойно в своих кроватях. За этот покой Испании пришлось заплатить свою цену: передать несколько островов, признать иностранные поселения на многих других и публично объявить, что навигация и торговля в Карибском бассейне больше не являются испанской монополией.

В Тихом океане никаких подобных допущений не было сделано и никакой политической цены за безопасность выплачено не было. Нигде на берегах Тихого океана не было никаких европейских поселений, кроме испанских. Голландская Ост-Индская компания, на тот момент самая большая европейская сила на Ост-Индском архипелаге, не лезла в чужие дела и не поощряла желание своих капитанов совершать бесплодные океанские вояжи. Ни один европейский корабль не совершал регулярных рейсов в водах Тихого океана, за исключением испанских кораблей, участвовавших в торговле между Панамой и портами вице-королевства Перу, и знаменитых манильских галеонов, ежегодно курсировавших между Акапулько и испанскими поселениями на Филиппинах. Эти корабли, проходя на восток, делали остановку у берегов Калифорнии и шли дальше вдоль побережья, но никогда не подходили совсем близко и не пытались обследовать побережье, а тем более обосноваться там. Европейские картографы даже спорили, является ли Калифорния полуостровом или это остров. Если не считать этих регулярных испанских маршрутов, европейцы не только не плавали по Тихому океану, но даже не исследовали его. В XVII веке туда со стороны Атлантики время от времени заходили англичане. В 1669 году сэр Джон Нарборо командовал экспедицией, направлявшейся в Тихий океан, но, встретившись с сопротивлением испанцев, не продвинулся на север дальше Вальдивии. Иногда банды буканьеров пересекали Панамский перешеек, захватывали испанские суда, разоряли мелкие тихоокеанские порты и уходили таким же путем, каким пришли. В 1680 году один из таких пиратов, Бартоломью Шарп выкрал с испанского корабля секретную derrotero[5], собрание карт и описаний Тихоокеанского побережья, с помощью которых совершил длительный поход и в конце концов по морю вернулся в Вест-Индию. Он стал первым англичанином, обогнувшим мыс Горн. Его плавание, совершенное вскоре после подписания Виндзорского договора, вызвало большой переполох. Позднее некоторые из его людей были задержаны на Ямайке. Одного сделали козлом отпущения и повесили, но остальных задержанных простили и позволили им бежать. Сам Шарп отправился в Англию. Он хорошо понимал ценность своей добычи. «Испанцы, – писал он, – рыдали, когда я забрал эту книгу (теперь прощай Южное море)». Драгоценные карты были скопированы Уильямом Хэком из Уоппинга – бывшим пиратом или пиратским прихлебателем и хорошим рисовальщиком карт – и оформлены в красивый рукописный атлас «Путеводитель по великому Южному морю», который Шарп с непревзойденной наглостью преподнес Карлу II. В награду получил полномочия капитана военно-морского флота, но вскоре вернулся к пиратству. Успех Шарпа вдохновил других самостийных «приватиров» на новые амбициозные путешествия, самыми заметными из которых стали кругосветное путешествие Коули в 1683–1686 годах и странствия Дампира между 1679 и 1691 годами.

Однако эти экспедиции, какими бы тревожными и досадными они ни были для испанских властей, по-прежнему не выходили за рамки единичных набегов. Они не являлись проявлением согласованного стремления к организации торговли и поселений в южной части Тихого океана. До конца века никакое вторжение или угроза вторжения не ослабляло позиций Испании в этом регионе. Переход туда из Атлантики как через Магелланов пролив, так и вокруг мыса Горн был трудным и опасным. Южная часть Чили, как и Патагония, была неукрепленной и фактически необитаемой, если не считать «диких» индейцев – грозных араукан, но ее холодные сырые леса стали бы для непрошеных чужаков не более гостеприимными, чем для испанцев. Требование Испании не допускать иностранцев в Южную Америку, а иностранные корабли в Южное море было по-прежнему убедительным, и испанское правительство, полагаясь в плане защиты больше на географические факторы, чем на военные или военно-морские силы, не выказывало расположенности к компромиссу.

Восточная часть Северной Америки представляла собой самое большое неявное исключение из испанской монополии. С конца XVI века не делалось никаких серьезных попыток, ни силовых, ни дипломатических, предотвратить появление других европейских поселений на Атлантическом побережье. Обширные территории, занятые английскими поселенцами, никогда не были предметом переговоров с Испанией, хотя предполагалось, естественно, что они подпадают под условия договора 1670 года, по которому признавалось право на свободу судоходства между Англией и английскими колониями. Этот регион испанцев не интересовал. В начале XVII века даже шли разговоры, чтобы уйти из Флориды. Несмотря на ее непривлекательность и невыгодность, они оставались там из-за стратегической необходимости контролировать Флоридский канал, по которому должны были проходить восточные конвои. Крепость Сант-Августин на Атлантическом побережье была основана в XVI веке. В конце XVII века это место превратилось в обедневший военный форпост, содержавшийся за счет субсидий королевского казначейства Новой Испании. Не считая гарнизона, испанское население там было совсем малочисленным. Вдали от моря находилось несколько ранчо крупного рогатого скота, но сельское хозяйство почти отсутствовало, и не было ни одного города. Между Сант-Августином и самым южным английским поселением в Каролине лежала огромная территория, которая теперь стала Джорджией, а тогда была необитаемой, и которой в XVIII веке суждено было стать предметом спора. Западная Флорида, северное побережье Мексиканского залива было в основном необитаемым, хотя предпринимались действия, чтобы поселить там испанцев в противовес начинающимся попыткам французов установить контроль над долиной Миссисипи и создать поселения вблизи устья этой реки. Укрепление Пенсаколы за счет экспедиции, отправленной из Веракрус в 1697 году, стало ответом на планы французов по созданию поселения (оно все-таки было создано в 1718 г.) в Новом Орлеане. По тем же причинам делались попытки создать поселения на юге Техаса. Сан-Антонио был современником Нового Орлеана. Расположенный дальше на запад Нью-Мехико в течение ста лет являлся испанской провинцией с испанским губернатором. Поскольку эта провинция располагалась в стороне от путей незваных европейских гостей, то была слабо защищена, и в 1680 году широкомасштабное восстание индейцев народности пуэбло вынудило испанских ранчеро и поселенцев бежать вниз по течению Рио-Гранде в Эль-Пасо. В 1690-х началось силовое отвоевание, и к концу века осторожный систематический процесс создания миссий и presidios (пограничных блокгаузов, укомплектованных солдатами) все еще шел. Еще дальше на запад с 1687 по 1702 год вел свою замечательную работу по изучению и прозелитизму в Аризоне и Нижней Калифорнии иезуит-миссионер Эусебио Франсиско Кино. Время от времени возникали разговоры послать миссионеров в Верхнюю Калифорнию, но в конце XVII века к северу и к западу от presidios Нью-Мехико европейских поселений по-прежнему не было.

Преимущественное право Испании на приобретение целого континента было всего лишь формальной претензией, и в моменты реалистических просветлений даже испанцы относились к нему именно так. В провинциях, безусловно признанных испанскими, огромные горные массивы, леса и протяженные области побережья никогда не были заселены или просто исследованы. Непокорные и враждебные индейские племена жили на самом Панамском перешейке, в пределах досягаемости от основного «серебряного» маршрута из Перу в Испанию и от Портобело, где проходила крупнейшая в Америке торговая ярмарка. На побережье Никарагуа индейцы москито периодически вступали в союз с англичанами против испанцев. Маленькие группы английских поселенцев жили в лагерях, разбросанных по территории современного Белиза и Гондураса и в Блэк-Ривере[6], зарабатывая на жизнь тяжелым трудом по заготовке и продаже кампешевого дерева, использовавшегося в красильной промышленности. В XVIII веке эти жители залива стали причиной проблем, по масштабу несопоставимых с их численностью и ценностью торговли, которую вели. Периодически они получали поддержку от правительства Ямайки, и, несмотря на то что жили в глубине территории, принадлежавшей испанцам, вытеснить их оттуда не удавалось.

Список территориальных исключений, потерь и умолчаний был длинным и включал в себя огромные площади, но ему не следует придавать слишком большого значения. Иностранные поселения в поросших густым лесом областях побережья, присутствие иностранцев на необитаемых островах – и даже захват нескольких обитаемых – задевали испанскую гордость и представляли потенциальную опасность, но не катастрофу. Сами по себе реальные территориальные потери в XVII веке были сравнительно мелкими. Первые испанские конкистадоры и поселенцы сосредоточили свои усилия в районах, обещавших немедленный выигрыш. Это были плодородные земли, уже расчищенные от леса, не требовавшие от первопроходцев упорного труда и в изобилии снабжавшие их всем необходимым: едой, строительными материалами, текстилем для одежды, драгоценными металлами, сначала в виде артефактов, а в перспективе в виде полезных ископаемых, а также оседлым и покорным местным населением как источником необходимой рабочей силы. В конце XVII века регионы, которые изначально предоставляли все эти преимущества, по-прежнему являлись главными центрами проживания колонистов и сосредоточения основных богатств. Большей частью они находились либо в глубине суши под защитой горных массивов, либо далеко на Тихоокеанском побережье. Большие, труднодоступные и разбросанные далеко друг от друга, они казались слишком сложными целями для иностранных завоевателей. С точки зрения самой Испании они представляли проблему не столько для их защиты, сколько для обеспечения административного контроля.

Центральная и Южная Мексика (Новая Испания), Юкатан, Гватемала, Антигуа в той части, которая теперь является Колумбией, высокогорные плато и долины рек на побережье Перу, прибрежная равнина Центрального Чили – все это были области старых испанских поселений. Испанцы, всегда предпочитавшие городскую жизнь, концентрировались в городах, особенно в тех, где обитали вице-короли, или в столицах провинций, некоторые из них были по европейским стандартам достаточно большими, где имелось множество ремесленных мастерских и располагались цеховые организации ремесленников. Население этих городов было пестрым и состояло из европейцев, метисов, болееменее испанизированных индейцев и рабов-негров. Настоятельные потребности этих урбанистических центров определяли формы землевладения на территориях этих старых поселений. Значительная часть лучшей земли вошла в большие автономные поместья, которыми обычно владели испанцы-креолы и которые обрабатывали индейцы. Эти haciendas[7] производили большую часть продовольствия, потреблявшегося испанскими городами, а там, где позволял климат и транспортные возможности, значительное количество тропических продуктов на экспорт: сахара, какао, индиго, кошенили и табака. Разведение крупного рогатого скота и овец, которое было излюбленным занятием первых испанских поселенцев, на протяжении XVII века вытеснялось из наиболее густонаселенных районов. Под пастбища стали использоваться огромные площади открытой земли на севере Новой Испании, на равнинах Ориноко, и постепенно к концу века они приблизились к окрестностям Рио-де-ла-Плата. В ходе этой небрежной, сильно романтизированной операции мясо и жир считались сравнительно несущественными продуктами. Животные ценились в основном из-за своих шкур. Ни один товар не имел в западном мире больше вариантов использования, чем кожа. Она шла на сапоги, башмаки, верхнюю одежду, сумки, седла и упряжь. Значительная доля использовалась добывающей промышленностью Индий для изготовления насосов, кузнечных мехов, ковшей и приводных ремней примитивных механизмов. Большое количество экспортировалось в Европу. Уже одних шкур и тропических товаров было достаточно, чтобы обеспечить испанцам в Индиях умеренное процветание. Однако видом деятельности, на котором делались (и терялись) состояния, который придавал Индиям их специфический характер и важность, который вызывал зависть всей Европы, была добыча полезных ископаемых. Серебро в больших количествах – больших по меркам того времени – добывалось в Новой Испании и в Перу. Новая Гранада (современная Колумбия) производила небольшое количество золота, но это было сравнительно не важно. Именно серебро сделало Испанские Индии, по меньшей мере внешне, костылем для хромой экономики Испании и предметом зависти Европы.

При добыче серебра, в отличие от поверхностной разведки золота, требовалось копать, и по этой причине процесс был узко локализован. В условиях примитивной техники, отсутствия эффективных насосов шахтеры могли выкапывать глубокие шахты только в местах с малой опасностью затопления. С другой стороны, поскольку добыча полезных ископаемых требовала сосредоточения крупных рабочих ресурсов, ею невозможно было заниматься в пустыне, поскольку если еду можно за деньги перевозить на большие расстояния, то воду нельзя. В Новой Испании пригодные для эксплуатации шахты ограничивались достаточно узкой полосой земли на севере и северо-западе, в Новой Галисии. В этой области, находившейся в отдалении от испанских поселений, обитали примитивные воинственные кочевники, которым испанцы дали общее наименование – chichimecas[8], дикие люди. В XVII веке эти чичимеки обзавелись лошадьми и огнестрельным оружием. Их враждебность сделала жизнь шахтеров рискованной, а передвижение возможным только в составе хорошо вооруженных отрядов. Единственным важным исключением из общего правила был лагерь Гуанахуато, располагавшийся ближе к городу Мехико, чем старые шахты в Сакатекасе, рядом с которым находилась плодородная область Бахио. Но шахты в Сакатекасе были сильно подвержены затоплениям, и только в конце XVIII века достижения техники позволили эксплуатировать их богатые жилы в полной мере. В Перу соответствующий критический баланс между возможностью проживания и адекватным дренажем района добычи серебра был найден не в зоне полузасушливых холмов, а высоко в горах. Потоси – удивительная гора из серебра на территории современной Боливии – расположена на самой границе обитаемости, на высоте свыше 12 000 футов, где ручной труд как на поверхности земли, так и под землей тяжел и опасен. Но в период максимальной добычи плотность населения на единицу площади Потоси, вероятно, была самой большой в Испанских Индиях.

Некоторые испанцы, а чаще индейцы сами разрабатывали маленькие месторождения вручную, но типичный добытчик серебра был достаточно крупным капиталистом. Для измельчения руды и извлечения серебра, как правило с помощью ртутного амальгамирования, требовался большой – по меркам того времени – завод. В Перу имелись свои запасы ртути, шахты древних инков в Уанкавелики, обстоятельство, которое очень сильно способствовало процветанию Потоси. В Новую Испанию ртуть иногда завозили из Уанкавелики по морю, но чаще она получала поставки из Испании. Ртуть, которую приходилось возить в неудобных кожаных мешках, сама по себе была жизненно важным и прибыльным видом торговли и, естественно, предметом постоянного государственного интереса и регулирования. Помимо ртути шахтеры нуждались в устойчивых поставках крупного рогатого скота, который, оставаясь на своих ногах, являлся самым удобным источником еды, кожи и сальных свечей. Им нужно было большое количество мулов, чтобы подвозить поставки к месторождениям и увозить оттуда серебро. Таким образом, добыча серебра и скотоводство были взаимодополняющими. Но прежде всего шахты нуждались в рабочих руках, как тех, которые работали киркой и лопатой, так и в умелых руках ремесленников. Ремесленников можно было привлечь высокой платой, но необходимыми навыками могли овладеть индейцы, и значительная часть работы делалась ими. Проблему неквалифицированной рабочей силы решали частично за счет импорта негров-рабов, но большую часть этой работы тоже делали индейцы, которые хотя и получали плату за нее, но работали по принуждению. В других случаях использовалась система принудительных общественных работ, называвшаяся в Новой Испании repartimiento[9], а в Перу – mita, или совсем нелегальные действия частных вербовщиков.

Большая часть серебра, полученного на шахтах, отправлялась в Испанию, но много оставалось в Индиях. Из него чеканили монеты, которые тратились там же. И в Новой Испании, и в Перу богатства устойчивым потоком текли в столичные города, где они шли на оплату импорта из Европы и Китая и на развитие местного ремесленного производства. Шахтерские города, хотя и были оживленными и многолюдными, сохраняли характер временных образований и не становились крупными административными и социальными центрами. Они находились слишком далеко от моря и от контактов с Испанией и были слишком беспорядочными и некомфортными. Производство в Потоси контролировалось из Лимы, в меньшей степени – из Арекипы, месторождение в Сакатекасе – из Мехико и в меньшей степени – из Гвадалахары. Основными источниками богатства в Индиях – haciendas, ранчо и шахтами – часто владели одни и те же люди и почти всегда люди одного круга.

Эти богачи, многие из которых были потомками первых конкистадоров и поселенцев, вели свои дела через управляющих. Сами они большую часть года жили в столичных городах, основанных их предками.

В начале и середине XVII века взаимозависимая экономика шахт, ранчо и плантаций переживала долгий период депрессии в значительной степени из-за сокращения численности индейского населения и острой нехватки рабочей силы, но в конце XVII века производство и до некоторой степени население восстановилось. Добыча серебра, упавшая до минимума в период с 1650 по 1660 год, в 1690-м приблизилась к уровню 1580-х и продолжала расти. Рост был неравномерным и в основном приходился на новые месторождения на севере Новой Испании, в то время как производство на Потоси продолжало снижаться. Однако в целом испанские экономисты правы, считая, что экономика Индий, несмотря на скверные условия, в которых жили многие их обитатели, была более оживленной, чем экономика самой Испании. Все меньше и меньше серебра, добытого в Америке, действительно попадало в Испанию. Для испанских государственных мужей было проблемой обеспечить, чтобы Испания, сама пребывавшая в депрессии, голодная, разоренная чередой эпидемий и обескровленная повторявшимися неудачными войнами, участвовала и получала прибыль от растущего производства Индий.

Официальная политика Испании в сфере налоговых взаимоотношений между короной и колониями была прямой и примитивной. В ней не было почти ничего от хитросплетений возникшей в то время теории меркантилизма. Она не отстаивала ценность колоний как источника тропических товаров для реэкспорта в Европу или как рынка сбыта для испанских производителей. Она просто предполагала, что раз королевства Индий являются подданными короля Кастилии, их долг – платить ему дань. Испанская корона намеренно и открыто облагала налогами своих колониальных подданных, чтобы покрыть свои расходы в Европе. Доход составляли в основном не пошлины на трансатлантическую торговлю – хотя эти пошлины существовали и были достаточно суровыми, – а налоги, собираемые непосредственно в Индиях: alcabala – налог с продаж, проценты, начисляемые со всех операций продажи и покупки; quinto – налог на серебро, взимаемый по фиксированной ставке, [обычно] равной одной пятой валового продукта, который собирался с шахт в форме слитков; индейский tributo – старый и, очевидно, дискриминационный подушный налог, первоначально собиравшийся в натуральном выражении для поддержания испанской общины, но уже давно бравшийся серебром. Средства, полученные от этих и других налогов, после удержания некоторых заранее согласованных сумм на покрытие расходов по управлению колониями должны были переводиться в серебро и отправляться в Испанию. Согласно правилам трансатлантического судоходства, безопасная доставка слитков являлась первейшей заботой государства. Все остальные соображения, как то – мореходные, социальные, промышленные и коммерческие, всегда были подчинены этому.

В течение многих лет политика испанского правительства была направлена на ограничение торговли между Европой и Индиями официально организованными флотилиями, сопровождавшимися эскортом. Полагалось, чтобы каждый год в конце весны или в начале лета два таких конвоя выходили из Кадиса. Галеоны направлялись в Портобело на Панамском перешейке, где их грузы продавались и перевозились по морю в Перу, flota шла в Новую Испанию. Флотилии сопровождались военными кораблями, чтобы защитить грузы от пиратов в мирное время и от врагов во время войны, а на обратном пути привезти королевские слитки. Стоимость конвоя покрывалась за счет специальной пошлины на перевозимые товары. Обе флотилии зимовали в Индиях: flota – в Сан-Хуан-де-Улуа, галеоны – в Картахене. Обе этих гавани были хорошо защищены. В начале следующего года они следовали в Гавану – еще один хорошо защищенный порт, откуда выходили вместе по возможности в июне до начала сезона ураганов и через Флоридский канал направлялись в Испанию.

История флотилий компании Carrera de Indias была долгой и славной. В начале XVII века она собирала большие флотилии и иногда делала более ста рейсов, но к концу века законная торговля сократилась, а вместе с ней и флотилии. Теперь в хороший год компания делала всего 10–12 рейсов.

Случались годы, когда не было ни одного. Право фрахтовать суда для отправки в Индии имела лишь небольшая группа чрезвычайно респектабельных консервативных андалузских торговых домов, связанных с consulado – купеческой гильдией Севильи. Их представители заключали сделки на ярмарках в Халапе и Портобело с представителями аналогичных фирм, иногда родственниками и компаньонами, объединенными в такие же consulados Мехико и Лимы. У них не было личной заинтересованности в расширении торговли, поскольку, как большинство подобных монополистов, предпочитали продавать ограниченное заранее известное количество промышленных товаров на защищенных рынках по высоким ценам, которые поддерживались искусственно. В конце XVII века из-за неконкурентоспособности испанской промышленности и трудностей транспортировки товаров из промышленных центров Испании в Кадис большая часть отправляемых в Индии грузов были иностранными, в основном французскими, а испанские грузоотправители часто действовали просто как агенты. Назад они везли некоторое количество колониальных товаров, но, хотя на деньги от продажи одной партии промышленных товаров можно было купить несколько партий шкур или сахара, грузовместимость флотилий позволяла взять лишь очень ограниченное их количество. Кроме того, уровень потребления их испанской промышленностью был очень низким. В основном обратные рейсы везли серебро, большая часть которого (как и большая часть королевского серебра) по прибытии в Испанию сразу же отправлялась за рубеж.

На практике эти флотилии никогда не были монополистами на рынке. Много серебра утекало через мелкие порты Индий в уплату за товары, привозимые контрабандой на иностранных кораблях, иногда французских, иногда голландских, но чаще всего английских. В нормальное время незаконные торговцы обычно держались в стороне от крупных гаваней, но даже в более мелких им иногда приходилось торговать под защитой оружия, используя в дополнение к обычным взяткам демонстрацию силы, реальной или фиктивной, чтобы убедить местных чиновников смотреть сквозь пальцы на их деятельность. В непосредственной коммерческой конкуренции с официально лицензированными продавцами они обладали всеми преимуществами, поскольку не платили пошлин и могли продавать свои товары дешевле. Кроме того, на обратном пути с готовностью брали больше сахара, шкур и всего, что можно было выгодно продать на севере Европы. По мере того как официальные флотилии сокращались, контрабандная торговля расширялась. В то же время расходы на управление и защиту колоний неуклонно росли, и, следовательно, в Испанию поступала все меньшая и меньшая часть из собранных там налогов.

Испанцы всегда были одними из самых суровых критиков Испании. В прошлом испанские авторы часто нападали на колониальную политику Испании, но обычно на том основании, что она была несправедливой. В конце XVII и начале XVIII века критики стали более склонны сетовать, что ей недостает экономической изощренности. Не трудно было в соответствии с меркантилистскими принципами осуждать излишние самоубийственные ограничения торговли и неспособность поощрять промышленность метрополии. Многие писатели, такие как Мартинес де Мата, Устарис, Ульоа и Кампильо – это если называть только самых выдающихся, – делали это решительно и согласованно. Другое дело было обеспечить эффективные действия. Королевства в Индиях даже в лучшие времена не могли похвастаться хорошим администрированием. Их физическая недоступность в сочетании с патрицианским индивидуализмом руководителей наделяли их поразительной способностью к пассивному сопротивлению давления не только непрошеных иностранцев, но и их собственных суверенов. Подотчетный королю Совет Индий в качестве центрального правительства был осторожным и медлительным совещательным юридическим органом, неспособным на серьезные инновации, не подкрепленные решением короля. Карлос II, со своей стороны, не только не обладал способностями к эффективному управлению, но даже не понимал связанных с этим проблем. Однако нельзя сказать, чтобы его преемник Бурбон, несмотря на все хорошие советы, которыми его засыпали французы и офранцузившиеся испанцы, оказался более способным и вдохновляющим лидером. Действительно, в некотором смысле во время царствования Филиппа V дела пошли еще хуже как следствие разрушительной войны за престолонаследие и нарушение коммуникаций, которое она вызвала. Условия решительно сформулированного Proyecto para galeones y flotas 1720 года, предполагавшего восстановить ежегодные конвои, нарушенные во время войны, оказались невыполнимыми. Казалось, контрабандисты все больше и больше завоевывали позиции. В начале 1740-х годов Кампильо по-прежнему писал: «Такими высокими пошлинами, такими ограничениями фрахта и другими препятствиями мы, можно сказать, закрыли дверь в Индии для испанских производителей и пригласили все остальные нации поставлять в испанские владения свои товары, поскольку эти провинции должны откуда-то снабжаться, и им открыт каждый порт на побережье, протяженностью четырнадцать тысяч лиг».

Некоторые патриотично настроенные испанцы, анализируя ситуацию в империи в целом, а не только с точки зрения ее экономики, испытывали чувство, близкое к отчаянию. Маканас дошел до того, что в традициях Лас Касаса задался вопросом о праве Испании управлять Индиями. В своем горьком «Завещании Испании» он обличал несправедливость и тиранию, а также управленческую некомпетентность и экономическую леность. То же самое, но менее красноречиво делали Хуан и Ульоа, два умных впечатлительных молодых офицера военно-морского флота, которых в 1735 году отправили в Южную Америку с научной миссией и которые написали конфиденциальный отчет об управлении провинциями, где побывали. Иностранные авторы, хотя и с алчным ликованием отмечали имперские трудности Испании, часто бывали более объективны в своих отзывах. «Один английский купец» (Джон Кемпбелл), будучи проницательным – хотя его определенно нельзя назвать незаинтересованным – наблюдателем (он старался склонить свое правительство к проведению более агрессивной антииспанской политики), вероятно, был недалек от истины, когда писал: «Слабость испанцев – это, собственно говоря, слабость их управления. Дело не в людях и не в слабости обороны там, где губернаторы и другие королевские чиновники не заинтересованы в исполнении своего долга…» Этот автор приводит перечень нападений иностранцев на испанские колониальные владения, часть которых были успешными, но другие отбиты благодаря решительному местному сопротивлению, и заключает: «Итак, кажется бесспорным, что не так слабы сами испанцы, как их власти, которые в тех случаях привели их к потерям».

Короче, испанцы, хотя и не могли занять всю Америку, заняли и по-прежнему стремились монополизировать ее самые лакомые части. Смысл недовольства иностранцев сводился к тому, что они занимали намного больше территории, чем могли эффективно использовать и развивать. Некоторые завистливые и кровожадные иностранцы добавляли к этому, что испанцы заняли намного больше, чем правительство их метрополии могло администрировать и защищать.

Глава 2. Южная Атлантика и Вест-Индия

Испанская империя в Америке была морской империей только в том смысле, что связь между колониями и метрополией могла осуществляться только по морю. Сама Испания являлась морской державой, хотя в конце XVII века несколько ослабевшей, но королевства Индий были королевствами суши, главные центры которых находились в глубине континента. Их жители не питали большого интереса к морю. Корабли компании Carrera de Indias иногда строились в Индиях, в частности в Гаване, но это случалось намного реже, чем было 50 или 60 лет назад, и их владельцы, как и их команды, редко бывали местными. Длительный королевский запрет на торговлю между колониями был не нужен, поскольку ее почти не существовало. Торговля между побережьями Мексики и Перу, процветавшая в XVI веке, в XVII веке замерла. Среди жителей как европейцев, так и коренных было слишком мало моряков. Главные опасности, угрожавшие испанским обитателям Индий, шли с моря. Они боялись его и потому, если могли, поворачивались к нему спиной. Своей сравнительно спокойной жизнью в течение двухсот лет они были обязаны своей территориальной труднодоступности.

Португальская империя, напротив, представляла собой империю береговой линии и гаваней. Все ее основные поселения были видны с моря. Все они зависели от безопасности и процветания морских связей не только с Португалией, но и друг с другом. Это была настоящая морская империя, что, конечно, не значит, что все люди, которые селились, защищали и управляли португальскими заморскими владениями, обязательно были мореходами. Профессиональными моряками в Португалии, как и в Испании, обычно становились люди скромного социального положения, в то время как военная служба была традиционным занятием людей благородного происхождения, которых не удовлетворяла жизнь в своих поместьях. В XVI и XVII веках в Португалии, как и в Испании, успешными адмиралами становились хорошо обученные военные, которые помимо всего прочего знали науку навигации и науку ведения морского боя. Однако, в отличие от испанцев, географические особенности сделали португальцев, живущих за морем, намного более зависимыми от этих знаний и опыта. Большая часть их первых поселений располагалась в местах, где тыл был куда более недружелюбным и угрожающим или контролировался вождями, враждебно настроенными к проникновению европейцев и достаточно сильными, чтобы препятствовать этому. Самые большие опасности угрожали их фортам и факториям со стороны суши, а подкрепления шли со стороны моря. В море, если, конечно, не считать угроз, которые представляло само море, они могли чувствовать себя в безопасности, поскольку ни одно азиатское или африканское княжество не имело кораблей и корабельных орудий, равных тем, которые были у них.

В XVII веке эта безопасность в значительной степени исчезла. В период политического союза с Испанией, длившегося с 1580 по 1640 год, португальские владения стали законной добычей многочисленных врагов Испании без реальной поддержки с ее стороны. На побережье и в гаванях, где торговля долгое время была монополией португальцев, появилось огромное количество хорошо вооруженных европейских буканьеров и конкурентов. Португалия несла большие территориальные и морские потери, и ее заморская торговля заметно сократилась. Но кое-что удалось компенсировать. В частности, лиссабонские компании, занимавшиеся работорговлей, сильно выиграли, получив в рамках asiento[10] доступ на невольничьи рынки Испанских Индий. Однако в целом союз с Испанией в сознании португальцев ассоциировался с унижением и потерями, а национальная независимость – с коммерческой выгодой и имперскими успехами. Вполне естественно, что, когда в 1640 году была восстановлена независимая монархия под эгидой дома Браганса, корона и ее самые видные подданные и в Португалии, и за морем предприняли решительные меры по восстановлению, насколько возможно, утраченных владений и связей, а также развитию и укреплению тех, которые сохранились. Они добились заметных успехов в отношении флота и коммерции, но эти успехи, как и предшествовавшие им потери, означали радикальный сдвиг экономических приоритетов в структуре Португальской империи. Они не коснулись изначальных областей португальской агрессии на побережье Гвинеи или на Востоке. Все касались Южной Атлантики.

В Гвинее все основные португальские торговые фактории – Элмина с ее большой крепостью, Аксим, Гори вблизи современного Дакара на южном изгибе Зеленого Мыса – были захвачены голландцами в 1630-х годах, и Португалия так никогда и не вернула их. Единственным пятачком, который им удалось сохранить в Верхней Гвинее, были Бисау и Качеу – две отдаленные гавани в той неблагоприятной местности, которая с тех пор называется Португальской Гвинеей, труднодоступной со стороны моря из-за опасного барьера островов Биссагос. С другой стороны, в Анголе португальцы быстро вернули себе то, что потеряли. Главные порты работорговли Луанда и Бенгела, которые в 1641 году захватили голландцы, были возвращены в 1648-м флотилией под командованием грозного морского воина и колониального предпринимателя Сальвадора Коррейа де Са, занимавшего пост губернатора Рио-де-Жанейро. Почти одновременно с этим в 1645 году на севере Бразилии в Пернамбуку вспыхнуло решительное восстание португальских обитателей, получивших поддержку из Баии. Все это происходило как раз в то время, когда голландцы приближались к морской и коммерческой войне с Англией. Несмотря на то что Португалия не могла сравниться с Нидерландами по богатству и военно-морским силам, голландская Вест-Индская компания не смогла в должной мере поддержать власти Бразилии. В конце концов в 1654 году голландцы были изгнаны. В 1674 году их компания обанкротилась. Таким образом, что касается европейцев, то побережье Южной Атлантики от Амазонки до Рио-де-ла-Платы и от островов Сан-Томе и Принсипи до мыса Доброй Надежды (не считая маленького голландского поселения на самом мысе) досталось португальцам.

В конце XVII века, как и в конце XV века, независимая Португалия была маленькой страной с небольшой плотностью населения и скудными природными ресурсами. Ее богатство в основном шло от добычи морской соли, продукта, который продавался по всей Западной Европе, и в меньшей степени от винокурен долины Дору, хотя это производство стало доходным ближе к концу XVII века, когда портвейн нашел большой и прибыльный рынок сбыта в Англии. Стране не хватало зерна, и ей часто приходилось импортировать балтийское зерно, привозимое на голландских кораблях. Поскольку соль для заготовки сельди была так же необходима голландцам, как португальцам зерно, эти страны вели постоянную торговлю друг с другом даже в самый разгар войны. Помимо зерна в Португалии не хватало мяса. Основным источником белка в рационе португальцев была рыба, что создавало рискованную зависимость и требовало мужества и предприимчивости, поскольку берега Португалии круто обрываются вниз, а протяженность континентального шельфа недостаточна, чтобы обеспечить благоприятные условия для рыбного промысла. Необходимость чем-то дополнить сардины, добываемые в прибрежных водах Португалии, стала основной причиной, первоначально заставившей португальских моряков пуститься в дальний путь вдоль побережья Мавритании за тунцом или в сторону Исландии и Ньюфаундленда за треской. В XVII веке эта необходимость оставалась такой же острой, как и раньше. Не считая их соперников, голландцев, никто из европейцев не зависел от моря больше, чем португальцы. И ни один народ так настойчиво не тянуло к морским авантюрам, которым рыбный промысел обеспечивал непрерывный поток хорошо подготовленных суровых моряков. В XVII веке ни одна корона в Европе – даже корона Испании – так сильно не зависела от доходов, прямо или косвенно полученных от ресурсов заморских колоний, и ни в одной стране не было такого дисбаланса между ресурсами метрополии, с одной стороны, и коммерческими обязательствами и имперскими обязанностями – с другой.

В погоне за доминированием и в ходе торговли экзотическими товарами португальцы сверх всякой меры развили в себе качество, которое один видный бразильский социолог назвал «улиссизм». Это не просто тяга к путешествиям, готовность искать новые места, эмигрировать и селиться там, но и способность адаптироваться к незнакомому окружению. Португальские колониальные торговцы, эмигранты и чиновники больше любых других европейцев демонстрировали способность договариваться с тропиками. Она проявлялась не только в спокойном отношении к межрасовым бракам и быстрому росту смешанного населения (в этом португальцы были не одиноки), но и в быстром восприятии тропических культур как пищи для ежедневного употребления, так и в качестве товарных культур, выращиваемых на продажу в других далеких местах, а также в изобретательном приспособлении европейской архитектуры к тропическим условиям и в принятии местных порядков и удобной свободной одежды коренных обитателей. Вероятно, можно вместе с Жилберто Фрейрем говорить о лузо-тропической культуре, но едва ли о испано- или англо-тропической. Испанцы действительно в достаточно большом количестве эмигрировали в тропики, но они селились по возможности в высокогорных или умеренных областях, где, по меньшей мере в некоторых, как, например, в Центральной Мексике, им удавалось найти определенное физическое сходство с meseta[11], откуда они приехали. Они были достаточно консервативны в вопросах пищи и одежды. Что касается выходцев из Северной Европы, то они были готовы жить только в местах, где климат, растительность и сельскохозяйственные возможности походили на те, которые существовали в Европе. Большинство из них считали, что «туземная» одежда оскорбляет их европейское достоинство. Португальские эмигранты, со своей стороны, – отчасти потому, что у них было меньше возможностей проявлять свои амбиции, – принимали жизнь в тропиках и даже во влажных низменных тропиках с решимостью и энтузиазмом первопроходцев, гордых своим новым домом.

Многосторонность и способность португальцев адаптироваться позволили им успешно осуществить несколько различных и весьма разнообразных предприятий (хотя почти все в тропиках) и переносить свои усилия с одного на другое в соответствии с меняющимися экономическими и политическими условиями. В конце XVII века, когда они лишились торговли в Гвинее, были потеряны Цейлон и Малаккские острова, а Гоа пришло в упадок, внимание короны, купцов и эмигрантов сосредоточилось на Бразилии, в особенности на северо-восточных районах Баии и Пернамбуку, суровой, но продуктивной местности, где, правда, не было молочных рек и меда, зато был ром и сахар. Когда первый король династии Браганса Жоао IV называл Бразилию своей vacca de leite[12], он имел в виду доход от торговли сахаром. В XV веке сахар был для европейцев редким «наркотиком» или специей; в XVI веке – подсластителем для вина или ингредиентом кондитерских изделий, знакомым как минимум богачам. В XVII веке он стал широко распространенной роскошью, стоившей недешево, но его твердые темные кусочки можно было купить в розничных магазинах большинства городов Европы. И в большой степени это было достижением португальцев. Португальская Мадейра, португальский Сан-Томе, португальская Бразилия поочередно становились главным источником сахара для Европы. Мадейра была слишком маленькой, чтобы снабжать быстро растущий рынок; Сан-Томе сошел с гонки в начале XVII века из-за серии восстаний рабов. Но Бразилия была огромна, ее плодородные прибрежные земли при изобилии воды для орошения, казалось, могли обеспечить неограниченное количество сахара для продажи по всей Европе.

В конце XVII века торговля сахаром между Бразилией и Португалией была, вероятно, самой большой по объему среди всех видов европейской трансокеанской торговли. Для нее нанималось больше кораблей, чем для торговли Испании с Испанскими Индиями, и по стоимости перевозимых грузов она, по всей видимости, могла с ней поспорить. Количество перевозимого сахара бывало очень разным: в хороший год оно могло быть больше 2 000 000 arrobas[13] примерно по 25 фунтов каждая, в засушливый год – всего несколько сотен тысяч. Точных данных очень мало. Внимательный и дотошный наблюдатель Антонил в 1710 году дает 1 600 000 arrobas на всю Бразилию. По большей части это был белый сахар, рафинированный в Бразилии. В Португалии своей промышленности по переработке сахара не было. Существовали две различные системы экспорта. Во всех основных центрах имелись торговые дома, которые покупали сахар у производителей, складировали его и отправляли, как им удобно. Но многие крупные плантаторы-производители имели свои или арендованные склады и причалы и отправляли сахар для продажи в Европе от своего имени и на свой страх и риск. Сахар для экспорта упаковывали в деревянные ящики или сундуки, каждый из которых вмещал от 30 до 40 arrobas, в каждом было выжжено имя хозяина – производителя или купца. Корабли, использовавшиеся для этой торговли, обычно описывались в терминах количества сундуков, которое они могли перевозить. Точно определить соотношение количества сундуков и тоннажа довольно трудно. Во второй половине XVII века корона в интересах безопасности ввела ограничение на нижний лимит в 350 тонн для кораблей, участвовавших в торговле с Бразилией. Но маловероятно, чтобы такое правило исполнялось строго. Более мелкие корабли, скорее всего, продолжали участвовать в торговле, как и в торговле с Испанскими Индиями, но из тех кораблей, о вместимости которых нам известно, лишь немногие перевозили от 500 до 700 сундуков, и это говорит о том, что вместимость кораблей, вероятно, была от 350 до 400 тонн.

Как и мексиканское и перуанское серебро, бразильский сахар перевозили организованными конвоями, сопровождавшимися военным эскортом. Первоначально эта система была придумана для защиты от голландцев и испанцев, а после заключения мира с обеими этими нациями она сохранялась для защиты от таких морских хищников, как берберские корсары. С 1649 по 1720 год организацией конвоев и предоставлением эскорта занималась бразильская компания (Companhia geral do estado do Brasil), полувоенно-морской, полукоммерческий концерн, имевший королевскую лицензию для этих целей. В обмен на свои услуги компания взимала собственную плату за все перевозимые товары и в первые годы имела ряд коммерческих монополий: на импорт в Бразилию вина, оливкового масла, муки и соленой трески, а также на экспорт из Бразилии бразильского красного дерева, от которого эта страна получила свое название. Флотилии компании из главных портов Рио, Олинды и Баии собирались в Баие и ежегодно весной отплывали в Португалию. Плавание до Португалии через Азорские острова обычно занимало от 8 до 12 недель, и в хороший год общий размер флотилии мог превышать 100 кораблей. Не все корабли были португальскими. Португалия не имела в достатке ни материалов, ни людей, чтобы построить достаточно судов и набрать для них команды, поэтому в торговле участвовало много голландских и английских судов, получивших португальскую лицензию. Еще большее число таких судов без всякой лицензии возили сахар контрабандой прямиком в Амстердам. Тем не менее, несмотря на все препятствия, неэффективность и утечки, неизбежные для монополии в океане, объем законной торговли по меркам XVII века был огромен. К концу XVII века она оставалась основным каналом, по которому Европа получала сахар.

Богатства, полученные за счет сахара, оставили в городах Бразилии памятники, сохранившиеся до сих пор. Столичный Сальвадор (Баия) в конце XVII века признали вторым городом Португальской империи. Он был больше и богаче Гоа и уступал только Лиссабону. О количестве его населения можно только догадываться. Оценка, которую давало архиепископство в 1706 году, составляет 4296 домов и 21 601 прихожан в самом городе, не считая окрестных городков, что значительно меньше, чем в Мехико или Лиме. По своей планировке он представлял собой средневековый город с узкими улочками, не отличавшимися линейной строгостью городов Испанской Америки, но его здания были великолепны. Все приезжие восхищались ими. Дампир, побывавший там в 1699 году, оставил восторженный отзыв. Его «маньеристские» церкви – часто неточно называемые барочными – не могут сравниться с лучшими образцами в Мехико, но поражают как своим количеством, так и роскошью декора. Все это, включая элегантность Олинды в Пернамбуку, растущую силу его соседа и соперника Ресифе, решительное движение к процветанию Рио-де-Жа нейро, зиждилось на торговле сахаром, от которой и Португалия, естественно, получала свою долю. Бразильский сахар поддерживал португальскую экономику, которая без него была бедной и слабой и в конце XVII века страдала от частых периодов депрессии, особенно в 1670-х годах. Лиссабонские купцы продавали и реэкспортировали привезенный в основном в голландских трюмах сахар в Амстердам, откуда он расходился по всей Европе. Корона, естественно, получала с него налоги. Сахар, прибывавший в Португалию и убывавший из нее, облагался рядом различных пошлин, большая часть которых появлялась на свет, когда корона особенно остро нуждалась в деньгах, и затем становилась постоянной. Общее бремя этих пошлин составляло, по меньшей мере, 30 процентов от стоимости сахара. Когда бразильский сахар проходил через Азорские острова, с него взимали еще 10 процентов по прибытии и 10 процентов по убытии. Дополнительно португальская корона, как и испанская, но в отличие от правительств метрополий Северной Европы, облагала своих колониальных подданных прямым налогом, чтобы покрыть европейские и колониальные расходы. В течение всего XVII века самым важным налогом был dizimos – десятая часть, которая бралась с валовой продукции. Теоретически dizimos предназначался ордену Христа на содержание церкви в Бразилии, но на практике корона как распорядитель доходов ордена использовала его по своему усмотрению. Сбор этого налога всегда отдавался на откуп. Откупщик собирал его в натуральном выражении – в случае сахара на сахарных заводах – и продавал продукцию как можно дороже. Обычно свои платежи по контракту он вносил в казначейство частично деньгами, частично натурой, и в результате временами королевские гарнизоны в Бразилии, к своему большому возмущению, получали жалованье сахаром, который невозможно было продать.

Согласно Антонилу, в его времена в Бразилии было 528 сахарных производств: 246 в Пернамбуку, 146 в Баие, 136 в Рио-де-Жанейро. Многие из них представляли собой trapiches – маленькие мельницы, которые вращали быки, но другие, особенно в Баие, были так называемыми engenhos – сахарными заводами с большими, более тяжелыми вертикальными цилиндрами, вращавшимися силой воды с гораздо большей скоростью, чем могли обеспечить быки. Скорость, синхронность и непрерывность являлись основными факторами для успешного производства сахара. Как только начинался сбор урожая, дорогим сложным механизмам – а большой engenho по меркам XVII века был очень сложными механизмом – нельзя было давать простаивать из-за нерегулярных поставок сырья. С другой стороны, сырье нельзя было держать «про запас». Сахарный тростник быстро портится, и, когда он созрел, его нужно срезать и молоть как можно быстрее. Когда из цилиндров потечет сок, его надо сразу же направить в первый из серии больших бойлеров, который превращает его в сироп. Затем его нужно аккуратно переливать из бойлера в бойлер (в XVII в. это делалось при помощи огромных железных ковшей) и «уваривать» на древесных углях, а потом очищать. Когда, находясь в последнем бойлере, он достигал требуемой консистенции, его надо было охладить и дать кристаллизоваться. В XVII веке получившийся сырой темный сахар можно было просто высушить и продавать в виде мусковадо, но в Бразилии сахар, предназначавшийся для отправки в Европу, обычно рафинировали. Полный процесс рафинирования для получения белого сахара был сложным. Мусковадо нужно было промыть, высушить, снова растворить до состояния сиропа и снова кипятить, осветлять и кристаллизовать. Существовал компромиссный вариант – процесс очистки глиной. В этом случае мусковадо разливали по формам из обожженной, но не глазурованной керамики и накрывали слоем высушенной и измельченной глины, чтобы она вобрала в себя часть примесей и осветлила его. В результате получались куски сахара, которые обычно продавали в Северной Европе для домашнего использования. Оба процесса давали очевидные преимущества, поскольку уменьшали объем и, значит, снижали цену фрахта по отношению к стоимости товара.

Чтобы обеспечить необходимую синхронность и непрерывность, весь процесс должен был проходить под единым контролем. Senhor de engenho[14] являлся одновременно и плантатором, и промышленником, а его поместье – и фермой, и заводом. Чем больше и быстрее работал завод, тем больше требовалось земли, чтобы снабжать его сахарным тростником, но не только тростником, но и огромным количеством дров для бойлеров, пастбищами для быков и едой для рабочих. Тростниковая плантация могла занимать совсем небольшую площадь в поместье, и обычно собственник большого поместья сам не выращивал весь нужный ему тростник. Часть тростника, в некоторых случаях большую, выращивали lavradores – фермеры, занимавшиеся долевым выращиванием сельскохозяйственных культур, которые привозили свой тростник на завод хозяина по реке на баржах, по морю или на телегах, запряженных волами. Таким образом, отдавая в лизинг свои отдаленные земли, плантатор обеспечивал себе поставку тростника и существенно экономил на транспорте. Первоначально в Бразилии передача земли в дар капитанам происходила в рамках средневековой системы sesmaria[15] и была весьма масштабной. Когда земля, отведенная под сахарный тростник, истощалась, в поместье обычно находился свежий участок, который отдавался lavradores для расчистки и возделывания. В XVII веке такие участки обеспечили местом проживания достаточно большое количество крестьян, которые приезжали из Португалии в Бразилию, но не имели своего капитала.

Помимо lavradores на сахарных заводах требовался небольшой штат европейцев для работы надсмотрщиками, старшими рабочими и мастерами. Некоторые из финальных процессов производства требовали мастерства и рассудительности, и за ними нужно было тщательно следить. Однако в целом работа на производстве сахара была тяжелым неквалифицированным трудом. Хозяину требовалось большое количество дисциплинированной постоянной рабочей силы, которую он мог бы по своему усмотрению собирать и беспрепятственно перевозить в течение горячих шести месяцев с августа по февраль, когда происходил сбор тростника и изготовление сахара. В колониальных условиях XVII века это подразумевало использование рабского труда. Сахар с самого начала его производства в европейских колониях долгое время тесно ассоциировался с рабством и везде, где рос сахарный тростник, устанавливал способ ведения остальной деятельности. В Бразилии не только производители сахара, но и мелкие фермеры, владельцы шахт, ремесленники и лавочники – все использовали рабов, а домашние рабы составляли признанную часть любого хозяйства, за исключением самых бедных. В первых поселениях в Бразилии португальцы захватывали и превращали в рабов американских индейцев. Миссионеры и особенно иезуиты часто протестовали против этой практики, но португальская корона не предпринимала никаких эффективных мер, чтобы ее остановить. Однако обитатели бразильских лесов, робкие, примитивные, занимавшиеся собирательством, превращаясь в безучастных рабов, ни физически, ни ментально не годились для регулярной тяжелой работы. Отсюда жизненно важное значение в XVII веке приобрела Ангола, ставшая источником рабов для плантаций тростника, помимо сравнительно скромной торговли слоновой костью, которая в глазах европейцев была ее единственной ценностью.

В этом отношении Ангола отличалась от побережья Гвинеи, открытого португальцами намного раньше, откуда их вытеснили голландцы. Помимо рабов, Гвинея обладала множеством других товаров для торговли: золотом, слоновой костью, камедью и смолами, а также жгучим красным перцем malagueta. Были и другие отличия. Ангола, с ее песчаным побережьем, красными скалами и поросшей кустарником саванной в глубине суши, резко контрастировала с Гвинеей, с ее прибрежными мангровым болотами и лагунами и высокими лесами дальше от моря. Люди народа банту, населявшие Анголу, считались более податливыми рабами, чем суданские племена Гвинеи. Они оказались менее организованными как в политическом, так и в военном отношении и определенно менее успешно сопротивлялись европейскому проникновению. В Гвинее европейцы ограничивались созданием простых укрепленных факторий на побережье, которое занимали по договору. Рабов, хотя их могли привозить из внутренних областей, покупали у вождей, контролировавших побережье, которые выступали в роли посредников. Ни европейцы, ни их агенты не ездили вглубь суши. В Анголе рабов собирали дилеры pombieros, часто португальцы смешанной расы, которые ехали на расположенные вдали от моря невольничьи рынки с грузом вина и тканей из Португалии и бразильского табака и раковин каури, тоже доставляемых из Бразилии для этой цели. Pombieros покупали рабов по поручению португальских работорговцев, живших в Луанде, которая была настоящим португальским городом, а не просто барракуном для содержания рабов. Во второй половине XVII века губернаторы Луанды делали настойчивые попытки подчинить правителей внутренней части Анголы, сделав их своими вассалами, чтобы заставить их платить налоги и обеспечивать носильщиками и рабочими. Они добились многого, пусть и дорогой ценой, и этот период справедливо назвали «падением черных монархий». Процесс силового завоевания был завершен примерно к 1700 году. В XVIII веке губернаторам Анголы редко требовалось вмешиваться в полномасштабные местные войны или посылать карательные экспедиции. Однако, с точки зрения португальцев, результаты были неудовлетворительными. Сохранилась статистика, касающаяся экспорта рабов из Луанды начиная с 1710 года. В том году их количество было 3549. В течение следующих 12 лет оно уверенно росло, но никогда не приближалось к ежегодным цифрам (это предположительная оценка) от 10 000 до 12 000 в середине XVII века. Спад был обусловлен падением численности коренного населения отчасти в результате длившейся полвека войны, во время которой командиры часто по собственной инициативе занимались похищением людей в обход pombieros, отчасти как следствие катастрофических эпидемий оспы – этого зловещего подарка тропикам от европейцев – в 1680-х годах. Кроме того, Луанда страдала от конкуренции с другими европейскими покупателями, которые, не обращая внимания на требования Португалии признать ее монополию на всем побережье Анголы, покупали рабов в более мелких гаванях. Португальцы, со своей стороны, никогда не признавали того, что их исключили из числа тех, кто мог пользоваться Гвинейским заливом. В 1721 году, несмотря на враждебные действия голландцев в Эльмине, они создали вблизи Видахо, на земле, которую им уступил местный правитель, маленькую факторию Сан-Жоао-Баптиста-де-Ажуда. Эта неприметная территория всего в несколько акров оставалась португальской до 1962 года. Ее Дом правительства еще существует, штукатурка осыпается со стен, покосившаяся сторожевая будка стоит у ворот рядом с современной дорогой из Котону в Ломе. В XVIII веке Сан-Жоао являлась довольно значимым центром работорговли. Однако Луанда оставалась для португальцев единственным надежным источником рабов, жизненно важным дополнением к Бразилии, без которого на сахарных плантациях было бы некому работать. Из Луанды в Баию пролегал спокойный торговый путь без серьезных навигационных рисков, если не считать кораллового архипелага Аброльос, который, хотя и представлял опасность, был им хорошо знаком. Из Португалии в Анголу, из Анголы в Бразилию, из Бразилии через Азорские острова снова в Португалию, или из Португалии в Бразилию и обратно, или из Бразилии в Анголу и обратно в Бразилию – так, описывая большие восьмерки, шли корабли. Их маршруты определялись не только возможностями торговли, но и направлениями пассатов – португальцы открыли их первыми из европейцев, – экваториальными штилями и колебаниями температуры, экваториальным течением и Гольфстримом и западными ветрами их родных широт. На протяжении всего XVII века эти бесконечные плавания туда и обратно по Южной Атлантике приводились в движение ненасытной тягой европейцев к сахару.

Конечно, сахар был не единственным коммерчески значимым товаром Бразилии. В Баие выращивали табак хорошего качества, который отправляли в Португалию. Намного больше табака, но гораздо более низкого качества уходило в Анголу в качестве платы за рабов. Как ни странно, эта тропическая культура, поскольку ее упаковывали в кожаные сумки, способствовала развитию скотоводства. В южных капитанствах[16] между Рио-де-Жанейро и Рио-де-ла-Платой разведением крупного рогатого скота занимались уже давно, но в небольших масштабах. В последние десятилетия XVII века скотоводство стало распространяться в сторону Сан-Франциско и вверх к Сан-Паулу, постепенно занимая огромные территории на центральном плато. Антонил на 1710 год называет цифру в 800 000 голов в sertão[17] Пернамбуку, 500 000 – в Баие, 80 000 – в Рио. До 1640 года Центральная Бразилия регулярно импортировала соленую говядину и кожу. К концу века шкуры заняли заметное место среди экспортных товаров. Лес мы уже упоминали. Португалия импортировала из Бразилии не только красильное дерево, большая часть которого предназначалась для реэкспорта, но также палисандровое дерево и другие твердые породы для изготовления мебели и балки для строительства домов. Корабельный лес тоже являлся постоянной проблемой для Португалии, как и для Испании. В Бразилии такой лес имелся в изобилии, и, хотя его перевозка в Португалию в количествах, адекватных для этой цели, была неосуществимой, корабли могли строиться в самой Бразилии. Правда, такие корабли были ненамного дешевле (если вообще дешевле), чем те, которые строились в Португалии, вероятно, из-за того, что высокая цена квалифицированной рабочей силы сводила на нет низкую стоимость леса. Но в XVII веке случались времена, когда Португалия оказывалась отрезана от поставок с Балтики, и корабли для атлантической торговли приходилось либо строить в Бразилии, либо не строить совсем. Бразильские верфи строили большую часть малых судов для местных нужд, прибрежной торговли, ловли рыбы и китов. Китобойный промысел в Бразилии был богатым и в XVII веке являлся предметом монопольной королевской концессии. Китов вытаскивали на берег для разделки в Баие или Рио. Жир в достаточно больших количествах использовался на месте, в основном для освещения сахарных заводов, которые в период сбора урожая работали и днем и ночью. Мясо часто солили и продавали как пищу для рабов.

Нужно сказать еще об одном важном виде деятельности – добыче полезных ископаемых. На высокогорном плато Сан-Паулу-де-Пиратининга, находящемся всего в 30 милях от моря, но отрезанного от него суровой Серра-ду-Мар, располагались небольшие независимые поселения, где обитали люди преимущественно смешанной крови португальцев и народа гуарани. Единственная в Бразилии группа поселенцев, эти Paulistas[18]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Римский народ внезапно стал другим (лат.).

Вернуться

2

Буканьеры – пираты, нападавшие на испанские флотилии в Карибском море во второй половине XVII в. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иначе.)

Вернуться

3

Бандейрас (от португ. bandeira – флаг) – вооруженные отряды в колониальной Бразилии, создававшиеся для захвата индейцев или изгнания их с мест обитания.

Вернуться

4

Иезуитские «редукции» – название поселений, управляемых иезуитами.

Вернуться

5

Лоция (исп.).

Вернуться

6

На Ямайке.

Вернуться

7

Гасиенда (исп.) – поместье колониального стиля с большим участком земли. (Примеч. ред.)

Вернуться

8

Чичимеки (исп.) – кочевые и полукочевые индейские племена пустынных местностей современных северной части Мексики и юга США. (Примеч. ред.)

Вернуться

9

Распределение (исп.).

Вернуться

10

Асьенто (исп., досл. – королевское согласие) – предоставлявшееся испанской монархией частным лицам и компаниям с 1543 по 1834 г. монопольное право на ввоз в испанские колонии рабов-негров из Африки.

Вернуться

11

Плоскогорье (исп.).

Вернуться

12

Дойная корова (португ.).

Вернуться

13

Арроба (исп.) – традиционная мера веса в Испании, Португалии и ряде стран Латинской Америки.

Вернуться

14

Хозяин сахарного завода (португ.).

Вернуться

15

Сесмария (португ.) – в феодальной Португалии, а также в Бразилии земельное пожалование, предоставляемое короной частному лицу или религиозному ордену при условии обязательной обработки земли.

Вернуться

16

Капитанства являлись единицами административно-территориального деления в Португальской империи.

Вернуться

17

Сертао – один из четырех субрегионов северо-восточного региона Бразилии.

Вернуться

18

Паулисты – жители региона Сан-Паулу.

Вернуться