Александр Антонов
Десять триллионов солнц

Глава 1. Ложные тревоги

Ночь над пустыней была такой светлой, что казалась ненастоящей. Луна ещё не взошла, но по чёрному бархату неба прошла белёсая дорожка – Млечный Путь, распластанный над хребтом Сан-Габриэль, над редкими жёлтыми огнями шоссе, над двориком с пыльными кустами агавы у подножия горы.

На вершине Паломара стекло куполов отражало звёзды, будто телескопы смотрели за собой. Ветер шевелил траву вдоль бетонных дорожек, тонко посвистывал в металлических перилах, в редких фарах серых пикапов вспыхивали дорожные знаки «OBSERVATORY ROAD – NO OUTLET».

Внутри административного корпуса было холодно и сухо. Кондиционер гнал воздух так старательно, будто боялся вспотеть. На втором этаже, в помещении, где стиралась грань между днём и ночью, на длинном столе мерцали экраны. Там, среди проводов, пустых кружек и одинокого куска пиццы в картонной коробке, сидел человек, которому через час предстояло увидеть самое яркое пятно в истории наблюдаемого неба.

Илья привык к тому, что судьбоносные события приходят в обёртке из скуки.

Он откинулся на спинку кресла, хрустнули позвонки. На центральном мониторе медленно обновлялась мозайка прямоугольников – свежие кадры с обзорной камеры. Жёлтые рамки подсвечивали участки, где алгоритм «увидел» что-то новое: то вспыхивающую звезду, то хвостатый след астероида, то очередную ненадёжную помеху. Справа вертикально стояла колонка уведомлений:

Строки бежали одна за другой, как чек из кассового аппарата, и всё это давно перестало казаться чем-то романтичным.

Он потянулся к кружке, сделал глоток – чай остыл до температуры ночного воздуха. Отложил кружку, подвинул мышь, кликнул по очередному алерту.

На экране развернулось знакомое трио: «снимок сейчас», «эталонный кадр» и «разность» – серое поле с белыми пятнышками. В одном углу, где в эталоне было пусто, появлялась аккуратная точка.

– Тебя-то нам и не хватало, – пробормотал Илья, приближая изображение.

Координаты, оценка яркости, флаги качества – всё выглядело прилично, но таких кандидатов за ночь приходили сотни. Огромный wide-field объектив негласно обещал: «Я покажу вам всё, что движется или вспыхивает», и честно выполнял обещание.

– SN или опять твой двоюродный брат космический мусор? – Илья ткнул клавишу, запрашивая предыдущие наблюдения того же участка.

На соседнем экране мигнули цифры, выстроились в столбик даты, фильтры, величины. До этого небо в этих координатах было тем самым, к которому привыкли: равнодушным. Никаких подозрительных возмущений.

– Один кадр – не кадр, – сказал он себе, ставя отметку «наблюдать повторно».

От стены отразился собственный голос. В ночной комнате любые слова звучали слишком громко.

Он привстал, подошёл к узкому окну. Снаружи ветер гонял по асфальту лёгкий мусор, над крышами корпусов стояло неподвижное созвездие Ориона; пояс из трёх звёзд висел чуть над горизонтом, как неправильно вбитые гвозди.

Иногда Илье казалось, что он живёт внутри гигантского прибора. Гора – это опора, купола – линзы, дороги – кабели, по которым бегут сигналы, а он сам где-то между, маленький элемент схемы.

Телефон на столе коротко вибрировал: напоминание о пересменке. До приезда инженеров оставалось часа три. Внизу в общежитии кто-то, вероятно, только начал смотреть сериал, кто-то заварил лапшу, а он сидел в комнате, где единственным сериалом были огибающие сигналов.

Он вернулся к креслу, пролистал список.

Отметил пару подозрительных объектов, сбросил координаты в канал общей смены. Будущий день уже выстраивался в голове: короткий сон, утренний созвон с европейцами, бюрократическое письмо в фонд, поправка к заявке на дополнительное время на телескоп…

Жизнь складывалась из повторяющихся паттернов, как световые кривые нов.

Когда пришёл следующий сигнал, он сначала не обратил внимания на фон.

Строка подсветилась иным цветом – не жёлтым, а оранжевым. Это означало, что кандидат прошёл дополнительный набор проверок: стабильный фон, отсутствие следов известного астероида, нормальная форма профиля.

– Покажи, чем тебя так раздули, – Илья щёлкнул по алерту, с лёгким раздражением готовясь увидеть очередной хитрый артефакт.

Три знакомых квадрата выскочили на экран. В середине – новый кадр: зернистое серое поле с россыпью звёзд. Слева – эталон: тот же участок неба несколько недель назад. Справа – разность: фон вычитали, остаётся то, чего «не было».

В центре разностного кадра сиял ровный белый круг. Не точка – кружок, немного насыщенный в сердцевине.

–even, – вырвалось по-английски.

Он машинально масштабировал изображение. Круг остался кругом – без хвоста, без продолговатой формы, которая бы выдала след самолёта или вспышку от бликующего мусора.

Сверху бежала строка чисел:

То есть до этого там реально было пусто. Чернота – и ничего.

Илья провёл ладонью по лицу, словно смывая усталость, а затем открыл окно с контекстной информацией: галактики, квазары, любые источники, уже известные по каталогам. В появившемся списке было много строк, но его интересовал один тип объектов – активные ядра.

Ближе всего к этим координатам числилась тусклая галактика, давно попавшая в каталог как нечто необязательное, слабое, тонущие в космическом шуме. Сейчас она, похоже, решила заявить о себе.

Зеркало далеко в куполе спокойно ловило фотон за фотоном. Алгоритм делал своё: вычитал, сравнивал, подсчитывал. Человеческий мозг, сидевший у монитора, только догонял.

– Окей, – сказал Илья. – Давай посмотрим на тебя поподробнее.

Он сформировал команду на приоритетное последующее наблюдение: программа, конечно, сама бы заметила странное усиление, но пометка «провалить через более частые кадры» могла ускорить и плотность, и внимание коллег.

Пока запрос уходил, он посмотрел на график доступности поля. До восхода солнца было достаточно времени, чтобы снять несколько серий.

В наушниках тихо играла плейлистом музыка без слов – ради этого он терпел шум кондиционера. Несколько раз подряд повторялась одна и та же мелодия: мягкий синтезатор, размеренный ритм, почти такой же горб, как на типичной световой кривой вспышки.

Он задумчиво постучал пальцами по столешнице.

Вся его работа сводилась к тому, чтобы среди множества «ложных тревог» находить те, которым позже дадут таблицы и имена. Большая часть вспышек оказывалась банальной: ещё одна сверхновая, ещё один квазар, субпродукт тяжёлой ядерной кухни космоса. Иногда попадались редкие типы – тогда писали статьи, летали на конференции, шли по коридорам с бейджиками, не высыпаясь ещё сильнее, чем на ночных сменах.

Слова «самая яркая» или «самая далёкая» всегда звучали в заголовках пресс-релизов одинаково громко, но почти никогда не принадлежали реальности. У природы не было привычки воспроизводить формулировки пресс-служб.

Пришёл второй кадр.

Белый круг на новой разности стал чуть насыщеннее. Числа подтянулись вверх:

– Растёшь, – сказал Илья и почувствовал, что у него в животе поднимается знакомое ощущение – как перед сложной партией в шахматы, когда ещё не поздно всё испортить, но уже нельзя относиться к происходящему как к разминке.

Он отметил яркость, поглядел на время. Рост за тринадцать минут не казался безумным, но требовал внимания. Если это обычная сверхновая, то на первых часах она может вести себя буйно, а потом успокоиться. Если TDE – событие, связанное с тем, как чёрная дыра разрывает звезду, – картинка должна быть другой, более ленивой, растянутой.

Он накинул быстрый фит модели TDE через локальный скрипт. Линия на экране вела себя неуверенно, пыталась лечь на два всего лишь значения, как плед на два стула.

– Ты из тех, кто не любит простых описаний, – пробормотал он в сторону белого кружка.

В дверь осторожно постучали.

– Входите, – отозвался он, не отвлекая глаз от монитора.

Дверь приоткрылась, внутрь просунулась голова стажёрки – Нины, которая только месяц как приехала из Германии, всё ещё путалась во временных поясах и не научилась отличать здоровую усталость от опасной.

– Я не разбудила? – спросила она, хотя видеть перед собой спящего человека было сложно.

– Ты бы тогда постучала громче, – сказал Илья. – Что-то случилось?

– Я… увидела в общем канале, что вы подняли приоритет для поля. Я сейчас работаю с автоматической классификацией, подумала, может быть, нужно сразу прогнать этот кандидат через сеть?

Её русский был мягким, с лёгкой немецкой ритмикой, но понятным.

– Садись, – Илья отодвинул стул. – Посмотри сама.

Нина обошла стол, присела, подтянула к себе клавиатуру. На экране всё ещё сиял круг – свечение, которое знало о себе гораздо меньше, чем люди, на него глядящие.

– Красивый, – сказала она. – Без хвоста, чистенький.

– Жаль, у нас на этом аргументы часто заканчиваются, – буркнул Илья. – Запусти свою классификацию, пусть скажет, чего ждёт.

Она открыла терминал, набрала несколько команд. Сверху мелькнули строки логов, заработали ядра – внизу показались цифры: вероятность того, что это сверхновая, квазарный флер.

– Модель ставит семьдесят процентов – сказала Нина. – Но, честно говоря, она ещё не обучена на очень ранних стадиях. Ей всё равно, лишь бы кто-то красивый.

– Семьдесят процентов – это уровень веры в прогноз погоды, – сказал Илья. – Но если вдруг это действительно TDE, да ещё с достаточно массивной дырой…

Он не договорил. В голове, как выстрел, сложилась цепочка: ранняя стадия, подозрительный рост, далёкая тусклая галактика.

Если это именно то, что подсказывал опыт, объект мог оказаться одним из тех, которые потом рисуют на слайдах десятилетиями.

– Ты отправила это на сервер? – спросил он.

– Только локально, – ответила Нина. – Хотела сначала с вами обсудить.

– Отлично. Значит, пока у нас нет обязательств не паниковать.

Он щёлкнул по временной диаграмме, где всего две точки пока стояли, как неровно поставленные свечи.

В кармане завибрировал телефон: пришло автоматическое письмо от общего оповещателя. Кто-то ещё в системе уже увидел тот же кандидат и подтвердил статус высокого приоритета. Цепочка реакции запустилась.

– Ладно, – сказал Илья. – Давай сделаем так. Ты прогоняешь его через свою сеть, я связываюсь с Лос-Анджелесом и Чили, пусть они посмотрят в других фильтрах. И сразу предупредим теоретиков – пусть не говорят потом, что им не дали повеселиться с ранними данными.

Нина кивнула и принялась печатать. Её пальцы бегали по клавишам быстрее, чем Илья успевал считывать команды.

Он открыл программу видеосвязи, нашёл контакт «Чили – ночная группа», отметил «urgent». Секунда – и на соседнем экране замигал маленький квадрат: грубое изображение комнаты, где над пустым креслом висела бейсболка. Через несколько мгновений в кадр вполз сонный человек с растрёпанными волосами.

– Ты, кажется, не в том поясе, чтобы будить людей, – сказал голос из динамиков.

– Я знаю, – ответил Илья. – Но у нас, возможно, начинающаяся вечеринка.

Он отправил координаты, пару слов про кандидата, упомянул подозрение на тде На том конце нахмурились, проснулись чуть заметнее.

– Хорошо, – сказал чилийский коллега. – Мы посмотрим по возможности. Тут облачность, но вдруг прорежется.

Особенность астрономии в том, что любое событие сразу становилось глобальным: свет, прилетевший издалека, в последние часы своей жизни пробивал облачность, бюрократию, разницу часовых поясов.

Несмотря на усталость, Илья почувствовал, как в дыхании появляется лишний вдох. Рост был слишком чётким, как будто кто-то плавно добавлял яркость по заранее прописанной кривой.

– Ваш объект ведёт себя очень дисциплинированно, – заметила Нина. – Можно учебник писать.

– Учебник напишем потом, – сказал Илья. – Пока надо понять, что за дисциплина у нас перед глазами.

Его рука сама потянулась к листку бумаги. Он редко писал что-то от руки, но в такие моменты хотелось связать мысли с физическим движением. Нарисовал ось времени, на ней три точки, рядом подписал величины. Подумал, прикинул.

– Тебе не кажется странным, что при таком росте он остаётся таким гладким? – спросил он.

– В смысле?

– Никаких признаков структурированного хвоста, никаких асимметрий. Просто жирный, спокойный круг.

– Мы видим только оптику, – возразила Нина. – Если там есть джеты или нечто подобное, они могут быть направлены не на нас.

Фраза «не на нас» прозвучала неожиданно утешительно.

За спиной у них потрескивал пластиковый корпус кондиционера. За стеной кто-то ходил по коридору, его шаги отдавались глухо. На мониторах мерцали другие поля, где тоже происходила жизнь: вспыхивали, гасли, двигались точки, но сейчас они были лишь фоном.

– Давай так, – сказал Илья. – Я сфорваржу это Рафе.

Нина подняла брови.

– Мехиа?

– Да. Он как раз сидит на своих моделях по tidal disruption, пусть увидит свежий корм.

Он открыл почту, написал короткое письмо:

«Rafa,

у нас тут возможно интересный TDE. Очень ранняя стадия, быстрый рост, спокойная морфология. Координаты и первые точки во вложении.

Посмотри, пока не растащили по всем чатам.

I.»

Пальцы замерли над клавишей «отправить». В такие моменты всегда присутствовало ощущение, что ты запускаешь в неизвестном направлении бутылку с запиской. Бывали случаи, когда на такую записку не отвечали неделями, а потом всё рассыпалось в потоке других задач. Бывали – когда ответ прилетал через пять минут, и с этого начинались годы работы.

Он нажал.

В верхнем правом углу монитора маленькие цифры тихо отсчитывали время до восхода Солнца. Небо над пустыней всё ещё оставалось чёрным, но где-то за хребтом уже накапливался серебристый отсвет.

Система автоматически проверила старые радиоданные по этим координатам и, не найдя ничего интересного, честно доложила об этом. Илья невольно улыбнулся: иногда само отсутствие следов тоже было деталью картины.

– Нина, – сказал он после паузы. – Ты веришь в «самые-самые» события?

– В смысле?

– Самая яркая вспышка, самая далёкая, самая мощная.

Она задумалась, прикусила губу.

– Статистически они должны быть, – ответила наконец. – Если у нас есть распределение по яркостям, то где-то будет хвост, и кто-то окажется самым ярким.

– А психологически?

– Психологически… люди, кажется, всегда слишком радуются, когда думают, что поймали максимум.

– Неплохой диагноз, – сказал он. – Надеюсь, это не про нас.

В 04:06 раздался тихий сигнал входящего письма.

«Ilya,

если твой объект не шутит, это может быть чертовски интересно.

Смотри: при таком росте это либо очень необычный TDE, либо что-то, что попадает в верхний хвост по яркости.

Пожалуйста, не отдавай его пресс-службе, пока не увидим хотя бы ещё день данных.

R.»

Он перечитал текст дважды, обращая внимание не на содержание, а на интонацию. В строках не было обычных шуток Рафы, не было латинских восклицаний, не было привычных эмодзи. Это означало, что теоретик действительно проснулся.

– Кажется, кому-то будет трудно заснуть сегодня, – сказал Илья вслух.

– Нам или ему? – спросила Нина.

– Всем, кто любит красивую статистику.

За окном ветер усилился. Он гнал по небу тонкие полосы облаков, которые пока не закрывали звёзд, но намекали на скорое утро.

Илья посмотрел на белый круг на экране. Этот круг значил так мало и так много одновременно. Ещё несколько часов назад в той точке Вселенной для них не существовало ничего примечательного. Сейчас там возникла яркость, способная изменить чьи-то карьеры, разговоры, планы на ближайшие годы.

Свет шёл к ним десять миллиардов лет. Всё это время он летел через пустоты и скопления, проходил мимо галактик, через холодные гало тёмной материи, через межгалактический газ, пока не попал в стекло зеркала на вершине горы, не отразился, не упал на ПЗС-матрицу, не превратился в электрон, не пошёл в кабель, не превратился в цифру.

Чтобы в результате на экране уставшего человека появился белый кружок.

Илья ощутил странную смесь жалости и благоговения: к средству, к себе, к этому пути.

В колонке справа вспыхнуло новое сообщение:

Объект официально подняли на уровень, с которого до журналистов оставалось несколько шагов.

– Началось, – сказал он.

Нина только молча кивнула.

Ночь ещё не закончилась, а день уже наступал – и не только за холмами внизу.

Глава 2. Теоретик и хвост распределения

Рафаэль проснулся от собственного сердца. Не от будильника, не от звонка, а от резкого толчка под рёбрами, будто внутри кто-то не согласился с тем, что ночь ещё продолжается.

Комната была тёмной, только узкая полоска света пробивалась из-под двери кухни. В доме на окраине Мадрида утро начиналось не по расписанию: сосед сверху всегда рано включал душ, соседка снизу – радио, но сейчас стояла тишина.

Он повернул голову к смартфону на прикроватной тумбочке. Экран светился уведомлениями так, словно кто-то нарочно решил проверить, насколько быстро человек способен перейти из сна в режим тревоги.

Два письма от общесетевого алерт-сервера. Несколько сообщений в командном чате. Ответ от Ильи с Паломара, отправленный час назад.

Рафаэль потянулся за телефоном, сел, ощутил холод паркета под пятками и привычное шуршание старого матраца.

Сначала открыл короткий текст из Паломара, тот, который уже видел ночью, между двумя полудрёмами.

«…очень ранняя стадия, быстрый рост, спокойная морфология…»

Тогда он, не особо вникая, отметил «интересно, гляну позже» и попытался вернуться к сну. Теперь же новое письмецо сверху выглядело как шлепок по щеке:

Он ткнул по заголовку.

На экране распахнулся блок с цифрами, графиками, вырезками изображений. Координаты, красное смещение по предварительной оценке, первые фотометрические точки. К письму Ильи уже присоседились комментарии других: ночная группа из Чили, два человека из Кембриджа, знакомый радиоастроном из Австралии.

Почти все в один голос писали: «Смотрим», «Нужен спектр», «Пока не отдавать в прессу».

Он провёл пальцем по диаграмме светимости. Три точки – смешно мало, но этого хватало, чтобы ощутить, как внутри разжимается какая-то пружина.

– Рано, – пробормотал он по-испански, хотя в комнате никого не было. – Слишком рано так радоваться.

Он поднялся, накинул старый свитер, прошёл на кухню. Там тускло светилась полоска светодиодов под шкафами, оставленная включённой с вечера. Таймер на кофеварке показывал 05:42.

За окном город только собирался просыпаться. На юго-востоке небо полосатило сизое свечение, крыши ближайших домов лежали чёрными прямоугольниками, где-то далеко по шоссе прошёл одинокий грузовик.

Рафаэль привычным движением засыпал в рожок молотый кофе, включил машину. Жужжание насоса, запах, который вытеснил остатки сна, звук падающих в чашку капель – всё это было не ритуалом, а инструментом. Нельзя моделировать космические катастрофы, если в голове туман.

Пока кофе набирал силу, он разложил на столе ноутбук, блокнот, ручку. Включать стационарный компьютер в кабинете было лень, да и до института ещё надо было добраться, а ждать этого не хотелось.

Ноутбук ожил, загудел вентилятором. Под мигающим курсором вспыхнула знакомая заставка операционной системы, затем – окно почты, уже набитое новыми заголовками.

Он открыл вложение с данными.

Фотометрия в g и r, первые точки в u. Четыре времени измерения за один час, растущая яркость. Внизу – предварительная оценка красного смещения по старым спектрам галактики-хозяйки: z ≈ 1.9.

Он уставился на эту цифру, потом ещё раз проверил, не ошибся ли кто-нибудь в порядке десятичной.

– Один целых девять десятых, – вслух произнёс он. – Ладно, давай считать.

Он нацарапал в блокноте:

z ~ 1.9 → расстояние по стандартной космологии…

Память почти автоматически подкинула нужные коэффициенты, H₀, Ωₘ. Часть мозга, ответственная за аккуратность, прошептала: «Всё равно потом посчитаешь точнее, сейчас прикинь».

Он написал: , рядом – «10 млрд световых лет обратно во времени», как если бы это был не космологический параметр, а отметка на старой географической карте.

Затем взялся за оценку абсолютной светимости. Промежуточные шаги породили пару нечитаемых строк, но финальная цифра вышла чёткой, как резкий удар по настольному мячу:

(если рост продолжится по такой же кривой).

Рафаэль присвистнул, хотя и знал, что в пустой кухне звук прозвучит чересчур громко.

Подобные оценки он проделывал десятки раз в год. Иногда получалось «обычное» значение, комфортно укладывающееся в диапазон знакомых событий. Иногда – что-то выше среднего, но всё ещё обыденное. Эта же цифра лежала ближе к краю, к тому самому хвосту распределения, где назаревы иеквадратные ожидания начинали вести себя нервно.

Он отпил кофе, обжёг язык, поставил чашку обратно.

В памяти всплыли прежние тде, которые делали ему карьеру и бессонные ночи. Событие в 2015-м, когда вся группа несколько недель ползала по параметрическому пространству, проверяя, не преувеличивают ли модели массу дыры. Тогда они в итоге пришли к довольно скучному выводу: ничто не сломало теорию, просто природа любезно продемонстрировала край диапазона.

Сейчас ощущения были иными.

Если красное смещение верное, если фотометрия не врёт, если никакая проклятая линзирующая галактика на пути не усиливает яркость лишний раз…

Он зарубцевал в уме каждое «если».

Курсор мыши повис над иконкой терминала.

– Ладно, дружище, – пробормотал он сам себе. – Давай выясним, насколько плохо мы понимаем твои любимые катастрофы.

Терминал открылся, строка приглашения растворилась под командой запуска симуляции. Он натянул на текущие данные простой модельный световой профиль tidal disruption event: звезда впадает в потенциал сверхмассивной чёрной дыры, приливные силы раздирают её, часть вещества уходит на параболических траекториях, остальное образует временный диск, на котором яркость должна подчиняться степенному закону.

На экране появилась кривая, со вкусом выгнутая, как винтовая лестница в старых обсерваториях. Его три точки легли на самый край, но продолжение линии уходило в будущее.

Симуляция рисовала световую историю события, которую они увидят только в течение следующих месяцев.

Рафаэль поймал себя на странной мысли: будто подглядывает в завтрашнюю газету.

Он прокрутил вниз, заглянул в таблицу параметров. Для того чтобы объяснить наблюдаемую яркость, модель требовала дыра с массой далеко за десятью миллионами солнечных, почти у нижнего края диапазона квазарных монстров. В принципе, терпимо. Но при таком красном смещении и такой мощности флукс всё равно казался неприличным.

– Ты либо очень прожорлив, либо мы о тебе чего-то не знаем, – сказал он себе под нос.

Телефон в кармане джинсов вибрировал снова. На этот раз – входящее сообщение в общем чате:

«Мы сделали первый спектр на 10-метровом. Линии широкие, смещённые, железо пока непонятно, но энергетика сумасшедшая. Кидаем данные через полчаса».

Подпись: Лара, женщина, которая управляла ночными наблюдениями в Кеке с такой лёгкостью, будто ведёт армаду кораблей через шторм.

– Прекрасно, – сказал Рафаэль. – Если Лара говорит «сумасшедшая», значит, там реально цирк.

Он отправил короткий ответ: «Жду. Не отдавайте журналистам до завтра. Нам надо хотя бы притвориться, что мы понимали это всё заранее».

После чего закрыл почту и наконец позволил себе на минуту откинуться на спинку стула.

Потолок над его головой был обычный, белёный. На нём не было ни диаграмм, ни графиков, ни карт распределения массы во Вселенной. Но память подкинула иной потолок – куполообразный, серый, с ребрами, среди которых в детстве он прятался от дневного солнца, пока отец, техник в маленьком университете, проверял старый 40-сантиметровый телескоп.

Тогда Рафаэль смотрел на тёмные балки, слушал рассказы о пульсарах и туманностях, и думал, что космос – это что-то далёкое, немножко книжное.

Теперь космос сам лез к нему в почту, в кухню, в чашку кофе.

Он спустил ноги с стула, нашарил домашние тапки, поднялся.

До института можно было добраться на метро, но сейчас ему хотелось воздуха. Выйти на улицу, чтобы перестать чувствовать запах заваренного кофе и прогретой электроники, вдохнуть холод раннего утра и организовать хаос в голове.

Он быстро оделся, забросил в сумку ноутбук, блокнот, зарядку. На ходу сунул в рот кусок вчерашнего багета, чуть не подавился, закашлялся, выругался шёпотом.

В коридоре дома пахло моющим средством и чем-то сладковатым – соседка выпекала что-то ещё ночью. В лифте зеркало показало ему усталое лицо, тёмные круги под глазами, щетину, которую он забыл сбрить вечером. В отражении он больше походил на актёра, играющего теоретика, чем на настоящего исследователя.

– Будешь настоящим, когда поймёшь, что там происходит, – тихо сказал он отражению.

На улице воздух оказался влажным и прохладным. Асфальт ещё хранил ночную прохладу, редкие машины тянулись по проспекту, как светлячки.

Он пошёл пешком, энергично, будто каждая ступенька тротуара подталкивала вперёд.

Институт располагался в старом здании, где когда-то была военная часть. Теперь вместо складов боеприпасов – серверные, вместо казарм – кабинеты с досками, покрытыми интегралами и стрелками. Перед входом стояла бетонная плита с названием центра астрофизики и космологии.

На вахте дремал охранник, который узнал его по привычной сумке и усталой походке.

– Рано вы сегодня, сеньор Мехиа, – сказал он, поднимая шлагбаум.

– Космос не согласовал со мной график, – ответил Рафаэль, проходя внутрь.

Лифт скрипнул, довёз его до третьего этажа. Коридоры были пусты, лишь где-то за стеной жужжал кондиционер, а в одной из комнат глухо стучала клавиатура – кто-то из аспирантов тоже решил игнорировать утренние часы сна.

Его кабинет открывался обычным ключом. Внутри пахло бумагой, пылью, чуть-чуть – остывшим металлом. На столе лежали стопки распечаток, пара открытых монографий, у стены стояла доска со схемами.

Он включил свет, компьютер, сел, положил перед собой блокнот.

Сначала вывел на большой экран тот же график, что смотрел на кухне. Затем добавил сверху несколько модельных кривых – разные массы чёрной дыры, разные массы звезды, разные углы обзора. Кривые велись себя как капризные участники ансамбля: каждый стремился сыграть свою мелодию, не слушая остальных.

Его три точки – жалкие, но уже громкие – гуляли по этим линиям, как туристы по чужой карте.

Он нашёл более устраивающую комбинацию: тяжёлая чёрная дыра, звезда по массе близка к солнечной, падение по почти параболической орбите, сильное перераспределение энергии.

Кривая в таком варианте обещала пик светимости, который в логарифмической шкале почти пугал.

– Если это правда, – тихо проговорил Рафаэль, – мы смотрим на одно из самых прожорливых событий такого рода.

Он мысленно достал статистику прошлых TDE: сотни зарегистрированных слабых вспышек, десятки более уверенных случаев, только единицы, претендовавших на рекорд.

Этот кандидат с самого начала вставал отдельной колонкой.

Он поймал себя на том, что ищет глазами оправдание: может быть, всё объясняется гравитационным линзированием, вмешательством массивной галактики на луче зрения. В таком случае наблюдаемая яркость сильно завышена, а реальная энергия выглядит скромнее.

Он открыл программу, которая делала перекрёстные ссылки на каталоги известных линз. Прогнал координаты, дождался ответа.

На экране появилась пустая таблица. Ни одной уверенной линзирующей системы в окрестности.

– Ты серьёзно, – пробормотал он. – Ни единого хорошего линза на помощь?

Было немного даже досадно. Линзирование в подобных ситуациях всегда служило удобным спасательным кругом: «конечно, всё в рамках, просто вам повезло поймать усиленный пример».

Сейчас всё выглядело так, словно природа намеренно убрала из кадра все оправдания.

Он перевёл взгляд на доску. Там, среди старых формул и схем, осталась нарисованная несколько месяцев назад кривая, обведённая маркером. Над ней, шутки ради, было написано: «Хвост, в котором живут демоны».

Речь тогда шла о статистических отклонениях, о событиях, которые в рамках теории должны быть редкими, но не невозможными.

– Ну что, демон, – сказал он доске. – Ты решил показаться?

Компьютер тихо пикнул: пришло новое уведомление.

Лара отправила первую порцию спектральных данных.

Он открыл файл, посмотрел на график потоков по длинам волн.

Широкие, размазанные линии, глубокие провалы, странные плечи в ультрафиолете, подчёркнутое, почти театральное сочетание ширины и яркости.

В подписи Лара добавила: «Это не типичный квазар. Ширина линий безумная, но континуум иной. Похоже на то, чего вы все так ждёте, только с усилителем».

Рафаэль прибавил масштаб, рассмотрел детали.

Каждый пик, каждая впадина были как штрих в почерке неизвестного. Он сравнил с библиотекой предыдущих TDE. Если наложить один на другой, новый объект выглядел как старший, агрессивный брат знакомых феноменов.

Больше энергии, больше ширина линий, больше всего.

Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки – не от ужаса, а от ощущения, что плывёт по тонкой границе между комфортной зоной и чем-то более опасным.

В дверь тихо постучали.

– Войдите, – сказал он, не отрывая взгляда от экрана.

В кабинет заглянула Лусия, аспирантка второго года, с вечным хвостиком и толстым свитером, который она не снимала даже летом.

– Вы уже видели? – спросила она, не спрашивая, о чём речь.

– Да, – ответил он. – Кофе, графики, первая истерика. Всё по плану.

Она улыбнулась.

– Я прочла чат. Некоторые уже спорят о том, как будет лучше сформулировать пресс-релиз.

– Пресс-релиз подождёт, – сказал Рафаэль. – Сначала надо понять, не ошиблись ли мы где-нибудь.

– Где вы хотите начать?

Он на секунду задумался.

– С самого неприятного места, – сказал. – Сколько у нас шансов, что всё это – комбинация обычной сверхновой и нашего желания увидеть TDE?

Лусия подошла ближе, глянула на экран.

– Красное смещение, ширина линий, отсутствие длительной предыстории в архиве, – стала она перечислять. – Для сверхновой слишком плавный рост, слишком яркий континуум, да и центр галактики…

– Я знаю, – перебил он мягко. – Но давай всё равно проверим. Построим альтернативную модель, пусть даже заведомо плохую. Тогда совесть будет чище.

Она кивнула, открыла на втором мониторе свой терминал.

Некоторое время в кабинете слышно было только постукивание клавиш и приглушённое гудение системного блока. Солнце за окном поднялось чуть выше, полоска света на подоконнике стала ярче.

Рафаэль временами отрывался от кода и смотрел в окно. Там, за стеклом, располагалась вполне приземлённая реальность: парковка, несколько деревьев, серые стены соседних корпусов, голубое пятно неба.

Несколько человек проходили по двору, не подозревая, что где-то наверху обсуждают событие, которое произошло, когда ни одного из них не существовало даже в виде гипотезы.

Он подумал о том, как часто научные открытия на первых порах похожи на слухи.

Сначала их слышат только внутри узкого круга – несколько десятков людей, которые примерно представляют, что означает необычная линия в спектре или странный наклон на графике. Потом информация просачивается дальше, к тем, кто не различает деталей, но хорошо чувствует слово «самый».

Самая яркая, самая далёкая, самая мощная.

Опасные прилагательные.

Лусия первой закончила.

– Я прогнала суперширокую сверхновую, – сказала она. – При любом разумном подборе параметров она даёт слишком резкий пик. Наш объект растёт мягче. И центральное положение в галактике всё равно остаётся проблемой.

– Хорошо, – ответил он. – Значит, наша любимая версия продолжает выигрывать.

Он отметил внутри себя маленькую галочку: один источник сомнений стал чуть слабее.

– Что дальше? – спросила она.

– Дальше мы делаем то, что всегда, – сказал он. – Прогнозируем.

Он переключился на окно с симуляциями.

– Нам нужно не только объяснить первые точки, но и предсказать, как будет вести себя светимость в ближайшие недели, – продолжил он. – Если наши модели правы, кривая должна пойти примерно так…

Он провёл рукой в воздухе, как будто рисовал.

– Если нет – мы увидим отклонение.

– И поймём, что теория дырявее, чем казалась, – добавила Лусия.

– Либо что природа решила не играть по нашему сценарию, – согласился он.

Они составили несколько сценариев эволюции яркости, каждый с собственными допущениями. Отправили в общий чат картинку с многоцветным веером прогнозов, прикрепили подпись: «Пожалуйста, снимайте как можно чаще, пока объект высоко над горизонтом».

Через пару минут чат ожил новой волной сообщений: кто-то обещал дополнительные ночи на телескопах, кто-то ругался на погоду, кто-то уже докладывал о том, что отправил заявки на срочное наблюдение в рентгене.

Рафаэль смотрел на этот шум и испытывал странное облегчение.

Событие, о котором несколько часов назад знали трое, теперь становилось общим делом для десятков. Ответственность расползалась по сети людей и приборов, становилась менее тяжёлой для одного мозга.

– А вы сами выхватите время на нашем 3.5-метровом? – спросила Лусия.

– Попробую, – сказал он. – Если заведующий не решит, что у нас есть дела поважнее, чем смотреть на катастрофу, произошедшую десять миллиардов лет назад.

– Какие дела могут быть важнее?

Он усмехнулся.

– У каждого свои приоритеты.

В этот момент всплыло ещё одно уведомление – письмо от пресс-службы института.

«Уважаемый д-р Мехиа,

нам сообщили, что Ваша группа участвует в наблюдениях потенциально очень интересного события. Просим, как только будет подготовлен первый черновик научной заметки, сообщить, чтобы мы могли планировать информационную кампанию…»

Он не стал дочитывать. Закрыл письмо, поморщился.

– Видите? – показал он экран Лусии. – У кого-то приоритеты очень понятны.

Она хмыкнула.

– Может, хотя бы подождём, пока вы убедитесь, что это действительно не наш систематический баг?

– Этого они как раз боятся больше всего, – ответил он. – Ничто так не расстраивает пресс-службу, как отсутствие повода.

Он вспомнил пару случаев за последние годы, когда «самая далёкая галактика» и «самый старый кластер» оказывались жертвами неточного калибратора или некорректного выбора модели. Тогда приходилось публично отступать, объяснять, исправлять.

Он не хотел повторения.

Внутри него жил маленький, очень дисциплинированный страх: опубликовать раньше, чем успеешь проверить все неприятные варианты.

Он повернулся к Лусии:

– Давай договоримся. Первую серьёзную запись о нём мы напишем только тогда, когда накопим хотя бы неделю данных. До этого – никакой конкретики по параметрам наружу.

– Вас всё равно будут дергать, – предупредила она.

– Пусть дергают, – сказал он. – Лучше выглядеть скучным и осторожным, чем весёлым и неправым.

За окном солнце окончательно поднялось, осветило крыши. В коридоре послышались первые голоса коллег, скрип стульев, хлопки дверей других кабинетов.

Институт начинал свой обычный рабочий день.

Только для Рафаэля этот день уже не был обычным.

Где-то за десятки миллиардов триллионов километров от Мадрида, за границами привычных масштабов, огромная звезда когда-то подошла слишком близко к гравитационной пасти. Её разорвало на части, раскрутило, разогрело, заставив загореться потоки вещества.

Свет, который теперь вызывал встревоженные письма и графики на экране, был лишь слабым эхом той древней трагедии.

А ему предстояло провести ближайшие месяцы, разговаривая с этим эхом на языке формул и распределений.

Он повернулся к доске, взял маркер.

Под старой надписью про демонов в хвосте распределения аккуратно дописал:

«AT2028xx – кандидат. Проверить всё, затем дать ему имя».

Он отступил на шаг, посмотрел.

Название типа ещё не существовало, идентификатор был условным, но факт появления новой строки на доске означал главное: игра началась.

Глава 3. Интеграл по шуму

К утру Нина уже плохо различала, где кончается ночь и начинается новый день.

После третьего последующего кадра с белым кругом, смены разговоров в общем чате и нескольких коротких созвонов её мозг превратился в ленту уведомлений. В какой-то момент Илья посмотрел на часы и мягко сказал:

– Ступай спать. Ты уже повторяешь одни и те же аргументы, только другими словами.

Она хотела возразить, но поймала себя на том, что не помнит, сколько времени сидит перед экранами.

Коридор обсерватории встретил её тусклым светом дежурных ламп и запахом старой краски. Стены, выкрашенные в выцветший бежевый, казались чем-то средним между больницей и школьным фасадом. За дверями некоторых комнат мерцали мониторы, слышалось шуршание вентиляторов, где-то вдалеке хлопнула тяжёлая створка технического помещения.

Снаружи воздух был холоднее, чем ожидалось. Нина на минуту задержалась на крыльце, вдохнула. Небо над куполами уже начинало светлеть на востоке – очень тонкая полоска тусклого серебра, почти не отличимая от низких перистых облаков.

Парковка тонула в синеватом предрассветном полумраке. Вдоль её края стояли такие же уставшие машины, как люди внутри зданий: пара пикапов, старый универсал с наклейкой университетского кампуса, маленький красный автомобиль, который Нина уже научилась узнавать – он принадлежал технику с ночной смены.

Её собственная временная жизнь пока укладывалась в четыре стены комнаты в гостевом доме для студентов. Дом стоял чуть в стороне от основных корпусов, у невысокого склона, заросшего редким колючим кустарником. За ним мира не существовало: только серые камни, сухая трава и какой-то бесконечно далекий, обрывистый горизонт.

Нина шла по асфальтовой дорожке и чувствовала, как ноги становятся ватными.

Сон в последнее время приходил не равномерными пластами, а кусками, как данные в разреженной выборке. Два часа с вечера, потом три – посреди ночи, иногда получалось урвать ещё час по дороге между корпусами. Организм, казалось, смирился с этим рваным графиком, но голова протестовала – особенно тогда, когда требовалось принимать решения, важные не только для цифр на экране.

В комнате было прохладно. Кондиционер, настроенный на какую-то абстрактную «комфортную» температуру, шёл на минимуме, но стены всё равно отдавали ночной прохладой. Нина скинула толстовку на спинку стула, уронила рюкзак рядом, села на край кровати и несколько секунд просто смотрела в одну точку – на штору, чуть шевелящуюся от сквозняка.

В голове всё ещё светился белый круг.

Не «кандидат», не «транзиент», не – просто ровное сияние посреди вычитанного кадра, чернильное поле вокруг и аккуратный контур где-то там, в цифровых единицах.

Она вспомнила, как впервые увидела настоящую ночную съёмку, ещё в Германии, на курсах по обработке данных. Тогда её поразило, насколько «грязным» выглядит сырое изображение: шум, полосы, отдельные сбойные пиксели. Начиная с тех пор, она воспринимала свою работу как попытку выудить что-то внятное из общего хруста статистики.

Теперь этот белый круг выделялся даже на фоне общей зернистости.

Нина легла, не раздеваясь, натянула на себя тонкое одеяло. Телефон привычно оказался в руке – пальцы сами открыли мессенджер. В общем канале проекта новые сообщения бежали непрерывно:

«Chile: clouds, but we got some r-band points. Flux still climbing.»

«Keck: first spectrum looks insane. Broad lines, weird blue excess.»

«Rafa: preliminary fits suggest very massive BH. Still checking for lensing.»

«Press office asking again. We told them "no numbers yet". For now.»

Она перечитывала короткие фразы, как будто это были реплики из пьесы, в которой ей досталась второстепенная роль.

Сон всё не приходил.

Последним усилием она включила режим «не беспокоить», положила телефон экраном вниз и закрыла глаза.

Сначала показалось, что темнота под веками – такая же, как за окном, от которых её отделяет лишь стекло. Потом темнота заполнилась остаточными изображениями: квадраты, точки, линии графиков.

Ей привиделось, будто окно комнаты – это большой монокромный экран. На нём возникли знакомые три панели: эталон, текущая съёмка и разность. Но вместо серого – строгое чернильное поле, вместо пикселей – почти живые точки. В центре снова загорелся круг, но на этот раз он был не статичным: он дышал, пульсировал, менял толщину, как будто кто-то растягивал его изнутри.

Круг стал тонким, как кольцо. Внутри появилось что-то похожее на шахматную доску – тонкая сетка светлых и тёмных ячеек, дробящих пустоту.

Она попыталась приглядеться, но клетки начали смещаться, перекраиваться в иной рисунок, и всё распалось.

Нина проснулась от резкого рывка – как будто её выдернули из воды.

Свет из щелей под шторой изменился: стал более плотным, желтоватым. Гудение кондиционера слегка изменило тон.

Она посмотрела на часы.

Было всего полдвенадцатого дня. Тело требовало продолжения, но голова уже включилась – не полностью, но достаточно, чтобы снова потянуться к телефону.

В общем канале стало ещё шумнее.

Первые оценки по рентгеновским наблюдениям: «Extremely bright. Could be strongest TDE-like event ever seen».

Радиоастрономы: «No prior source at this position. Starting monitoring campaign.»

Кто-то из теоретиков написал: «If z is right, this is ridiculous».

Нина прокрутила ленту вверх, нашла своё собственное сообщение с ночи – короткую строку о том, что их модель отдаёт высокую вероятность TDE, но недостаточную уверенность.

Под ним уже висело несколько реакций. Среди них – скупое «good catch» от незнакомого профиля с инициалами R.M.

Она догадалась, что это Рафаэль, тот самый, кого Илья называл «поедом статистики».

– Добро пожаловать в мир людей, которые любят интегралы больше сна, – сказала она в пустоту комнаты, голосом, чуть хриплым от недосыпа.

Полежать просто так она не смогла. Тело ещё и просило отдыха, но мысль о том, что события развиваются без неё, окрашивала это желание лёгким чувством вины.

Она поднялась, пошла в душ, постояла под водой чуть дольше обычного, пока горячие струи не смыли с кожи ночную сухость кондиционированного воздуха. В зеркало посмотрела на своё отражение: взъерошенные волосы, лёгкие синеватые тени под глазами, тонкие плечи. Ничего героического.

Оделась в джинсы и мягкую фланелевую рубашку, такую, какие носили многие вокруг, чтобы не бросаться в глаза.

Ноутбук, проживающий на столе, включился без промедления. Заставка с наивной фотографией осеннего леса, которую она поставила ещё в Германии, теперь смотрелась странно – словно память о другом климате, другом ритме времени.

Нина подключилась к серверу обработки Паломара. Поток данных о новом объекте уже превратился в аккуратную таблицу: время наблюдения, фильтр, величина, ошибка, флаги качества. Рядом – отдельная колонка с индексами, которые её модель присваивала кандидатам: вероятность того, что это TDE, SN, flare.

Она увеличила масштаб на участка с их новым «белым кругом».

Вероятность TDE росла от кадра к кадру. Там, где в начале ночи сеть выдавала незрелые семьдесят процентов, к утру уже светились все девяносто с лишним.

Именно этого она и добивалась, когда модифицировала архитектуру – чувствительности к ранней фазе. Однако сейчас рост уверенности выглядел пугающе гладким, в чём-то даже навязчивым.

– Ты, может, слишком хочешь быть правой, – пробормотала Нина, глядя на цифры.

Она открыла код. Вчерашнюю ночь они проводили данные через сверточно-рекуррентную конструкцию, которая должна была использовать краткие отрезки световых кривых. Она настраивала слой внимания, пытаясь добиться того, чтобы сеть фокусировалась на форме изменения яркости, а не на случайных выбросах.

Теперь хотелость проверить, как себя поведёт всё это не на одном, а на сотнях событий.

Она выгрузила из базы несколько последних месяцев наблюдений: кандидаты, которые уже получили свои классификации, вспышки, которые в итоге оказались обычными сверхновыми, и другие, подтверждённые как TDE.

В памяти сервера возник аккуратный куб данных: время, фильтр, яркость для каждого объекта.

Нина запустила тренировку заново, на этот раз включив режим, в котором сеть сама пытается выделять отличительные признаки.

На экране побежали строки логов. Графики потерь и точности начали потихоньку вырисовываться.

Мозг временно переключился на автоматический режим: проверка наличия переобучения, контроль за равномерностью выборки, расчёт времени до окончания эпохи.

Она поймала себя на том, что перестала думать о самом источнике – отодвинула его в сторону, как это делала с любыми другими, когда превращала их в обучающие примеры.

Через полчаса сеть достигла приемлемого уровня.

Нина отложила кружку – чай успел остыть, но она всё равно сделала пару глотков – и запустила тест на всём архиве.

Результат приятно щёлкнул по самолюбию: модель различала TDE и сверхновые лучше старой версии, особенно в первые двое суток после вспышки.

Теперь можно было позволить себе вернуть в картину новый объект.

Она подмешала его в массив без маркировки, дала сети возможность «решить самой».

Ответ был ожидаемым: почти стопроцентная уверенность, что это приливный разрыв.

Нина задумалась.

С одной стороны, это подтверждало её работу. С другой – не давало ничего принципиально нового. Всё, что она видела сейчас, укладывалось в картину «очень яркий представитель знакомого класса».

А она, к своему удивлению, хотела странностей. Не привычного, пусть и рекордного, феномена, а чего-то, что делало бы привычные схемы не до конца удобными.

Это желание она не любила в себе. Оно граничило с научным суевериями: ожидание «аномалии», которая сделает тебя частью важной истории.

Чтобы не поддаваться этой тяге, она занялась тем, что всегда считала более честной процедурой, – лечением шума.

До сих пор вся классификация работала с фоторядом в виде отдельных измерений. Но что, если попробовать посмотреть на ту же вспышку более непрерывно, встроив в данные контексты других диапазонов?

Нина подключилась к общему хранилищу, где временными рядами лежали рентгеновские измерения, радиоинтенсивности, всё, что уже успели добавить коллеги со всего мира.

По каждому такому ряду можно было извлечь набор признаков: характерные масштабы изменений, автокорреляционные функции, спектральную плотность. Всё это – зерно для алгоритма, который не ограничивается простой световой кривой.

Она начала собирать для каждого события длинный вектор параметров.

Для большинства привычных TDE эти векторы выглядели однообразно: плавный рост, медленный спад, отсутствие короткопериодических структур, предсказуемые задержки между диапазонами.

Когда она дошла до нового источника, цифры повели себя иначе.

Визуально световая кривая пока не отличалась от слегка ускоренной версии уже известных событий. Но при расчёте автокорреляции в оптическом диапазоне внезапно появлялись небольшие боковые пики – не сильные, не бросающиеся в глаза непосвящённому, но стабильные.

Она перепроверила.

Скрипт выдал тот же результат.

Нина сменила шаг дискретизации, пересчитала. Гребень основной корреляции стоял у нуля, как и должен, но по бокам плясали маленькие возвышенности, словно кто-то незаметно вложил внутрь гладкой кривой тихий ритм.

– Так, – произнесла она, тянув звук, больше для того, чтобы не молчать. – Или у нас в данных сидит какая-то пакостная систематика, или…

«Или» она не докончила вслух.

Вместо этого стала смотреть, как ведут себя те же функции для других TDE.

У большинства автокорреляция падала красиво и ровно, как струя фонтанчика в лабораторном эксперименте. Никаких боковых вздутых мест, только гладкое затухание.

У пары объектов из старой выборки мелькали незначительные неровности, их можно было списать на недостаток точек или неудачные интервалы наблюдений.

У нового же события рисунок оставался устойчивым даже при сильных вариациях шагов, при введении шумовых симуляций, при лёгком изменении алгоритма.

Нина откинулась на спинку стула, зажмурилась.

Мозг, набитый примерами про «ложные сигналы», тут же подкинул объяснения: неравномерность наблюдений, особенности фильтров, влияние частотно-зависимого пропуска атмосферы, наконец – ошибка в коде.

Она повертела в голове каждый пункт.

Код она уже гоняла на десятках других событий – без появления подобных якобы-ритмов. Неравномерность временной сетки учитывалась, как могла, она сама проверяла interpolation scheme.

Она записала на листок бумажного блокнота:

«AT2028xx: корреляция имеет слабые плечи на Δt ≈ 1.7, 3.4 дня (в наблюдаемой рамке). Проверить: связаны ли они с расписанием телескопа?».

Затем залезла в файл расписаний, свела времена наблюдений в одну линию.

Пики автокорреляции не совпадали с периодичностью съёмки.

– Неприятно, – сказала она, глядя на листок.

Это означало, что возможное объяснение «так совпало с графиком» исключается – или, по крайней мере, не выглядит очевидным.

Она написала Илье в личный чат:

«Я копаюсь в автокорреляции. У нашего монстра есть странные боковые пики. Не ухожу ли я в спекуляции?».

Ответ пришёл быстро.

«Если ты об этом спрашиваешь, значит, уже наполовину ушла. Но всё равно пришли картинку. Посмотрим, насколько это страшно».

Она отправила ему график.

Несколько минут ничего не происходило.

Потом над картинкой всплыло его короткое:

«Угу».

Затем:

«На глаз выглядит честно. Вопрос в том, что именно ты туда кладёшь. Ты уверена, что рентген и радио не смешиваются с оптикой?»

«Я пока смотрела только оптику. Остальное отдельно», – ответила она.

«Тогда тем более странно. Покажем Рафе?»

При имени теоретика у неё внутри что-то чуть кольнуло.

Она уже видела его имя на статьях, читала его обзоры по TDE, знала, что он один из тех, кто любит аккуратные вероятностные аргументы.

Отправить ему собственный график с намёком на ритм в свете – это было почти как явиться на экзамен с гипотезой, собранной из бумажек.

«Давай сначала я ещё раз проверю код», – написала Нина.

«Проверяй, сколько нужно. Но если это не твой баг, то он всё равно об этом узнает. Лучше от нас», – ответил Илья.

Она отключилась от переписки и снова залезла в скрипты.

Час ушёл на то, чтобы переписать часть процедуры с нуля, минуя старые модули. Ещё полчаса – на то, чтобы протестировать её на синтетических данных, где никакого ритма по определению быть не могло.

Синтетика вела себя как положено: автокорреляция была гладкой, без дополнительных «ушей».

Реальные TDE тоже никуда не ушли от своей привычной картины.

Новый объект продолжал показывать крошечные возвышения.

Она увеличила вертикальный масштаб, чтобы убедиться, не слишком ли раздувает эффект. Пики оказались небольшими, но очень устойчивыми. Не всплески на уровне случайного колебания, а аккуратные, повторяющиеся из запуска в запуск.

Нина вздохнула.

– Ладно, – сказала она, будто соглашаясь с кем-то. – Пойдём к взрослым.

Она собрала всё в один пакет: описание алгоритма, сравнение с контрольной выборкой, графики. Добавила короткий текст с перечислением возможных источников артефакта, которые ей пришли в голову, и пометкой: «Возможно, тут нет ничего физического, но я не хочу это выбрасывать».

Письмо адресовала сразу двум: Илье и Рафаэлю.

Текст вышел почти сухим, как отчёт: никаких «может быть, это важно», никаких эмоций, только данные.

Нажав «отправить», она почувствовала облегчение.

Теперь ответственность за дальнейшую интерпретацию делилась ещё на одного человека.

За окном свет уже сменился. Солнце поднялось выше, полоска света перебралась с пола на противоположную стену.

Живот напомнил о себе несогласным урчанием.

Нина посмотрела на часы и поразилась тому, как быстро день пробежал до середины.

Она выключила ноутбук, сунула в рюкзак кошелёк и вышла прогуляться до ближайшего магазинчика внизу по дороге – за кофе, бутербродами и иллюзией нормальной дневной жизни.

У подножия горы пахло пылью и бензином. В маленьком магазине с облезлой вывеской кондиционер работал куда хуже, чем наверху, и внутри стояло вязкое тепло. Холодильник с напитками гудел громче, чем кассовый аппарат.

За стойкой дремал мужчина с потёртой бейсболкой. На стене над ним висели выцветшие фотографии: заснеженные вершины, купол обсерватории на фоне заката, групповой снимок людей в смешанных куртках и свитерах.

Нина купила бутылку воды, шоколадку, дешёвый сэндвич в пластиковой упаковке.

Вернувшись наверх, она устроилась на лавочке возле корпуса, где в тени ещё держалась утренняя прохлада. Перед ней раскрылся вид на дальние хребты, на серые, почти безжизненные склоны, уходящие в дымку.

Она жевала сухой хлеб, запивая тёплой водой, и думала о том, как странно совместилась в этом дне обыденная еда из автомата и возможная самая яркая вспышка, которую когда-либо видели люди.

Телефон мягко пискнул.

Новое письмо от Рафаэля.

«Нина,

спасибо за аккуратный разбор.

Я посмотрел твою корреляцию. Первое ощущение: это не тот тип артефакта, к которому мы привыкли. Я попросил Лару прислать сырые кадры, чтобы проверить, не умирает ли эффект там.

Пока не говори никому за пределами узкого круга. Не потому, что тут что-то секретное, а потому что мы обязаны быть уверены, что не гоняемся за фантомом.

R.»

Чуть ниже – ещё одна строка:

«И да, ты не "уходишь в спекуляции". Ты делаешь то, что должна делать учёный: сомневаешься в себе и проверяешь. Остальное – наша общая проблема.»

Она перечитала письмо дважды.

Тон был строгим, но в нём чувствовалась мирная поддержка.

Нина вдруг ощутила, как с плеч будто снимается тонкая, но навязчивая тяжесть – ощущение, что она одна отвечает за то, чтобы не ошибиться.

Она закрыла глаза, посидела так минуту.

Ветер шевелил листья редкого кустарника у дорожки, приносил запах сухой земли. Где-то рядом кричала невидимая птица, звук отражался от бетонных стен и гас.

Её жизнь в последние месяцы была набором коротких отрезков между сигналами.

Несколько строк в чате – короткий сон – новая порция данных – опять звонки.

Теперь к этому добавился ещё один слой: чувство, что в глубине шума может скрываться нечто ритмичное, не до конца объяснимое привычными моделями.

Не «послание», не «код» – эти слова ещё не приходили ей в голову.

Скорее – ощущение, что в гладкой кривой есть тихая дрожь, как в голосе человека, который говорит спокойным тоном, но пальцы у него чуть подрагивают.

Оставшийся день прошёл в череде мелких, но важных дел.

Нина вернулась в комнату управления, помогла Илье с подготовкой nightly report, перепроверила калибровки для нескольких других полей, поучаствовала в коротком созвоне с европейскими коллегами, где её автокорреляцию упомянули вскользь, без деталей, как «интересный эффект, требующий проверки».

Чем дальше, тем больше разговоров становилось вокруг энергии, красного смещения, возможных масс чёрной дыры.

Чуть ли не каждый в чате повторял варианты одних и тех же фраз:

«Если это правда, то это самый крутой TDE за всю историю».

«Мы должны быть уверены насчёт линзирования».

«Press already sniffing around».

Её графики с боковыми шишками в автокорреляции пока жили только в отдельных письмах.

Поздно вечером, уже ближе к следующей ночной смене, в общий канал пришло сообщение от одного из теоретиков, не из круга Рафаэля:

«Есть мысль: подобная мощность при таком z может свидетельствовать о нетипичной физике аккреции. Может, это шанс проверить наши представления о поведении материи вблизи горизонта событий.»

И тут же – ответ от Рафаэля:

«Любой шанс проверить наши представления мне нравится. Давайте сначала убедимся, что представления о данных в порядке.»

Нина улыбнулась.

Тон его сообщений был не таким ровным, как в письме, но в обоих случаях просматривалось одно и то же: почти болезненная необходимость держаться подальше от красивых, но не проверенных историй.

Перед началом новой ночи Илья зашёл в ту же комнату с экранами, где они начинали сутки назад.

Он выглядел усталым, но в глазах по-прежнему жила внимательность.

– Видела ответ Рафаэля? – спросил он, опускаясь на соседний стул.

– Да, – кивнула Нина. – Я рада, что он не послал меня чинить свои скрипты.

– Он слишком любит свои скрипты, чтобы легко кого-то туда подпускать, – ухмыльнулся Илья. – А если серьёзно – хорошо, что ты это нашла. Даже если в итоге окажется, что это хитрый эффект съёмки или какой-то недоучтённый шум, мы об этом узнаем.

– А если нет?

Вопрос вырвался сам собой, слишком быстро.

Илья на секунду задумался.

– Тогда будет ещё больше работы, – сказал он. – И больше споров.

– Тебе это нравится?

Он пожал плечами.

– Мне нравится момент, когда ты понимаешь, что чего-то не понимаешь. Это честная точка отсчёта.

Он повернулся к центральному экрану, где уже ожидал первый кадр нового ночного цикла.

– Сегодня мы доберём больше точек на этой штуке, – сказал он. – Если автокорреляция не исчезнет, будем продолжать. Если исчезнет – тоже.

– Значит, в любом случае нам будет чем заняться, – подытожила Нина.

Он кивнул.

Снаружи опять опускалась ночь. Купола обсерватории закрывали от них живое небо, оставляя вместо него виртуальную смесь пикселей.

В глубине космоса, где-то на расстоянии десяти миллиардов световых лет, свет уже давно сделал своё дело. Всё, что происходило там, завершилось задолго до того, как на Земле появилась хоть какая-то разумная жизнь.

То, что теперь называли «новым объектом», было всего лишь медленным прибытием ответа на то давнее событие.

Но именно в том, как этот ответ записался в шуме, Нина начала чувствовать нечто, что не укладывалось в привычную строку отчёта.

Не знак, не символ, не руку, протянутую сквозь пространство.

Скорее – лёгкий повтор в музыке, которую долго считали случайной.

И чем больше она вглядывалась в числа, тем сильнее ей хотелось, чтобы объяснение оказалось и простым, и честным. Чтобы ритм либо полностью исчез под напором проверки, либо предъявил себя таким, каким есть, без наслоений фантазий.

Ночь всё равно наступала по своему расписанию.

Телескопы двигались, меняя поля, матрицы собирали фотоны, сеть Паломара продолжала выдавать новые алерты: одни и те же строки, с разными координатами, в тех же форматах писем.

Где-то внутри этого бесконечного потока один объект уже перестал быть просто очередным.

Он стал тем, на чьём фоне все остальные казались привычными.

И пока Илья следил за очередной мозаикой кадров, а Рафаэль в другом часовом поясе гонял свои модели, Нина продолжала тихо складывать шум в интеграл, пытаясь услышать, что за ним скрывается.

Глава 4. Ночь над куполом

Океан внизу был невидим. Только тёмная масса за краем склона, над которой висели редкие оранжевые огни прибрежной дороги. Ветер шёл со стороны воды, забираясь по склону, перелизывая траву, пальмы, металлические лестницы, щели между панелями обшивки. На вершине, где стоял белый цилиндр купола, ветер ощущался уже не как морской, а как чистый поток воздуха, отфильтрованный высотой и камнем.

Лара вышла на площадку у входа, чтобы разогнать остатки дневной сонливости.

Внизу светился крошечный посёлок при обсерватории: несколько домиков, столовая, длинное одноэтажное здание для персонала. Ещё ниже, далеко за склонами, лежала чёрная чашка океана. Над ней – ровный купол звёзд, такой плотный, что казалось, будто небесный фон сам излучает свет.

Она втянула в лёгкие холодный воздух, поправила шерстяную шапку. Несмотря на тропики, на высоте ночью всегда было прохладно.

За дверью ждал привычный запах: смесь озона от электроники, машинного масла и старой резины. Внутри, среди ступеней, поручней, люков, телескоп был не «глазом человечества», а огромной железной конструкцией, которая иногда заедала, иногда скрипела, иногда требовала шприца с смазкой и крепкого слова.

На лестнице она встретила техникa смены – Мануэля, который нёс ящик с инструментами.

– Опять RA-ось капризничает? – спросила Лара.

– Ничего серьёзного, – отмахнулся он. – Датчик концевика заедал, я его уже вытащил. Сегодня виражи будут мягкими.

– Надеюсь, – сказала она. – У нас есть объект, на котором плохие виражи будут особенно заметны.

Он кивнул, не уточняя. Слухи о «сумасшедшем» транзиенте уже гуляли по коридорам обсерватории: такой яркий, такой далёкий, с таким количеством подключённых к нему людей, что не заметить было сложно.

В зале управления, где несколько пультов полукругом обнимали цифровой горизонт, уже сидел аспирант из Калифорнии, Ли, с худым лицом и измотанными глазами. Он вытягивал руку к клавиатуре, потом разжимал пальцы, как пианист перед сложной пьесой.

– Ты ещё жив? – спросила Лара, усаживаясь в кресло координатора.

– Относительно, – ответил он. – У нас всё по плану. На очереди пара стандартных мишеней, потом ваш монстр.

– Не «мой», – поправила она. – Этот зверь общий.

На центральном экране медленно вращалась схема ночного расписания: прямоугольники слотов, каждый подписан: «квазар», «галактика», «калибратор», «AT2028xx». Над временной шкалой ползли метки истинного времени и высоты над горизонтом.

Сейчас телескоп держал на прицеле далёкий скопление галактик для какого-то другого проекта. Лара всегда с уважением относилась к чужим заявкам, но сегодня ловила себя на том, что едва ли не считает минуты до очереди «их» объекта.

Она проверила настройки спектрографа: ширину щели, положение на матрице, список стандартов для калибровки.

– Температуры стабилизированы, – сказал Ли, сверяясь с мониторами. – Тебе повезло: влагу сегодня сдуло. Только немного тонкой облачности на юге.

– Наш зверь сидит на востоке, – ответила она. – Пусть юг хоть весь закроет.

Её голос звучал спокойно, но внутри уже шевелилось характерное напряжение – смесь спортивного азарта и технологической тревоги.

Любой спектр – это не просто картинка, а драгоценный слепок реальности, которую нельзя переиграть. Если сегодня что-то пойдёт не так – неправильная установка щели, сбой привода, внезапная облачная шапка – они потеряют то, что уже не повторится в том же виде.

Пока шло стандартное наблюдение, она перебрала в голове цепочку последних дней.

Сначала пришёл обычный internal alert: «возможный яркий TDE, ранняя стадия». Потом – первые оптические точки, ещё без чётких выводов. Она машинально добавила объект в список кандидатов на спектроскопию, просто потому, что так требовал протокол.

Потом фотометрия стала появляться одна за другой. Flux рос чуть ли не за час, а красное смещение, вытащенное кем-то из старого SDSS-архива, оказалось грубо намеченным, но тревожно глубоким.

После этого подключился Рафаэль. Он прислал довольно сухое, но аномально короткое письмо:

«Лара,

нужно снять спектр этого объекта как можно раньше.

Это может быть крайне мощный TDE.

Все детали обсудим позже, сейчас главное – спектральная форма на ранней стадии.

R.»

Она знала, что он не из тех, кто разбрасывается словами «как можно раньше» без необходимости.

Лара согласовала корректировку расписания с дирекцией, откусила от чужого проекта тридцать минут, вписала их в промежуток, где объект будет достаточно высок, но ещё не залезет в неблагоприятное направление для телескопа.

Теперь до этого промежутка оставалось совсем немного.

– Ещё три экспозиции по тысяче секунд, – сообщил Ли, глядя на табличку текущего наблюдения. – Потом быстро перескочим.

Она кивнула, чувствуя, как неправильным образом начинает синхронизироваться с цифрами.

Время сжималось вокруг конкретных чисел: «21:43 – окончание текущего объекта», «21:45 – наведение на TDE», «21:52 – старт первой экспозиции».

На коленях лежал распечатанный список задач: снять основной спектр, сделать пару коротких калибровочных кадров, проверить отсутствие сильных небесных линий, при возможности добавить ещё одну длинную экспозицию.

Телефон, лежащий рядом с мышью, вибрировал несколько раз: приходили новые сообщения в общий чат. Она краем глаза замечала отдельные фразы:

«…оптика всё ещё растёт…»

«…рентген уже на пределе динамики…»

«…корреляция с оптикой пока неочевидна…»

Слово «корреляция» вспыхнуло отдельно – она вспомнила письмо Ильи с упоминанием об «интересном эффекте в автокореляционной функции», найдённом Ниной.

Лара не любила копаться в статистических тонкостях. Её область ответственности заканчивалась на честном снятии и калибровке спектров. Что потом люди делают с линиями и континуумом – их дело.

Но даже её любопытство зацепило фразу о «ритмике» в световой кривой.

Она делала усилие, чтобы не придумывать истории раньше, чем появятся данные.

– Осталась одна экспозиция, – сказал Ли. – Видимость у нашего TDE сейчас чуть больше шестидесяти градусов. И будет расти ещё час.

– Значит, мы успеем, даже если мотор опять решит вспомнить о старости, – бросила Лара.

Последний кадр для чужого проекта дописался, на дисплее появились статусные строки completed.

– Переводим, – сказал Ли.

Он набрал координаты. Массивная конструкция где-то внизу зала тихо загудела: зашумели приводы, лёгкое дрожание прошло по полу. На экране, который показывал положение телескопа относительно небесной сферы, стрелка плавно поползла к новой цели.

Лара смотрела, как цифры высоты меняются с каждой секундой. Телескоп поворачивался почти плавно, но всё равно в некоторых местах чувствовалась еле заметная ступенчатость – результат борьбы между массой металла и командами контроллера.

– На месте, – сказал Ли. – Сейчас проверю направляющую.

На вспомогательном мониторе появилась маленькая область неба: несколько звёзд, одна из которых была выбрана как опорная.

– Вижу её, – кивнул он. – Водим.

Лара переключилась на окно управления спектрографом.

– Щель выставлена на центр поля, – сказал Ли. – Если координаты не врут, объект уже внутри.

– Главное, чтобы не оказалось, что мы смотрим на другую яркую бяку, – отозвалась она.

Это был не просто технический страх. Она помнила случаи, когда из-за ошибок в каталогах или путанице в координатах люди снимали безумно качественные спектры совершенно чужих объектов, а потом неделями пытались понять, почему характеристики не сходятся.

Сейчас оптические изображения, приходящие из других обсерваторий, говорили однозначно: объект сидит в центре слабой галактики. Координаты проверяли несколько раз, но привычка сомневаться оставалась.

– Начинаем? – спросил Ли.

– Да. Первая экспозиция – тысяча секунд. Потом посмотрим по сигналу.

Она нажала кнопку.

На статусной панели загорелись строки: «Exposure in progress», «Time left: 999, 998, 997…»

Тысяча секунд – не так много для спектроскопии, но сейчас объект был достаточно ярким, чтобы можно было не бояться нехватки фотонов.

Минуты тянулись вязко.

Ли следил за направляющей, изредка подправляя положение, чтобы звезда не уплывала со своего пикселя.

Лара смотрела на гистограмму накопления сигнала: медленно растущая кривая, по которой можно было судить, когда шум неба перестанет доминировать.

Она думала о том, что в этот момент тысячи людей по всему миру, ничего не знающих о TDE, просто ложатся спать или стоят в пробках.

А один небольшой участок CCD-матрицы наверху горы становится свидетелем того, как древний акт гравитационного насилия превращается в набор чисел.

– Осталось триста секунд, – сказал Ли.

– После первой экспозиции сразу делаем быструю оценку, – ответила она. – Если линии не перегорели, повторим.

Он усмехнулся:

– Никогда не думал, что услышу от тебя фразу «если линии не перегорели» про TDE.

– Сама не думала, – призналась она.

Когда таймер дошёл до нуля, на экране вздрогнула полоска статуса. Файл с данными отправился в локальное хранилище, откуда автоматически подцепился предварительным просмотрщиком.

– Есть, – сказал Ли.

Лара перехватила мышь.

На экране открылся свежий двумерный спектр: вдоль одной оси – пространственное распределение, вдоль другой – длина волны. Вверху тянулись вечные небесные линии – эмиссия атмосферы, знакомые всполохи, которые приходилось вычитать. В середине, в узкой полосе, сидел объект.

Она переключилась на одномерный вариант, суммировав сигнал вдоль щели.

График вспыхнул: континуум, заметно наклонённый – синяя часть спектра ярче, чем красная. Поверх него – широкие, размазанные линии, некоторые с двугорбой структурой.

– Вау, – выдохнул Ли.

Лара молчала.

Она приближала отдельные участки, смотрела на ширину линий, на профили.

Каждая линия была не аккуратной колоколообразной кривой, а чем-то более сложным: плечи, асимметрии, лёгкие «зубцы» на склонах.

– Ты видишь это? – наконец сказала она.

– Сложно не увидеть, – ответил он. – Они… странные.

– Это мягко сказано.

Она принялась накладывать поверх знакомые шаблоны: водородные линии Балмера, гелий, железо. Центры совпадали – в рамках ожидаемого смещения. Но формы не хотели подчиняться привычным моделям.

Ширина некоторых профилей намекала на скорости десятков тысяч километров в секунду.

– Если это отражает скорость движения вещества, – пробормотала она, – там концерт с очень быстрыми музыкантами.

Лара открыла файл калибровки, чтобы убедиться, что ничего не нарушено на уровне прибора. Линии лампы выглядели идеально: ровные, узкие, там, где им следует быть.

Значит, странности исходили не из железа, а из источника.

– Отправляю предварительный, – сказала она. – Рафаэль обещал сразу глянуть.

Она сохранила в отдельный файл версию спектра с грубой калибровкой, добавила метаданные и вложила в письмо:

«Rafa,

первый длинный спектр.

Континуум безумно голубой, линии широкие и с асимметриями.

Смотри приложенный график.

Мы попробуем взять ещё одну экспозицию.

L.»

Через пару минут пришёл ответ.

«Lara,

это выглядит так, как будто кто-то взял обычный TDE и отжал ручку мощности вправо до упора.

Сохраняй все калибровки, не трогай сырые данные.

Если получится, попробуй сделать вторую, чуть короче, чтобы не сгореть в районах самых сильных линий.

R.»

Она усмехнулась.

– Кто-то доволен, – сказала Лара вслух.

– Я бы тоже был доволен, если бы занимался такими штуками, – откликнулся Ли.

– Ты и занимаешься, – напомнила она. – Просто пока по другую сторону залa.

Вторая экспозиция прошла без сюрпризов.

Суммарный спектр стал ещё чище: отношение сигнал/шум выросло, тонкие детали в профилях линий обозначились чётче.

Лара заметила кое-что, что заставило её нахмуриться: вершины некоторых линий имели лёгкие ступенчатые структуры – как будто там накладывалось несколько компонентов.

Она выделила одну из них, прогнала через процедуру подбора профилей.

Если использовать стандартную комбинацию двух гауссиан, описать форму удавалось только частично. По краям оставались систематические остатки.

Она сделала вычитание одного компонента, взглянула на остаток.

Остаток сам по себе напоминал ещё одну линию, чуть смещённую.

– Ли, глянь, – позвала она.

Он перевёл взгляд с своего монитора.

– Как будто там две системы скоростей, – сказал он. – Одна поближе к нам, другая – дальше.

– Или разные слои потока вокруг чёрной дыры, – добавила она.

Она сделала пометки в отдельном файле: «возможная многокомпонентность линии», «надо обсудить с теоретиками».

К тому моменту, когда они закончили с последовательностью, объект уже поднялся выше. Окно для наблюдений расширилось, но им надо было уступить телескоп следующему проекту.

Лара всегда вспоминала в такие моменты детский аттракцион на ярмарке: длинная очередь к карусели, каждому по три круга – а потом иди, освободи место.

– Ещё хочешь? – спросил Ли.

– Конечно, – отозвалась она. – Но нас уже ждут галактики со своими скромными проблемами.

На почту посыпались ответы.

От Рафаэля:

«Spectra are gorgeous and terrifying.

The blue slope is extreme.

We definitely observe a monster.

Working on fits.

Also, N. sent me an intriguing correlation pattern in photometry.

We might need to look for similar structure in line variability later.

R.»

От одного из рентгеновских коллег:

«Если ваши линии такие широкие, как на предварительном графике, нам надо пересмотреть наши оценки энергии. Кажется, всё ещё хуже, чем мы думали.»

От Ильи: несколько коротких вопросов по техническим деталям наблюдений – ширина щели, seeing, дата и точное время экспозиции.

Лара тщательно ответила, прикрепив лог-файлы с параметрами прибора.

В конце добавила строку, написанную уже не автоматическим движением руки, а с ощущением личного смешанного восторга и тревоги:

«Честно, это один из самых странных спектров TDE, которые я когда-либо видела.»

Когда основной объём ночной работы закончился и телескоп передали следующему оператору, она позволила себе наконец откинуться в кресле и закрыть глаза.

Гул вентиляторов, тихие щелчки реле, приглушённые голоса из соседних помещений – всё это складывалось в знакомый фон.

Перед внутренним взглядом всплывали не числа, а формы: широкие, размытые линии, наклонённый вверх континуум, зубчатые остатки после вычитания.

Она вспомнила, как много лет назад стояла под другим куполом – маленьким, в университетской обсерватории – и впервые увидела через довольно примитивный спектрограф линии водорода в спектре горячей звезды.

Тогда ей казалось, что это уже предел – прямое доказательство того, что элемент, знакомый по таблице Менделеева, присутствует в далеких точках неба.

Теперь у неё на экране лежала конструкция из линий, которую можно было объяснить только многомерной моделью аккреции вокруг чёрной дыры.

Каждый новый слой понимания становился засадой: за ним уже ждали вопросы, к которым раньше даже не подбирались.

В кармане тихо вибрировал телефон.

Сообщение было от друга, который не имел к астрономии никакого отношения и жил в Гонолулу.

«Ты вообще жива? Мы собирались пойти завтра к океану. Не растворись там в своих чёрных дырах.»

Она улыбнулась, быстро ответила:

«Да. Просто сейчас одна из этих дыр кричит громче обычного. После ночной смены напишу, когда высплюсь.»

Положила телефон обратно.

Запах озона и металла стал почти успокаивающим.

Лара знала, что скоро об этом объекте начнут писать в популярных новостях. Пресс-релизы, громкие заголовки, метафоры вроде «звезда, разорванная космическим монстром».

Она видела такие тексты десятки раз.

Её отношение к ним было двояким. С одной стороны, публичное внимание помогало выбивать время на телескопах и финансирование. С другой – каждый раз ощущалось, что настоящая, сложная картина прячется за слоем лаконичных аналогий и рекламных оборотов.

Первая вспышка ярости, с которой она реагировала на подобные упрощения в молодости, давно прошла. Осталась усталость и понимание: задача людей вроде неё – сделать так, чтобы за красивой картинкой стояли честные данные.

Как именно потом этим данным приписывают смысл – уже другая игра.

Она выключила часть мониторов, оставив в живых только те, что были нужны ночному персоналу, и вышла на площадку.

Над головой купол неба снова оказался не чье-то «окно во Вселенную», а просто реальность: чёрный фон, холодный свет.

Если подумать, то свет, который они сегодня поймали, провёл большую часть своей жизни в невежестве. Он летел из далёкой галактики, через пустоты и скопления, не зная, что когда-нибудь попадёт на зеркала, в ПЗС, на жёсткие диски, в письма, в доклады на конференциях.

Возможно, это уже слишком человеческая проекция – приписывать фотонам незнание.

Но для Лары такая проекция помогала почувствовать масштаб.

Внизу в тишине шуршали деревья. Воздух был по-прежнему холодным, но в нём слышалась едва заметная предрассветная сырость.

Она подумала, что для неё это утро станет началом большого марафона: бесконечные запросы дополнительных наблюдений, видеозвонки с теоретиками, статьи, которые придётся вычитывать слово за словом, чтобы в них не закрались технологические глупости.

Где-то далеко, на разных континентах, Нина будет копаться в автокорреляциях, Илья – в новых кадрах с мозаичных камер, Рафаэль – в интегралах.

Каждый из них займётся своим участком той же истории.

Истории о том, как огромная звезда когда-то слишком близко подошла к невидимой границе, за которой не остаётся даже света.

А люди, живущие на одной маленькой планете у совершенно другой звезды, пытаются разобраться, что всё это значит – и значит ли вообще что-то, кроме честной физики.

Она ещё раз взглянула на небо, задержала взгляд на невидимой точке, где среди миллионов других домовится галактика с их «монстром».

И услышала, как внутри медленно нарастает не восторг и не страх, а спокойная, тяжёлая решимость: довести эту работу до конца, пока объект не выгорит и не уйдёт в статистику.

Уже завтра начнётся следующая порция ночей, звонков, графиков.

А пока можно позволить себе одну короткую паузу – между экспозицией и интерпретацией, между шумом и попыткой его осмыслить.

Глава 5. Суд заголовков

К утру третьих суток после первого алерта событие уже успело обзавестись временным именем, несколькими предварительными графиками и десятком аккуратно сдержанных писем внутри профессиональных рассылок.

Вне этих кругов о нём ещё никто не знал.

Это чувство – когда ты держишь в руках что-то, чего мир пока не видит, – Марта помнила очень хорошо. Только держала обычно не она, а люди, к которым её редакция приставляла с блокнотом и диктофоном.

В этот раз всё начиналось иначе.

Она сидела за рабочим столом в маленьком кабинете на шестом этаже новостного агентства, откуда открывался вид на серые крыши и редкие пятна деревьев между домами. Монитор светился матовым прямоугольником; правую часть экрана занимал рабочий интерфейс внутренней ленты, левую – окно браузера, где перекатывались новости других изданий.

Снизу тихо гудели компьютеры коллег, кто-то говорил по телефону, кто-то стучал по клавиатуре. В воздухе висел запах кофе из автомата, бумаги, старого пластика.

Марта проматывала список пресс-релизов, которые за ночь набросали университеты и обсерватории:

«Найдена новая экзопланета размером с Нептун…»

«Команда физиков приблизилась к созданию более устойчивых квантовых битов…»

«Спутник наблюдал редкую грозовую вспышку над Атлантикой…»

Обычная сводка космических и околокосмических событий. За каждый такой выпуск редакция получала свою долю кликов и комментариев, но ничего из этого не выглядело чем-то, что действительно зацепит.

Когда в служебном мессенджере всплыло сообщение от знакомого сотрудника европейского космического центра, она сначала даже не придала значения.

«Если хочешь что-то по-настоящему громкое, держи ухо востро. У нас тут ходят разговоры про безумно яркий TDE. Пока всё под эмбарго, но так долго не протянет».

Под сообщением – смайлик, обозначающий то ли подмигивание, то ли усталость.

Марта привычным движением вызвала личный чат.

«Насколько "безумно"? Очередной "самый далёкий объект" с погрешностью в половину Вселенной?»

Ответ пришёл почти сразу:

«Тут, похоже, действительно край хвоста. Очень высокая светимость, большое расстояние. Пока все ругаются насчёт линзирования и систематик. Но если выживет проверку, это будет конфетка для ваших заголовков.

Я тебе ничего не говорил».

Она хмыкнула.

«Ты мне никогда ничего не говоришь. Откуда инфа?»

«Внутренние чаты нескольких обсерваторий. Уже подключили Кек, рентген, радио. Один теоретик, которого я уважаю, пишет, что ему страшно приятно. Для него "страшно" – не фигура речи».

Марта остановилась на этом слове – «страшно».

Научные новости обычно писались так, словно мир состоит из аккуратных достижений: «открыли», «выяснили», «улучшили».

Страх туда плохо вписывался.

Она посмотрела на календарь. В редакционном плане на день у неё значились два материала: расшифровка интервью с биологом и заметка про запуск коммуникационного спутника.

Всё это можно было отложить на несколько часов.

«Ладно, – написала она. – Если вдруг у кого-то из ваших устанет совесть и он решит "случайно" переслать мне официальный релиз раньше времени – ты знаешь, где меня найти».

«Ты неисправима», – последовал ответ.

«Ты – тоже, раз подаёшь мне такие крючки».

Она закрыла диалог и вернулась к ленте пресс-релизов.

Никаких прямых упоминаний о новом событии не было.

Это было почти забавно: знать, что где-то уже кипят зумы, обмениваются графиками, моделями, ругаются по поводу систематических ошибок, а снаружи – тишина.

Она потянулась к кружке, сделала глоток остывшего кофе, поморщилась и поднялась, чтобы налить свежего.

На кухне, где на подоконнике стояла облупленная от времени микроволновка, обсуждали политику и зарплаты.

Марта, пока капала новая порция мутного напитка, думала не о политике, а о заголовках.

«Звезду разорвало чёрной дырой» – слишком привычно, такие тексты уже были.

«Самая яркая вспышка в истории» – банально, но читателю понятно.

«Самая далёкая вспышка от чёрной дыры» – громоздко.

Она хорошо знала, что редакция охотно возьмёт любой материал, в котором есть словосочетание «самый» плюс «в мире» и желательно – «тайна».

Но сама она не выносила заголовки вроде «Учёные в шоке», «Наука не может объяснить».

Слишком много раз люди оказывались «в шоке» от того, что потом оказывалось исправленной калибровкой.

Вернувшись за стол, она открыла почту.

Входящих за это время накопилось с десяток: рассылки, спам, официальные запросы. Среди них – письмо из пресс-службы одного из американских университетских центров.

Тема:

«Upcoming press briefing: record-breaking tidal disruption event candidate (under embargo)».

Она почувствовала лёгкий укол адреналина.

Открыла.

Текст был английский, вежливый и осторожный:

«Уважаемые представители СМИ,

центры X, Y и Z, а также несколько международных обсерваторий готовят к публикации результаты наблюдений необычайно яркого события, связанного с разрушением звезды вблизи сверхмассивной чёрной дыры.

Предварительные данные свидетельствуют о том, что это один из самых мощных подобных случаев, когда-либо зарегистрированных, и, вероятно, один из наиболее далёких.

Подробности будут представлены на онлайн-брифинге [дата, время], после чего материал можно будет публиковать. Эмбарго действует до [число].

Прилагаем краткую аннотацию и список участников брифинга…»

Ни одного конкретного числа, никаких изображений.

Аннотация в приложении была не более щедрой: общий фон, пара аккуратно сформулированных фраз и обещание «значимых выводов для понимания процессов в окрестностях сверхмассивных чёрных дыр».

Марта пробежала глазами список спикеров.

Среди имён ей бросился в глаза один – «Rafael Mejia, theoretical astrophysicist, Instituto…».

Фамилия показалась знакомой.

Она открыла поисковую строку, набрала имя, получила список статей, большинство из которых были далеко за пределами читательского интереса: «Статистика приливных разрушений в ядрах галактик…», «Энергетический бюджет аккреционных дисков при экстремальных массах…».

Была и пара популярных интервью пятилетней давности, где он говорил о том, что «каждое подобное событие – это лаборатория сильной гравитации».

Эмбарго означало, что о конкретных выводах писать пока нельзя.

Но можно было готовиться.

И можно было попробовать достать хоть какие-то детали, которые не нарушают формальные запреты, но помогут написать текст не хуже, а лучше чужих.

Марта пролистала почту дальше.

Нашла письмо от коллеги из научного отдела, который следил за англоязычными журналами:

«Смотри, на arXiv вчера вечером появилось затравочное письмо про новый TDE-кандидат, но без подробных параметров. Наверняка это он. Пока сыро, но можно читать между строк».

К письму был приложен pdf-файл.

Она открыла.

Статья была короткой, почти заметкой: вводное описание, набор ссылок на телескопы, участвующие в кампании, несколько графиков без осей подписей, где вместо конкретных величин стояли нормированные единицы.

Однако даже нормированные единицы можно было сравнивать.

Один из графиков показывал световую кривую в условных масштавах, где яркость росла в первые часы особенно быстро.

Другой – спектр с выделенными широкими линиями.

Третий – схематическое расположение галактики-хозяйки на диаграмме «масса чёрной дыры – светимость вспышки».

Серым цветом была показана «область известных событий», чёрные точки – реальные случаи, зарегистрированные ранее.

Новый объект обозначался красной звёздочкой, далеко вынесенной вверх и чуть вправо.

«Они сами себе подложили взрывчатку, – подумала Марта. – После такого графика любой читатель захочет узнать, за счёт чего эта звёздочка туда забралась».

Она лично знала несколько научных журналистов, которые с удовольствием выстроят текст вокруг этой картинки.

Но у неё, кроме картинки, было ещё кое-что: контакты.

Она снова вернулась к списку спикеров, нашла почтовый адрес Рафаэля.

Написала коротко, стараясь соблюсти баланс между настойчивостью и уважением:

«Уважаемый д-р Мехиа,

я журналист научного отдела агентства.

Получила приглашение на ваш предстоящий брифинг по новому TDE-кандидату.

Понимаю условия эмбарго и не буду публиковать ничего до указанной даты.

Вместе с тем хотела бы заранее поговорить с вами "на фоне", чтобы лучше понять физический контекст и корректно объяснить читателям важность этого события.

Могу ли я рассчитывать на короткую беседу (по почте или видеосвязи) в ближайшие дни?

С уважением,

Марта…»

Отправив письмо, она поймала лёгкое волнение.

Гарантий ответа не было. Теоретики, особенно те, чьи имена стоят в первых строках авторских списков, редко с радостью бросаются к журналистам.

Но иногда удавалось.

Она переключилась на подготовку вопросов, на случай если беседа всё-таки случится.

Составляла список не для «эффекта», а для понимания:

– чем необычно это событие по сравнению с типичными приливными разрушениями;

– какие параметры считаются ключевыми: масса центральной дыры, масса звезды, геометрия аккреционного потока;

– как далеко можно зайти в выводах, не подменяя аккуратные оценки громкими заявлениями;

– какие есть альтернативные объяснения – линзирование, необычная сверхновая, неучтённые систематики.

Эти вопросы будут скучны для заголовка, но необходимы для честного текста.

Ей нравилось сравнивать свою работу с расшифровкой записи, сделанной на незнакомом языке.

Учёные говорят между собой так, будто разговор ведётся внутри замкнутой группы: термины, сокращения, отсылки к прошлым статьям. Читатели же живут в мире ассоциаций и образов.

Между этими мирами всегда натянут канат, и по нему приходится идти, стараясь не сорваться ни в «всё слишком сложно, чтобы объяснить» ни в «всё до смешного просто, держите три метафоры».

Как раз в этот момент почта тихо звякнула.

Ответ пришёл быстрее, чем она ожидала.

«Уважаемая Марта,

спасибо за письмо.

Эмбарго действительно ограничивает то, чем я могу делиться до брифинга, но обсудить общий контекст и физику я готов.

Сегодня вечером у меня плотный график, но завтра между 11:00 и 12:00 по мадридскому времени я доступен для видеозвонка.

Если вам подходит, пришлите, пожалуйста, ссылку и краткий перечень тем, чтобы я мог подготовиться.

С уважением,

Rafael Mejia».

Она улыбнулась, не сдерживаясь.

– Что, поймала кого-то крупного? – послышался голос из соседнего кубика.

Коллега Антон, который обычно вычитывал её тексты на предмет «чтобы не было совсем уж физического маразма», выглянул из-за перегородки.

– Есть шанс поговорить с человеком, который кормит эту историю числами, – ответила Марта. – Если всё не рассыплется до брифинга, будет большая вещь.

– Опять чёрные дыры? – вздохнул он. – Люди уже не помнят, что такое звезда без дыры рядом.

– Зато дыры хорошо кликаются.

– Особенно те, которые "съели Солнце", – съязвил он.

Марта скривилась.

– Я даже не буду знать, что ты это сказал, – сказала она. – Никаких "съели Солнце". Это таблоид.

– Значит, опять твоя любимая "огромная масса, которая не светится".

– И "звезда, которая была, а потом её не стало".

Она вернулась к экрану, создавая приглашение для видеозвонка.

Вечером, уже дома, она ещё раз пробежалась по черновику вопросов.

Однокомнатная квартира встречала её знакомой теснотой: узкий коридор, маленькая кухня, стол, который одновременно служил и рабочим офисом, и местом для еды.

На стене висела старая афиша выставки про космос, купленная когда-то в музее: фотография туманности, переработанная дизайнером в постер с крупным шрифтом «We are here».

Каждый раз, когда она смотрела на эту точку, обозначающую «here», ей хотелось написать рядом маленькими буквами: «и ещё в сотне других мест – головой».

Заварив чай, она села за ноутбук уже не как сотрудник агентства, а как человек, которому просто любопытно.

Внутренний чат обсерваторий ей был недоступен, но в открытых источниках вчерашний черновик статьи уже успели процитировать в нескольких астрономических блогах. Там обсуждали варианты:

– часть читателей уверяла, что всё объясняется линзированием и волновалась, что журналисты «опять всё переврут»;

– другие надеялись, что «наконец-то что-то действительно новое в астрофизике чёрных дыр»;

– третьи спорили о том, не слишком ли рано авторы статьи говорят о рекордной светимости.

Марта читала эти комментарии и ощущала, как по обе стороны от её будущей статьи уже выстраиваются ожидания и раздражение.

В один угол – люди, уверенные, что «наука в очередной раз пытается сделать сенсацию из обычного события».

В другой – те, кто ждёт революции, и заранее будут разочарованы, если им предложат «просто очень яркий TDE».

Она никогда не считала себя посредником. Ей нравилось думать, что она занимается переводом – с языка специалистов на язык внимательного читателя.

Завтра на час ей придётся стать ещё и переводчиком между двух типов осторожности: осторожностью теоретика и осторожностью редакции, требующей слов типа «самый».

Она выключила ноутбук, легла спать с ощущением, что внутри головы лежит не текст, а сложный многослойный черновик, где светится красная звёздочка на диаграмме.

Рафаэль открыл письмо журналистки в паузе между двумя обсуждениями с коллегами.

Всё утро он провёл в видеозвонках: сначала с Паломаром и Чили, потом с рентгеновской группой, потом с собственными сотрудниками.

Каждый раз разговор сводился к одному:

– мы видим необычайно яркое событие, похожее на TDE, но не исключающее иных интерпретаций;

– нельзя исключить комбинацию линзирования и экзотической сверхновой, пока не будут проведены дополнительные проверки;

– любые слова «самый», «рекордный», «беспрецедентный» нужно будет сопровождать аккуратной статистикой и списком допущений.

Он чувствовал, как в горле сохнет от количества повторённых фраз, в которых одни и те же структуры переставлялись местами, чтобы не звучать уж совсем заезженно.

Письмо Марты отличалось от многих других писем журналистов, которые он получал раньше, по двум пунктам:

– в нём не было «учёные в шоке»;

– там явно просматривалось понимание того, что эмбарго – не формальность, а необходимость.

Он задумался на минуту.

С одной стороны, дополнительный разговор – ещё один кусок времени, которого и так не хватает.

С другой – если он хотя бы одному человеку из медиа объяснит всё чуть более тщательно, чем обычно, шансы на приличную статью заметно возрастут.

А если этого не сделать, вакуум заполнится стандартными формулировками пресс-релиза.

Он согласился и теперь, принимая приглашение на видеозвонок, поймал себя на том, что испытывает странное возбуждение: говорить о событии, которое ещё не прошло через фильтр пресс-службы, было почти как заглянуть за кулисы собственного спектакля.

Когда назавтра соединение установилось, он увидел на экране женщину с короткими волосами, тёмной кофейной кружкой в руке и внимательным взглядом.

– Добрый день, – сказала Марта. – Спасибо, что нашли время.

– Здравствуйте, – ответил он. – Я всегда подозревал, что рано или поздно чёрные дыры приведут меня к журналистам.

Она улыбнулась.

– Они приводят всех.

Я понимаю, что мы не можем обсуждать конкретные числа до брифинга. Мне важнее понять общую сцену.

– Это разумный подход, – сказал он.

Она задавала вопросы спокойно, без попыток вытащить из него то, что явно под эмбарго.

Они говорили о том, чем приливное разрушение отличается от обычной сверхновой; о том, почему события этого типа интересны как естественные лаборатории экстремальной гравитации; о том, как редко вспышка становится настолько яркой, что её видно на космологическом расстоянии.

Когда речь зашла о новом объекте, Рафаэль тщательно подбирал формулировки.

– На данный момент мы видим события, параметры которого лежат на краю того, что нам доводилось наблюдать раньше, – сказал он. – Но край – не обязательно выход за границы теории. Иногда это просто реализация самых экстремальных, но всё ещё допустимых случаев.

– Но вы уделяете ему столько внимания… – осторожно заметила Марта.

– Потому что край диапазона всегда интересен, – ответил он. – И потому что, как вы, наверное, видели в предварительной заметке, по некоторым признакам это событие сочетает в себе несколько "максимумов": яркость, расстояние, скорость развития.

Она спросила про риск «перегреть» ожидания.

– Вы боитесь, что вашу работу превратят в историю про "невозможную" вспышку?

Он вздохнул.

– Я боюсь двух вещей.

Первая – что наши собственные оценки окажутся неверны, и мы поспешим назвать событие рекордным, а потом придётся откатывать назад.

Вторая – что журналисты захотят видеть там "загадку мироздания", а мы всего лишь покажем очередную работу гравитации, пусть и в очень выразительной форме.

– А если будет и работа гравитации, и что-то, что трудно уложить в привычную картину?

Вопрос был задан без лишнего пафоса, но по интонации он почувствовал, что это не чистый провокационный ход.

– Тогда, – ответил он после паузы, – у нас появится ещё больше работы.

И ещё больше аккуратных "если".

Он не стал рассказывать про странную структуру в автокорреляции, найденную Ниной. До брифинга это было рано, да и сама структура пока могла оказаться всего лишь хитрым свойством выборки.

Разговор завершился на том, что Марта пообещала не писать текста раньше, чем будут официально выложены данные, и прислать ему черновик, если это позволит политика её редакции.

Он отключился, глотнул остывшего кофе и подумал, что, возможно, впервые за долгое время ожидание новостных заголовков не вызывает у него только раздражение.

Если повезёт, среди них окажется хотя бы один, который не будет кричать.

За неделю до брифинга информация действительно начала просачиваться наружу.

Сначала небольшой астрономический блог опубликовал заметку «Возможная рекордная вспышка от разорванной звезды», с ссылкой на препринт.

Через день популярная англоязычная лента выдала материал с заголовком:

«Чёрная дыра за десять миллиардов световых лет устроила самый яркий перекус в истории».

Марта смотрела на этот заголовок и чувствовала, как в глубине сознания шевелится всё, чего она старалась избегать в своих текстах.

«Перекус».

«В истории».

Фото чёрной дыры из пресс-релиза совсем другого проекта, прилепленное для красоты.

В комментариях люди уже спорили, насколько «это страшно» и «может ли подобная дыра "добраться" до нас».

Она открыла черновик собственной статьи и, не глядя на чужие формулировки, начала писать первую строку.

Ей хотелось начать не с чёрной дыры и не с «самой яркой вспышки», а с пути света.

«Около десяти миллиардов лет назад, когда нашей планеты ещё не было даже в виде намёка, в далёкой галактике звезда слишком близко подошла к тяжёлому невидимому центру.

Поток гравитации растянул её, разорвал, часть вещества ушла в небытие, часть закрутилась, разогрелась и засияла.

Свет от этого сияния долго летел через меняющуюся Вселенную, пока не добрался до зеркал на вершинах земных гор и до приборов на орбитах.

Учёные увидели его и поняли, что этот всплеск – один из самых мощных среди тех, что им удавалось регистрировать.

Дальше начинается спор: насколько он необычен – и что именно делает его особенным».

Она перечитала абзац.

В нём не было слов «самый» и «невозможный», но был масштаб – и место для объяснений.

Где-то в другом конце мира Нина смотрела на свежие участки автокорреляции, Лара вычитывала очередную версию статьи для журнала, Илья отмечал на ночном отчёте новые точки, а Рафаэль готовился в очередной раз объяснять, что «самый яркий» – не приговор теории, а проверка её прочности.

Сигнал продолжал идти через разные типы шумов: электронный, атмосферный, человеческий.

Глава 6. Протокол и азарт

Утро в Брюсселе начиналось с дождя.

Точнее, с того, что дождь уже шёл, когда Елена вошла в стеклянный холл здания с логотипом агентства над входом. Капли стучали по крыше, стекали по высоким окнам струями, за которыми расплывались силуэты деревьев и припаркованные велосипеды.

Зонт она сложила ещё у двери. Сняла промокший плащ, повесила на крючок, провела ладонью по волосам, стряхивая оставшуюся воду. От холода пальцы чуть побелели, но внутри было сухо и теплее, чем следовало.

Лифт поднимался медленно, со старомодным щелчком на каждом этаже. Елена смотрела на своё отражение в зеркале: аккуратный пиджак, неброский шарф, небольшая серебряная брошь в форме спиральной галактики. Подарок от коллег десять лет назад, когда её назначили куратором программы высокоэнергетической астрофизики.

Тогда брошь казалась шуткой. Теперь – почти форменной деталью.

На пятом этаже пахло кофе и принтерной бумагой. Коридоры были одинаковыми: серый ковролин, стеклянные двери с матовыми полосками, за которыми сидели менеджеры, юристы, специалисты по закупкам.

Её кабинет находился в углу, с двумя окнами. Одно выходило во внутренний двор, где в любое время года стоял железный «шарик» – декоративная скульптура, символизирующая «планету». Другое – на улицу.

Компьютер уже ждал: кто-то из ночных сотрудников включил его заранее, чтобы утром не ждать, пока он проснётся. На экране – уведомления: отчёты, внутренние записки, приглашения на совещания.

Среди них – несколько выделяющихся строк от научного отдела.

SUBJ: URGENT – Reallocation request (TDE candidate AT2028xx)

SUBJ: Preliminary briefing notes – possible record-breaking tidal disruption

Елена поставила кружку под кофемашину, нажала кнопку и вернулась к столу, пока аппарат гудел и шипел.

Открыла первое письмо.

На экране появилось письмо на несколько страниц, с таблицей в приложении.

Вкратце: мониторинговая программа, назначенная на ряд галактик и скоплений, просит перераспределить часть времени космического рентгеновского телескопа в пользу нового транзиента.

Пояснения были изложены сухо, но явственно:

«…яркость в рентгеновском диапазоне на момент последних наблюдений превосходит типичные TDE на порядок…»

«…красное смещение предполагает, что мы имеем дело с одним из наиболее далёких подобных объектов…»

«…координированная кампания включает наземную оптику, радио и спектроскопию; отсутствие космического рентгеновского блока серьёзно ослабит научный потенциал…»

Внизу подписи – несколько имён, знакомых по прежним проектам. Среди них – Рафаэль Мехиа.

К письму прилагалась таблица с цифрами: сколько часов просят забрать у каких программ, на какие интервалы перенести, какую «научную цену» это будет иметь.

Елена не любила такие таблицы – не потому что там были числа, а потому что за каждой строкой сидел живой человек: координатор другого проекта, его аспиранты, его заявки на гранты, которые строились вокруг обещаний по уже выделенному времени.

Каждый подобный перенос обещал в будущем несколько недовольных голосов, письма с просьбами «компенсировать» и спор о приоритетах.

Она открыла второе письмо.

Это был черновик внутренних тезисов к предстоящему брифингу для прессы. Пресс-служба уже вовсю готовилась, хотя эмбарго ещё действовало.

«…звезда, разрушенная гравитацией сверхмассивной чёрной дыры…»

«…энергия, сопоставимая с миллионами сверхновых…»

«…свет, который летел до нас 10 миллиардов лет…»

Фразы были узнаваемыми. Те же конструкции перекочёвывали из одного релиза в другой, чуть менялись числа, прилагательные, но тон оставался.

Она проскроллила вниз.

В самом конце увидела абзац, который заставил сдвинуть брови:

«Некоторые предварительные анализы указывают на возможную сложную структуру в изменении яркости вспышки, потенциально связанную с нестандартными процессами вблизи горизонта событий или даже с экзотическими формами материи. Эти результаты пока обсуждаются».

Слово «экзотический» внутри предварительных тезисов было красной лампочкой.

Елена сделала пометку в уме: «Вернуться, спросить, кто это вписал, и попросить вычеркнуть до выяснения».

Кофе тихо сигналом известил, что готов.

Она взяла кружку, подошла к окну.

Дождь тонкими струями стекал по стеклу. Люди под зонтиками спешили по тротуару, машины оставляли за собой брызги. Внутренний двор был пуст, металлический «шарик-планета» блестел, покрытый каплями.

«Ещё один день, когда дальний космос перепутается с местной политикой», – подумала она и вернулась к столу.

В календаре на десять утра значилось:

«Видеоконференция: TDE AT2028xx – Scientific priority and resource allocation».

До совещания оставалось минут двадцать.

Елена открыла короткую сводку научного отдела, подготовленную специально для неё.

Здесь язык был чуть менее академическим, но всё равно строгим:

– источник обнаружен в оптике как быстро растущий транзиент в центре далёкой галактики;

– предварительный спектр подтверждает природу «приливного разрушения»;

– яркость в нескольких диапазонах превышает средние значения для этого класса;

– координаторы кампании просят немедленного перераспределения времени на космических обсерваториях;

– теоретические интерпретации разнятся, но все сходятся во мнении, что событие статистически редкое.

Внизу – аккуратная сноска:

«Отдельные группы отмечают возможные аномалии в структуре световой кривой, но на данный момент это не оформлено как проверенный результат».

Она поймала себя на том, что читает эту строку дважды, как будто там спрятано больше смысла, чем написано.

«Аномалии» в подобном контексте означали всё: от банальной ошибки обработки до намёка на то, чего не хотелось упускать.

Часы на мониторе показали 09:58.

Елена открыла окно видеоконференции, проверила камеру, звук. На экране появилась сетка из пустых окон, куда постепенно вклеивались лица:

– знакомый лысоватый директор космического проекта,

– женщина из американского агентства с аккуратно собранными волосами,

– руководитель научного отдела,

– несколько представителей со стороны обсерваторий,

– пара людей, представляющих «стратегический комитет».

Наконец в одном из окон всплыла фигура Рафаэля. Он выглядел уставшим, но собранным.

– Доброе утро, – сказала Елена на английском, который был рабочим языком подобных совещаний. – Благодарю всех, кто подключился. У нас плотная повестка, поэтому предлагаю без долгих вступлений.

Она коротко обозначила цель:

– Мы должны решить, насколько оправдано перераспределение времени наших космических ресурсов в пользу нового события, и обсудить, как координировать научный и коммуникационный аспекты.

После этого передала слово научному координатору.

Тот включил демонстрацию экрана: на общем фоне появились графики, изображения, таблицы.

Отчёт был похож на многие другие, которые Елена слышала за годы работы, но в нём чувствовалась особая концентрация: докладчик ловко переключался между слайдами, отметками, числами.

На одном слайде – изображение галактики: тусклая, размытая, с яркой точкой в центре.

На следующем – световая кривая в оптическом диапазоне: резкий подъём в первые дни, затем намечающийся выход на плато.

Далее – график рентгеновской светимости, который, даже будучи нормированным, выглядел агрессивно: столбик новой вспышки отчётливо возвышался над серой «грядой» прежних событий.

Под графиком – неуклонная подпись: «AT2028xx – верхний хвост распределения».

– Как вы видите, – говорил докладчик, – по всем основным параметрам это событие лежит крайне высоко. Мы не ставим под сомнение принадлежность к классу приливных разрушений, но именно сочетание яркости и расстояния делает его уникальным.

Он включил следующий слайд – диаграмму с красной звёздочкой вверху.

– По предварительной оценке, это один из наиболее далёких подобных транзиентов. Если удастся удержать непрерывный мониторинг, мы сможем проверить ряд моделей, которые до сих пор были лишь на бумаге.

– Вопрос, – вмешался директор космического проекта. – Какие ресурсы вам нужны и на какой срок?

Докладчик переключился на таблицу.

– Мы просим перераспределить двадцать процентов наблюдательного времени рентгеновской обсерватории в ближайшие три месяца, с постепенным сокращением по мере затухания. Это потребует сдвига нескольких программ, но мы старались минимизировать ущерб.

Елена смотрела на цифры и мысленно прикидывала: чьи отчёты придётся потом выслушивать.

– Насколько невосполнимы потери для тех, у кого мы забираем время? – спросила она. – Программы мониторинга скоплений, опрос кандидатов axion-like, проект по ультракомпактным бинарным системам…

– Любой сдвиг неприятен, – честно сказал координатор. – Но редкость такого события оправдывает перераспределение. Мы говорим о феномене, который может не повториться в рамках работы текущей обсерватории.

Елена перевела взгляд на Рафаэля.

– Доктор Мехиа, – сказала она. – Как теоретик, вы разделяете эту оценку? Мы знаем, что вы обычно осторожны с словами "уникальный" и "беспрецедентный".

Он чуть усмехнулся.

– Я всё ещё осторожен, – сказал. – Но в данном случае готов поддержать приоритет.

Статистически подобные флуктуации возможны, однако именно такие случаи позволяют проверить хвост наших распределений.

Если не воспользоваться шансом, мы останемся с красивыми, но не полностью протестированными моделями.

– Есть ли у вас какие-то особые требования к данным? – вмешалась представительница американского агентства. – Вы упоминали в переписке, что хотите максимально плотное покрытие.

– Да, – кивнул он. – Для большинства TDE нам хватает разреженных точек. Здесь нас интересует возможность поймать более мелкие структуры на фоне общего затухания.

Слово «структуры» повисло в воздухе.

Елена вспомнила строчку про «возможные аномалии» и решила спросить прямо:

– Вы говорите о каких-то конкретных особенностях или это общая формулировка?

Рафаэль на секунду замялся, подбирая нейтральный ответ.

– Отдельные анализы, проведённые нашими коллегами по оптическим данным, намекают на присутствие слабых отклонений от гладкой световой кривой, – сказал он наконец. – Пока это на уровне статистических эффектов, далёких от твёрдого вывода. Чтобы проверить, действительно ли там есть физически значимые вариации, нам нужно больше точек и в других диапазонах.

– То есть сейчас мы не можем говорить об этом публично? – уточнила Елена.

– Настоятельно не рекомендуется, – вставил научный директор. – Иначе нас утянут в болото спекуляций задолго до того, как мы поймём, что там на самом деле.

Один из людей «стратегического комитета», мужчина в дорогом костюме, до этого молчавший, поднял руку.

– Позвольте замечание, – сказал он. – Вы говорите о перераспределении существенных ресурсов. Нас спросят – и парламент, и аудиторы, и налогоплательщики – почему именно это событие того стоит.

Фраза «самое яркое» нам поможет, но, возможно, нам стоит использовать и формулировки вроде «возможные признаки новой физики»…

Елена почувствовала, как у неё напряглись плечи.

Рафаэль, судя по выражению лица, тоже.

– Я бы предостерёг от таких заявлений, – сказал он, усилием голос делая более спокойным. – На данном этапе у нас нет доказательств того, что речь идёт о нарушении известных законов.

Да, мы наблюдаем экстремальные параметры, да, есть предварительные намёки на сложное поведение. Но пока всё, что мы видим, можно поместить в рамки расширенных моделей аккреции.

– А если в итоге окажется, что там действительно что-то новое? – не унимался человек в костюме. – Мы упустим шанс сделать заявление первыми.

– Наука – не рынок первичных размещений, – сухо ответила представительница американского агентства. – Если мы начнём говорить «новая физика» каждый раз, когда видим странное поведение данных, через год нам перестанут верить.

Елена почувствовала к ней тихую благодарность.

– Коллеги, – вмешалась она, – давайте разведём два уровня:

один – внутренний, где мы обсуждаем всё, включая самые смелые гипотезы;

другой – публичный, где мы обязаны говорить только о том, что выдержало проверку.

Она повернулась к научному координатору:

– В ваших тезисах для пресс-службы есть фраза про «экзотические процессы». Прошу её убрать до тех пор, пока у нас не будет чего-то более определённого.

Координатор слегка покраснел.

– Принято, – сказал он. – Это было добавлено по просьбе… некоторых коллег, желающих… сделать текст более…

– Оставим это слово без продолжения, – мягко прервала она. – Нам важнее сохранить доверие, чем добавить «экзотики».

Совещание продолжилось обсуждением логистики: какие программы пострадают, как оформить изменения, кто будет контактным лицом по координации наблюдений.

Когда дело дошло до финансовой части, Елена ненадолго отключилась внутрь себя.

Перед глазами произвольно всплыл кадр: далёкая галактика, как на слайде, и яркая точка в её центре. Спустя миллиарды лет та точка заставляет людей в разных странах спорить о процентах бюджета, строках отчётов, формулировках релизов.

Она знала, что без этого слоя реальность больших проектов невозможна. Но иногда было странно, почти нелепо, что древний поток фотонов упирается не в зеркало телескопа, а в аргументы бухгалтерии.

Ближе к концу совещания снова поднял руку человек из «стратегического комитета».

– Один уточняющий вопрос, – сказал он. – Есть ли основания полагать, что эта вспышка может иметь какое-либо практическое значение?

Я имею в виду не «прикладную пользу» в примитивном смысле, а, скажем, последствия для наших представлений о стабильности чёрных дыр, сценариях эволюции галактик…

Елена заметила, как несколько учёных на экране невольно поморщились при слове «практическая».

Рафаэль ответил спокойно:

– Любое уточнение параметров таких событий влияет на наши модели роста сверхмассивных чёрных дыр и, косвенно, на понимание того, как формируются структуры во Вселенной.

Возможно, мы сможем лучше оценить, как часто происходят столь экстремальные акты аккреции в ранние эпохи.

Это не та польза, которую можно измерить в евро к следующему кварталу, но это вклад в фундаментальную картину.

– Иногда этого достаточно, – тихо сказала представительница американского агентства.

Елена подвела итог:

– Итак, мы согласны на перераспределение запрошенных двадцати процентов времени в пользу этого объекта, с пересмотром через три месяца в зависимости от эволюции его яркости.

Пресс-служба подготовит материалы в сотрудничестве с научным отделом, без преждевременных упоминаний о «новой физике» и прочей "экзотике".

Коллеги из обсерваторий, прошу вас максимально чётко документировать все параметры наблюдений: если в будущем будут найдены тонкие эффекты, нам нужно будет быть уверенными, что они не связаны с систематикой.

Все кивают. Несколько голосов почти одновременно произносят: «Agreed», «Sounds reasonable», «Yes».

Созвон заканчивается. Окна с лицами исчезают одно за другим, остаются пустые квадраты, потом и они исчезают, остаётся рабочий стол.

Елена несколько секунд смотрит на собственное отражение в чёрном экране, как на человека, который только что подписался под очередной порцией головной боли для своего департамента.

Она делает глоток остывшего кофе и морщится.

Чуть позже, когда основная волна писем по итогам совещания пошла по рассылкам, у неё на столе оказался ещё один документ – копия внутренней переписки, куда, как по инерции, включили её адрес.

В переписке обсуждали странную автокорреляцию.

Она читала:

«…Нина из Паломара нашла устойчивые боковые пики в функции автокорреляции в оптике…»

«…пока не ясно, связаны ли они с физикой источника или с расписанием наблюдений…»

«…Рафаэль считает, что это интересно, но преждевременно выводить на большой круг…»

Дальше следовало письмо, в котором один из молодым исследователей восторженно писал:

«Если структура окажется реальной, можно будет говорить о совсем иных процессах модуляции потока. Вплоть до спекуляций о "квази-периодическом" поведении в окрестности горизонта…»

И почти сразу под ним – сухой ответ Рафаэля:

«Спекуляции оставим для внутреннего семинара.

Сначала убедимся, что это не инструментальная или выборочная штука.

Нина и Илья работают над проверками.

До завершения проверок прошу воздержаться от любых намёков на "периодичность" вне нашего узкого круга.»

Елена закрыла письмо.

С одной стороны, ей нравилась такая сдержанность. С другой – лёгкое любопытство всё равно зудело: а что, если действительно в поведении вспышки есть какой-то ритм, не укладывающийся в гладкие модели?

Она не была физиком. Образование у неё – политология, потом годы работы в административных структурах, потом внутренняя миграция в научный сектор.

Формулами она не оперировала, диаграммы читала на уровне «больше-меньше», термины усвоила столько, сколько требовалось, чтобы не смешивать квазары с квазикамичностью.

Зато очень хорошо понимала, как устроена человеческая составляющая науки.

Если в глубине данных действительно скрывается «что-то странное», первым испытанием будет не проверка гипотез, а давление истории.

Кому-то захочется написать книгу «Сигнал из чёрной дыры».

Кто-то будет бегать по конференциям, намекая на «новую эрy в понимании гравитации».

Появятся люди, которые свяжут всё это с чем угодно – от инопланетян до мистики.

И на фоне всего этого несколько уставших людей будут считать дисперсии, борьбу с систематическими эффектами, проверять алгоритмы обработки.

Елена взяла блокнот, открыть на чистой странице, записала:

«AT2028xx – выделено 20 % времени рентгеновской обсерватории, пересмотр через 3 месяца.

Автокорреляция: странные боковые пики – следить за развитием.

Пресс: убрать "экзотические процессы", сделать акцент на "экстремальном, но проверяемом" случае».

Она смотрела на эти три строки и думала, как много разных масштабов лежит между ними.

В одной – миллиарды лет и световые годы.

В другой – миллисекунды в алгоритмах анализа.

В третьей – недели в графике заседаний и публикаций.

Елена отложила блокнот.

На столе лежала папка с пометкой «Совет управляющих – повестка недели». Там были вопросы о финансировании новых миссий, о перерасходе на модернизацию наземной сети антенн, о задержке запуска одного из спутников.

AT2028xx занимал едва ли половину страницы в одном из приложений.

Но именно вокруг него уже крутилась невидимая в документах энергия: азарт людей, которые любят редкие события; осторожность тех, кто отвечает за репутацию; любопытство тех, кто ничего не понимает в приливных разрушениях, но очень любит слово «рекорд».

Она встала, подошла к окну.

Дождь почти закончился. Над тёмными крышами проступали светлые полосы.

Где-то за этими облаками, дальше, чем можно представить, часть вещества несчастной звезды уже давно ушла за горизонт событий, а другая часть деформированного облака ещё какое-то время светилась, выжигая энергию.

И если в этом свете был какой-то ритм – то сейчас он отражался в расписаниях телескопов, совещаниях в Брюсселе, письмах, черновиках, страхах и ожиданиях.

Елена посмотрела на серебряную брошку-галактику на лацкане.

В школьные годы она мечтала смотреть на небо через телескоп.

Теперь её работа заключалась в том, чтобы следить, как другие на него смотрят – и чтобы из этого наблюдения не получилось слишком много глупостей.

Она знала, что не присутствует при самом явлении, но каким-то боком всё равно была в его истории.

Возможно, именно так и работает Вселенная: через цепочки людей, решений, приборов, алгоритмов, – отдалённые яркие акты гравитации сливаются с очень земными разговорами о процентах бюджета.

Она вернулась к столу, принялась отвечать на письма.

День только начинался.

Свет от вспышки продолжал идти через шум.

Глава 7. Периоды тишины

К концу первой недели после алерта цифр стало столько, что Нина иногда ощущала их как физическую тяжесть.

Не абстрактные «данные», а именно вес – килограммы графиков, тонны таблиц, глыбы лог-файлов. Если бы всё это можно было свалить в одну комнату, ей понадобился бы погрузчик, чтобы пробраться от двери к окну.

Она сидела перед двумя мониторами в маленькой комнате Паломара, где стены были увешаны старыми плакатами из эпохи плёнок: чёрно-белые фотографии купола, люди в свитерах, полосатые диаграммы на жёлтой бумаге.

Сейчас на стенах светилось совсем другое.

На левом экране – свежая световая кривая AT2028xx: почти неделя непрерывных измерений, аккуратные точки в нескольких фильтрах, у каждой – тонкие усики ошибок. Вверху – подпись «t = 6.2 d (rest-frame)» с пометкой «approx».

На правом – знакомый график автокорреляции.

Главный пик, как и положено, торчал у нулевого сдвига – сигнал коррелировал сам с собой. Это было скучное, надёжное место. По бокам, там, где у обычных TDE кривая плавно спускалась и растворялась в шуме, у AT2028xx торчали аккуратные, упрямые бугорки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.