Мира Абурина
Зерно мира мёртвого

Объект «Светлячок»

Анализ курсовой работы Светлова И.С. подтвердил гипотезу: явление не является случайным атмосферным феноменом. Это планомерное распространение реплицирующего агента. В отличие от предыдущих наблюдателей, субъект не списал аномалию на галлюцинации, а выявил в её проявлениях признаки системности. Вербовка субъекта признана целесообразной.

Справка из личного дела № 375-63

Архив НИИ СЦП ОУС. Фонд 0745, Опись 57-64, Дело 87А

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА № 47-Г

Исх. № 127/с от 12.04.1957

От: Заведующего кафедрой биохимии ЛГУ, д.б.н., проф. Семёновой Н.П.

Кому: Директору Научно-исследовательского института специальных явлений и содержания природных аномалий (НИИ СЦП ОУС), д.т.н. Петрову А.П.

Тема: О направлении для ознакомления материалов научной работы аспиранта

Уважаемый Алексей Петрович,

Настоящим направляется Вам на рассмотрение текст курсовой работы аспиранта кафедры биохимии ЛГУ Светлова Игоря Сергеевича на тему «Сезонная динамика микобиоты в северных лесах», выполненной по материалам, собранным в ходе осенней полевой практики 1956 года в Архангельской области.

В процессе проведения изысканий аспирантом Светловым И.С. были зафиксированы эмпирические данные, выходящие за рамки стандартных биологических процессов и не поддающиеся интерпретации в рамках существующих научных парадигм. В частности, документированы случаи появления аномальных атмосферных образований («светящиеся туманы») с последующим осаждением неустановленного органического вещества, проявляющего свойства фосфоресценции.

Аспирант Светлов И.С. проявил высокую степень самостоятельности, разработав оригинальную методику сбора неустойчивых проб, и продемонстрировал незаурядную научную добросовестность. Характеризуется с положительной стороны, обладает аналитическим складом ума.

Учитывая специфический профиль Вашего учреждения, полагаю целесообразным ознакомление с данными материалами в рамках возможного сотрудничества.

С уважением,

Зав. кафедрой биохимии ЛГУ,

д.б.н., проф. Семёнова Н.П.

К служебной записке приколот листок бумаги, исписанный быстрым, размашистым почерком:

«Алексей, свет души моей!

При случае – взгляни на эту работу. Мальчик – золото, пытливый и упрямый, каких поискать. Написал всё как есть, не пытаясь подогнать под "линию партии".

За последний год я получила три описания "светящихся туманов" от практикантов. Двое списали всё на галлюцинации или гнилушки. Помнишь наши старые разговоры о "туманах в лесах"? Кажется, это оно. И масштаб нарастает.

Светлов же первый не просто зафиксировал явление – он увидел в нём систему. Проанализировал частоту, направление ветров, состав осадков. Вывел закономерность, которая указывает на целенаправленное распространение, а не на случайный природный феномен.

Отбросим канцелярит. Причина не в "аномальных данных", а в уникальности выводов этого мальчика.

Если сочтёшь возможным – присмотрись к нему. Уверена, из него выйдет толк. У нас таких на кафедре не ценят – слишком много вопросов задаёт.

Крепко жму руку. Твоя Нина.

P.S. Как здоровье? Не забывай о предписаниях врачей.»

Кабинет директора НИИ СЦП ОУС. 13 апреля 1957 года.

Алексей Петрович Петров, седовласый и невозмутимый, снял очки и аккуратно положил на стол служебную записку. Дата на бланке стояла вчерашняя, двенадцатое. Значит, Нина отправила её в конце дня, а к утру она уже была у него – курьерская служба НИИ работала безупречно. Пальцы директора, привыкшие к тяжести папок с грифами «совершенно секретно», потянулись к листку с дружеской припиской, испещрённому размашистым, знакомым почерком. Уголки губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке, прочертив на мгновение лучики морщин.

Он вспомнил ту самую Нину Семёнову – не седого профессора, а задорную аспирантку Ниночку, с которой их когда-то чуть не свела судьба. Они спорили до хрипоты о тайнах природы, и в его памяти навсегда остался её смех, звонкий и беззаботный. Жизнь, партия и работа распорядились иначе, но та старая привязанность, похожая на пожелтевшую фотографию, до сих пор вызывала в памяти и горечь, и тепло.

Улыбка медленно сошла с лица мужчины. Он снова пробежался взглядом по ключевым строчкам: «Написал всё как есть, не пытаясь подогнать под "линию партии"». И следом: «У нас таких на кафедре не ценят – слишком много вопросов задаёт».

Он отлично понимал, какой риск она на себя взяла. Завкафедрой, член партбюро, рекомендует строптивого аспиранта, чья работа пахнет «лженаукой», да ещё и в закрытый институт, в обход всех официальных каналов. Один неверный шаг этого мальчика – и комиссия из Министерства могла бы всерьёз заинтересоваться, что это за «аномальные туманы» курирует сама Семёнова. Она доверяла ему свою репутацию. И карьеру.

Снова нацепив очки, директор взял карандаш и начертал на полях служебной записки чёткую, размашистую резолюцию:

«Тов. Васильеву. Проработать вопрос. Запросить характеризующие материалы через компетентные органы. О результатах доложить. А. Петров.»

Положив карандаш, он нажал кнопку звонка. В кабинет бесшумно вошла секретарь.

– Мария Игнатьевна, передайте, пожалуйста, это Михаилу Ивановичу. Лично в руки.

– Слушаюсь, Алексей Петрович. – Женщина взяла папку и так же бесшумно удалилась, мягко притворив за собой дверь.

Когда дверь закрылась, директор снял трубку аппарата внутренней связи и набрал короткий, трёхзначный номер.

– Васильев, Петров. Направил к вам документ на Светлова Игоря Сергеевича, аспиранта ЛГУ. Оформляйте всё как положено.

– Понял, Алексей Петрович. Разберёмся.

Лишь тогда Петров откинулся в кресле, позволив себе глубокий, уставший выдох. Дело было запущено. Завелась неспешная, но неумолимая пружина ведомственной машины. Руководитель НИИ СЦП ОУС знал, что теперь процесс займёт месяцы: проверки, запросы, тотальное изучение личного дела и всех родственных связей до седьмого колена. Но он также знал, что Нина Семёнова никогда не стала бы так рисковать своей репутацией, если бы не была уверена на все сто.

Он повернулся к окну. За стеклом назревала весенняя гроза, и первые тяжёлые капли дождя застучали по стеклу.

Общежитие ЛГУ. 15 октября 1957 года.

Предрассветный сумрак медленно отступал, заливая комнату холодным свинцовым светом.

Игорь Светлов, скинув потёртый университетский пиджак, стоял посреди своей клетушки и напевал себе под нос мелодию из «Карнавальной ночи». Тёмные волосы были аккуратно уложены, а рука почти машинально поправляла непослушную прядь на лбу – привычка, оставшаяся со времён музыкального училища. В воздухе витало предвкушение: завтра – долгожданная репетиция в институтском оркестре, где он наконец-то выбил себе партию на саксофоне. На том самом инструменте, который многие сокурсники считали чудачеством, а иные – и вовсе «буржуазной диковинкой».

Мыслями молодой человек уже был в душном, пропахшем мастикой актовом зале, а не среди кип исписанной бумаги. Пальцы сами собой выстукивали на краю стола сложный, джазовый ритм.

Вчера, бежав на лекцию по кинетике, он на повороте лестницы чуть не снёс с ног ту самую девушку с филфака – Лену, кажется? – с двумя толстыми, соломенного цвета косичками и смеющимися, озорными глазами. Они столкнулись, растерянно извинились, и Игорь, поднимая рассыпавшиеся из ее рук книги, уловил лёгкий запах сдобных ватрушек из студенческой столовой. Потом пол-лекции думал, не пригласить ли её в кино на «Старик Хоттабыч». Казалось, вся жизнь – эта самая настоящая, шумная, пахнущая мокрым асфальтом после недавнего дождя и свежей типографской краской от новых учебников – лежит прямо перед ним, стоит только протянуть руку.

Курсовая по северным плесневым грибам, аккуратно переплетённая, лежала на столе как свидетельство о закрытом, не самом интересном этапе. Сдал, и ладно. Теперь можно и о своём подумать. Юноша потянулся к старенькому саксофону в футляре…

Внезапный стук в дверь прозвучал жёстко и незнакомо, разорвав его грёзы на части. Не товарищеский толчок кулаком и не голос дежурного по этажу. Чёткие, отмеренные, как метроном, удары. Стучали не костяшками, а чем-то твёрдым и металлическим. Рукояткой?

Игорь вздрогнул, с грохотом опрокинув стул.

– Кто там?

Дверь открылась, не дожидаясь его ответа. В проёме, на фоне тускло горящей лампочки в коридоре, стояли двое в одинаковых, безукоризненно отглаженных пальто, своими силуэтами заслоняя серый осенний рассвет.

– Товарищ Светлов? С вами хотят побеседовать.

Фраза прозвучала не как вопрос, а как констатация. Воздух из коридора, пахнущий тушёной капустой и запахом дешёвого табака, вдруг показался ледяным. Мелодия из «Карнавальной ночи» разом вылетела из головы. Репетиция, девушка с косичками, планы на завтра – всё это в один миг отодвинулось куда-то очень далеко, стало призрачным и ненастоящим.

Настоящим были вот эти двое. Не милиция. Не свои. Люди в одинаковых, тёмно-серых пальто, с лицами, которые, казалось, никогда не знали ни улыбки, ни любопытства. Тот, что постарше, с обветренной кожей и спокойными, ничего не выражающими глазами, сделал шаг вперёд.

– Пройдемте.

Фраза прозвучала не как приглашение, а как констатация свершившегося факта. В голове у Игоря метнулась единственная, паническая мысль: За что? Он вспомнил свои едкие шутки про партком, вчерашний спор с завкафедрой о Лысенко. Каждая из этих мелочей внезапно обрела вес государственного преступления.

Без единого слова студента взяли под локти – не грубо, но с неоспоримой силой. Провели по коридору, мимо приоткрытых дверей, из-за которых доносились испуганные вздохи. Он не успел даже схватить пиджак.

Последнее, что Светлов увидел, оглянувшись, – это свою комнату, залитую первыми робкими лучами восходящего солнца, и тёмный футляр с саксофоном на кровати.

Серая «Волга». Тот же день.

Его усадили на заднее сиденье. Младший, коренастый, с бычьей шеей, сел рядом, старший – вперёд, рядом с водителем. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Воздух внутри был спёртым и густым, пропахшим потом старой кожи салона, дешёвым табаком «Беломора» и едва уловимым химическим запахом.

Машина тронулась. Светлов сидел, вжавшись в сиденье, и чувствовал, как в висках пульсирует тупая, отдающая в затылок боль, а в голове нарастает тягучая, вязкая тяжесть. Руки сами собой сцепились на коленях так, что побелели костяшки.

– Постарайтесь не смотреть в окно, – сказал старший, не оборачиваясь. Голос был ровным, безразличным.

Игорь инстинктивно отвернулся, уткнувшись взглядом в спинку переднего сиденья. Он даже не спрашивал, что случилось? Потому что как-то сразу понял: спрашивать бесполезно. Оставалось только подчиниться. Смотреть и пытаться понять, куда его везут. На допрос? В изолятор? В психушку?

Но через несколько секунд боковым зрением он все же уловил мелькание улиц. Сидевший рядом бугай негромко хмыкнул, давая понять, что заметил, но не считает нарушение серьёзным. Запрет был не для безопасности, а для поддержания контроля. Игорь повернул голову, пытаясь угадать знакомые улицы, цепляясь за размытые силуэты трамваев, за уличные вывески. Машина проехала центр, повороты, стандартные пятиэтажки… Но вскоре свернула на какую-то промзону, застроенную длинными, унылыми корпусами заводов – глухих, без окон. Они стояли чёткими рядами, уходя вглубь огороженной территории. И тогда водитель резко взял левее, «Волга» нырнула в тёмный, ничем не примечательный подъезд одного из таких цехов. Туннель. Мутные пятна за стеклом сменились сплошной, непроглядной тьмой. Свет фар выхватил из мрака уходящие вглубь стены, обитые гофрированным металлом.

Туннель? Мысль ударила, как обухом. Игорь прожил в этом городе всю жизнь. Он вырос здесь и знал его вдоль и поперёк. Город лежал на плоской, как стол, равнине. Ни тебе гор, ни крупных рек, ни метро. Ничего, что требовало бы такого сооружения, здесь не было и быть не могло.

На мгновение испуганному студенту показалось, что в промежутках между стальными листами шевелятся и уплывают вглубь тени, слишком стремительные и плавные, чтобы быть просто игрой света.

От этой мысли по спине пробежали мурашки. Игорь зажмурился, списав это на переутомление и страх, и снова уставился в потёртую кожу кресла перед собой, предпочитая слепоту этому сомнительному зрелищу.

«Волга» мерно плыла вперёд, гул мотора глухо отдавался в тесном салоне. Через три минуты, которые показались вечностью, впереди забрезжил смутный свет. Машина выкатилась из тоннеля, и Игоря ослепило резким, искусственным светом мощных прожекторов, заливавших всё вокруг сизым, безжизненным сиянием.

Они оказались на широкой дороге, уходящей через огромную, залитую прожекторами территорию. По обе стороны тянулись рядами молодые ели, а за ними – целый городок из серых, монументальных зданий. Между корпусами сновали фигуры в белых халатах и военной форме. Воздух за стеклом дрожал от низкого гула дизельных генераторов. Масштаб открывшейся панорамы был ошеломляющим.

«Волга» подкатила к одному из этих массивных, безликих зданий. Над входом висела простая табличка с лаконичной, казённой аббревиатурой: «НИИ СЦП ОУС». Но это был не просто институт. Это было государство в государстве.

Игорь с предельной ясностью осознал простую мысль: «Сюда просто так не попасть. И отсюда – не выйти».

Старший сотрудник вышел и открыл дверцу. В салон ворвался свежий, холодный воздух, пахнущий хвоей и озоном.

– Приехали. Выходите.

Ноги были ватными. Игорь почти вывалился из салона, спотыкаясь о высокий порог, и выпрямился уже на земле, которая казалась непривычно твёрдой. Под ногой хрустнула ветка. Этот простой, живой звук навсегда отделил его вчерашний день от сегодняшнего. Воздух обжёг лёгкие, и он понял, что всё это время задерживал дыхание.

НИИ СЦП ОУС. Комната 3-Б. Тот же день.

Светлова провели по бесконечному, уходящему вперёд коридору, застеленному потёртым линолеумом, где единственным звуком был приглушённый, навязчивый гул невидимой аппаратуры.

Комната, в которую его ввели, была выкрашена в унылый бюрократический зелёный цвет. Стол, два стула, пепельница. На стене, вопреки всем послесъездовским директивам о борьбе с «культом личности», висел строгий портрет Сталина. Художник изобразил его не отцом народов, а скорее главным инженером чудовищного проекта: внимательный, тяжёлый взгляд будто оценивал саму пригодность человеческого материала.

Игорь остался один. Он сидел, вжавшись в стул и положив ладони на колени, чтобы скрыть непроизвольную дрожь, и ждал. Прошло десять минут. Двадцать. Время растянулось, наполненное лишь мерным тиканьем настенных часов и нарастающим ужасом от неопределённости.

Наконец дверь открылась. Вошёл тот самый старший сотрудник из «Волги», но теперь без пальто, в строгом кителе защитного цвета, без единого знака отличия, если не считать планочку с тусклыми орденами. Мужчина представился просто: «Подполковник Васильев». Он сел напротив, положил на стол тонкую папку – личное дело Игоря – и уставился на него тем же взглядом, что и человек с портрета: бесстрастным, проницающим насквозь.

– Ну что, товарищ Светлов, – его голос был ровным и без эмоций, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. – Давайте познакомимся поближе. Вы не против?

Вопрос был риторическим. Последующие сорок минут Игорь отвечал. Не на шаблонные вопросы из военкомата, а на другие – точные, выверенные, вскрывающие его натуру, как скальпель.

О родителях-учителях. О причинах ухода из музыкального училища.

– Не потянул конкуренцию или не захотел быть одним из многих? – уточнил Васильев, делая пометку.

Об отношении к последним событиям в Венгрии. О том, что он думает о работах Лысенко.

– Интересная позиция, – заметил подполковник, и Игорь не понял, услышал он в его голосе одобрение или презрение.

– Ваша курсовая, – Васильев, наконец, открыл папку. – Вы утверждаете, что наблюдали «аномальные атмосферные образования». Почему не списали это на галлюцинации, отравление угарным газом или брак фотопластинок? Что заставило вас упорствовать?

– Данные были воспроизводимы, – чётко, почти вызубрено ответил Игорь, чувствуя, как за этим формальным ответом стоит вся его научная совесть. – Я вёл дневник наблюдений. Светимость фиксировали три разных фотоаппарата. Местные жители подтвердили явление, у них для него есть название – «хмарь».

– Местные жители, – Васильев сделал очередную пометку. – Суеверные, малограмотные люди. Вы предпочли их слова учебнику биохимии?

– Я предпочёл факты догмам, товарищ подполковник.

Офицер на секунду поднял на него взгляд. В его глазах что-то мелькнуло – не улыбка, а скорее тень профессионального интереса, будто он увидел в испытуемом редкий, но перспективный кадровый ресурс.

– Вы упрямы. Это может быть и достоинством, и недостатком. – Он перелистнул страницу в деле. – В 1943 году, на тех же болотах под Архангельском, разведотделение попало в такую же «хмарь». Командир доложил: «Видимость ноль, комары не кусают, и тишина, как в танке». Они просидели в болоте шесть часов. Никаких последствий. Ни тогда, ни после. Командование сочло, что отделение устроило самоволку. Командира, старшего сержанта, отдали под трибунал за бездействие. Роту, от которой они ушли на задание, лишили знамени. Дело легло в архив. Но мы-то его нашли.

Васильев закрыл папку. Закрыл – и отодвинул её от себя, как бы очищая пространство стола для главного вывода.

– Эта "хмарь", товарищ Светлов, уже калечила судьбы, когда вы пешком под стол ходили. Ваша работа, эти "безобидные светяшки" – вторая ласточка. Вопрос в том, что принесёт третья?»

Подполковник откинулся на спинку стула, впервые за весь разговор сменив позу, и нажал кнопку звонка на столе.

– Вы нас заинтересовали. – Его взгляд на секунду скользнул по испуганному студенту, будто ставя в уме галочку. – Вас проводят для оформления документов.

Выйдя из кабинета, Игорь прислонился к прохладной стене и понял, что всё время сжимал кулаки. Он разжал пальцы и судорожно вздохнул. Тело вдруг ослабело, словно после долгой болезни, но в голове, наконец, прояснилось.

Его проверяли не на благонадёжность. Его испытывали на прочность. На способность видеть закономерности там, где другие видели случайность.

И тут его осенило. Здесь, за этим порогом, не было политики, пятилетки и «линии партии». Здесь начиналась чистая наука. Та, что имеет дело не с догмами. А с Угрозой. Им не нужно было слепое согласие – им была нужна истина, добытая вопреки всему.

Этой системе был нужен не винтик. Им был нужен инструмент.

Ей требовалось его упрямство. То самое, что не позволило списать аномалию на «брак плёнки». То самое, что было необходимо, чтобы разглядеть в «светяшках» не сказку, а врага.

Он прошёл.

Кабинет директора НИИ СЦП ОУС. Тот же день.

Кабинет поразил его своим аскетизмом. Никакого помпезного сталинского ампира, лишь массивный стол, стеллажи с папками и карта СССР на стене, испещрённая значками, смысл которых он пока не понимал. Пахло старым деревом, мастикой и озоном – запахом лаборатории, а не кабинета чиновника.

За столом сидел седовласый мужчина. Он был молчаливее и спокойнее, чем Игорь мог предположить. В его позе не было ни угрозы, ни отеческой снисходительности. Только сосредоточенность. Он поправил очки и внимательно взглянул на студента.

– Товарищ Светлов. – Его голос был тихим, но обладал странным свойством заполнять собой всё пространство, вытесняя посторонние звуки. – Вы, наверное, уже поняли, что оказались в месте, где привычные ориентиры теряют смысл.

Игорь молча кивнул. Ощущение сдвинувшейся реальности, в которую его бросили, начало формироваться ещё в кабинете у Васильева.

Директор отодвинул в сторону курсовую работу Игоря, как будто этот документ уже выполнил свою роль.

– Ваше упрямство – ценный ресурс. Но здесь оно обязывает. – Петров посмотрел на него прямо, и его взгляд стал ощутимо тяжелее. – Мы здесь для того, чтобы гасить пожары до того, как они возникнут. Пока что ваша "хмарь" – это странные туманы и плёнка на асфальте. Диковинка. Но каждая диковинка в нашем деле – это верхушка айсберга, под которой может скрываться всё что угодно. От новой формы жизни до… инструмента. Наша задача – понять, что именно, и быть готовыми.

Он сделал паузу, давая собеседнику время осознать. Игорь стоял, стараясь дышать ровно, и чувствовал, как леденящий ужас постепенно отступает, сменяясь странным, почти болезненным любопытством.

Петров снял очки и жестом предложил Игорю сесть. Его взгляд был не оценивающим, а изучающим – словно он рассматривал редкий, не до конца понятый артефакт.

– Товарищ Светлов. Вы задавались вопросом, почему ваш скромный научный труд лёг именно на мой стол, а не на стол какого-нибудь начальника отдела кадров?

Игорь молчал. Вопрос и впрямь казался нелепым.

– Институт – это машина, – продолжил Петров. – Она перемалывает тонны рутины. Но её создавали для того, чтобы ловить сигналы. Едва уловимые аномалии в шуме реальности. – Он переложил курсовую на самый край стола. – Ваша работа – такой сигнал. Но дело не в том, что вы описали. Дело в том, как вы это сделали.

Петров достал из стола другой, более объёмный файл и открыл его. Там были фотографии: странные иероглифы на скале, снимок неопознанного биологического образца, график с аномальными колебаниями.

– За последние пять лет мы получили семь отчётов из разных точек Союза.

В том числе и тот, из сорок третьего года, о котором вам, вероятно, уже рассказали. Тот случай был первым звеном. Ваш – восьмым.

Каждое слово директора ложилось на подготовленную почву. То, что Васильев обронил как намёк, Петров раскладывал как стройную систему. Игорь слушал, и его догадка перерастала в уверенность.

– Все эти отчёты – о «светящихся туманах». И все – от квалифицированных специалистов. Геологов, метеорологов, военных. – Он посмотрел на Игоря поверх очков, и в его глазах читалась усталость. – И все они, столкнувшись с непонятным, пытались подогнать его под известные им шаблоны. Геолог искал выход газов, метеоролог – оптический феномен, военный – диверсию. Они видели не явление. Они видели свою специализацию.

Он отчётливо постучал пальцем по обложке курсовой.

– А вы… вы просто описали то, что видели. Без готового шаблона. Вы признали существование явления, которое не укладывалось в вашу картину мира. Для учёного это сложнее, чем совершить открытие. Это требует определённого склада ума. Упрямства. Или, если хотите, честности.

Игорь машинально провёл рукой по волосам, поправляя ту самую непослушную прядь. Жест был знакомым, почти автоматическим, и он сам удивился этому – казалось, тело понемногу возвращалось к норме, пока разум пытался осмыслить новую реальность.

И пока Петров говорил, начальное напряжение окончательно отпустило Игоря. Его догадка, робко возникшая после беседы с Васильевым, теперь обретала плоть и кровь. Карта, папки, спокойные слова – всё складывалось в единую, неоспоримую картину. Да, его оценивали. И сейчас ему не просто сообщали вердикт – ему предлагали войти в механизм, работу которого он уже начал угадывать. Это было… признанием. Пугающим и пьянящим.

Голос Петрова на мгновение поплыл, слившись с гулом в ушах. Игорю пришлось сделать волевое усилие, чтобы снова сфокусироваться. Петров продолжал рассуждать.

– Вы признали существование явления, которое не укладывалось в вашу картину мира. Более того.

Петров закрыл папку с чужими отчётами и отодвинул её, как отодвигают что-то ненужное.

– Все они констатировали факт и постарались его забыть. А вы… – он снова посмотрел на выводы в курсовой, – вы написали: «Упорство, с которым явление воспроизводится в одних и тех же биотопах, указывает не на случайный фактор, а на свойство неизвестного агента к целенаправленному распространению».

Он сделал паузу, давая Игорю осознать вес этих слов.

– Вы не просто зафиксировали аномалию, товарищ Светлов. Вы увидели в ней систему. Среди десятков отчётов ваш – единственный, где за разрозненными фактами угадывается стратегия. Вот почему вы здесь. Это – первый критерий.

Петров на мгновение замолкает, его пальцы замерли на обложке курсовой, будто взвешивая нечто неосязаемое. Затем он отодвигает её и открывает верхний ящик стола. Оттуда он извлёк небольшой листок с быстрым, размашистым почерком.

– Но одного упрямства мало, – Петров положил листок на стол, повернув его к Игорю. – В нашей работе нужна внешняя оценка. Не из отдела кадров. От человека, который может поручиться не только за ваш ум, но и за ваш характер. Нина Петровна Семёнова… – он произнёс имя с лёгким, почти неуловимым уважением, – была одной из лучших. И она пишет, что из вас может выйти толк. Для меня её слово значит больше, чем любая характеристика. И это второй критерий – рекомендация.

Игорь смотрел на знакомый почерк. Внезапно вся эта чудовищная машина НИИ обрела неожиданно человеческое измерение. В её основе лежало не только холодное вычисление, но и репутация, профессиональное уважение и лояльность.

– Вся наша работа, товарищ Светлов, держится не только на инструкциях. Она держится в том числе на доверии. На том, что один человек ручается за другого. И несёт за него ответственность. – Он посмотрел на Игоря прямо. – Нина Петровна Семёнова пошла на огромный риск, рекомендуя вас. Она вложила в вас свою репутацию. Свою карьеру, в конце концов. В этом мире, – он обвёл рукой кабинет, – такая рекомендация ценится выше любой бумажки из отдела кадров. Потому что это – единственная валюта, которая здесь имеет значение.

– Мы не воюем с ветряными мельницами, – голос Петрова вновь стал тихим и весомым. – Мы изучаем мир таким, какой он есть. Без фильтров. Без шаблонов. И нам нужны люди, за которых кто-то поручился. Не система. Человек.

– Вы не будете бороться с угрозой. Вы будете её изучать. Без публикаций, без славы, без права обсуждать свою работу с кем бы то ни было. Вы согласны принять эти условия?

Вопрос повис в воздухе. «Согласны?» – это была вежливая формальность, ритуал. Игорь понимал: система, показавшая ему туннель и научный городок, никогда не выпустит его на волю с этими знаниями. Если он будет болтать лишнее – посадят в психушку «для профилактики», а потом выпустят с клеймом невменяемого фантазёра. Его старую жизнь у него уже отняли. Теперь ему предлагали новую.

Он видел перед собой не начальника, а инженера чудовищного механизма. И этот инженер предлагал ему добровольно стать новой шестерёнкой.

Он мог отказаться. Его бы отпустили. Но он понимал: его любопытство, его «упрямство» уже сделали свой выбор. Выйти сейчас – значит навсегда остаться в том простом мире, с его иллюзиями и незнанием. А остаться – значит прикоснуться к истине, какой бы ужасной она ни была.

– Я согласен, – сказал Игорь. Его голос прозвучал твёрдо и чуждо ему самому.

Петров не улыбнулся, не кивнул. Он лишь нажал кнопку звонка.

– Мария Игнатьевна, проводите товарища Светлова для оформления.

Приёмная первого отдела. Тот же день.

Процедура оказалась до абсурда рутинной. Секретарь Петрова проводила его в небольшую, заставленную шкафами комнату, усадила за стол и молча положила перед ним стопку бланков.

«Анкета по форме №7». «Лист согласия на обработку персональных данных». «Обязательство о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну». Бланки были пожелтевшими от времени, отпечатанными на шершавой бумаге, пахнущей типографской краской и архивной пылью.

Мария Игнатьевна, женщина лет тридцати, в строгих очках в тонкой металлической оправе, с непроницаемо-спокойным лицом человека, который уже много лет здесь работает и давно ничему не удивляется, жестом показала на жестяную подставку с проржавевшими перьями и чернильницу.

– Заполняйте. Анкета – все графы, сокращения не допускаются. В листе согласия – фамилия, инициалы, дата. В обязательстве, – она безучастно ткнула коротким, ухоженным ногтем в три места на листе, – здесь, здесь и здесь. Распишитесь полностью, разборчиво.

Её голос был ровным, без интонаций. Развернувшись, она вышла и через минуту вернулась, неся на маленьком подносе гранёный стакан в подстаканнике. Пар густой струйкой поднимался над тёмной, ароматной жидкостью.

– Держите, – она поставила чай перед ним. – Индийский, байховый. Сахар? Для работы мозга полезно.

Фраза прозвучала так же бесстрастно, как и предыдущие инструкции, но в ней вдруг мелькнул крошечный, почти незаметный проблеск чего-то человеческого. Возможно, это была часть ритуала, отточенная до автоматизма. А возможно – искренняя, хоть и скупая, забота о новом сотруднике.

– Да, два, пожалуйста, – ответил Игорь, и сам удивился этой автоматической вежливости, прорвавшейся сквозь онемение. Нервы, что ли?

Она так же молча положила в блюдце два аккуратных кусочка рафинада и оставила рядом миниатюрные щипцы. Это маленькое действие – горячий чай, сахар «для мозга» – было таким же отлаженным элементом процедуры, как и выдача бланков. Система демонстрировала свою заботу. Не потому что должна, а потому что могла себе это позволить. Это была не доброта, а проявление уверенной силы, и оттого – ещё более подавляющее.

Игорь взял перо. Оно было холодным и неудобным. Он обмакнул его в чернила и начал заполнять графы. ФИО, год рождения, место учёбы… Его рука выводила буквы автоматически. Левой рукой он опустил в стакан кусочек сахару и размешал его маленькой ложечкой, прислушиваясь к одинокому позвякиванию металла о стекло. Он сделал глоток. Напиток был крепким, но теперь в горьковатой терпкости чувствовалась ровная, успокаивающая сладость. Настоящий чай. Не та бурда, что разливают в студенческой столовой. Тепло и сахар медленно разливались по телу, странным образом умиротворяя и смиряя. Мышцы спины и плеч, сведённые зажатым комом с момента стука в дверь, наконец-то расслабились.

Ритмичное скрипение пера по бумаге, монотонное заполнение граф – всё это действовало как успокоительное . Он даже не заметил, как выпрямился, перестал вжимать голову в плечи. Это была не эйфория, а капитуляция, принятая на физиологическом уровне. Может, она и права – мозгу и впрямь нужна была глюкоза, чтобы начать переваривать немыслимое. Сначала тело, потом разум.

Он не отрекался от старой жизни. Он просто понимал, что отныне она будет существовать параллельно. Игорь представил свой саксофон, пылящийся в углу. Вспомнил, как всего несколько часов назад его пальцы сами собой пробегали по тёплому металлу клавиш, выискивая тот самый, нужный блюзовый лад – от которого на душе становилось и горько, и светло. Теперь эти же пальцы сжимали перо и выводили на бумаге слова, которые навсегда хоронили того беззаботного парня с саксофоном.

Старая жизнь не исчезала, нет. Она просто отодвигалась, становилась красивой декорацией. Он сможет вернуться в общежитие, сыграть свою партию на отчетном концерте. Но отныне за его спиной будет стоять этот серый научный городок и знание о тихой, непостижимой угрозе.

А пока он пил свой сладкий чай и заполнял анкету, и в этой простой деятельности было что-то гипнотически умиротворяющее.

– Готово? – раздался над ухом ровный голос. Мария Игнатьевна стояла рядом, протягивая руку за бумагами.

Он поставил последнюю подпись. Чёрные, чуть расплывшиеся чернила легли на бумагу. Финал. Этим росчерком он подписал свой отказ от простой жизни в обмен на знание.

Игорь молча протянул подписанные листы секретарю. Она бегло, профессиональным взглядом проверила верность заполнения, сверила все подписи. Затем аккуратно сложила стопку и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты, притворив за собой дверь с мягким щелчком. Ритуал был завершён.

Приёмная первого отдела. Тот же день.

Через пятнадцать минут секретарь вернулась. Она жестом пригласила Игоря следовать за собой.

– Вас просили подождать. Пойдемте, я проведу вас в комнату для гостей.

Она провела его по другому, на удивление респектабельному коридору, с паркетом и строгими пейзажами на стенах. Открыла дверь в просторное, светлое помещение. Здесь пахло дорогим деревом, кожей и слабым ароматом мебельного воска.

Комната была обставлена с намёком на гостеприимство: круглый полированный стол, несколько глубоких кожаных кресел, вдоль стены – стеллажи с книгами, в углу – проектор на тумбе. Но главным был панорамное окно во всю стену.

– Располагайтесь. Вас вызовут, – Мария Игнатьевна вышла, притворив дверь.

Игорь остался один. Тишина. Гулкая, натянутая. Он медленно подошёл к окну.

Административный корпус, судя по всему, стоял на самой границе комплекса. Прямо под окном расстилалась ухоженная территория, а за ней – совершенно обычные поля, тронутые осенней рыжиной, и полоса леса. И на самом горизонте, в дымке, угадывались знакомые силуэты – его город. Тот, из которого его забрали утром.

Утром. Это слово отозвалось в нем эхом. Он посмотрел на небо.

Солнце было не слепящим полуденным шаром, а большим, багровым диском, медленно сползавшим к тому самому лесу на горизонте. Вечер. Прошёл целый день.

Его не отпустили. Не вернули назад. Его жизнь продолжилась здесь, в этой точке на карте, без его согласия. Там, в городе, уже давно прошли лекции.. Та самая девушка с филфака, с двумя толстыми косичками и смеющимися глазами, та, с которой он столкнулся на лестнице и помог собрать книги, та, чьё имя он так и не узнал и пригласить которую теперь уже никогда не сможет… Её образ, такой яркий и полный обещаний всего несколько часов назад, теперь казался картинкой из чужого сна. Он упустил свой шанс.

Навсегда.

Саксофон так и лежит на кровати, футляр закрыть он не успел. Мир жил своей жизнью, а Светлов выпал из него. Юноша стал частью другого мира, чьи границы обозначала колючая проволока, мельком видневшаяся внизу, уходящая в поля.

Он представил, как в его комнате в общежитии темнеет. Как по улицам зажигаются фонари. Как она, может быть, в этот самый момент проходит по тому же коридору, наступает на ту же плитку, где он поднял её книги, и даже не подозревает, что человека, который ей улыбнулся, больше нет. Не в смысле мёртв, а в смысле – стёрт. Вычеркнут. Это было страшнее любой светящейся аномалии. Его прежнее «я» с его робкими надеждами и возможностями осталось там, в том дне, что начался утром и так и не наступил для него здесь.

Медленно опустившись в ближайшее кожаное кресло, Игорь понял, что оно было невероятно удобным. Парень сидел в уюте и комфорте и смотрел, как гаснет день в его старой жизни. Контраст был настолько оглушительным, что внутри всё оборвалось. Не осталось ни страха, ни злости. Только ледяная, всеобъемлющая пустота и одно-единственное ясное понимание.

Побег невозможен. Не потому, что его не выпустят. А потому, что выйти отсюда – значит вернуться к жизни, в которой все его завтрашние дни, все его «может быть», уже отравлены этой тайной. Он больше не сможет смотреть в глаза незнакомой девушке с косичками, не думая о том, что скрывает. А остаться… Остаться значило принять, что его будущее теперь будет состоять из чужих секретов, а не из своих собственных, пусть и несбывшихся, надежд.

Он не принял это. Он просто перестал сопротивляться. Дверь открылась.

– Товарищ Светлов? За вами.

Игорь поднялся. Его лицо было спокойным. Он бросил последний взгляд на багровую полосу заката над силуэтами родного города и повернулся к двери, чтобы сделать первый шаг в свою новую жизнь.

Игорь вернулся в кабинет. Его сопровождающий передал уже подшитую папку с документами директору и вышел. Петров, просматривая их, снова едва кивнул.

– Распишитесь здесь, – он протянул последний бланк, – о принятии на себя обязательств по Закону о сохранении государственной тайны. – Игорь снова подписался. – Поздравляю. С сегодняшнего дня вы зачислены в штат института на должность техника-лаборанта исследовательской категории.

– Полное оформление займёт несколько недель. Медкомиссия, спецпроверка… – Петров на секунду замолчал, подбирая слово, и произнёс чуть отстранённо: – …и проверка на полиграфе. – Игорь смутно припомнил это слово где-то в контексте зарубежной криминалистики, но чтобы в Союзе… Впрочем, здесь, судя по всему, многое было иначе.

После секундной заминки голос директора вновь стал безразлично-деловым.

– На сегодня – всё.

Легенда. 16-22 октября 1957 года

Его вернули в город на той же серой «Волге», но уже глубокой ночью.

– Вам предоставляется неделя, – инструктаж от Васильева был лаконичным и не допускал возражений. – Легенда для внешних: «Перевод в спецгруппу Московского химико-технологического института по целевой программе. Общежитие, усиленная программа». Родителям можете сказать, что работаете над важной оборонной тематикой. Больше – ничего. Ваша прежняя жизнь теперь – оперативное прикрытие. Помните об этом.

Первый день он провел дома. Родители, учителя из старой интеллигентной семьи, плакали от гордости. «Сынок, в такой институт! Это же честь!» Они обнимали его, а он чувствовал себя двойным агентом, вживляющим в их реальность ложь.

Он так и не вернулся в общежитие. Его вещи, как он узнал от матери, привезли днём какие-то «грузчики из института». Аккуратно упакованные.

Его старый саксофон лежал на кровати. Он взял его в руки, провёл пальцами по клавишам, но звук не извлёк. Музыка казалась теперь чем-то беззащитным и неуместным на фоне обретенного знания. Он убрал инструмент в футляр и поставил в угол – не навсегда, но на неопределённый срок.

В университете он подписал заявление на перевод. Секретарь декана, женщина с умным, усталым лицом, взяла документы без единого вопроса. «Поздравляю, Светлов. Судьба вам улыбнулась». Он понял: она – своя. Часть системы. Она не спрашивала, потому что уже всё знала.

Прощание с немногими друзьями было самым тяжёлым. Они шутили, звали в кино, хлопали по плечу: «Игорь, да ты звёзд с неба хватил! Теперь ты наш секретный физик-ядерщик!» Он улыбался в ответ натужной, чужой улыбкой и чувствовал, как между ними вырастает невидимая, но абсолютно непроницаемая стена. Он уже жил в другом мире, а они оставались в прежнем, и общего языка у этих миров не было.

Он думал о Лене, о той самой девушке с филфака. Он так и не нашёл её, чтобы пригласить в кино. Теперь этот шанс был упущен. Навсегда.

Поселок НИИ. 23 октября – 23 ноября 1957 года.

Ровно через неделю его снова забрали. На этот раз «Волга» привезла его не к серому зданию, а в настоящий городок. Не унылый посёлок, а место, похожее на кампус престижного НИИ: аккуратные кирпичные здания, сосны, спортивные площадки, даже небольшой пруд. Дети катались на велосипедах, пахло хвоей и дымком шашлыка – обычная жизнь, но отгороженная от всего мира не колючкой, а самой своей сутью.

Его квартира оказалась не казённой клетушкой, а светлой «однушкой» в новом доме. Скрипучий паркет, но свой, отдельный санузел с ванной, телефон. На кухне – запас продуктов. Вид из окна – на детскую площадку и лес. Это был не шик, но уровень жизни, недоступный обычному советскому человеку. Система не угнетала, она вознаграждала. Сразу и безоговорочно.

На следующий день началось его настоящее посвящение. Оно было двойственным.

Утро: Ликбез.

Лекцию по основам аномалистики читал седовласый профессор Мельников с горящими, молодыми глазами. Он говорил о «несводимых явлениях» и «теории разломов», и Игорь слушал, открыв рот. Это была наука, о которой он не мог и мечтать в ЛГУ.

После лекции к нему подошёл долговязый, чуть сутулый парень в очках с толстыми линзами, которые делали его глаза чуть больше. На его белом халате красовалось замысловатое химическое пятно, а в руках он нервно теребил химический карандаш.

– Ты новый? Светлов? Я Сергей, из отдела анализа. Видел твою методику сбора спор в материалах! Гениальный ход со стеклянными пластинами! У нас похожая проблема со сгустками – никак не можем стабилизировать пробу. Заходи как-нибудь в лабораторию, обсудим.

Это был соблазн. Чистый, интеллектуальный азарт. Признание его методики как ценного актива.

День: Проверки.

После обеда его вызывали в кабинет, где за столом сидел майор Громов, человек с лицом бухгалтера и спокойными, всевидящими глазами. Беседы были не допросами, а отработкой сценариев.

– Товарищ Светлов, ваша мать в разговоре с соседкой обмолвилась о вашей «сверхсекретной работе». Прокомментируйте ваши дальнейшие действия.

– Вы встретили старшего товарища по университету. Он настойчиво интересуется вашей новой работой. Ваш алгоритм?

Его учили не просто молчать. Его учили высшей математике оперативной легенды, где любая мелочь могла стать фатальной. Игорь понимал: любая его ошибка – это не статья для него, а проблемы для его родителей, для Семёновой, для репутации всего института. Ответственность давила сильнее любой прямой угрозы.

Вечер: Одиночество и намёки.

Вечером того же дня он пошёл в местный клуб. Там была бильярдная, буфет с настоящим кофе (неслыханная роскошь!) и даже джаз-бэнд. И звучала музыка! Игорь стоял, слушал, и внутри всё сжималось от тоски по саксофону.

На мгновение ему представилось, как он подходит к музыкантам, берёт саксофон, и знакомый, тёплый вес инструмента в его руках растворяет весь этот комок нервов и сомнений. Один-единственный блюзовый квадрат – и он снова был бы там, в своей старой, простой жизни, где самый большой риск – фальшивая нота.

Рука даже дёрнулась, делая этот воображаемый шаг. Но ноги не сдвинулись с места.

Он понял, что не может. Не потому, что боялся нарушить правила – формально-то не запрещено. А потому, что этот жест, этот порыв души, теперь казался ему чудовищно уязвимым. Саксофон был частью того Игоря, который мог позволить себе быть уязвимым, который искал утешения в музыке. А новый Игорь, сотрудник НИИ СЦП ОУС, должен был быть собранным, аналитичным, «инструментом», а не «артистом».

Он лишь глубже засунул руки в карманы, поймав себя на том, что сжимает кулаки.

А дома кто-то из соседей по лестничной клетке, физик-теоретик Михалыч, кивнул ему: «Заходи на партию в преферанс, новичок! С тебя пол-литра!» Словно он свой. Но за этим радушием Игорь чувствовал ту же настороженность, что и у себя внутри. Все здесь были вежливы, но держались на расстоянии, присматривались.

Светлов возвращался в свою квартиру, садился у окна и смотрел на звёзды над тёмным силуэтом леса. Он думал о Лене. Её образ, такой яркий всего месяц назад, теперь казался призрачным, как фотография из чужого альбома. Она осталась в том, старом, черно-белом мире, где главными проблемами были сессия и первое свидание. А он был здесь, в месте, где реальность была глубже, сложнее и… пугающе притягательной. Он тосковал по той простоте, но одновременно его манила эта новая, огромная сложность.

Система не сумела прогнуть его за месяц. Она взяла его в тонкую осаду. С одной стороны – интеллектуальный соблазн, бытовой комфорт, намёки на товарищество. С другой – невидимые, но прочные рамки, тотальный контроль, гнетущее чувство ответственности. И посередине – одиночество и тоска по простой человеческой близости, которая стала самой большой роскошью.

Игорь больше не был студентом. Он ещё не стал своим. Он был на перепутье, и этот месяц показал ему, что обратной дороги нет, а путь вперёд лежит через полное растворение в этом странном, уютном и жутком мире.

И вот, ровно через месяц, в его дверь постучали.

На пороге стоял тот же бесстрастный курьер, что приносил ему продукты.

– Техник-лаборант Светлов? С вами хотят побеседовать. Пойдёмте, я провожу вас.

Приёмная первого отдела. 24 ноября 1957 года.

Его повели в ту самую «комнату для гостей». Войдя, он увидел подполковника Васильева, стоящего у стола с невозмутимым видом.

– Товарищ Светлов, – начал Васильев без предисловий, его голос был ровным и деловым. – По результатам проведения комплекса проверочных мероприятий и адаптационного периода, комиссией принято решение. Вам присвоен статус сотрудника НИИ СЦП ОУС с постоянным допуском к работе с информацией, составляющей государственную тайну, по третьей форме. Поздравляю. Вы приняты.

Он сделал небольшую паузу, давая словам прочувствоваться.

– Легенда для внешних контактов утверждена. Все формальности улажены. С сегодняшнего дня вы зачислены в штат отдела каталогизации и первичного анализа.

Васильев отступил на шаг и повернулся к двери.

– Разрешите представить вашего непосредственного руководителя – старшего научного сотрудника, Виктора Ильича Орлова.

В дверях появился мужчина лет сорока с небольшим, гладко выбритый и аккуратно подстриженный. Его лицо, волевое и живое, казалось, было выточено из камня, а в уголках губ залегли жёсткие складки. Он вошёл стремительно, его движение было резким, порывистым.

– Наконец-то, – его голос прозвучал сдавленно, будто он долго ждал и вот наконец выдохнул, сбросив груз нетерпения. Он быстрым шагом подошёл к Игорю и с силой, не оставляющей сомнений в своей искренности, пожал ему руку. – Виктор Орлов. Очень рад.

В его глазах загорелся ненасытный, профессиональный интерес.

– Ну что, «светлячок», – произнёс Орлов, и в его голосе прозвучала не дружеская фамильярность, а сухая констатация учёного, нашедшего нужный образец: перед ним был субъект, связанный со светящимися облаками. Прозвище было не фамилией, как могло показаться, а рабочим ярлыком в каталоге. – Выходит, это ты нашёл ту самую ниточку? Из тебя может выйти толк.

Он с энтузиазмом хлопнул Игоря по плечу, развернулся и, не оглядываясь, сделал жест следовать за собой.

– А теперь, товарищ Светлов, пойдём, я покажу, с чего здесь всё начинается.. Для начала посетим наш "выставочный зал", так сказать. И не слушай, что там старики вроде Петрова бормочут про «ветряные мельницы». Мы с тобой, Игорь, будем на передовой!

Административный корпус. Тот же день.

Орлов шёл быстро, почти бежал по коридорам, и Игорю приходилось ускоряться, чтобы поспеть. Они спустились на лифте, прошли через несколько КПП и остановились перед массивной дверью с табличкой «Экспозиционный зал №1. Объекты класса «Фон»».

– Сначала – обязательный инструктаж. Наше «введение в предмет», – бросил Орлов, распахивая дверь.

Войдя внутрь, Игорь замер. Зал напоминал музей или гигантский зоопарк. Вдоль стен тянулся ряд прозрачных кубов из бронированного стекла, каждый – с собственным шлюзом и мигающими индикаторами на панели управления. Ровный белый свет и слабый гул систем вентиляции создавали ощущение стерильной, но напряжённой изоляции. Это была не выставка, а строго охраняемый склад необъяснимого, каталогизированного и запертого под стеклом..

– Не пугайся, светлячок, – бросил Орлов, делая жест рукой. – Здесь собрано безопасное. Странное, но безвредное.

Он подошёл к первому кубу. Внутри на постаменте лежал обычный с виду кирпич.

– «Вечный двигатель номер семь», – проскандировал он. – Нашли в печи разрушенной церкви. Сам греется ровно до сорока семи градусов. Уже сто лет. Никакого топлива, никакой химии. Просто лежит и греется.

Игорь смотрел на кирпич и понимал, что его картина мира, и без того треснувшая, теперь рассыпалась в пыль.

Орлов двинулся дальше, к следующей витрине. За стеклом висело в воздухе перо.

– «Антигравитационное перо». Парит на одной высоте. Не падает, не поднимается. Дунешь – отклонится и вернётся.

Следующий куб. На столе стояла капельница, из которой на блюдце свисала… тёмная, тягучая капля.

– «Неиссякаемая чернильница». Капает с 1924 года, одна капля где раз в полгода. Объём жидкости не меняется. Чернила – обычные. Откуда берутся – хрен его знает.

Ученый не стал останавливаться. Подвел Игоря к небольшой камере. За толстым стеклом на пьедестале стоял обычный настольный метроном. Его маятник мерно и неумолимо качался.

– «Метроном», – голос Орлова стал нарочито ровным, сплетаясь с навязчивым стуком за стеклом. – Сам завёлся в квартире одного академика. Стучит. Уже год. Никаких шестерёнок, пружинок, батареек. Пытались разобрать – стал стучать громче. Просто… стучит.

Он жестом, полным накопленного за годы профессионального презрения, указал на метроном.

– Видишь? Чудо. Нарушение законов физики. Но оно никуда не ведёт. Оно – тупик. А мне нужна дорога.

Орлов повернулся к Игорю.

– Вот такая она, наша кунсткамера. Собираем чужой бред по всей стране. Ты думал, мы монстров ловим и с призраками воюем? Ан нет. Мы – смотрители этого сумасшедшего дома. Мы каталогизируем странности. Потому что не знаем, что из этого безобидного лепета однажды станет языком, на котором с нами заговорит настоящая угроза. Твоя "хмарь", Игорь, – просто следующий кандидат в нашу коллекцию.

Орлов повернулся к студенту. Его бледное лицо исказила горькая усмешка.

– Ну что, светлячок, впечатлён? А ведь это только наш первый зал «Экспозиционный зал №1. Объекты класса «Фон». – Он презрительно фыркнул. – Витрина. Показная часть. Для особо доверенных гостей и новичков, вроде тебя. Чтобы не пугать раньше времени. Месяцами, а то и годами, в этот зал не поступает ничего нового. Потом – нате вам: партия из шести образцов. И все – вот это.

Он снова небрежным жестом указал на метроном и чернильницу.

– Да, это пыль. Безопасные странности, которые не складываются ни в какую картину.

Но пока ты здесь стоишь, в других корпусах идут работы с объектами класса «Евклид» и «Кетер». Там – другие отделы, другие люди. Там уже не до коллекционирования. Там идёт тихая, ежедневная война на сдерживание.

Орлов обвёл рукой зал.

– Вот это всё – моя головная боль. Вернее, сырьё для неё. Моя задача – не изучать каждый отдельный дурацкий метроном. Моя задача – найти общее. Закономерность. Связь между метрономом, летающим молотком в Свердловске и твоими светящимися спорами. Месяцами мы сидим над картами, отчётами, графиками. Ищем корреляции. А в итоге получаем вот это – свалку разрозненных фактов, которые не складываются ни в какую логичную картину. Просто белый шум аномальности. Десять лет я пытаюсь найти в этом шуме хоть какую-то мелодию. И всё без толку. Пока…

Профессор замолчал, и его взгляд, привыкший к бесконечным графикам, стал острым и цепким, упёршись в Игоря. Тот стоял, разглядывая метроном, пытаясь осмыслить масштаб. Десять лет. Белый шум. Эта фраза отозвалась в нём с особой силой.

– …Пока не начал изучать это твое новое явление. Облака, туман… Уверен, Васильев уже вложил тебе в голову, что твой объект – «вторая ласточка» после случая в сорок третьем. Так вот. Это не вторая ласточка. Это – двадцать вторая. Я насчитал уже два десятка отметок на карте за последние пятьдесят лет, где фиксировали схожие явления. Но ВСЕ они были точечными. Однократными. А этот твой туман…

Орлов сделал шаг вперёд, и в его глазах загорелся холодный, почти одержимый огонь.

– И твой объект… – он ткнул пальцем в грудь Игоря, – …твой объект – первый, который не просто странный. Он – активный. Он эволюционирует. Впервые за десять лет у меня в руках не обломок пазла, а целый кусок картины. Понимаешь? Не вопрос, а начало ответа. И этот ответ находится не здесь, среди этой пыли. Он – в моём кабинете, в семи папках с предварительными заключениями. Пошли. Я покажу тебе, как рождается стратегия сдерживания.