Мирослава Меленская
Ставка для мажора

Пролог

Деньги не пахнут. Эта старая как мир поговорка крутилась в голове, пока я стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с себя запах дешевого кофе и унижения. Сегодня мой босс в очередной раз объяснял мне, что «креативность – это хорошо, но клиент платит за конвейер». Я Глория Синклер, с красным дипломом журналистики Колумбийского университета, и я пишу тексты о том, почему новая зубная паста сделает тебя сексуальнее.

Звонок из госпиталя выбил землю из-под ног. У бабушки, моей Эдди, началось осложнение. Нужны были деньги. Снова. Всегда. Мои сбережения давно иссякли, превратившись в горы счетов. Я смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале – глаза, подернутые дымкой отчаяния, и душа, проданная за медицинскую страховку и аренду этой студии в Бруклине.

Я была на дне. Но еще не знала, что у дна есть люк. И сейчас он откроется.

ГЛАВА 1.

Глория

Бруклин, Нью-Йорк. Раннее утро.

Дождь стучал по стеклу моей студии в Бруклине, словно отбивая морзянку одного-единственного слова: «деньги, деньги, деньги». Оно эхом отзывалось в такт стуку моего сердца, смешиваясь с гулом старого холодильника и назойливым гулом тревоги, что стала моим постоянным спутником.

Я допила последний глоток дешевого кофе, горького, как правда моей жизни. Взгляд упал на открытый на столе счет из госпиталя «Покров». Цифры плясали перед глазами, вызывая приступ легкой тошноты. Еще одна процедура для Эдди. Еще одна сумма, которую мне было неоткуда взять.

Мой телефон завибрировал, заставив вздрогнуть. Незнакомый номер с манхэттенским кодом. Очередной коллектор? Или, может, работа, на которую я засыпала резюме в отчаянии?

– Глория Синклер, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

– Мисс Синклер, с вами говорит помощник мистера Картера Харрингтона, – произнес женский голос, настолько отточенный и безличный, что он мог бы принадлежать роботу. – Мистер Харрингтон просит вас оказать ему честь и встретиться сегодня в десять утра в его офисе в Гринвиче. Вас заберет машина.

Сердце на мгновение замерло. Харрингтон. Имя, которое было синонимом Уолл-стрит, недвижимости и денег, о которых я могла только читать в Forbes.

– По какому поводу встреча? – спросила я, пытаясь сохранить хладнокровие.

– Это касается потенциальной возможности трудоустройства. Вам будет отправлено подтверждение с адресом. Хорошего дня.

Щелчок. Я опустила телефон, ладони стали влажными. «Потенциальная возможность». Эти слова пахли не просто деньгами. Они пахли спасением.

Час спустя черный лимузин на набережной Гринвича, Коннектикут.

Машина скользила по безупречным мощеным улочкам, где даже деревья казались более ухоженными, чем большинство людей. Мы остановились у ворот, которые медленно и величественно распахнулись, открывая путь к особняку в георгианском стиле. Он не кричал о богатстве. Он его излучал, как холодный, неоспоримый закон физики.

Меня встретила женщина в строгом костюме и с таким же строгим лицом.

– Миссис Хиггинс, экономка, – представилась она. – Прошу, следуйте за мной. Мистер Харрингтон не любит, когда его заставляют ждать.

Мы шли по бесконечным коридорам, где наши шаги глушили персидские ковры ручной работы, а со стен смотрели портреты суровых мужчин, которые, я подозревала, были предыдущими поколениями Харрингтонов. Воздух был наполнен запахом старой кожи, воска и абсолютной, безраздельной власти.

Миссис Хиггинс остановилась у массивной двери из темного дуба.

– Кабинет мистера Харрингтона. Он вас ждет. – Она сделала небольшую паузу, и ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моему немодному пальто и простой сумке. – И, мисс Синклер? Пожалуйста, постарайтесь продержаться дольше, чем ваши предшественники. Они редко выдерживали больше недели.

Прежде чем я успела что-то ответить, она развернулась и удалилась. Я сделала глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак, и вошла.

Кабинет Картера Харрингтона.

Комната была настолько огромной, что, казалось, в ней был свой собственный климат. За гигантским столом из полированного черного дерева, на фоне панорамных окон, за которыми простирался идеальный газон и серые воды Атлантики, сидел человек. Картер Харрингтон. Он не смотрел на меня, изучая что-то на экране своего планшета. Я воспользовалась моментом, чтобы его рассмотреть. Он выглядел моложе, чем я ожидала, лет пятидесяти, с седеющими висками и лицом, на котором не читалось ни одной лишней эмоции. Это было лицо человека, который покупает и продает целые компании до завтрака.

Наконец он поднял на меня глаза. Ни улыбки, ни кивка. Просто взгляд.

– Мисс Синклер. Садитесь.

Я опустилась в кожаное кресло, чувствуя себя школьницей у директора.

– Ваше резюме впечатляет, – начал он, откладывая планшет в сторону. – Колумбийский университет, красный диплом. Опыт работы в медиа. Все очень… достойно. Но меня интересуют не только ваши академические успехи.

Меня интересует ваша мотивация.

Он сложил пальцы домиком. Его руки были ухоженными, но сильными.

– Я предлагаю вам работу. Временную, но высокооплачиваемую. Вы будете личным тьютором и.. куратором моего сына, Чейза.

Он сделал паузу, давая мне осознать.

– Ему двадцать один год. Он капитан университетской сборной по вольной борьбе, подающий большие надежды. И он же полная академическая катастрофа. Если он не сдаст летнюю сессию, его отчислят из команды. Я не допущу, чтобы мое имя было ассоциировано с неудачником.

Он назвал сумму гонорара за три месяца работы. Цифра была настолько нереальной, что у меня перехватило дыхание. Она не просто покрывала все долги и счета за госпиталь. Она позволяла оплатить самую передовую, экспериментальную терапию для Эдди. Она давала ей реальный шанс.

– Ваши обязанности, – продолжил он, – будут заключаться в полном контроле над его расписанием. Тренировки, учеба, личная жизнь. Вы будете его тенью. Его диспетчером. Его кошмаром. Ваша задача – вбить ему в голову знания, необходимые для сдачи экзаменов. Любыми средствами, кроме, разумеется, физического насилия. Вы будете отчитываться лично мне.

Он открыл ящик стола и достал толстую папку.

– Здесь контракт. Все детали.

В голове у меня стучало: «Соглашайся, соглашайся, соглашайся». Но оставалась последняя крупица гордости.

– Мистер Харрингтон, почему вы думаете, что я справлюсь с этой… задачей?

Впервые за всю встречу в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее интерес. Холодный, расчетливый интерес.

– Потому что вы не из нашего мира, мисс Синклер. Вы не будете впечатлены его позерством, его деньгами или его связями. Я видел ваше досье. Я знаю о вашей… ситуации. Вы смотрите на мир через призму выживания. Для вас Чейз – не блестящий молодой человек. Он препятствие. А я плачу вам за то, чтобы вы это препятствие устранили. Ваша неприязнь к таким, как он, – ваш главный квалификационный навык. Это актив.

Его слова были безжалостными и на сто процентов точными. Он купил не просто мое время. Он купил мою ненависть.

Я взяла с его стола массивную серебряную ручку. Она была ледяной и невероятно тяжелой.

– Я согласна, – сказала я, и мой голос прозвучал чужим.

Подписывая контракт, я чувствовала, как с меня спадает груз отчаяния, но на его место ложится новый – груз сделки с дьяволом. Но если этот дьявол мог спасти Эдди, я была готова продать ему не только свою ненависть, но и душу.

ГЛАВА 2.

Чейз

Пентхаус на Пятой Авеню, Манхэттен. Утро.

Солнце, отражаясь от хромированных поверхностей и панорамных окон, заливало светом всю гостиную. Но для меня новый день начинался не с солнечных лучей, а с привычной, глухой ярости. Стоя посреди своего зала для йоги с видом на Центральный парк, вместо медитации мое тело было напряжено, как тетива лука. Я только что закончил утреннюю силовую – жим лежа под сто тридцать килограммов, присед – еще больше. Адреналин все еще гудел в крови, но его было недостаточно, чтобы заглушить звонок будильника, возвещавшего о начале очередного дня, который мне не принадлежал.

– Черт возьми, – собственное отражение в зеркальной стене было идеальным: золотистые волосы, растрепанные после душа, глаза цвета океана, в которых плескалось раздражение, и тело – выточенное, сильное, единственное, что я по-настоящему уважал.

Швырнул полотенце в корзину, не глядя. Попал, конечно. Служанка, Мария, беззвучно появившись из ниоткуда, уже приготовила смузи и эспрессо на кухонном острове из каррарского мрамора.

– Доброе утро, мистер Чейз.

– Утро – дерьмо, – буркнул я в ответ, залпом выпивая эспрессо. Горький вкус прекрасно саркастично совпадал с настроением.

Мой взгляд упал на телефон. Сообщение отца, пришедшее еще вчера вечером, горело на экране как обвинение: «В понедельник в 9:00 к тебе приедет новый тьютор. Твой последний шанс. Если прогонишь и ее, останешься без команды, без кредиток и без отца. Не подведи меня».

– Последний шанс, – фыркнул я, откидываясь на спинку барного стула. – Как будто я просил его давать мне эти чертовы шансы.

Я ненавидел это. Ненавидел эти постоянные попытки отца впихнуть меня в прокрустово ложе своих амбиций. Бизнес-школа, финансы, менеджмент – это была пытка. Единственное место, где я чувствовал себя живым, был ковер. Борьба. Электрическая, животная близость схватки, хруст суставов противника, сладкий вкус победы, добытой силой, а не деньгами. Там не было подковерных игр, там был только я, соперник и воля.

Мой телефон завибрировал. Тревор Мерсер, лучший друг и такой же мажорный сын, чья жизнь состояла из вечеринок, кокаина и отцовских денег.

– Чейз, братан, ты жив? – в трубке звучал хриплый смех. – Вчера была просто жесть. Ты в порядке дошел?

– Еле, – я криво улыбнулся. – У меня тут, блядь, новая нянька назначена. Папочка прислал. Сегодня в девять.

– О, опять? – Тревор фыркнул. – Слушай, сваливай от нее. Поехали на яхте, солнце, девчонки… Найми пару ботанов, пусть тебе все экзамены сдают.

– Не прокатит. Старик грозил отобрать все. Даже доступ в спортзал.

– Ну, твоему отцу просто не хватает чувства юмора, – заключил Тревор. – Ладно, прогони ее побыстрее и присоединяйся. У Джастина сегодня дикий треш в пентхаусе.

Я бросил телефон на диван. Идея Тревора была заманчивой. Обычно я так и делал: надевал маску наглого ублюдка, сыпал деньгами или угрозами, и все эти «педагоги» быстро ретировались. Эта не станет исключением.

Я взглянул на часы Patek Philippe. Без пятнадцати девять. Решив не переодеваться, остался в низких спортивных штанах и с голым торсом, демонстрируя результат тысяч часов, проведенных в зале. Пусть эта «надзиратель» с самого начала поймет, с кем имеет дело. Пусть оценит товар лицом.

Ровно в девять раздался звонок в дверь. Мария уже двинулась было открывать, но я жестом остановил ее.

– Я сам.

Медленно, с размахом распахнул тяжелую дверь, готовый выпустить на волю свою коронную ухмылку и очередную порцию хамства.

И замер.

Сценарий снова пошел наперекосяк.

В дверях стояла не унылая зануда в очках. Стояла она. В строгом, но отлично сидящем костюме цвета темного шоколада, с кожаным портфелем в одной руке и таким же холодным, стальным взглядом. Ее волосы, цвета воронова крыла, были убраны в безупречно тугой пучок, открывая изящную шею и тонкие жемчужные серьги. Но это была не главная деталь. Главное – ее поза. Абсолютно прямая, собранная, как у солдата перед парадом. И ее глаза.

Серые, ясные, они скользнули по мне, с головы до ног, по голому торсу, по мрамору прихожей, по открывающейся за моей спиной панораме роскоши, и в них не было ни тени восхищения, ни смущения. Была лишь холодная, аналитическая оценка. И безразличие. Глубокое, всепоглощающее безразличие.

– Чейз Харрингтон? – ее голос был ровным, низким, без единой нервозной вибрации. Он резал воздух, как лезвие. – Я Глория Синклер. Ваш новый надзиратель.

Слово «надзиратель» повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое. Она не использовала эвфемизмы. Она сразу обозначила суть их отношений.

Вошла без приглашения, ее каблуки отстукивали четкий ритм по полированному полу. Она поставила свой портфель на консоль из орехового дерева XVIII века, как будто это была стойка в дешевом мотеле.

Внутри меня все закипело. Адреналин, знакомый по схваткам, ударил в голову. Но это был другой вид адреналина. Не для борьбы. Для охоты.

Я медленно прикрыл дверь, давая ей еще раз оценить масштаб своих владений, своего мира. Затем подошел ближе, намеренно вторгаясь в ее личное пространство, заставляя ее задрать голову, чтобы встретиться с его взглядом. Я чувствовал, как напряглись мышцы моего пресса, и надеялся, что она это видит.

– Ну что ж, Глория… – намеренно растянул ее имя, вкладывая в него максимум снисходительности. – Выкладывай свои бумажки и начинай читать мне мораль. А я пока посмотрю, как долго ты продержишься, прежде чем попросишь селфи или просто пошлешь меня нахуй и свалишь.

Она не отпрянула. Не сделала ни шага назад. Ее взгляд встретился с моим, и в глубине этих серых озер я увидел не страх, а.. презрение. Легкую, почти незаметную усмешку, тронувшую уголки ее губ.

– Слушай сюда, мальчик, – это слово прозвучало из ее уст тихо, но с такой ледяной издевкой, что его будто ошпарили. – Ты мой проект. Твой отец платит мне не за твое вышколенное тело или этот пафосный птичник, – она сделала легкий жест рукой, очерчивая пространство пентхауса, – а за то, чтобы ты перестал быть позором для его фамилии. Ты будешь заниматься, когда я скажу. Ты будешь сдавать работы, когда я скажу. Твое селфи мне нужно только для идентификации трупа твоей академической успеваемости. Так что давай не будем тратить мое и твое, очевидно, бесцельно прожигаемое время. Где твой учебник по финансовому менеджменту?

Я стоял, оглушенный. Никто. Никто в моей жизни – ни друзья, ни враги, ни любовницы, ни слуги – никогда не позволяли себе говорить со мной в таком тоне. Ярость, горячая и знакомая, подступила к горлу. Но вместе с ней пришло и нечто другое. Острый, щекочущий нервы азарт. Дикое, животное любопытство.

– Иди нахуй, принцесса, – выдавил я, но моя коронная ухмылка сползла с лица, превратившись в напряженную гримасу.

– После тебя, ваше высочество, – парировала она, не моргнув глазом. Она открыла свой MacBook Air, явно не новый, но ухоженный, и села на мой диван из белоснежной кожи, как будто делала это каждый день. – Но сначала – финансы. Глава первая. Или тебе нужно, чтобы я разжевала всю информацию и положила в рот, как мамаша в детстве?

В моей голове пронеслось: «Вот сука. Настоящая, ебучая, ледяная сука». И к моему собственному удивлению, эта мысль сопровождалась не яростью, а странным, диким восторгом. Уголки губ сами собой поползли вверх, но это была не та ухмылка, которую я обычно использовал как оружие. Это была улыбка охотника, нашедшего, наконец, достойную добычу.

Я медленно подошел и опустился в кресло напротив нее, мой голый торс все еще был выставлен напоказ, но теперь это казалось глупым и по-детски наигранным.

– Ладно, надзиратель, – сказал я, и в моем голосе впервые зазвучало не хамство, а вызов. – Покажи, на что ты способна.

Война была объявлена. И я, Чейз Харрингтон, к своему величайшему удовольствию, понимал, что наконец-то встретил равного противника.

ГЛАВА 3.

Чейз

Мой пентхаус. Утро, слишком чертовски раннее.

Сославшись на то, что еще не привел себя в божеский вид после утренней тренировки, я пошел принять душ.

– Глория Синклер. Ваш новый надзиратель.

Эти слова все еще стояли у меня в ушах, как назойливый мотив дерьмовой песни. Надзиратель. Блядь. Она даже не пыталась придумать что-то покрасивее. «Тьютор». «Академический куратор». Хуй там. Она сразу назвала вещи своими именами.

Я стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя остатки вчерашней текилы и ощущение, что меня только что переиграли. Эта сука. Эта наглая, высокомерная сука с глазами, как у снайпера, посмотрела на меня, на мой дом, на всю мою жизнь, как на кусок дерьма на подошве своего дурацкого бомжатского каблука.

Выйдя из ванной, наскоро вытерся и натянул первые попавшиеся штаны. Мне было плевать. Пусть видит меня таким – небритым, злым, с мокрыми волосами. Пусть знает, с кем связывается.

Она ждала меня в гостиной, уже устроившись за моим столом с ее потрепанным макбуком. И не просто сидела. Она занимала позицию. Как генерал перед битвой.

– Мы начнем с финансового менеджмента, – заявила она, не удостоив меня даже взглядом. – У тебя долг по трем темам. У нас три часа.

Я фыркнул, плюхнувшись на диван напротив.

– Три часа? У меня через час тренировка.

– Нет, – она даже не подняла глаз от экрана. – Теперь ее нет. Твое расписание принадлежит мне. Как и твое время. И, пока мы не закрыли этот долг, ни о каких тренировках речи не идет.

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки ярости.

– Ты не имеешь права отменять мои тренировки! Ты здесь, чтобы помогать мне с учебой, а не ломать мою спортивную карьеру!

Наконец она посмотрела на меня. Ее взгляд был таким же холодным, как пол в ванной без подогрева.

– Я здесь для того, чтобы ты сдал сессию. И если для этого мне придется приковать тебя наручниками к батарее, я это сделаю. Твоя «спортивная карьера» интересует меня ровно настолько, насколько она влияет на твои оценки. Сейчас ее влияние негативное. Значит, она уходит в утиль. Открывай учебник. Глава пятая.

Я не двинулся с места. Мы устроили настоящую дуэль взглядов. Я пытался прожечь ее своим презрением, но она была как скала. Непробиваемая.

– Знаешь что? – я сказал, и мой голос прозвучал тише, опаснее. – Иди нахуй. Просто иди нахуй со своими учебниками. Мой отец не будет платить тебе, если ты не выполнишь свою работу.

Она медленно закрыла макбук.

– А ты уверен? – ее голос был шепотом, но он резал, как лезвие. – Потому что в контракте черным по белому написано: «Полный контроль над расписанием подопечного для достижения академических результатов». Если я сообщу твоему отцу, что ты саботируешь процесс, отказываясь заниматься, кто, по-твоему, окажется в пролете? Я, которая честно пытается делать свою работу? Или ты, избалованный мажор, который не может заставить себя прочитать три главы?

Черт. Полная лажа. Она была права. И знала это, играла грязно, используя правила, которые установил мой же отец.

Я сдался. С громким, яростным вздохом я скинул со спинки дивана ноги на пол и подошел к столу.

– Ладно. Говори, что там у тебя за херня, в которую я должен вникать.

Она снова открыла макбук, победа была написана у нее в глазах. Маленькая, холодная сука.

– Мы анализируем кейс. Прибыльность проекта. Открой файл на моем рабочем столе. Название «Воронцовские заводы».

Я сел, с трудом уместив свои длинные ноги под столом, и начал читать. Цифры плясали перед глазами. Дебильный поток, амортизация, маржинальность, дичь какая… Это было так скучно, что хотелось вырвать себе глаза.

– Боже, – я провел рукой по лицу. – Это пиздец как неинтересно. Кто вообще это придумал?

– Мир взрослых, Чейз, – ее голос прозвучал прямо у моего уха. Она встала и нависла надо мной, указывая пальцем на экран. – Тот самый мир, в котором твой отец зарабатывает деньги, которые ты так любишь тратить. Сконцентрируйся. Рассчитай NPV для этого проекта.

– А зачем? – я огрызнулся, откидываясь на спинку стула и глядя на нее. – У моего отца есть целый штат финансовых аналитиков, которые делают эту хуйню.

– И один из них когда-нибудь может оказаться тобой, – парировала она. – Или, что более вероятно, ты будешь тем, кто подписывает их отчеты.

И если ты не поймешь, что они там написали, они будут обводить тебя вокруг пальца, а ты будешь подписывать своей дурацкой подписью, пока твоя империя не рухнет. Тебе это нравится? Быть марионеткой?

Ее слова попали в цель. Точнее, чем любой удар на ковре. Я ненавидел быть марионеткой. Я ненавидел, когда мной управляют. А она… она просто указывала на очевидное.

– Хорошо, – проскрипел я. – Покажи мне, как считается этот гребаный NPV.

И она показала. Объясняла медленно, методично, с убийственным спокойствием. И самое ужасное, что я начал понимать. Не потому, что мне было интересно, а потому, что ненавидел чувствовать себя идиотом перед ней.

После двух часов ада она наконец позволила мне сделать перерыв. Я встал, чувствуя, как у меня затекла спина, и подошел к окну, глядя на Центральный Парк.

– Ну что? – ее голос донесся сзади. – Удовлетворен? Ты только что самостоятельно проанализировал инвестиционный проект на пятьдесят миллионов долларов.

– Я удовлетворен тем, что это кончилось, еще бы немного, и кончился бы я, – буркнул я, не оборачиваясь.

Она подошла и встала рядом. Мы молча смотрели на город.

– Знаешь, – сказала она после паузы, – для парня, который утверждает, что ненавидит все это, ты схватываешь довольно быстро. Когда не строишь из себя придурка с завышенным самомнением.

Я обернулся к ней. Она смотрела на меня не с презрением, а с.. любопытством?

– Не привыкай, – я ухмыльнулся. – Я сегодня, наверное, просто выспался.

Уголки ее губ дрогнули. Почти улыбка.

– Значит, мне нужно следить, чтобы ты и дальше высыпался. Расписание на завтра: подъем в семь. Беговая дорожка. Потом макроэкономика.

– В семь? Блядь, Глория, это же бесчеловечно!

– Жизнь жестока, мальчик, – она повернулась и пошла к своему портфелю. – А теперь я ухожу. У меня есть дела поважнее, чем развлекать тебя.

И она ушла. Оставив меня одного с цифрами в голове и со странным, непонятным чувством, что сегодня я проиграл еще один раунд. Но впервые за долгое время… мне было не так скучно.

––

Глория

Вечер. Моя квартира в Бруклине.

Я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней и закрыла глаза. Адреналин постепенно отступал, оставляя после себя глухую, изматывающую усталость. День был долгим. Слишком долгим.

Провести три часа, пытаясь впихнуть знания в упрямую, накачанную голову Чейза Харрингтона, было все равно что пытаться пробить стену собственным лбом. Но… черт возьми, у меня получалось. По капле. По миллиметру.

Я прошла в свою крошечную кухню и поставила чайник. Руки слегка дрожали. От ярости? От напряжения? Или от чего-то еще?

Он был невыносим. Наглый, испорченный, избалованный ребенок в теле греческого бога. Каждое его слово, каждый взгляд были пропитаны привилегированностью и уверенностью, что мир крутится вокруг него. И все же…

Я вспомнила, как он смотрел на меня, когда я объясняла ему те самые формулы. Сначала с ненавистью. Потом с раздражением. А потом… с упрямым, неохотным интересом. Как будто его мозг, несмотря на все его сопротивление, начал работать.

– Когда не строишь из себя придурка.

Я сказала это ему. И это была правда. Под всей этой броней хамства и сарказма был острый, живой ум. Ум, который привык побеждать. И он ненавидел проигрывать. Даже в таком скучном деле, как финансы.

Чайник засвистел. Я заварила чай и пошла в свою спальню-гостиную. На тумбочке стояла фотография: я и Эдди, два года назад, в Центральном Парке. Она смеялась, обняв меня за плечи. Теперь ее улыбка была другой. Уставшей. Полной боли.

Я взяла фотографию в руки.

– Я справлюсь, Эдди, – прошептала я. – Я сделаю это. Ради тебя.

Мысль о Чейзе снова всплыла в памяти. Его ухмылка. Его «иди нахуй». Его… голый торс, который он так любил демонстрировать, как дешевый трюк.

Я с силой поставила фотографию на место. Нет. Я не позволю ему меня отвлечь. Он был средством. Инструментом. Очень дорогим, очень раздражающим инструментом для достижения моей цели.

Но почему-то, когда я закрывала глаза, я видела не его насмешливую ухмылку, а тот момент у окна. Когда он стоял ко мне боком, глядя на город, и в его позе была не просто надменность, а.. одиночество. Такое же глубокое, как океан за окнами его пентхауса.

Я встряхнула головой, отгоняя эти мысли. Сентиментальность – это роскошь. А у меня ее не было. Только долг. И война, которую я была намерена выиграть.

Завтра снова в бой.

ГЛАВА 4.

Чейз

Тренажерный зал NYU. Утро.

Привычные удары по груше. Казалось бы, мое обычное утро в зале. Но, чтоб его! В моей голове мысли только об этом пиздеце, в который я вляпался по самое не балуй. Все эти цифры, графики, формулы, хуюрмулы, которые Глория вбивала мне в голову последние три дня. Глухой, влажный звук удара наполняет зал. Представляю ее лицо на месте груши. Помогает херово, вообще ноль эффекта.

– Эй, Харрингтон, полегче! Ты ж испортишь мне инвентарь! – кричит кто-то из команды.

Нахуй. Пусть рвется. Как и все в этой жизни, что нельзя купить или сломать.

После тренировки я иду в душевую. Горячая вода обжигает кожу, но не может смыть ощущение, что я – подопытный кролик. Ее кролик, если не крыса. Эта мысль сводит с ума.

– Чейз! – раздается голос Тревора. Он заходит в душевую, сияя ухмылкой с похмелья. – Ну что, как там твоя… надзиратель? Уже сбежала в слезах-соплях?

Я резко закрываю кран и хватаю полотенце.

– Нет.

– Серьезно? – Тревор прислоняется к кафельной стене. – Блядь, да она железная. Что ты делал? Я бы уже предложил ей тройничок с Оливией, чтобы она охуела и отстала.

– Не прокатит, – я вытираюсь, чувствуя, как напрягается спина. – Она не из таких.

– О, все они «из таких», братан, – Тревор подмигивает. – Просто нужно найти правильную цену. Или припугнуть. Устроим ей маленький сюрприз сегодня после пар? Покажем, что чужакам-побирушкам тут не рады.

Идея заманчива. Очень. Но что-то во мне сопротивляется. Не из-за нее. Из-за принципа. Я не хочу, чтобы Тревор и его свора думали, что я не могу справиться с одной жалкой девчонкой сам.

– Не надо, – говорю я, натягивая штаны. – Я сам разберусь.

– Твои похороны, – пожимает плечами Тревор. – Мы будем в «Лайтере» с девочками. Присоединяйся, когда надоест играть в школу.

Он уходит. Я остаюсь один. Мысль о том, чтобы снова видеть ее лицо, вызывает во мне странную смесь ярости и.. предвкушения. Как перед сложной схваткой. Я ненавижу ее. Но, черт возьми, она заставляет меня чувствовать себя живым. Живее, чем любая вечеринка Тревора.

––

Глория

Библиотека бизнес-школы. Полдень.

Я пришла заранее, чтобы занять лучший стол – в углу, подальше от посторонних глаз. Разложила свои материалы, составила план на сегодня. Макроэкономика. Теории потребления. Скучно, сухо и совершенно необходимо.

Чейз появляется ровно в назначенное время. Это уже прогресс. Он не смотрит на меня, плюхается на стул, откидывается на спинку. Он в своем обычном состоянии – раздраженная греческая статуя с этим неизменно надменным видом правителя мира.

– Ну? – он бросает свой рюкзак на пол. – Какое сегодня дерьмо мы будем разжевывать?

Я смотрю на него поверх планшета.

– Приятно видеть, что твое утонченное красноречие никуда не делось. Сегодня мы разбираем Кейнса и теорию потребления.

– О, боже, – он закатывает глаза так настоящая королева драмы, будто в плохой мыльной опере. – Еще один мертвый мужик, который думал, что знает, как надо тратить деньги.

– В отличие от тебя, он хотя бы понимал, откуда они берутся, – парирую я. – Открой учебник. Глава седьмая.

Он с силой хлопает книгой, заставляя пару студентов за соседним столом вздрогнуть. Я не моргаю.

Мы начинаем. Он бубнит что-то под нос, делает вид, что читает. Я чувствую, как его внимание уплывает. Он смотрит в окно, на свой телефон, куда угодно, только не в книгу.

– Сконцентрируйся, Чейз.

– А ты не отвлекай меня, Глория.

– Я здесь для того, чтобы отвлекать тебя от твоей гениальной карьеры профессионального бездельника.

Он резко поворачивается ко мне, и его глаза вспыхивают.

– А ты знаешь, что? Может, мне нравится быть бездельником. Может, мне нравится тратить папочкины бабки и ебаться с кем попало. И ты знаешь, почему? Потому что я могу.

Я откладываю карандаш. Игра в его правила? Пожалуйста.

– Поздравляю. Ты достиг пика человеческой эволюции. Сидишь на шее у папочки, пока он решает, что тебе можно дышать, а что – нет. Очень по-взрослому. Очень независимо. Настоящий альфа-самец.

Его лицо искажается. Я попала в больное место. Он ненавидит, когда ему напоминают, кто на самом деле дергает за ниточки.

– Лучше сидеть на шее у папочки, чем торговать своим захудалым интеллектом тому, кто больше заплатит, – он шипит, наклоняясь ко мне через стол. – По крайней мере, я честен в том, кто я есть. А ты? Ты просто наемница. Дорогая, хорошо одетая, но проститутка.

Слова должны ранить. Но они лишь укрепляют мою решимость. Я позволяю себе медленную, ледяную улыбку.

– Милый мальчик, – говорю я почти нежно. – Ты даже не представляешь, насколько ты прав. Но есть одна разница. Я знаю, кто я, и знаю, зачем я здесь. А ты? Ты понятия не имеешь, кто ты без папиных денег и маминых связей. Ты пустышка в дорогой упаковке. И самое смешное? Ты даже не видишь, насколько это очевидно со стороны.

Он замирает. Его дыхание сбивается. Он смотрит на меня так, будто я только что плюнула ему в душу. И, возможно, так оно и есть.

– Вот сука, – выдыхает он. Но в его голосе нет прежней ярости. Есть что-то другое. Шок. И, возможно, капля уважения.

Мы сидим в гробовой тишине. Он больше не смотрит в окно. Он смотрит на меня. Изучает. Как будто видит впервые.

– Ладно, – наконец говорит он, и его голос хриплый. – Покажи мне этого долбаного Кейнса. Давай закончим с этим, заебался уже.

И мы возвращаемся к учебе. Но что-то изменилось. Воздух стал чище. Острее. Мы больше не просто надзиратель и подопечный. Мы два противника, которые наконец-то измерили глубину ненависти друг друга и нашли на дне нечто, отдаленно напоминающее понимание.

Он начинает читать. Вслух. И на этот раз он действительно вникает. Задает вопросы. Грубые, саркастичные, но вопросы. Я отвечаю. Тоже с сарказмом. Это наше новое поле боя. И, черт возьми, оно куда интереснее прежнего.

Когда время занятия подходит к концу, он закрывает учебник.

– Ну что? – он смотрит на меня, и в его глазах снова появляется знакомая искорка дерзости. – Довольна, надзиратель? Я был сегодня паинькой?

– Сравнительно, – говорю я, собирая вещи. – Для тебя – просто образцовый студент.

Он хмыкает.

– Может, за такие успехи я заслужил поощрение? Ужин, например.

Я замираю. Это что? Новая тактика? Подкуп?

– Ужин не входит в мой контракт. Только твое образование. И, насколько я вижу, его едва хватает на перекус.

– Ой, да ладно тебе, – он встает, его рост снова давит на меня. – Живешь же ты не только работой. Или в твоей унылой жизни нет места для нормальной еды?

Это ловушка. Я это знаю. Но отступать не в моих правилах.

– Моя «унылая жизнь», как ты ее называешь, включает в себя оплату счетов и заботу о больной бабушке. Ужины в ресторанах с мажорами в нее не входят.

– Я угощаю, – настаивает он. Его взгляд становится серьезнее. – Без подвоха. Просто… еда. Чтобы отдохнуть от всей этой… – он делает жест, указывая на учебники.

Я смотрю на него. На этого избалованного, невыносимого, сложного парня, который внезапно предлагает перемирие. Это глупо. Опасно. Но… заманчиво. Как прыжок с обрыва.

– Хорошо, – говорю я, и мое собственное согласие удивляет меня. – Но только если это не какой-нибудь пафосный помойный бак с золотыми унитазами. Мне нужна нормальная еда.

Уголки его губ ползут вверх в самой искренней улыбке, которую я у него видела.

– Договорились, Синклер. Увидимся в восемь. Не опаздывай.

Он разворачивается и уходит, оставив меня одну с грудой учебников и с растущим ощущением, что я только что совершила огромную ошибку. Или… открыла новую, еще более опасную главу нашей войны.

ГЛАВА 5.

Чейз

Мой пентхаус. Вечер.

Я стою перед гардеробом и чувствую себя идиотом. Приехали, блядь, я раздумываю, что же надеть на этот… ужин? Это не свидание. Абсолютно точно не свидание. Это тактический маневр. Разведка боем. Да, именно так.

Скидываю на пол стопку футболок с провокационными принтами и в итоге выбираю простую черную водолазку и темные джинсы. Выглядит… нормально, даже слишком. Не особо пафосно, но и не просто. Идеально, чтобы ее раздражать своей адекватностью.

В голове стучит мысль: а что, если это ловушка? Что, если она явится с диктофоном и будет вытягивать из меня компромат? Или того хуже – будет читать лекцию о монетарной политике за десертом. Я смеюсь про себя, уже началась шиза, всем здрасьте.

Но нет, ожидания не оправдались. В ее глазах сегодня было что-то другое. Не только лед и сталь. Было любопытство. Такое же, как у меня.

Ровно в восемь раздается звонок. Я делаю глубокий вдох, прогоняю всю эту хрень из головы и открываю.

Она стоит в дверях. Не в своем обычном строгом секретутском костюме. На ней простое черное платье, без всяких побрякушек. Волосы распущены и лежат тяжелой волной на плечах. Выглядит… черт, выглядит, я бы даже сказал, потрясающе. Опасно.

– Я не опоздала, – говорит она вместо приветствия.

– Вообще-то, опоздала на тридцать секунд, – парирую я, пропуская ее внутрь. – По контракту, полагается штраф.

Она проходит мимо меня, и я ловлю легкий аромат – не духов, а чего-то чистого, типа мыла или шампуня. Свежего. Не так уж и плохо.

– В контракте нет пункта о штрафах за опоздание на ужин, который не входит в мои обязанности, – она окидывает взглядом прихожую. – Так, где этот знаменитый ужин? Я ожидаю увидеть личного шеф-повара.

– Разочарую. Шеф-повар сегодня уволен. Придется довольствоваться моим обществом и едой на вынос.

Она поднимает бровь. Забавное выражение физиономии.

– Ты заказал еду на вынос?

– Не я. Мой помощник. И это не просто еда. Это лучшие буррито в Нью-Йорке. С того ларька в Бруклине, про который ты вчера упоминала.

Она замирает. Я вижу, как в ее глазах мелькает удивление. Она не ожидала, что я запомню такую ерунду.

– О, – это все, что она говорит.

М-да, так на мои жесты доброты еще не реагировали.

Я веду ее в гостиную, где на низком столе уже разложены картонные коробки с едой. Открываю холодильник.

– Вино? Виски? Сок для младенцев? – какого-то черта решаю побыть клоуном этого вечера. Что за пиздецки стремные шуточки, Чейз…

– Воду, пожалуйста, – буднично ответила она, спасая меня от унижения за искрометный юмор. Ну и ахуенно, хотя я не против позориться до конца.

– Скучно, – достаю две бутылки воды и сажусь напротив нее на диван. – Но ладно. Твои правила, так и быть.

Мы едим молча. Первые несколько минут уходят на то, чтобы разрушить эту стену неловкости. Уровень дискомфорта стремительно растет, неприятное ощущение… Она ест аккуратно, я – как голодный волк после тренировки.

– Ну? – говорю я наконец, откладывая пустую коробку. – Как тебе непафосная еда с мажором?

Она медленно кладет свой буррито.

– Съедобно. Для начала.

– Высокая оценка от тебя, – я ухмыляюсь. – Почти комплимент.

– Не привыкай.

Мы снова смотрим друг на друга. Тишина становится густой, наэлектризованной. Я чувствую, как напрягаются мышцы. Как перед схваткой.

– Так зачем все это, Чейз? – она спрашивает прямо. Без предисловий. – В чем подвох? Ты хочешь, чтобы я расслабилась и снизила требования? Или это новая тактика – завоевать доверие?

Я откидываюсь на спинку дивана, протягиваю ноги.

– А может, мне просто надоело, что ты смотришь на меня, как на говно на подошве. Может, я хочу посмотреть, какая ты, когда не играешь роль надзирателя.

– Я всегда играю роль надзирателя, пока твой отец платит мне.

– Не сейчас, – я наклоняюсь вперед, упираюсь локтями в колени. – Сейчас он не платит. Сейчас мы просто два человека, которые едят буррито. Так какая Глория, когда не работает, не строит из себя злобную тетку?

Она отводит взгляд, смотрит на огни города за окном.

– Усталая.

Этот простой ответ бьет неожиданно сильно. В ее голосе нет ни сарказма, ни защиты. Только усталость. Та самая, что копится годами.

– Расскажи, – говорю я тише, что-то веселость сразу пропала.

Она поворачивается ко мне, и в ее глазах снова появляется сталь.

– Зачем? Чтобы ты мог использовать это против меня? Нет уж. Давай лучше ты расскажешь, почему такой умный парень, который за три дня схватывает то, что другим не дается за месяц, так остервенело саботирует свою учебу.

Я фыркаю.

– Потому что это скучно, тупо занудство, как у задрота-ботана! Потому что это не мое! Потому что мой отец пытается слепить из меня свою копию, а я не хочу ею быть! Я хочу…

– Что? – она не дает мне закончить.

– Что ты хочешь, Чейз? Кроме как тратить деньги и ломать жизни?

Я вскакиваю с дивана, меня переполняет знакомая ярость.

– Я хочу, чтобы меня воспринимали всерьез! Не как сына Картера Харрингтона, а как меня! Но никто не видит дальше моего банковского счета! Блядь, никто!

– Добро пожаловать в реальный мир, – ее голос звучит спокойно, но в нем нет насмешки. – Большинство людей судят по обложке. Твоя задача – заставить их прочитать книгу. А вместо этого ты просто плюешь на них с высоты своего пентхауса и удивляешься, почему они тебя ненавидят.

Я останавливаюсь, сжимаю кулаки. Она снова права. Черт возьми, как же она всегда права.

– Ты думаешь, это легко? – я поворачиваюсь к ней. – Быть таким, как я? Все от тебя чего-то хотят. Все пытаются что-то получить. Друзья, девушки… даже ты. Кругом меркантильность, пусть и тщательно прикрытая.

– Я ничего от тебя не хочу, кроме твоих оценок.

– Ага, конечно. Только ради оценок ты сейчас здесь.

– Именно так.

Мы снова замерли. Два врага на поле боя, уставшие от битвы, но не знающие, как сложить оружие.

– Знаешь что? – говорю я, и голос мой срывается. – Иногда я смотрю на тебя и вижу то же самое, что и в себе. Ты тоже заперта в клетке. Только твоя клетка – из долгов и обязанностей. А моя – из денег. Но суть-то одна. Мы оба не свободны.

Она смотрит на меня, и ее лицо смягчается. Всего на секунду. Но я это вижу.

– Возможно, – она произносит это слово так тихо, что я почти не слышу.

Потом она встает.

– Мне пора. Завтра рано вставать.

Я провожаю ее к двери. Она останавливается на пороге.

– Спасибо за буррито.

– Не за что.

Она уходит. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней лбом. В голове каша. Ярость, недоумение, и какое-то новое, незнакомое чувство. Не ненависть. Что-то гораздо более опасное.

––

Глория

Такси по пути в Бруклин.

Что, черт возьми, только что произошло?

Я смотрю на темные улицы Манхэттена за окном такси, но вижу его лицо. Его настоящее лицо, без маски наглого ублюдка. Я вижу усталость в его глазах. Разочарование. И ту же самую ярость, что живет во мне, только направленную в другую сторону.

Он сказал, что мы в одной клетке.

И самый ужас в том, что он прав.

Я всегда думала о нем как о избалованном ребенке, который ноет от скуки. Но сегодня… сегодня я увидела человека, который ненавидит ярмо своих привилегий так же сильно, как я ненавижу ярмо своей бедности.

Это меняет все. И одновременно ничего не меняет.

Мой телефон вибрирует. Софи.

«Ну что, как твое свидание с принцем на белом Porsche? Он уже предложил тебе купить остров?»

Я смотрю на сообщение и не могу заставить себя ответить с сарказмом. Потому что это не было свиданием. Это было… перемирием. Опасным, хрупким и совершенно непредсказуемым.

Я пишу назад: «Никакого острова. Только буррито. И разговор».

«Разговор? О чем вы, интересно, говорили? О биржевых индексах?»

«О клетках», – отправляю я и выключаю телефон.

Я закрываю глаза. Я должна быть умнее. Я не могу позволить себе чувствовать к нему что-то, кроме профессиональной холодности. Это опасно. Для меня. Для Эдди. Для всего, ради чего я работаю.

Но когда я вспоминаю, как он сказал: «Иногда я смотрю на тебя и вижу то же самое, что и в себе», что-то сжимается у меня внутри.

Это война. И сегодня вечером мы с Чейзом Харрингтоном, возможно, совершили самую большую ошибку – мы увидели в друг друге людей.

А на войне сострадание к врагу – это первая ступень к поражению.

Или… к чему-то такому, чего я боюсь даже назвать.

ГЛАВА 6.

Чейз

Тренировочный зал NYU. Следующий день.

Я вкладываю в каждый удар по груше всю свою ебучую растерянность. Весь этот спектакль одного актера со вчерашним вечером. Каждое ее слово, каждый ее взгляд. «Мы оба не свободны». Блядь. Почему она всегда фигачит в самую точку?

Груша отскакивает с дурацким глухим звуком. Я снова представляю себе ее лицо. Не то, холодное и надменное, а другое – уставшее, с размягченными чертами, когда она сказала «возможно».

– Эй, Харрингтон! – кричит тренер. – Ты ее на части порвешь! Успокойся уже!

Нахуй успокоиться. Какое чувство дежавю, чтоб его. Я не могу успокоиться. Во мне сейчас бурлит какая-то гремучая смесь из ярости, недоумения и.. интереса. Острого, как бритва, интереса. К какой-то попрошайки-выскочке, которая посмела встать мне поперек горла.

После тренировки Тревор ловит меня у выхода.

– Ну что, братан? Где ты вчера завис? Мы тебя ждали. Оливия специально для тебя свою новую подружку-модель привела.

– Занят был, – бурчу я, протирая лицо полотенцем.

– Чем? – Тревор подмигивает. – А, понял. Разбирался со своей надзирательницей. Ну что, сломал ее? Или… – его взгляд становится грязным, – сломал о нее?

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Что-то во мне сжимается в тугой, опасный клубок.

– Закрой ебальник, Тревор.

– О, серьезно? – он смеется. – Ты что, в нее втюрился? Блядь, Чейз, мы же договорились – поиграли и бросили. Или она так хорошо сосет, что ты забыл, какого хрена она здесь вообще оказалась?

Я не думаю. Я просто действую. Моя рука сама сжимается в кулак, и я с размаху бью его в челюсть. Тревор с глухим стоном отлетает к стене.

– Повтори, – я шиплю, стоя над ним. – Повтори, что ты только что сказал.

Тревор потирает челюсть, смотрит на меня с шоком и злобой.

– Ты совсем ебанулся? Из-за какой-то шлюхи?

Я наклоняюсь, хватаю его за шиворот.

– Она не шлюха. Она… – я запинаюсь. Кто она? Черт возьми… Я и сам не знаю. – Она никто. Но это «никто» – мое дело. Понял? Мое. Свали по-хорошему, пока я тебе что-нибудь не сломал.

И отпускаю его. Он медленно встает, плюя кровью на пол.

– Тронулся. Приплыли нахуй. Ладно. Понял. Ты сам напросился. Посмотрим, что скажет твой папуля, когда узнает, что его золотой мальчик трахает свою прислугу.

Он разворачивается и уходит. Я остаюсь один в пустом коридоре, с окровавленными костяшками и с ебучей дырой в груди. Что, блядь, я наделал? Что это вообще было? Какое мне дело до нее, до слов Тревора? Достало. Крыша начала течь.

––

Глория

Кофейня возле кампуса. Тот же день.

Я пью свой кофе и пытаюсь сосредоточиться на конспектах. Безуспешно. Мозг отказывается воспринимать что-либо, кроме вчерашнего вечера. Его слова. Его признание. «Мы оба не свободны».

Черт возьми, этот сопляк угадал… Он нашел мое слабое место. Не деньги, не статус. Понимание.

Дверь в кофейню с силой распахивается. Входит Чейз. Он выглядит… другим. Взъерошенным. Глаза горят каким-то лихорадочным блеском. На его костяшках ссадины.

Он подходит к моему столику и плюхается на стул, не спрашивая разрешения.

– Ты довольна?

– Всегда, – отвечаю я, откладывая планшет. – Но сегодня особенно. Что случилось с руками? Решил помериться силами со стеной? Или повыпендриваться перед девочками?

– С Тревором, – хрипит он. – Он о тебе говорил всякую хуйню.

Я замираю. Внутри все холодеет.

– И что? Ты вступился за мою честь? Какой благородный рыцарь.

– Заткнись, Глория. Просто заткнись. Мне тупо не в кайф, когда что-то идет не так. Ни слова больше. Тема закрыта.

Он смотрит на меня, и в его взгляде столько боли и злости, что у меня перехватывает дыхание.

– Ты… – он начинает и замолкает, сжимая кулаки. – Ты вчера вскрыла меня, как дешевую консервную банку. Выпустила всю эту дикую дрянь изнутри. И знаешь что? Мне это не понравилось. Мне это пиздец как не понравилось!

– Добро пожаловать в клуб, – говорю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. – Мне тоже не понравилось, что ты увидел во мне человека, а не просто препятствие.

Мы сидим молча. Напряжение, между нами, такое густое, что его можно резать ножом.

– Знаешь, что я понял? – говорит он наконец. – Что мы оба ебанулись. Ты ненавидишь меня за мои деньги. А я ненавижу тебя за то, что ты видишь меня насквозь. Мы идеальная пара, блядь, обделенных и ахиревших.

Я не могу сдержать короткий, резкий смешок, принимая саркастичное выражение лица.

– Это самое идиотское признание, которое я когда-либо слышала. Ты себя хоть слышишь?

– А ты ожидала шекспировских сонетов? – он ухмыляется, но в его улыбке нет веселья. – Извини, я не для этого настроен. Я сейчас либо тебя трахну здесь, на этом столе, либо убью. Выбирай.

Мое сердце замирает, потом начинает биться с бешеной скоростью. Это не предложение. Он совсем свихнулся! Хам ублюдский.

Это был вызов. И пока самый опасный из всех, что он бросал.

– Ты не посмеешь сделать ни то, ни другое, – говорю я, вставая. Мои колени дрожат, но я надеюсь, что он этого не видит. – Потому что тогда твой отец не заплатит мне. А ты останешься без своего личного зрителя в твоем ебучем цирке.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он резко встает и хватает меня за руку. Его пальцы обжигают кожу.

– А может, мне плевать на его деньги? – он говорит это так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице. – Может, я просто хочу посмотреть, какая ты на вкус, когда перестаешь быть железной сукой.

Я вырываю руку. Мне нужно уйти. Сейчас же. Потому что, если я останусь еще на секунду, я сделаю что-нибудь невероятно глупое. Вроде того, чтобы поцеловать его. Или ударить. Прямо по самым яйцам. Или и то, и другое одновременно.

– На следующей неделе у тебя промежуточный тест по макроэкономике, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Учи. А не будешь – я позвоню твоему отцу и расскажу, как ты тратишь время на угрозы и драки с друзьями.

Я разворачиваюсь и ухожу. Чувствую его взгляд у себя на спине. Жгучий. Голодный. Опасный.

И самое ужасное? Часть меня хочет обернуться.

ГЛАВА 7.

Глория

Библиотека бизнес-школы. Неделя спустя.

Тишина в библиотеке была оглушительной, но громче нее звучало лишь напряжение, витавшее между нами. Мы сидели напротив друг друга, разделенные столом, грудами учебников и целой пропастью взаимной, яростной неприязни, которая за последние дни стала лишь острее.

Чейз листал страницы учебника по макроэкономике с таким видом, будто разглядывал особенно отталкивающее насекомое. Он не смотрел на меня. С того самого дня в кофейне он почти не смотрел мне в глаза. Но я чувствовала его взгляд на себе каждую секунду, когда он думал, что я не вижу. Жгучий, неотступный.

– Ладно, – он швырнул книгу на стол, заставив вздрогнуть пару студентов. – Я закончил. С этой главой покончено.

Я не отрывала взгляда от своего планшета, где проверяла его последнее эссе.

– Поздравляю. Теперь открой приложение и пройди тестовый модуль. Главы с четвертой по шестую.

– Ты тронулась? – его голос был низким, опасным шепотом. – Я уже три часа тут сижу. У меня мозги кипят, сейчас потекут из ушей.

– Прекрасно, – я наконец подняла на него глаза. – Значит, они хотя бы работают. В отличие от твоего чувства ответственности. Приложение. Сейчас.

Он не двигался, лишь сжал кулаки. Ссадины на костяшках уже зажили, но шрамы, похоже, остались глубже.

– Знаешь, что мне надоело больше всего? Твой тон. Этот ебучий, снисходительный тон, будто ты – воплощение здравого смысла, а я – плешивый даун, который не может зашнуровать ботинки без твоей помощи.

Я медленно отложила планшет, сложила руки на столе.

– Если бы ты мог самостоятельно зашнуровать ботинки в плане учебы, я бы здесь не сидела. А пока факты говорят сами за себя. Приложение, Чейз. Не заставляй меня повторять.

Мы снова устроили дуэль взглядов. Библиотека словно затаила дыхание вокруг нас. Он ненавидел меня в эту секунду. Я чувствовала это каждой клеткой. И я отвечала ему тем же. Эта ненависть была живой, дышащей сущностью между нами.

– Хорошо, – он выдохнул, и в его голосе послышалась новая, опасная нота. – Давай сыграем.

– Я здесь не для твоих детских игр.

– О, это именно детская игра, – он наклонился через стол, его глаза сузились. – Только правила другие. На каждый правильный ответ в этом долбаном тесте… ты отвечаешь на мой вопрос. Честно.

Я рассмеялась. Коротко, беззвучно.

– Ты серьезно? Это что, детский сад? «Угадай, какой у меня любимый цвет?» Ты, конечно, младше, но не до такого же уровня.

– Зассала? – он ухмыльнулся. – Боишься, что я задам не тот вопрос? Или боишься своих ответов?

Черт возьми. Он снова пытался выманить меня на свою территорию. На территорию личного. И самое ужасное, что это работало. Мне было любопытно. А любопытство – это первый шаг к капитуляции.

– Ладно, – сказала я, поддаваясь импульсу, о котором потом точно пожалею. – Но только если ты наберешь выше 90%. Ниже – и ты остаешься без ужина сегодня. Вообще без еды.

Его глаза вспыхнули азартом.

– По рукам. Начинай, надзиратель.

Он взял телефон, открыл приложение. Я наблюдала, как он сосредоточенно водит пальцем по экрану, его лоб наморщился. Он был чертовски красив, когда концентрировался. Я тут же отогнала эту мыслю, как предательскую.

Через пятнадцать минут он с триумфом швырнул телефон на стол.

– Девяносто два, сука. Заткнись и слушай.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

– Я вся во внимании.

– Почему ты так себя ненавидишь? – его вопрос ударил, как обухом по голове. Он был тихим, но абсолютно серьезным.

– Что? – я не поняла.

– Ты слышала. Ты умна, целеустремленна, чертовски сексуальна, если убрать твой ледяной фасад. Но ты хоронишь себя за этой стеной из долгов, работы и ответственности. Как будто не заслуживаешь ничего, кроме борьбы. Почему?

Я онемела. Ни один из возможных его вопросов – о моем прошлом, о страхах, даже об Эдди – не был бы таким болезненным. Он снова увидел слишком много.

– Это не ненависть, – выдавила я, чувствуя, как предательский жар поднимается к щекам. – Это взрослая жизнь. Та самая, о которой ты знаешь только понаслышке. Следующий модуль. Главы семь-девять.

– Ага, конечно, – он не отводил взгляда. – Беги. Как всегда. В свою удобную конуру. Потому что там безопасно. Там не нужно чувствовать.

– Хватит, Чейз! – мой голос сорвался, заставив пару человек за соседним столом обернуться. Я понизила тон, шипя: – Твоя работа – учиться. Моя – заставлять тебя. Не пытайся быть моим психоаналитиком. Ты для этого слишком… молод.

Я знала, что это попадет в цель. Его лицо исказилось от обиды и гнева.

– Да? А по-моему, я как раз подходящего возраста, чтобы понять, когда передо мной трусиха, которая прячется за свою никчемную праведность.

Я вскочила, собирая вещи. Мне нужно было уйти. Сейчас же. Потому что еще секунда – и я либо заору на него во всю глотку, либо разрыдаюсь. И то, и другое было неприемлемо.

– Мы закончили на сегодня, – сказала я, стараясь говорить ровно. – Завтра в восемь. Не опаздывай.

– Бежишь, Глория? – его голос преследовал меня, пока я шла к выходу. – Как всегда? Когда становится жарко?

Я не обернулась. Я просто шла, чувствуя, как его слова жгут мне спину. Он был прав. Я бежала. Потому что остаться значило признать, что в его ебучей, неуместной, опасной правоте есть доля истины.

––

Чейз

Бар «Лайтере». Тот же вечер.

Я сидел у стойки, уставившись в стакан виски. Он не помогал. Ничто не помогало заглушить этот заебывающий голос в голове. Ее голос. Холодный, точный, как скальпель.

«Ты для этого слишком молод ».

Блядь. Она умела подбирать слова. Каждое – как удар ниже пояса, удар четко по мужскому достоинству.

Тревор сидел рядом, что-то нес о новой яхте своего отца. Я не слушал. Я видел ее лицо, когда я задал тот вопрос. Шок. Боль. И.. страх. Да, черт возьми, страх. Я дотронулся до чего-то настоящего. До той самой части ее, которую она так яростно прятала.

И это свело меня с ума. Я хотел больше. Хотел докопаться до самой сути. Узнать, что скрывается за этой стальной броней. И в тот же момент хотел заткнуть ее нахрен, чтобы больше никогда не слышать этих едких замечаний.

– …так что я говорю, может, встряхнем эту дуру? – Тревор похлопал меня по плечу, выдергивая из раздумий.

– Что? – я мрачно взглянул на него.

– Твоя доебщица. Мы с ребятами думаем, она зазналась. Надо бы ее… проучить. Несильно. Так, чтобы поняла свое место.

Что-то холодное и тяжелое сжалось у меня в груди. Раньше я бы, наверное, согласился. Рассмеялся бы. Но сейчас мысль о том, что Тревор и его ублюдки прикоснутся к ней, вызывала во мне слепую, животную ярость.

– Тронешь ее – сломаю тебе другую челюсть, – сказал я тихо, но так, чтобы он не сомневался в моей серьезности.

Тревор отшатнулся, удивленный.

– Блядь, Чейз, ты правда на нее подсел? Это уже не смешно.

– Она мое, – выдохнул я, поворачиваясь к своему виски. – Мое дело. Моя проблема. Не твоя. Просто не суйся.

– Проблема – это точно, – пробормотал Тревор, отодвигаясь.

Я допил виски, чувствуя, как огонь растекается по жилам. Она была моей. Моей враждой. Моей навязчивой идеей. Моим проклятием. Ненавижу. Как же я ее ненавижу…

Я встал и вышел из бара, не прощаясь. Мне нужно было ее видеть. Сейчас. Не как надзирателя. Не как врага. А как… ту самую Глорию, которая ела буррито и смотрела на меня без защиты в глазах.

Я сел в свой Porsche и рванул к ее дому в Бруклине. Это было безумием. Но я уже перешел грань, где это имело значение.

Припарковался напротив ее убогого кирпичного дома, заглушил двигатель и просто смотрел на освещенное окно ее квартиры. Что я, блядь, делаю? Что мы делаем? Сраный цирк, честное слово…

Мы играем в самую опасную игру – игру на взаимное уничтожение. И проиграет в ней тот, кто первым признает, что это не просто ненависть.

А я все больше боялся, что этим проигравшим окажусь я.

ГЛАВА 8.

Чейз

Пентхаус. Утро, следующее за тем вечером, когда я как херов сталкер-маньяк приехал к ее дому.

Проснулся с тяжелой головой и с еще более тяжелым осадком на душе. Вчерашний виски, тупой треп Тревора и та ебучая поездка в Бруклин слились в одно мутное, раздражающее пятно. Я стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя это чувство – навязчивое, настойчивое, как зубная боль. Желание ее видеть. Слышать. Дразнить. Чувствовать на себе ее ледяные, полные ненависти взгляды. Шизанутый мазохист.

«Ты для этого слишком молод».

Блядь. Еще бы она добавила «маленький мальчик». Я с силой вытерся полотенцем. Ладно, мисс Синклер. Хочешь войну? Получишь ее. Самую грязную. Я увижу твои крокодильи слезы.

Мы должны были встретиться в библиотеке в десять. Я намеренно опоздал на сорок минут. Пусть посидит, подумает о своем поведении. Да, мелочно, но на войне все средства хороши.

Когда я ввалился в читальный зал, она сидела за нашим столом, уткнувшись в свой планшет. Сосредоточена. Холодна. Идеальная мишень.

– Проспал, – бросил я, плюхаясь на стул. – Вчера допоздна за учебниками сидел.

Она даже не подняла на меня глаз.

– Ври лучше. От тебя разит дорогим виски и дешевыми оправданиями. Глава десять. Тебе нужно нагнать…

– А у тебя шмотки новые? – перебил я ее, рассматривая ее простую темно-синюю блузку. – Или это тот же костюм, что и вчера, просто ты его проветрила?

Наконец она посмотрела на меня. В ее серых глазах вспыхнули знакомые искры. Прекрасно. Начинаем.

– Мой гардероб так же не интересует тебя, как и твое будущее – меня. Закрой рот и открывай учебник.

– А что интересует тебя, Глория? – я наклонился через стол, опустив голос. – Кроме моих оценок и состояния моего папаши? Может, тебе интересно, почему я вчера вечером стоял у твоего дома?

Это была рискованная ставка. Но она сработала. Она замерла. Все ее тело напряглось, как у охотничьей собаки, учуявшей дичь.

– Ты… что? – ее голос потерял свою привычную сталь.

– Ага. Решил проверить, не сбежала ли ты с кассиром из супермаркета. Или, может, принимаешь у себя того долговязого ублюдка, который заходил к тебя часов в девять? – я выдумал его на ходу, но вложил в вопрос всю свою ярость и ревность, которые клокотали во мне с прошлого вечера.

Ее глаза расширились. Сначала от шока, потом от гнева.

– Ты следил за мной?

– Называй это как хочешь. Просто удовлетворяю свое любопытство. Ты же не против? Ты ведь так любишь, когда я интересуюсь твоей жизнью.

Она резко встала, ее стул с грохотом отъехал назад.

– Псих, ты просто конченый псих. И ты перешел все границы.

– О, милая, – я усмехнулся, наслаждаясь ее реакцией. – Для нас с тобой границ не существует. Ты сама это отлично знаешь. Мы живем в аду взаимной ненависти, помнишь? Так что не делай вид, что я нарушил какие-то правила. Правил тут нет. Нихуя тут нет и не будет.

Она схватила свой портфель, ее пальцы сжали кожу так, что побелели костяшки.

– Сегодня занятий не будет. Я не буду сидеть здесь и слушать твои больные фантазии, чокнутый ублюдок.

– Снова даешь деру? – я мягко спросил, повторяя ее вчерашние слова. – Как всегда? Когда становится жарко? Мчишься в свою норку, как поганая мышь.

Она посмотрела на меня с таким чистым, безраздельным презрением, что мне стало физически душно.

– Знаешь, что я поняла, Чейз? Ты не просто избалованный ребенок. Ты испорченный, токсичный мудак, который не знает, как еще привлечь к себе внимание, кроме как устраивать истерики и нарушать личные границы, поливая всех недостойных помоями. Поздравляю. Ты достиг дна. Оттуда уже не постучат, глубже просто ничего нет.

Она развернулась и ушла. Быстро. Я видел, как напряжена ее спина. Я добился своего. Я вывел ее из себя. Заставил почувствовать.

Но почему-то эта победа отдавала горечью. Потому что в ее словах не было лжи. Что за хуйня со мной происходит? На этот вопрос не было ответа…

––

Глория

Моя квартира. Вечер.

Я ходила из угла в угол, не в силах усидеть на месте. Дрожь проходила по всему телу – смесь ярости, унижения и.. страха. Он стоял у моего дома. Следил за мной. Выдумал какого-то «долговязого ублюдка», чтобы уколоть. Как низко он может поступать ради того, чтобы повеселить себя? Больной. Ему даже врачи не помогут. Тут только усыплять.

Это было больно. Не его слова – я уже привыкла к его хамству. А его навязчивость. Его одержимость. Это выходило за все рамки.

И самое ужасное – часть меня, та самая, которую я ненавидела, отозвалась на это диким, необъяснимым возбуждением. Он думал обо мне. Достаточно, чтобы приехать в Бруклин. Чтобы ревновать к призраку. Может, это что-то из разряда стокгольмского синдрома? Он же самый конченый человек из всех, кого я знаю…

– Зараза…, – я прошептала, останавливаясь у окна.

– Чтоб тебя, Чейз, что мы с тобой делаем?

Мой телефон завибрировал. Софи.

«Привет, солнышко! Как твой личный демон? Не съел еще?»

Я смотрела на сообщение, и мне хотелось разрыдаться. Она и не подозревала, насколько близка к истине.

«Он… переходит все границы», – отписала я, не в силах соврать.

«Что случилось? Он сделал что-то? Если он тебя тронул, я сама приеду и вырву ему его яйца!»

«Нет. Хуже. Он… кажется, влюбился. В свою собственную ненависть ко мне».

Софи ответила не сразу. Потом пришло сообщение: «Блядь. Это серьезно. Убирайся оттуда, Глория. Пока не поздно. Никакие деньги мира не стоят таких мучений».

Она была права. Это был красный флаг размером с небоскреб. Но я не могла уйти. Не только из-за денег. Из-за него. Из-за этой ублюдской, токсичной, затягивающей игры, в которой мы оба участвовали.

Я вспомнила его лицо сегодня в библиотеке. Искаженное не просто злостью, а чем-то темным, одержимым. Он тонул. И тянул меня за собой.

Завтра мне снова придется встретиться с ним. И я не знала, что страшнее – его ненависти или того, что скрывалось за ней.

––

Чейз

Бар. Где-то в городе. Поздний вечер.

Я пил один. Без Тревора, без его пустой болтовни. Только я и мое отражение в полированной стойке бара – бледное, злое, жалкое. Куда я качусь…

Ее слова звенели в ушах. «Испорченный, токсичный мудак». «Дно».

Она была права. Я это знал. Но признать это – значило признать свое поражение. Признать, что она, эта выскочка из Бруклина, оказалась сильнее. Видела меня насквозь.

Бармен подлил мне виски. Я смотрел на золотистую жидкость, пытаясь найти в ней ответы. Почему она? Почему именно она, с ее вечными костюмами, ее долгами и ее чертовой бабушкой, свела меня с ума? Она просто одна из тысячи, сотен тысяч таких же нищих, но играющих благородных.

Может, потому что она была единственной, кто не боялся. Не лебезила. Не хотела ничего, кроме моих чертовых оценок. Она была вызовом. Головоломкой, которую я не мог разгадать.

И я ненавидел ее за это. Ненавидел так сильно, что это граничило с одержимостью. Я хотел сломать ее. Унизить. Заставить посмотреть на меня без этого вечного презрения.

Но что, если я сломаю ее? Что тогда останется? Просто еще одна покорная кукла, как все остальные?

Мысль об этом была невыносима.

Я допил виски и вышел на улицу. Ночь была холодной. Я сел в машину, но не завел ее. Просто сидел, глядя на руль.

Она была моим проклятием. И самым сильным наркотиком, который я когда-либо пробовал.

И я не знал, как отказаться от следующей дозы. Ненавижу. Как же сильно я ее ненавижу…

ГЛАВА 9.

Глория

Госпиталь «Покров», Уайт-Плейнс. Суббота.

Воздух в госпитале всегда пахнет одним и тем же – стерильной чистотой, болезнью и отчаянием, замаскированным под показное спокойствие. Я шла по знакомому коридору, сжимая в руках букет скромных, но ярких гербер. Эдди всегда говорила, что они похожи на маленькие солнца.

– Глория, дорогая! – медсестра Марта, женщина с добрым, усталым лицом, встретила меня у поста. – Эдит сегодня в хорошем настроении. Ждала тебя.

– Спасибо, Марта. Как она?

– Держится, – в ее голосе была та самая профессиональная уклончивость, которая всегда означала «не лучше». – Новое лекарство… помогает. Но ты знаешь.

Я знала, всегда знала. Я кивнула и прошла в палату.

Эдди сидела в кресле у окна, завернутая в шерстяной плед, несмотря на летнюю жару за стеклом. Она была так худа, что казалась хрустальной. Но ее глаза, такие же серые, как у меня, светились, когда она меня увидела.

– Моя девочка, – ее голос был хриплым шепотом. – Ты принесла солнце.

– Всегда, для тебя, – я наклонилась и поцеловала ее в щеку, чувствуя под губами тонкую, почти прозрачную кожу. Я поставила цветы в вазу, стараясь, чтобы руки не дрожали.

– Как работа? – спросила она, наблюдая за мной. – Тот… мальчик. Из богатой семьи. Он тебя слушается?

Я отвернулась, делая вид, что поправляю цветы.

– Он… сложный. Избалованный. Но умный. Когда хочет.

– А ты… – Эдди сделала паузу, чтобы перевести дыхание. – Ты выглядишь уставшей. Он тебя обижает?

«Он сводит меня с ума, бабушка. Мне невыносимо тяжело морально, я ощущаю себя рядом с ним жалкой нищенкой, но упрямо пытаюсь быть холодной и сосредоточенной на своей работе. Он ненавидит меня, а я ненавижу его, и эта ненависть – самая живая вещь, что со мной происходила за последние годы». Конечно, я не сказала этого вслух.

– Он просто ребенок, который не знает, чего хочет. Со всеми вытекающими. Не беспокойся обо мне.

– Я всегда буду беспокоиться о тебе, детка, – она протянула свою легкую, как перышко, руку, и я взяла ее в свои. – Ты несешь слишком много на своих плечах. Иногда… иногда нужно позволить кому-то помочь.

Я сжала ее пальцы. Если бы она только знала, что ее палата, врачи, лекарства – все это оплачивается тем самым «мальчиком» и его отцом. Что я продала свое спокойствие, чтобы купить ее комфорт.

– Все хорошо, Эдди. Я справлюсь.

Мы проговорили еще полчаса, пока она не начала уставать. Я помогла ей лечь, поправила одеяло и поцеловала в лоб.

– Я скоро вернусь.

– Будь счастлива, Глория, – прошептала она, закрывая глаза. – Хотя бы немного.

Я вышла из палаты, сжавшись изнутри. Ее слова жгли. «Будь счастлива». Как будто это было так просто. Как будто счастье было валютой, которую я могла обменять на свои принципы.

Кофейня в Гринвиче. Встреча с Софи.

Софи уже ждала меня за столиком, двумя латте и озабоченным выражением лица.

– Ну, выкладывай, – сказала она, едва я села. – Твои сообщения в последнее время звучат как траурный марш. Что этот мажорный ублюдок сделал теперь?

Я вздохнула, с наслаждением делая глоток горячего кофе.

– Где бы мне начать… Он теперь следит за моим домом. Представляешь? Как в третьесортном триллере про маньяков. Обвиняет меня в несуществующих любовниках. И вчера заявил, что мы оба живем в «аду взаимной ненависти», как будто это какая-то романтическая поэма. Та ситуация, когда и грустно, и смешно.

Софи выпучила глаза.

– Ты сама себя слышишь? Это же уровень преследования! Психопат! Ты должна уволиться. Сейчас же.

– Я не могу, Соф. Деньги… Они не упадут на меня с неба.

– Черт с ними, с деньгами! Я одолжу, мы найдем способ! Он опасен, Глория! Сначала невинное наблюдение, а потом что? Будет приставать и домогаться? У этих чертовых богачей нет понятия «полиция», они всем на лапу дадут, и в ус дуть не будут.

– Он не опасен, как ты могла подумать, – сказала я, и сама удивилась своей уверенности. – Он… потерян. И он пытается тянуть меня за собой в свою черную дыру безысходности. Но он не тронет меня физически. Его оружие – слова. И он знает, как ими пользоваться. Ты же знаешь, как говорят, что слова, порой, ранят куда больнее, а уж в моем случае – целое поле для полета фантазии…

– О, Боже, – Софи откинулась на спинку стула. – Ты говоришь о нем так, словно… будто ты его понимаешь. Это хуже, чем если бы ты его боялась. Я считаю, такое терпеть и еще как-то оправдывать – не есть хорошо. Прошу, подумай об этом еще раз.

Может, она и была права. Понимание – это мост. А я не могла позволить себе построить мост к Чейзу Харрингтону. Потому что тогда мне пришлось бы по нему пройти. И я боялась, куда он может привести.

––

Чейз

Особняк Харрингтонов в Гринвиче. Воскресный ужин.

Ад. В виде полированного стола длиной в милю, отца на другом конце и мачехи, которая смотрела на меня, как на неудавшийся эксперимент.

– Картер говорит, у тебя новый тьютор, – сипло произнесла Изабелла, отодвигая тарелку с недоеденным салатом. – И ты, кажется, наконец-то начал показывать прогресс. Должна быть действительно… целеустремленная девушка.

В ее голосе была ядовитая сладость. И от этого мне захотелось начать блевать прямо здесь, на стол в тарелку, желательно в ее. Она всегда чувствовала угрозу в любой женщине, приближающейся к семье. Особенно в той, что могла повлиять на меня. У нас никогда не было даже малейшей точки соприкосновения, мы друг друга просто старались вытерпеть.

– Она знает свое дело, – буркнул я, играя вилкой. – Жесткая сука. Но эффективная.

Отец поднял на меня взгляд над бокалом вина.

– Я плачу ей не за мягкость, Чейз. Я плачу за результаты. И если ее методы работают, ты будешь терпеть. Понял меня?

– О, я терплю, – я ухмыльнулся. – С превеликим наслаждением. Можно даже сказать, что меня разрывает от радости времяпрепровождения. Каждую секунду нашего… взаимодействия.

Изабелла фыркнула.

– Она, наверное, из тех бледных, невзрачных синих чулков, что видят в жизни только учебники.

Образ Глории – строгой, собранной, с глазами, полными холодного огня, – вспыхнула у меня в голове. Невзрачная? Да нет, нихуя подобного. Она была… яркой. Ядовитой и яркой, как тропическая лягушка, предупреждающая об опасности.

– Она не невзрачная, – вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать. – Она… умная. Слишком умная для своего же блага. Не знающая своего место заучка.

За столом повисла тишина. Изабелла смотрела на меня со внезапным интересом. Отец – с подозрением.

– Надеюсь, ты не забываешь, кто ты, Чейз, – медленно произнес отец. – И не позволяешь какому-то наемному работнику вскружить себе голову. Твоя единственная задача сейчас – учеба и спорт. Все остальное – отвлечение.

– О, не беспокойся, отец, – я отпил вина, чувствуя, как его вкус смешивается с горечью во рту. – Она напоминает мне об этом каждый божий день. С таким удовольствием, будто это ее любимое хобби.

Я встал, отодвинув стул. Еще один кусок еды у меня встанет поперек горла, и я сдохну прямо здесь от всей этой тягомотины, блядь.

– Если вы меня извините. У меня завтра тренировка. Нужно быть в форме, чтобы не разочаровать… семью.

Я вышел из столовой, не оглядываясь. Их взгляды жгли мне спину. Я шел по бесконечным коридорам, и в голове стучало только одно: «Глория».

Она влезла под кожу. Не только мне. Моей семье. Она стала точкой напряжения, вокруг которой теперь вращался мой мир. Это так мерзко и непривычно, что ощущается как-то извращенно приятно… Фу, блядь, ну и дичь.

И я не знал, как мне это остановить. И.. все меньше хотел останавливать.

Тренировочный зал. Понедельник.

Я вышел на ковер, и весь мой гнев, все разочарование, вся ярость нашли выход. Я боролся как одержимый. Каждый захват был попыткой сдавить ее призрак. Каждый бросок – желанием опрокинуть тот мир, в котором она заставила меня усомниться.

– Харрингтон! С сегодняшним настроением тебя бы на Олимпиаду! – крикнул тренер после моей третьей досрочной победы.

Я лишь кивнул, с трудом переводя дыхание. Пот стекал с меня ручьями. Это было единственное, что могло меня очистить. Временное забвение.

Потом я увидел ее. Она стояла у входа в зал, опершись о косяк, в своих черных брюках и белой блузке, с планшетом в руках. Она смотрела на меня. И в ее глазах не было ни восхищения, ни страха. Была… оценка. Как будто я был просто еще одним проектом, который нужно было завершить.

Я подошел к ней, с наслаждением чувствуя, как напрягаются ее ноздри от запаха моего пота.

– Надзиратель. Решила посмотреть, как твой подопечный разминает кости перед тем, как ты их снова свернешь в учебниках?

– Я решила напомнить тебе, что через час у нас занятие по корпоративным финансам. И если ты опоздаешь, я отменю твою завтрашнюю утреннюю тренировку.

Я шагнул ближе, заслонив ей свет.

– Угрозы? Сейчас? После того, как ты только что наблюдала, на что я способен?

Она не отступила. Ее взгляд скользнул по моему голому торсу, по каплям пота на груди, и вернулся к моим глазам.

– Я вижу измотанного, вспотевшего мужчину, который пытается убежать от своих проблем с помощью физического насилия. Очень зрело. Теперь прими душ и будь в библиотеке через сорок пять минут. Или твои мышцы начнут атрофироваться от недостатка нагрузок.

Она развернулась и ушла. Я смотрел ей вслед, сжимая и разжимая кулаки. Она снова сделала это. Снова превратила мою силу в слабость. Мое единственное убежище – в еще одну арену для нашей войны.

И черт возьми, мне начинало по-настоящему это нравиться, и ненавидел ее за это все сильнее с каждой секундой.

ГЛАВА 10.

Глория

Кампус NYU. Среда.

Я шла по главной аллее, держа в руках два латте. Глупый, слабый порыв. После вчерашней тренировки Чейз выглядел… истощенным. Не физически, а морально. Да и учеба после нагрузок – такое себе удовольствие… И что-то во мне, какая-то дурацкая, непрошенная жалость, заставила купить этот чертов кофе. Для нас обоих.

«Он тебя раскусил, – яростно шипел внутренний голос. – Он знает, что ты начала смягчаться. И он использует это».

Я уже почти дошла до здания бизнес-школы, когда из-за угла вышли трое. Тревор Мерсер и двое его прихлебателей. Те самые, чьи лица я видела на вечеринке, куда Чейз так настойчиво пытался меня затащить.

– О, смотрите-ка, кто тут у нас, – Тревор растянул лицо в ухмылке, преграждая мне путь. – Сама мисс Эффективность. Несет своему дорогому господину утренний кофе. Как трогательно, вот это преданность!

Я попыталась обойти их, но один из его друзей, коренастый блондин, легко перекрыл мне дорогу.

– Не торопись, нищенка. Пообщайся немного, снизойди и до нас.

– У меня нет времени на вас, – сказала я, и мой голос прозвучал резко, даже для меня самой.

– А у нас есть время на тебя, – Тревор сделал шаг вперед. Его глаза блестели от злорадства. – Видишь ли, мы немного обеспокоены. Наш друг Чейз стал каким-то… скучным. Перестал ходить на вечеринки, не тусит с нами как обычно. И мы думаем, это твоих рук дело. Полный отстой, согласна?

– Я здесь, чтобы он учился, а не развлекал вас, он не клоун, – я попыталась снова пройти, но блондин показательно мягко, но настойчиво оттеснил меня назад.

– Проблема в том, – продолжил Тревор, играя каким-то дорогим брелком на ключах, – что ты забываешь свое место. Ты наемный работник. Шпаргалка с ножками. И ты слишком много о себе возомнила. Многовато на себя взяла…

Он посмотрел на латте в моих руках.

– Думаешь, маленькими подарками и заботой ты сможешь его приручить? Сделать из него такого же зануду, как ты сама? – он фыркнул. – Милая, он переспит с тобой пару раз от скуки, а потом вернется к нам. К своим. А ты останешься с разбитым сердцем и, надеюсь, уволенная его отцом.

Кровь ударила мне в голову. Я чувствовала, как краснею от унижения и ярости. Я сжала стаканчики так, что картон подался чуть не треснув.

– Пропустите меня. Сейчас же.

– Или что? – Тревор наклонился ко мне. От него пахло дорогим парфюмом и таким же недешевым алкоголем с прошлого вечера. – Пожалуешься Чейзу? Давай, флаг в руки, юбка вразлет! Посмотрим, чью сторону он примет. Своей псевдоподруги-заучки, которая пахнет дешевым кофе и бедностью? Или друзей, которых знает всю жизнь? Ты ему не ровня, пойми уже.

И в этот самый момент я увидела его. Чейз стоял в десяти метрах от нас, прислонившись к стене здания. Он смотрел на эту сцену. Наш взгляд встретился. В его глазах я прочитала шок, мгновенную ярость… и тут же – холодное, расчетливое отступление.

Он выпрямился, медленно подошел. Тревор и его шестерки обернулись, на их лицах застыли ожидающие ухмылки.

– Чейз, братан! – Тревор хлопнул его по плечу. – Мы тут как раз твою… тьюторшу просвещаем. Насчет субординации.

Чейз посмотрел на меня. Его лицо было маской безразличия.

– И как, просветилась?

Мир вокруг меня поплыл. Я ждала всего – что он придет на помощь, что вступится, что поставит на место, хотя бы из уважения ко мне как к не последнему в его жизни человеку. Но это… это равнодушие было хуже любого оскорбления.

– Она думает, ты стал скучным из-за нее, – вставил блондин. – Воображает, будто имеет на тебя влияние.

Чейз медленно перевел взгляд на меня. Его губы тронула легкая, презрительная усмешка.

– Влияние? – он фыркнул. – Она имеет на меня влияние ровно до той секунды, пока папуля платит. А так… – он пожал плечами, – просто надоедливая муха, которую приходится терпеть, сами понимаете. Не придавай ей больше значения, чем она того заслуживает, Тревор.

Каждое его слово было ударом ножа. Холодным, точным, намеренным. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя ледяную пустоту.

Я посмотрела на стаканчики с кофе в своих руках. Затем, медленно, не сводя с него глаз, разжала пальцы. Горячий латте с шипением разлился по мраморному полу, брызги попали на его дорогие кроссовки.

– Кажется, я переоценила твою способность быть человеком, – сказала я тихо, но так, чтобы каждый услышал. – Моя ошибка. Больше она не повторится.

Я обошла их, не глядя на Чейза, и пошла прочь. Спина была прямой, голова высоко поднята. Но внутри все было разбито.

Он выбрал свою шайку и унизил меня, чтобы сохранить лицо перед ними.

Игра была окончена. Война объявлена по-настоящему.

––

Чейз

Библиотека. Час спустя.

Я сидел за столом и тупо смотрел в учебник. Слова расплывались перед глазами. Все, что я видел, – это ее лицо. Ее глаза, полные не просто обиды, а.. гибели. Как будто что-то в ней сломалось. Окончательно.

Я все испортил. Снова. Я видел, как Тревор ее достает. Я видел ее унижение. И вместо того, чтобы хорошенько отмудохать этих ублюдков, я.. я присоединился к ним. Чтобы не выглядеть слабаком. Чтобы не показывать, что она для меня что-то значит. Разве я не такой же ублюдок? Хуже, самый ублюдский мудачный ублюдок… Но признаваться в этом каждый раз все сложнее, будто это замкнутый ёба-круг.

«Просто надоедливая муха».

Блядь. Почему я это сказал? Потому что боялся? Боялся, что Тревор увидит правду? Правду, которую я сам не мог признать? А еще ее ссыкухой называл. Позорище, Чейз, просто ебаный стыд.

Она вошла в библиотеку. Без кофе. Без планшета. Только с папкой в руках. Ее лицо было каменным. Она села напротив, не глядя на меня, и открыла папку.

– Мы начинаем, – ее голос был плоским, безжизненным. – Глава двенадцатая. Слияния и поглощения. Ты читал материал?

– Глория… – начал я.

– Мисс Синклер для тебя, – она перебила, подняв на меня ледяные глаза. – Или «надзиратель». Выбирай. Но не мое имя. Ты потерял на это право.

– Ладно, послушай, что там было…

– Мне абсолютно все равно, что «там было», – она говорила тихо, но каждое слово было отточенной сталью. – Моя работа – готовить тебя к экзаменам. Твоя – учиться. Все. Остальное – белый шум. Теперь, будешь ли ты читать главу, или мне нужно позвонить твоему отцу и сообщить о твоем неподобающем поведении и отсутствии прогресса? Я буду той теткой, которая капает на мозг до тех пор, пока не добьется желаемого. Точка.

Я смотрел на нее, и во мне все сжималось от боли и ярости. Ярости на себя. На Тревора. На всю эту сраную ситуацию.

– Хорошо, – проскрипел я. – Хорошо, мисс Синклер. Давайте учиться.

Я открыл учебник и начал читать. Вслух. Монотонно. Она сидела напротив, делая пометки, ее лицо было невозмутимой маской.

Но я видел. Видел легкую дрожь в ее руке, когда она переворачивала страницу. Видел, как она чуть дольше обычного смотрела в одну точку на столе.

Я ранил ее. Глубже, чем когда-либо прежде. И теперь между нами выросла не просто стена. Целая крепость из льда и колючей проволоки.

И я не знал, есть ли у меня хоть малейший шанс ее пробить. И стоило ли пытаться, когда, пробив, я, скорее всего, обнаружил бы за ней только пепелище.

ГЛАВА 11.

Чейз

Тренировочный зал. Две недели спустя.

Ад. В виде семидесятикилограммовых блинов с каждой стороны на штанге, едкого запаха пота и собственного отражения в зеркале, которое я ненавидел все сильнее с каждым днем. Две недели. Четырнадцать дней ледяного ада.

Глория – нет, мисс Синклер – превратилась в идеальную машину для обучения. Или для убийства. Моей нервной системы, потому что это был пиздец. Холодная, эффективная, бездушная. Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда, кроме как на учебники или на часы. Она приходила, отрабатывала свои часы и уходила. Контакт – нулевой. Ее стена стала непроницаемой.

И это сводило меня с ума сильнее, чем все ее прошлые колкости. Лучше бы продолжала временами тыкать в меня «мальчиком», я бы стерпел…

Я рванул штангу от груди с таким рычанием, что парень на соседней скамье вздрогнул. Жим. Еще один. Еще. Мускулы горели огнем, но это был слабый дискомфорт по сравнению с тем, что творилось у меня внутри.

В этот раз выиграла она. Своим молчанием. Своим презрением. Она показала мне, что мои слова, мои уколы, моя неподдающаяся маниакальная одержимость ею – ничего не стоят.

Я закончил подход, с грохотом бросил штангу на стойку и сел, утирая лицо полотенцем. Дверь в зал открылась. И я увидел его. Тревора. Нарисовался. В последнее время вообще видеть не хочу ни его, ни его свору. Он стоял там, с глупой ухмылкой, и жестом звал меня к себе.

Яростная волна ненависти захлестнула меня. Из-за этого ублюдка все и началось. Я медленно поднялся и пошел к нему, чувствуя, как с каждым шагом ярость накипает все сильнее.

– Чего, Тревор? – мой голос прозвучал хрипло.

– Расслабься, братан. Просто хотел проверить, как ты. Ты последнее время какой-то… отстраненный.

– Занят.

– С ней? – его ухмылка стала шире. – Блядь, Чейз, она что, трахаться отказывается? Может, ей нужно напомнить, кто тут главный? Мы можем…

Я не дал ему договорить. Моя рука сама сжалась в кулак, и я со всей дури вмазал ему в живот. Тревор согнулся пополам с булькающим стоном.

– Начнешь пиздеть о ней еще раз, – я прошипел, наклонившись к его уху, – и я не ограничусь ударом в живот. Понял? Я уже говорил, чтобы ты, сука, не лез не в свое дело. Просто, блядь, свали отсюда, пока я еще сдерживаюсь.

Он, задыхаясь, кивнул, лицо его стало багровым. Я развернулся и пошел прочь. Ярость вскипела во мне, горячая и слепая. Она требовала выхода. И был только один человек, на которого я мог ее излить.

––

Глория

Пустой класс для семинаров. Вечер.

Я проверяла его последний тест. 94%. Почти идеально. Часть меня, та самая, профессиональная, должна была бы торжествовать. Но я чувствовала только пустоту. Победа, оплаченная уничтожением всего человеческого между нами, была пирровой.

Дверь в класс с грохотом распахнулась. Я вздрогнула и подняла голову.

В дверях стоял Чейз. Он был без куртки, в мокрой от пота майке, дышал тяжело, как бык. Его глаза горели тем самым знакомым диким огнем, но сейчас в них было что-то новое. Что-то окончательно сорвавшееся с цепи.

– Чейз, что ты…?

– Заткнись, – он рывком закрыл дверь и повернул ключ. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине пустого класса. – Просто заткнись и слушай.

Он подошел к столу, за которым я сидела, и с силой ударил по столешнице ладонями. Я отпрянула.

– Две недели, Глория! Две чертовы недели ты делаешь вид, что я воздух! Смотришь сквозь меня, как будто я помойный мусор!

– Я делаю свою работу! – выпалила я, вскакивая. Сердце бешено колотилось. – Ту самую, за которую твой отец платит! И если тебе не нравится мой стиль…

– Нахуй твой стиль! Нахуй работу! Нахуй моего отца! – он закричал, и его голос сорвался. – Я не могу так больше! Я не могу терпеть это… это ледяное презрение! Не вывожу. Ты слышишь? Я сломал Тревору ребра сегодня! Понимаешь? Напрашивается логический вопрос. Как думаешь, какого лешего, да? Да просто потому, что меня вывело из себя это его тявканье из своей мерзкой пасти в сторону тебя! А ты… ты даже смотреть на меня не хочешь! Что вообще творится, а?!

Он был будто в бреду сумасшедшего, говорил бессвязно, его дыхание сбивалось. Я видела боль в его глазах. Настоящую, сырую, животную боль. И это было страшнее любой его ярости.

– Что ты хочешь от меня, Чейз? – мой собственный голос дрогнул, я боялась, что эта внезапная ярость может перейти и на меня. – Чего ты добиваешься? Чтобы я простила тебя? Чтобы я снова начала подлизываться к тебе с кофе и глупыми улыбками? Чтобы ты мог снова воткнуть мне нож в спину при первой же возможности?

– Я хочу, чтобы ты перестала смотреть на меня, как на изверга! – он рванулся вперед, схватил меня за плечи. Его пальцы впились в кожу почти до боли. – Я ненавижу тебя! Боже, как я тебя ненавижу! Ты влезла мне под кожу, в голову, я не могу думать ни о чем, кроме тебя! И я ненавижу тебя за это!

Его лицо было так близко. Я чувствовала жар его тела, запах пота, соли и чистой, необузданной мужской ярости. И чего-то еще… Отчаяния.

– Отпусти меня, – прошептала я, но в голосе не было силы.

– Нет.

Одно слово. Тихий, окончательный отказ.

И тогда он поцеловал меня. Притянул насильно.

Это не было нежностью. Это была атака. Поглощение. Его губы были грубыми, требовательными, почти жестокими. Это был поцелуй-наказание. Поцелуй-ненависть. В нем было все – вся наша злоба, все обиды, вся та грязная, опасная страсть, что копилась все эти недели.

Я отшатнулась, пытаясь вырваться, но его руки держали меня как в тисках. И тогда… тогда что-то во мне сломалось. Не стена. Что-то глубже. Какая-то преграда.

Я ответила ему.

С такой же яростью. С таким же отчаянием. Мои пальцы впились в его мокрые от пота волосы, притягивая его ближе. Это была битва. Ужасная, прекрасная, разрушительная битва на губах. Мы ломали друг друга. И в этом разрушении было что-то освобождающее.

Он оторвался, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными.

– Блядь, – выдохнул он. – Блядь.

Я смотрела на него, и мое собственное дыхание было неровным. Губы горели. Все тело дрожало.

– Ненавижу тебя, – прошептала я, и в этом не было ни капли правды.

Он усмехнулся, коротко, беззвучно.

– Знаю. И это так взаимно.

Он отпустил меня, сделал шаг назад. Мы стояли и смотрели друг на друга, как два корабля, столкнувшихся в шторм и застывших в ожидании, кто же первым пойдет ко дну.

– Это ничего не меняет, ты все тот же богатый папочкин ублюдок, – сказала я, пытаясь вернуть себе контроль. Голос все еще дрожал.

– Все меняет, – он провел рукой по лицу, ухмыляясь. – Блядь, Глория, все меняет.

Он развернулся, подошел к двери, отпер ее и вышел, не оглядываясь.

Я осталась одна в пустом классе. Прикоснулась пальцами к губам. Они все еще горели. Воздух был наполнен запахом его пота и моей измены самой себе.

Это была катастрофа. Абсолютная, полная, необратимая катастрофа.

И самое ужасное было то, что часть меня… ликовала.

ГЛАВА 12.

Глория

Особняк Харрингтонов. Кабинет Картера.

Воздух в кабинете был ледяным, несмотря на пылающий камин. Я стояла перед массивным столом, чувствуя себя школьницей, вызванной к директору. Только вместо выговора за прогул меня ждало унижение посерьезнее.

Картер Харрингтон сидел в своем кресле, не предлагая мне сесть. Перед ним лежала стопка бумаг. Сверху – тест по финансовому менеджменту с жирной красной оценкой «58%» и фамилией его сына.

– Мисс Синклер, – его голос был тихим, но каждый звук падал, как камень. – Объясните мне это.

Я сглотнула, чувствуя, как подступает тошнота.

– Мистер Харрингтон, Чейз показывал стабильный прогресс. Его последние работы были на «А» и «В». Этот тест… это аномалия.

– Аномалия? – он медленно поднял на меня глаза. В них не было гнева. Было нечто худшее – холодное, безразличное разочарование. – Я плачу вам не за «аномалии», мисс Синклер. Я плачу за результат. Результат, которого я не вижу.

Он отложил тест.

– Чейз сообщил мне, что в день теста у него была мигрень. Что вы, как его куратор, не сочли нужным перенести сдачу или обеспечить ему должные условия.

Ложь. Голая, наглая ложь. В день теста Чейз был абсолютно здоров. Более того, он ушел с половины экзамена, бросив работу почти чистой. Я помнила его взгляд, когда он швырнул бланк на стол – вызывающий, полный ненависти. Ко мне? К отцу? К самому себе? Теперь он прикрылся отцовскими деньгами и связями, как всегда.

– Мистер Харрингтон, я…

– Мне не интересны оправдания, – он перебил меня. – Меня интересует только одно. Сможете ли вы выполнить свою работу? Или мне стоит поискать кого-то, у кого хватит жесткости держать моего сына в узде?

Унижение жгло меня изнутри. Стоять здесь и выслушивать это. Зная, что он лжет. Зная, что я не могу сказать его отцу правду, потому что тогда контракт будет разорван. А с ним – и надежда Эдди.

– Я справлюсь, – выдавила я, сжимая пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. – Это больше не повторится.

– Надеюсь, – он откинулся на спинку кресла. – Потому что следующая «аномалия» станет для вас последней. Вы свободны, мисс Синклер.

Я вышла из кабинета, не глядя ему в глаза. Миссис Хиггинс проводила меня до выхода с тем же каменным лицом. Дверь особняка закрылась за мной с глухим стуком. Я стояла на подъезде, вдыхая холодный воздух, и пыталась не сойти с ума от стыда и ярости.

Он сделал это намеренно. Провалил тест. Подставил меня. Гад. Просто подонок. После того поцелуя… после той вспышки чего-то, что я боялась назвать, он снова ударил в самое больное. Напомнил мне мое место. Наемный работник. Пешка.

––

Чейз

Мой пентхаус. Тот же вечер.

Я стоял у панорамного окна с бокалом неизменного виски, но не пил. Просто смотрел на город. Она злилась на меня. Хорошо. Пусть. Пусть поймет, каково это – быть сломленным.

После того поцелуя… черт, после того поцелуя я не мог думать ни о чем другом. Ее губы. Ее ответная ярость. Она ненавидела меня, но отвечала на мой поцелуй с такой же страстью. Это свело меня с ума. Бак потек, объясняться перед самим собой было бессмысленно и глупо.

И я испугался. Испугался этой силы, которую она имела надо мной. Испугался, что теряю контроль. И я сделал то, что умел лучше всего – я нанес удар первым. Провалил тест. Зная, что отец вызовет ее. Зная, что она будет унижена. Сделал это как последний трус, исподтишка.

Чтобы доказать… что? Себе? Ей? Что я все еще тот же мудак, каким был? Что ничего не изменилось?

Дверь лифта открылась. Я не оборачивался, знал, что это она.

Я слышал ее шаги. Твердые, быстрые. Она остановилась в нескольких шагах от меня.

– Доволен? – ее голос был хриплым от сдержанных эмоций.

Я обернулся. Она стояла, смотря на меня, в том же строгом костюме, что и в кабинете отца. Но сейчас в ее глазах не было льда. Там бушевал огонь. Там было пламя ненависти.

– Не совсем, – я сделал глоток виски. – Отец, кажется, не стал тебя увольнять. Жаль. Так облажаться…

Она резко шагнула вперед и выбила бокал у меня из рук. Хрусталь разбился о пол, виски растеклось темным пятном по светлому дереву.

– Хватит! Хватит этой жалкой игры, Чейз! Ты что, совсем свихнулся? Ты провалил тест намеренно! Ты солгал отцу! Ты трус и подонок, вот ты кто. И из-за этого меня… – ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, – меня вызывают на ковер, как какую-то провинившуюся служанку!

– А кем ты еще являешься? – я парировал, чувствуя, как ярость закипает во мне с новой силой. – Ты здесь за деньги, Глория! Не забывай об этом! Ты продала свое время, свои принципы, а теперь, кажется, готова продать и свое тело! Или тот поцелуй был бесплатным приложением к моим оценкам?

Я видел, как мои слова ранят ее. Видел, как она бледнеет. Но я не мог остановиться. Как долбанный наркоман, мне хотелось еще больше этой дозы жгучего презрения и разочарования.

– Ты думаешь, один поцелуй что-то меняет? – я засмеялся, и звук вышел горьким. – Ты все та же продажная нищая мышь, просто теперь ты еще и лицемерка.

Она ударила меня. Резко, со всей силы. Ладонь обожгла щеку. Мы стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга с ненавистью, которая, наконец, стала взаимной в своей чистоте.

– Никогда, – прошипела она, и в ее глазах стояли слезы ярости. – Никогда не прикасайся ко мне снова. Ты… ты просто грязный, испорченный мальчишка, который играет в жестокие игры, потому что боится признать, что он чего-то стоит без папиных денег!

– А ты? – я кричал теперь. – Ты чего-то стоишь без своих ебаных долгов и больной бабушки? Ты прячешься за них, как за щит! Удобно, да? Винить во всем обстоятельства, а не признать, что ты так же сломана, как и я! Чем мы отличаемся?!

Мы замолчали, задыхаясь. Воздух снова был наэлектризован, как тогда в классе. Но на этот раз не страстью. А чистым, безраздельным взаимным уничтожением.

Она покачала головой, ее взгляд стал пустым.

– Ладно. Ты победил. Ты добился своего. Теперь я ненавижу тебя по-настоящему. Без всяких полутонов. Поздравляю, папулин мальчик.

Она развернулась и пошла к лифту.

– Глория! – крикнул я ей вслед.

Она обернулась. Ее лицо было маской отвращения.

– Мисс Синклер для тебя, Харрингтон. Всегда.

Лифт забрал ее. Я остался один среди осколков хрусталя и запаха разлитого виски. Я добился того, чего хотел. Оттолкнул ее. Поставил на место.

Почему же тогда у меня было ощущение, что я только что проиграл все, что имело хоть какое-то значение? Будто на место поставили меня…

ГЛАВА 13.

Чейз

Ночь после.

Я не спал. Виски не помогал. Даже очередная порция, выпитая прямо из горлышка, не могла затопить тот ее пронзительный взгляд. Не ненависть. Не ярость. Пустоту. Как будто я окончательно добил в ней что-то живое.

«Ты просто грязный, испорченный мальчишка».

Ее слова звенели в ушах громче любой музыки. Она была права. Я знал, что она права. Но признать это – значило сдаться. А я не умел проигрывать.

Я повалился на кровать, чувствуя, как комната медленно плывет. Голова раскалывалась. Не от виски. От осознания собственного пиздеца.

И тогда сон накрыл меня, как грязная волна.

Сон.

Мы были в библиотеке. Но не в той, что в NYU. Это было что-то старое, темное, с бесконечными стеллажами, уходящими в темноту. Пахло пылью и ее духами. Нет, не духами. Просто ею. Кофе и чем-то чистым, острым.

Она сидела за столом, склонившись над книгой. В своем строгом костюме. Но что-то было не так. Пучок ее волос был небрежным, и несколько прядей выбивались, касаясь щеки.

– Ты опоздал, – сказала она, не глядя на меня. Но в ее голосе не было упрека. Была… усталость.

– Знаю, – мой собственный голос прозвучал хрипло. Я подошел и сел напротив. – Прости.

Она подняла на меня глаза. И они были другими. В них не было безразличия, ненависти. Они были глубокими, как омут, и полными такой тоски, что у меня сжалось все внутри.

– Ты всегда просишь прощения, Чейз. Но ничего не меняется.

– Я попробую, – сказал я, и это прозвучало так искренне, так по-детски наивно, что я сам себе не поверил.

Она медленно закрыла книгу и встала. Подошла ко мне. Ее пальцы коснулись моего лица. Прикосновение было прохладным, почти невесомым, но оно обожгло сильнее любого удара.

– Нет, – прошептала она. – Не попробуешь.

И тогда все изменилось. Стены библиотеки поплыли, растворились. Мы оказались в моей спальне. В темноте, освещенные только лунным светом из окна.

Она все еще касалась моего лица. Но теперь ее прикосновения были другими. Требовательными. Голодными. Она сняла с меня футболку, ее пальцы скользнули по моей груди, прессу, оставляя за собой огненную дорожку ощущений.

– Я ненавижу тебя, – прошептала она, прижимаясь губами к моей шее. Ее зубы слегка сжали кожу.

– Знаю, – я выдохнул, впиваясь пальцами в ее волосы, распуская тот дурацкий пучок. – Взаимно…

Это была не нежность. Это была война, перенесенная на другую плоскость. Грубая, отчаянная, жестокая. Мы срывали друг с друг одежду не как любовники, а как враги, стремящиеся добраться до уязвимой плоти. Ее ногти впивались в мою спину. Мои зубы оставляли следы на ее плече.

Мы упали на кровать. Ее тело подо мной было одновременно податливым и напряженным, как тетива лука. Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах бушевала буря – ненависть, страсть, отчаяние и что-то еще, чего я не мог понять.

– Ты ничего не стоишь, – прошептала она, обвивая меня ногами.

– Ничего, – согласился я, входя в нее.

Это было больно. И сладко. И разрушительно. Каждое движение было одновременно наказанием и искуплением. Мы двигались в унисон, как два идеально подогнанных механизма уничтожения. Ее стоны были полны ненависти. Мои – отчаяния.

Вдруг она приподнялась, ее губы снова оказались у моего уха.

– Проснись, Чейз.

Я дернулся и сел на кровати. Сердце колотилось, как молот. По телу струился пот. Темнота комнаты была густой и абсолютной. Рядом никого не было.

Я провел рукой по лицу. Она была мокрой. От пота? Или…

«Проснись, Чейз».

Блядь. Блядь!

Я встал, шатаясь, и дошел до ванной. Включил свет и посмотрел в зеркало. Бледное, осунувшееся лицо. Глаза, полные ужаса и.. возбуждения. Сон был настолько реальным, что я все еще чувствовал вкус ее кожи на губах. Запах ее волос.

Я плеснул в лицо ледяной воды. Это не помогло.

Она была права. Я был испорченным, грязным мальчишкой. Потому что даже сейчас, после всего, что я ей сказал после того, как разнес все в щепки, мое тело жаждало ее. А душа… душа сжималась от стыда и боли.

Я вернулся в спальню и уставился на разбитый бокал на полу. Осколки. Все, что осталось от нашего последнего разговора.

И я понял, что совершил непоправимую ошибку. Не тогда, когда оскорбил ее.

А тогда, когда позволил себе дотронуться до нее. Потому что теперь я знал, каково это. И это знание было хуже любой ненависти.

––

Глория

Моя квартира. Рассвет.

Я не спала. Сидела на полу, прислонившись к дивану, и смотрела, как за окном темнота постепенно сменяется серым предрассветным светом. Словно не было ни вчерашнего унижения в кабинете его отца, ни той ужасной сцены в пентхаусе. Только пустота.

Но тело помнило. Помнило его прикосновения. Сначала грубые, во время того поцелуя. Потом… во сне.

Да, кажется, я ненадолго задремала и мне приснился обрывчатый сон. Глупый, несвоевременный, предательский сон. В нем не было ярости. Не было оскорблений. Была… тишина. И он просто держал меня. И это было в тысячу раз страшнее.

Я встала, чувствуя себя разбитой. Мне нужно было идти к Эдди. Сегодня у нее была важная процедура. Еще одна веха на нашем с ней пути, оплаченном унижениями.

Я приняла душ, стараясь смыть с себя призрачные ощущения его рук. Надела самый безликий костюм из своего гардероба. Сделала тугой пучок. Нанесла минимум макияжа, чтобы скрыть следы бессонной ночи. Я снова стала мисс Синклер. Надзирателем. Машиной для вбивания того, за что мне заплатят. Деньги, деньги, деньги… Как же много они значат в жизни многих…

Выходя из дома, я проверила телефон. Ни одного сообщения. Ни от него. Ни от его отца. Только Софи: «Как ты?».

Я не ответила. Что я могла сказать? «Со мной все в порядке, просто я продала душу, меня публично унизили, а потом мой работодатель, который меня ненавидит, поцеловал меня так, что у меня до сих пор горят губы, и теперь я вижу его в своих снах, презираю, и вообще все пошло кувырком»?

Нет. Некоторые вещи лучше держать при себе.

Я села в метро. Вагон был полупустым. Я уставилась в окно на мелькающие в темноте огни туннеля. И позволила себе на одну минуту вспомнить не его слова, не его ненависть, а тот миг в пустом классе. Ту секунду до того, как его губы коснулись моих. Ту молниеносную вспышку чего-то… живого.

Потом я глубоко вздохнула и отогнала эти мысли. Они были опаснее любой ненависти. Потому что давали надежду. А надежда в нашей с ним войне была самым верным путем к поражению.

ГЛАВА 14.

Глория

Госпиталь «Покров». Утро.

Воздух в палате Эдди был наполнен тихим жужжанием медицинской аппаратуры и запахом антисептика. Она спала, ее дыхание было поверхностным, но ровным. Я сидела рядом, держа ее хрупкую руку в своей, и пыталась найти в этом тихом ритме хоть каплю покоя.

После вчерашнего кошмара и того предательского сна, встреча с реальностью в лице моей бабушки была как глоток чистого воздуха. Здесь, в этой палате, не было места ненависти Чейза, высокомерию его отца или моим собственным запутанным чувствам. Здесь была только любовь. И боль. Всегда лишь боль.

Эдди медленно открыла глаза. Ее взгляд был мутным, но он прояснился, когда она узнала меня.

– Глория… – ее голос был слабым шепотом. – Ты здесь.

– Я всегда здесь, Эдди, – я сжала ее пальцы, стараясь не заплакать. – Как ты себя чувствуешь?

– Старо, детка. Очень старо, – она попыталась улыбнуться. – А ты? Ты выглядишь… уставшей. Тот мальчик все еще доставляет тебе хлопоты?

«Он сводит меня с ума, бабушка. Этот безжалостный и грубый мальчишка … Он ненавидит меня, а я, кажется, начинаю ненавидеть себя за то, что позволила ему затронуть во мне что-то, что не должно было быть затронуто».

– Он… не совсем обычный, во многих смыслах, – сказала я вместо этого. – Но я справлюсь. У него скоро важное соревнование. По борьбе.

Эдди кивнула, ее веки уже смыкались.

– Спорт – это хорошо. Выпускает пар. Тебе бы не помешало, дорогая… выпустить пар.

Она снова заснула. Я сидела еще с полчаса, просто глядя на нее. Она была моим якорем. Причиной, по которой я терпела все это. И в то же время мысль о том, что ее жизнь зависит от моей способности выносить унижения от Чейза Харрингтона, была невыносима.

Кофейня. Встреча с Софи.

– Он что, совсем ебнулся? – Софи чуть не поперхнулась своим латте, когда я закончила свой рассказ. – Провалил тест нарочно? Подставил тебя перед отцом? А этот поцелуй… Вот же мелкий напыщенный пиздюк! Глория, это же классическое абьюзивное поведение! Унизить, чтобы потом приласкать! Ты должна бежать от него за километры!

– Я не могу бежать, Соф, – я устало провела рукой по лицу. – Деньги…

– Все время деньги, деньги! Я все понимаю, но, если приходится выбирать – лучше склониться на сторону спокойной жизни, а не этого беспробудного мракобесия с исчадием ада! Я поговорю с мамой, у меня есть хорошие знакомые, у нас получится, мы соберем…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.