Лунеюля Мэрхен
Пушистые сны в колыбели света обнимают крылом доброй ночи

Добро пожаловать в волшебный мир, где пушистые сны обнимают крыльями доброй ночи, а каждая страница наполнена светом, теплом и мягкой магией. В этом сборнике сказок вы встретите удивительных лесных жителей, маленьких дракончиков, бабочек, светлячков и снежинок, которые шепчут забытые истории и поют ночные колыбельные.

Каждая сказка – как мягкое объятие для ребёнка и тихий шёпот для взрослого, который помогает погрузиться в мир фантазий, где чудеса случаются в каждом переливе света, в каждом шорохе травы и в каждом мерцающем лучике луны.

Во второй книге сборника "Сонные трели и пушистые сны. Большая книга тёплых сказок на ночь" – "Пушистые сны в колыбели света обнимают крылом доброй ночи" оживают снежные узоры, шёпот морских ракушек, песчаные трели летящих песчинок, звёздные кораблики скользят по сновидениям, а волшебная мантия хранит все сказки мира.

Каждое волшебное существо приглашает в путешествие по своим маленьким чудесам, обучает верить в чудо, слушать шёпот леса и ловить переливы света, которые превращаются в цветные сны. Эти истории учат доброте, внимательности к окружающему миру и мягко готовят к спокойной ночи, наполняя сердце теплом и уютом.

IV. ПУШИСТИКИ, ЛАПКИ И СОННЫЕ ДРУЖКИ

В этой главе пушистые друзья и маленькие сонные создания приглашают вас в мир, где каждый шорох и каждый мягкий шаг превращаются в сказку. Лапки касаются травы, крылья слегка дрожат от лёгкого ветра, а сердце наполняется теплом и тихой радостью волшебной ночи.

1. Тёплые лапки Лиорина

В глубине мягкого леса, где мох ложится ковром на землю, а деревья шепчут свои древние тайны, жил маленький ёжик по имени Лиорин. Его иголки были необычные: не острые и колючие, а мягкие, словно нежные перышки, и светились чуть розоватым светом в темноте. Лиорин был маленьким, чуть больше детской ладошки, с блестящими глазками цвета утренней рябины и крошечным носиком, всегда чуть мокрым от лесной росы.

Ёжик жил в уютной норке под старым дубом. Стены её были выстланы мхом и мягкими листьями, а потолок украшали крошечные светлячки, словно миниатюрные лампочки. Каждый вечер Лиорин устраивал маленькие «уроки тепла»: учил лесных зверят и птиц, как обниматься с нежностью, как передавать свои чувства через прикосновения лапок и мягких хвостиков.

Однажды вечером, когда лес уже готовился ко сну, Лиорин вышел из норки и заметил, что в чаще деревьев что-то шуршит. Маленький свет его иголок мягко освещал путь. Он подошёл ближе и увидел младшего ежонка Блуби – он выглядел напуганным и одиноким.

– Привет, Блуби, – сказал Лиорин тихо, – почему ты один?

– Я… боюсь обниматься, – прошептал ежонок, – у меня никогда не получалось.

Лиорин сел рядом и мягко коснулся Блуби своим пушистым носиком. – Не переживай. Настоящие объятия идут от сердца. И если мы будем терпеливыми, они обязательно получится.

Они начали с маленьких шагов. Лиорин показывал, как осторожно приближаться, как раскрывать лапки, чтобы не было боли, и как передавать тепло через прикосновения. Сначала Блуби было страшно: его маленькие лапки дрожали, а глаза блестели от слёз. Но Лиорин не спешил, он обнимал мягко, постепенно передавая своё спокойствие и уверенность.

– Видишь? – тихо сказал Лиорин, – ничего страшного. Теплые объятия – это просто способ сказать: «Я рядом».

На полянке неподалёку начали собираться другие зверята: мышонок Плюшель с пушистыми ушками, лисичка Рыжуля с огненным хвостом и совёнок Тиховечер, который всегда знал, когда наступает пора сна. Все они наблюдали за уроком Лиорина и чувствовали, как их сердца наполняются теплом.

– Могу я попробовать? – робко спросила Рыжуля.

– Конечно, – улыбнулся ёжик, – подходи медленно, открывай сердце, и всё получится.

Рыжуля осторожно подошла, Лиорин развернул свои маленькие мягкие лапки, и они обнялись. Свет иголок ёжика мягко перелился розовым и золотым, и это было похоже на маленькое заклинание: все тревоги уходили, оставляя только радость и доверие.

Когда зверята научились передавать тепло через прикосновения, Лиорин предложил им устроить маленький «круг обниманий». Каждый мог обнять того, кто рядом, и почувствовать, как тепло переносится от сердца к сердцу. Лес наполнился тихим шёпотом, смехом и мягким сиянием, исходящим от маленьких существ.

Вдруг с неба спустилась Лунная Фея с переливчатыми крылышками. Она тихо посмотрела на лесных зверят и улыбнулась:

– Лиорин, твой свет и нежность делают лес особенным. Но есть ещё один путь, где твои уроки могут пригодиться: деревня детей, где многие боятся обниматься и доверять.

Ёжик почувствовал лёгкую тревогу. Он никогда не покидал лес, но тепло, исходящее из сердца, говорило ему: идти нужно.

На следующий вечер Лиорин собрал рюкзачок с крошечными ягодами и мягкими листьями, чтобы взять с собой в путь. Блуби и Рыжуля решили сопровождать его, а Лунная Фея выдала им маленькие светящиеся камушки, чтобы путь был безопасным и светлым.

Первым шагом было пересечение Сумрачной Поляны, где трава была высокой и шелестела, создавая странные звуки. Свет Лиорина мягко освещал дорогу, а его иголки переливались розовым и золотым, словно маленькие фонарики.

– Не бойтесь, – сказал ёжик своим спутникам, – мы вместе, и наши сердца передают тепло.

Путь был длинным, но каждый шаг был наполнен заботой: Лиорин мягко обнимал Блуби и Рыжулю, передавая им уверенность и нежность. Они шли через поляну, где ночные цветы раскрывались только в темноте, издавая сладкий аромат, и через рощу, где старые дубы шептали свои древние истории.

Вдруг им навстречу вышли тёмные силуэты лесных теней. Сначала Блуби испугался, но Лиорин мягко засиял своими иголками. Тени увидели свет добра и начали превращаться в мягкие облачка, которые тихо рассеялись, не причиняя вреда.

– Видите? – сказал ёжик, – даже страхи можно превратить в добро, если подходить к ним с нежностью.

Дальше их путь вёл через ручей с тихо текущей водой. Лиорин наклонился и пропустил свет через капли воды: они превратились в маленькие звёздочки, словно показывая путь дальше.

На другой стороне ручья лес становился мягче и светлее, и вскоре они вышли к границе деревни. Там спали дети в уютных домиках с маленькими окошками. Лиорин понял: теперь его уроки нужно донести до них.

Он осторожно скатился к первому дому, а за ним следовали Блуби и Рыжуля. В комнате спала маленькая девочка с каштановыми кудрями. Фонарик иголок мягко засиял рядом с ней, и девочка почувствовала тепло, словно её обняли любимые руки. Она улыбнулась во сне, и её дыхание стало ровным.

Лиорин мягко покатился дальше по деревне, освещая своим тёплым светом каждый дом. Его иголки переливались розово-золотым светом, словно маленькие факелы добра. Блуби и Рыжуля следовали за ним, осторожно держа маленькие лапки раскрытыми, чтобы повторять уроки ёжика.

В следующей комнате спал мальчик с рыжими веснушками. Он ворочался, явно тревожась во сне. Лиорин мягко приблизился, и его свет окутал ребёнка, словно нежное одеяло. Мальчик расслабился, улыбка появилась на лице, и он медленно погрузился в сладкий сон. В его сне возникли мягкие облака, на которых прыгали зайчата и ёжики, танцевали листья и летали светлячки.

– Смотри, Блуби, – прошептал Лиорин, – это и есть результат наших уроков: тепло и забота делают сны радостными.

Следующая комната принадлежала маленькой девочке с кудрявым хвостиком. Она тихо плакала во сне, не в силах уснуть. Лиорин осторожно подкатился, мягко коснулся её плечиков своими пушистыми иголками, и свет окутал её. Плач сменился улыбкой, а сны наполнились цветами, бабочками и маленькими лесными друзьями, которые водили её по мягким травяным тропинкам.

Проходя от дома к дому, Лиорин заметил, что свет его иголок стал ещё ярче, а цвета мягко переливаются от золотого к розовому и обратно. Его маленький свет был не только фонариком для детей, но и учителем добрых эмоций: каждый ребёнок, к которому он подходил, начинал чувствовать тепло и спокойствие.

– Мы делаем настоящее чудо, – прошептала Рыжуля, – я никогда не думала, что обниматься можно так красиво.

– Главное – делать это от сердца, – ответил ёжик. – Теплые лапки и добрые объятия – это язык, который понимают все, и даже лес, и люди.

В одном из домов спал мальчик, который боялся обниматься после того, как его младший брат однажды сильно его испугал. Лиорин мягко засиял рядом, показав, что его свет несёт только добро. Он обнял мальчика своими пушистыми лапками, и тьма страха медленно рассеялась. Тепло, исходящее от ёжика, проникло в сердце ребёнка, и мальчик почувствовал радость и доверие.

– Видишь, – сказал Лиорин, – не нужно бояться. Когда обнимешь кого-то с добротой, мир становится мягче и светлее.

Когда все дети уснули под мягким светом Лиорина, ёжик собрал своих спутников. Блуби радостно подпрыгивал, а Рыжуля мягко махала хвостом, сияя от счастья.

– Мы сделали это, – сказал Лиорин, – теперь они знают, что обниматься – это красиво и приятно.

Сонель, маленькая лесная фея, прилетела с переливчатыми крылышками и сказала:

– Лиорин, твои уроки добра будут жить в этих детях. Каждый раз, когда они обнимают кого-то, они вспомнят о тебе и твоём тепле.

Ёжик почувствовал лёгкую усталость, но внутри его стеклянные иголки светились особенно ярко – от счастья и выполненного долга. Он понял, что настоящая магия – это любовь, нежность и умение делиться теплом с другими.

Когда первые лучи солнца коснулись деревни, Лиорин вернулся в лес. Он шёл тихо по траве, а мох мягко шуршал под лапками. Блуби и Рыжуля следовали за ним, ещё немного уставшие, но довольные. Лунная Фея встретила их на поляне и улыбнулась:

– Лиорин, теперь ты не только ёжик с тёплыми лапками, но и учитель настоящего добра. Дети и зверята будут помнить твои уроки всегда.

Лиорин мягко кивнул. Он чувствовал, что его миссия выполнена, но впереди будет ещё много ночей, когда его свет и теплые объятия будут нужны детям и лесным друзьям. Вечером, когда лес погрузился в тишину, Лиорин сел под старым дубом. Его иголки мягко переливались розово-золотым светом, а мох обнимал его лапки. Он смотрел на звёзды и чувствовал, как тепло внутри разливается по всему телу.

И вот сказочно-волшебное пожелание на ночь: пусть ваши сны будут мягкими и радостными, как тёплые лапки Лиорина. Пусть в них не будет страха, а только любовь, забота и нежные объятия. Пусть ночь будет тихой, уютной и волшебной, а утро принесёт свет, радость и новые маленькие чудеса. Спокойной ночи, малыш.

2. Тёплая тень – Волеттас Обнимающий

Когда солнце опускается за край облаков и первые звёзды начинают медленно раскрываться в небе, мир становится чуть тише, чуть мягче. Именно тогда, в самом сердце вечерней тишины, просыпается тот, кого зовут Волеттас Обнимающий. Волеттас был не просто тенью. Он был тенью с сердцем. Не из темноты – а из тепла, которое прячется в ней. Его тело казалось сотканным из мягкого бархатного света, как будто свет просто устал светить и решил отдохнуть, завернувшись в одеяло сумерек.

Он жил в старом доме на краю спящего леса. Дом этот был особенным – весь покрытый плющом, с окошками, что мягко светились изнутри, словно внутри кто-то постоянно рассказывал сказки. Ночами туда возвращались детские сны – пушистые, трепетные, порой чуть потерянные. Они садились на подоконники, как птицы, и ждали, пока Волеттас согреет их своим невидимым пледом. Его появление всегда сопровождалось тихим шорохом. Не звуком, не ветром – скорее дыханием. Из углов выскальзывала мягкая тень, вытягивалась вдоль стен, поднималась по шторам, касалась кресла, кровати, игрушек. И всё, чего касалась, становилось чуть теплее.

Дети, которые спали в этом доме, никогда не боялись темноты. Потому что в их комнате жила Тень, что любила их.

Однажды Волеттас заметил, что в одном из домов, на другом конце поляны, плачет девочка. Её звали Лилуна. У неё были светлые, как рассвет, волосы и глаза цвета подснежников – голубоватые, но с лёгкой росинкой тепла в глубине. Девочка боялась спать без ночника, но однажды он сломался. Мама пыталась починить его, но свет больше не зажёгся.

И тогда в комнату пришёл страх. Маленький, как искра, но цепкий, как липучка. Он сидел в углу и тихо шептал:

– А вдруг под кроватью кто-то есть? А вдруг за занавеской прячется чудовище? А вдруг тьма хочет тебя съесть?

Лилуна прятала лицо под одеяло, но от этого становилось только душнее. И вот однажды, когда луна выглянула в окно и осветила комнату, Волеттас почувствовал этот страх – острый, как холод. Он не мог остаться равнодушным. Ведь тень, что согревает, не может позволить, чтобы в ночи кто-то замерзал от страха. Он двинулся по воздуху, как мягкая дымка, прошёл сквозь поле, тихо скользнул по травам, по тропинке, и добрался до окна девочки.

Комната встретила его шёпотом. На полу лежали книжки, рассыпанные игрушки, плюшевый мишка с потерянным глазом. На кровати под одеялом кто-то дрожал. Волеттас подошёл ближе, осторожно. Он не делал ни звука. Просто стал частью комнаты. Прикоснулся краешком своего бархатного света к игрушке – и мишка будто ожил, словно вспомнил, каково это – быть тёплым. Потом Волеттас скользнул к кровати и укутал её мягкой полутенью.

И вдруг Лилуна перестала дрожать.

Она почувствовала, что тьма вокруг не страшная. Она как шерсть котёнка – пушистая, уютная. Она больше не давила на грудь, а, наоборот, прижимала нежно, будто говорила: «Я здесь. Спи спокойно».

– Кто ты?.. – прошептала она, не открывая глаз.

– Тот, кто греет, когда света нет, – ответил Волеттас. Его голос был как шелест листьев, как дыхание ветра в траве.

С тех пор он приходил каждую ночь. Не только к Лилуне – к детям, к зверушкам, к забытым игрушкам. К тем, кто боялся темноты и одиночества.

Он не говорил много. Он просто был. Иногда Волеттас выходил в лес. Там, между деревьев, тени жили своей жизнью – бродили, шептались, скользили по коре, играли с лунным светом. Но среди них не было таких, как он. Остальные тени просто существовали – без тепла, без чувств. Они не понимали, зачем он согревает других.

– Мы должны быть холодными, – говорили они. – Мы – часть ночи. Свет не наш.

– А разве ночь не может быть доброй? – отвечал он. – Разве холод не может согреть, если в нём спрятано сердце?

И тогда тени отходили в стороны, не споря, но и не соглашаясь.

Иногда к нему прилетала светлячиха Ламина. Маленькая, с золотыми крылышками, которые светились, как огоньки свечей. Она звала его гулять по небу.

– Волеттас, пойдём! Там, за озером, звёзды сегодня танцуют!

Он улыбался (если бы тени могли улыбаться).

– Я не летаю, Ламина. Я остаюсь там, где кому-то холодно.

– Но ведь там светло! – настаивала она.

– А здесь – темно. И это мой дом.

Ламина покачала головкой и улетала, оставляя за собой следы золотой пыли. Волеттас смотрел ей вслед и тихо шептал:

– Может быть, когда-нибудь я тоже взлечу. Но не ради света – ради того, кто в нём потерялся.

В один из вечеров над лесом пронёсся сильный ветер. Он гнал за собой грозу. Молнии прорезали небо, дождь хлестал по деревьям, гремели раскаты. Маленький зайчонок, живший под старым пнем, выбежал из норы – вода затопила его дом. Он бежал по лесу, не видя дороги, дрожа и пища от страха.

Волеттас услышал этот писк. Он всегда слышал тех, кто звал, даже если не словами. Он растянулся между деревьями, словно тёплое покрывало, и обвил тропинку. Маленький зайчонок, спотыкаясь, вбежал прямо в его мягкую темноту. И вдруг понял, что стало тепло. Ветер стих, дождь за его спиной будто ушёл куда-то дальше. Внутри этой тени было безопасно.

– Кто ты?.. – прошептал зверёк, шмыгая носом.

– Я просто тот, кто не даёт холоду победить, – ответил Волеттас.

Он проводил зайчонка до сухого куста, под которым можно было спрятаться. А утром, когда солнце снова поднялось, исчез, оставив после себя лишь лёгкое ощущение, будто кто-то его всю ночь обнимал. Так проходили ночи. Волеттас обнимал, согревал, утешал. Иногда он чувствовал усталость – ведь согревать всех, кто боится, трудно. Но каждое утро, когда на окнах появлялся первый луч, он чувствовал благодарность – за то, что мир снова дышит спокойно. Он не видел себя в зеркале – тени не имеют отражений. Но знал, что в глазах тех, кто его чувствует, он существует. И этого было достаточно.

Иногда дети, проснувшись, находили в своей комнате лёгкое серебристое пятнышко на стене – как будто кто-то оставил след ладони. Они не знали, что это знак от Волеттаса. Его объятие – след тепла, который не исчезает даже днём.

И только однажды он почувствовал пустоту, которая пугала даже его. Это было в ту ночь, когда в доме напротив вдруг стало совсем темно – не просто без света, а без снов. Он подошёл ближе, но не смог войти. Что-то холодное, мрачное и бесформенное стояло у дверей. Оно дышало, но не теплом – пустотой.

Волеттас понял: это – не ночь. Это – отсутствие света. Настоящее забвение.

Он собрал всё своё тепло, всё, что хранил в себе – все объятия, все шорохи, все улыбки, все благодарные дыхания – и шагнул внутрь.

Тень мягко обвила Лиссу и мальчика, словно плед из воздуха. Она не была холодной – наоборот, её касание напоминало тёплое дыхание ветра на шее, запах свежевыпавшего снега, когда смотришь на звёзды, и прикосновение маминых рук. Мальчик вдохнул, и впервые за долгое время его плечи перестали дрожать.

– Вот, – сказала Лисса шёпотом, чтобы не спугнуть мгновение. – Видишь, Волеттас не пугает. Он греет, если ты не боишься света, из которого он соткан.

Волеттас чуть потянулся к ним, и на мгновение все вокруг будто растворилось. Мир стал акварельным, как детский сон: деревья смягчились, звёзды повисли ближе, воздух зазвучал тихой, почти неразличимой песней. Это не была мелодия в привычном смысле – скорее дыхание мира, lullaby из звуков, запахов и света.

– Почему он тень, если тёплый? – спросил мальчик, не открывая глаз.

– Потому что не всё светлое должно сиять, – ответила Лисса. – Иногда свету нужно спрятаться, чтобы отдохнуть. И тогда он становится Волеттасом.

Они сидели рядом долго – может быть, минуту, может быть, час, а может, целую ночь. Когда наконец Волеттас расправил свои прозрачные крылья, напоминая паруса из сумерек, мальчик уже знал, что не один.

Тень легла рядом с ним, словно говорила: «Я здесь, не бойся тьмы».

Дальше был путь. В серебристых горах, где живут шёпоты, где снег звенит, как стеклянная музыка, а реки помнят всё, Волеттас шёл с ними. Иногда он превращался в длинную полосу света, скользящую рядом, иногда – в едва заметное движение под ногами. Мальчик стал замечать, что его страхи уменьшаются, словно рассасываются в мягком воздухе.

Когда они дошли до края долины, где начинался город фонарей, Лисса остановилась:

– Тут тебе, наверное, пора домой.

Он кивнул, хотя не хотел расставаться.

– А Волеттас? – тихо.

– Он теперь часть тебя, – улыбнулась она. – Каждое доброе воспоминание даёт ему силу. Просто помни, что есть тени, которые греют.

Мальчик посмотрел на её сияющую фигуру, на тень у её ног, и вдруг понял, что свет и тьма не враги. Они – две половины одного сна. Город фонарей был уже близко. С крыш капал лунный свет, отражаясь в окнах, в лужах, в глазах котов. Когда мальчик шагнул за порог улицы, Волеттас ещё раз коснулся его плеча.

– Спи спокойно, – прошептал кто-то – или это просто ветер.

– Спасибо, – ответил мальчик в полусне.

А дома, под одеялом, он долго смотрел на стену. На неё падала мягкая тень от ночника – знакомая, обволакивающая, почти живая. Она чуть колыхалась, словно дышала.

– Волеттас, – шепнул он.

И тень будто улыбнулась.

В это время в долине Лисса сидела у костра. Её волосы сияли серебром, а вокруг танцевали крошечные тени других детей, что нашли свой путь домой. Волеттас обвивал их по очереди, шепча каждому своё доброе слово.

– Удивительно, – сказала Лисса, – как много тепла прячется в темноте.

– Потому что ночь – не конец, – ответил Волеттас. – Это просто время, когда свет отдыхает в объятиях тени.

И над долиной поднялось северное сияние – мягкое, как дыхание спящего леса.

С тех пор, говорят, в каждой комнате, где ребёнок боится темноты, живёт Волеттас Обнимающий. Он не шумит, не прячется, не щекочет пятки – просто лежит рядом, дышит в такт с тобой и обнимает, пока сон не станет светлым. Если ночью тебе станет тревожно – просто прикрой глаза и прошепчи: «Тёплая тень, Волеттас, останься со мной».

И ты почувствуешь, как вокруг тебя заворачивается мягкое, прозрачное одеяло – не из ткани, а из тишины и доброты. А где-то за окном – ночь. Луна идёт по радуге, звёзды поют тихие колыбельные, и сам Волеттас машет тебе издалека своим невидимым крылом.

Пусть твой сон сегодня будет тихим, как шелест травы, и тёплым, как обнимка, что не исчезает на рассвете. Пушистых снов тебе, маленький друг. Пусть твоя тень всегда будет доброй. Спокойной ночи.

3. Сонная Конишва

В одном саду, где тень от яблонь ложилась на траву, как кружевное покрывало, а запах вечернего мёда смешивался с шелестом звёзд, рос цветок по имени Конишва. Она была не похожа ни на один другой цветок в саду. Когда солнце клонилось к закату и птицы замолкали, Конишва начинала медленно закрывать свои лепестки, словно зевала, и мягко качалась на стебельке, будто покачивала себя, как ребёнка.

– Спокойной ночи, мир, – шептала она. – Пусть засыпает всё, что любит свет и нежность.

Так начиналась каждая ночь в саду. Но у Конишвы было одно чудесное свойство: она засыпала только тогда, когда засыпал ребёнок, который жил в домике у края луга.

Ребёнка звали Тимошка. У него были мягкие волосы цвета подсушенного сена, глаза – как утренние васильки, и веснушки, будто солнечные крошки, разбежавшиеся по щёкам. Он жил с бабушкой, и каждый вечер, когда небо темнело, бабушка открывала окно, чтобы в комнату вошёл запах сада.

– Смотри, Тимо, – говорила она, – вон Конишва клонит голову. Значит, пора и тебе спать.

Тимошка всегда улыбался: ему казалось, будто цветок и вправду ждёт его сна. Иногда он лежал на подушке и наблюдал, как в сумерках в окне мерцает крохотное сияние – это Конишва дышала ровно и мягко, как спящий друг. Но однажды ночью что-то изменилось. Ветер пришёл с другой стороны луга – сухой, беспокойный, и шептал не слова, а шорохи. Он принёс с собой беспокойный сон, который бродил по домам, не зная, куда пристроиться. Этот сон не умел быть ласковым. Он путал подушки, сбивал простыни и заставлял детей ворочаться, пока их игрушки вздыхали от усталости.

Той ночью Тимошка никак не мог уснуть. Он переворачивался, натягивал одеяло до самого носа, потом сбрасывал его, а за окном Конишва всё стояла – не смыкала лепестков.

– Что-то случилось, – прошептала она в темноту. – Он не спит, а значит, и мне нельзя.

Луна глянула вниз – серебряная, круглая, чуть усталая.

– Может, я ему песню спою? – предложила Луна. – У меня есть старая колыбельная.

Но Конишва покачала стебельком.

– Он слышит только тех, кого любит. Я должна сама узнать, почему его сон ушёл.

Она подняла голову повыше, почувствовала прохладный лунный свет на своих лепестках и тихо сорвалась с места. Да, именно сорвалась – потому что в ту ночь цветы могли ходить. Сначала она шла по саду, где всё было полно шёпотов. Мята шуршала своими листочками, яблоня тихо позванивала яблоками, словно счётными бусинами.

– Куда ты, Конишва? – спросил василёк, дремавший у тропинки.

– К мальчику, – ответила она. – Он не спит, а я без него не могу уснуть.

Тропа вела через росу, что сверкала под лунным светом, как тысяча крохотных зеркал. Каждое отражало её – маленькую, сонную, но решительную. Когда она добралась до окна, то увидела Тимошку: он сидел на постели, прижимая к себе мягкого медвежонка и смотрел на потолок, где играли лунные пятна.

– Что ты ищешь, малыш? – спросила Конишва едва слышно.

Тимошка не услышал. Только губы его дрогнули:

– Не могу уснуть, Конишва. Мне кажется, что сон потерял мою дорогу.

Цветок задумался.

– Сон не теряется, – прошептала она. – Он просто путает тропинку. Я помогу ему найти тебя.

И Конишва отправилась в путь – в самую середину Сада Снов, туда, где живут сны всех детей. Туда добраться было непросто. Сначала нужно было пройти через Реку Тишины – она не текла, а дышала. Её вода была не мокрой, а шёлковой, и по ней нельзя было плыть – только идти, чтобы не разбудить отражения. Потом – через лес Лунных Волокон, где деревья сплетались так тесно, что луна казалась застрявшей между ветвей. И, наконец, – по Ступеням Дремы, которые поднимались в небо, мягко светясь. Конишва шагала медленно, боясь шелохнуться. Каждый её лепесток отражал капельку сна, что ждала своего хозяина. По дороге ей встретился маленький светлячок Ним, дежуривший у поворота между мирами.

– О, это ты, Сонная Конишва! – удивился он. – Зачем пришла сюда ночью, ведь твой ребёнок ещё не спит?

– Потому и пришла, – ответила она. – Его сон потерял тропинку. Я хочу вернуть его обратно.

Светлячок вспыхнул сильнее, словно от гордости:

– Тогда я покажу тебе дорогу к Домику Снов. Только будь осторожна – там, внизу, гуляет Беспокойный Сон. Он любит прятаться в детских подушках и шептать, что утро никогда не придёт.

Они шли вместе – маленький светлячок и хрупкий цветок. Вокруг звенели невидимые цикады, от которых становилось уютно, как от бабушкиного голоса. Скоро они добрались до полянки, где стоял дом – весь из прозрачного света, с крышей из звёздной пыли. Это был Дом Снов.

На крыльце сидела старушка в платье цвета облаков. Её звали Тишель – она хранила все сны на свете, аккуратно складывая их по полочкам, как мягкие одеяла.

– Ах, Конишва, – сказала она, улыбаясь. – Давно тебя не видела. Что привело тебя к нам в такую позднюю пору?

– Мой ребёнок не может уснуть, – ответила Конишва. – Его сон где-то заблудился.

Старушка нахмурилась и пошла к полкам. Долго шуршала, перешёптывалась с облачками, заглядывала под подушки.

– Все сны на месте, кроме одного, – наконец произнесла она. – Маленький, с запахом ванили и дождя. Он действительно ушёл искать дорогу и потерялся.

– Куда? – спросила Конишва.

– В Тень Беспокойного Сна.

Тишель вздохнула:

– Это трудное место. Там всё перевёрнуто, а время идёт, наоборот. Но, если ты не боишься, иди туда. Только помни: чтобы вернуть сон, нужно самому остаться спокойным.

Конишва кивнула. Её лепестки дрожали, но не от страха, а от решимости. Она знала – пока Тимошка не уснёт, ей нельзя смыкать глаз. Дорога к Тени Беспокойного Сна лежала через долину, где туман был густой, как взбитое молоко. В нём прятались сны, что не нашли своих детей – они вздыхали тихо, как листья под дождём.

Там царил Хозяин Беспокойства – существо с глазами, в которых отражались недосказанные слова, и руками, собранными из нитей тревоги. Он не был злым – просто не умел спать. Когда Конишва подошла, он спросил глухим голосом:

– Зачем пришла сюда, сонная цветочница?

– Я ищу сон мальчика по имени Тимошка, – ответила она. – Отпусти его.

– Я не держу его, – сказал Хозяин. – Он сам пришёл ко мне. Хотел узнать, почему люди боятся темноты.

Конишва растерялась.

– Но он должен спать. Ему снится свет, доброта, утро. Без сна его глаза будут уставать, а сердце – грустить.

Хозяин задумался. Его голос стал мягче:

– Если ты уверена, что этот сон нужен ему больше, чем мне, забери. Но сначала ответь: что делает сон тёплым?

Конишва закрыла глаза и ответила:

– Тёплым сон делает любовь. Когда кто-то ждёт тебя, чтобы вместе заснуть.

Хозяин кивнул и протянул ладонь. На ней лежал маленький, дремлющий сон, похожий на облачко с запахом свежей простыни.

– Отнеси его. Пусть он снова найдёт своего ребёнка.

Конишва осторожно взяла облачко-сон в свои лепестки. Оно было лёгким, но от него исходило странное тепло – не жаркое, а будто дыхание мамы, когда она поправляет одеяло и шепчет: «Спи, мой хороший». Цветок прижал его к сердцу и тихо пошёл назад – через долину туманов, где теперь уже не вздыхали потерянные сны. Они будто почувствовали, что кто-то из них возвращается домой, и начали тихонько напевать. То был не обычный звук, а шелест, похожий на дыхание сна.

– Прощай, Конишва, – донеслось ей вслед. – Пусть твой мальчик снова улыбается во сне.

Она кивнула им – и её лепестки засветились чуть ярче, как звёздочка, которая вспомнила, зачем светит. Когда она снова дошла до леса Лунных Волокон, там уже рассвело – но это было не земное утро, а утро Сада Снов. Оно пахло молоком и мятой, и всё вокруг чуть подрагивало от зевоты. Деревья склонились к Конишве, пропуская её между своими переплетёнными ветвями, и каждая веточка касалась её лепестков, как если бы хотела пожелать доброго пути.

– Спасибо, – шептала Конишва. – Я должна поспешить. Его глаза устали ждать.

Она миновала Реку Тишины, где вода всё так же дышала ровно и глубоко. Вода тихо сказала:

– Вернись скорее, маленькая. Пусть твой ребёнок услышит меня во сне.

Цветок кивнул и, ступая по шелковым струям, вышел к лугу. Там уже стояла бабушкина хата, за окном которой темнела комната, а на подоконнике лежала застывшая тень Тимошки. Он не спал – глаза его блестели в темноте, а рядом лежал медвежонок, будто уставший от того, что хозяин не хочет отдыхать. Конишва тихонько поднялась к окну и постучала.

– Тимо, – позвала она, – я нашла твой сон.

Мальчик приподнялся. Глаза его расширились, и в них отразилась крошечная звезда, что горела в центре цветка.

– Ты правда его нашла?

– Конечно, – ответила Конишва. – Он просто заблудился. Но теперь всё хорошо.

Она раскрыла лепестки, и из их центра выпорхнуло облачко. Оно мягко проплыло к мальчику и, коснувшись его лба, растаяло, оставив лёгкий аромат ванили и вечернего дождя. Тимошка вздохнул – глубоко, спокойно, так, как дышат только дети, когда им ничего не страшно. Его ресницы дрогнули, и мир вокруг стал тихим-тихим. Конишва смотрела, как он засыпает. Всё в доме замерло: старые часы перестали тикать, медвежонок улыбнулся во сне, а занавеска, колыхнувшись, застыла в воздухе, будто сама не хотела нарушать тишину. Цветок стоял на подоконнике и чувствовал, как изнутри его лепестков идёт мягкое тепло – теперь он тоже мог закрыть глаза. До того, как уснуть, он обернулся к луне, что всё ещё висела над садом.

– Спасибо, что ждала, – прошептала Конишва.

Луна кивнула и ответила:

– Спи, маленький цветок. Ты сегодня спас чей-то сон – а значит, сделал мир чуть добрее.

Сон опустился на весь сад. Он был похож на серебристый туман, но не холодный, а бархатный. В нём засыпали все – яблоня, мята, даже светлячки. Только один маленький лепесток Конишвы ещё дрожал, будто шептал последнее слово.

– Спокойной ночи, Тимошка. Пусть твой сон будет добрым и длинным.

На следующее утро Тимошка проснулся необыкновенно бодрым. Казалось, даже солнце светило для него чуть теплее. Он выбежал в сад и увидел, что Конишва слегка изменилась. Её лепестки стали чуть шире, а в центре появился едва заметный узор, похожий на спящее лицо.

– Это тебе за то, что я снова уснул, – сказал он и осторожно полил цветок из маленькой лейки.

Конишва чуть дрогнула, как будто улыбнулась. И с той поры между ними установилась тайная связь: если Тимошка был грустен – цветок клонял голову; если он смеялся – её лепестки чуть качались, словно в такт. А вечером, когда бабушка говорила:

– Пора спать, внучек, –

Конишва первой начинала медленно закрывать лепестки, убаюкивая весь дом своим тихим дыханием. Иногда по ночам, если прислушаться, можно было услышать, как сад разговаривает с луной. Яблоня жаловалась на тяжёлые плоды, мята рассказывала сны про зелёные ветра, а луна спрашивала:

– Ну как там Конишва? Всё ли спокойно у её мальчика?

И сад отвечал:

– Спит крепко. Она охраняет его сны.

Прошло лето. Потом осень. Наступила зима – мягкая, снежная. Тимошка болел, и бабушка ставила ему на подоконник чашку с мёдом и лимоном, чтобы воздух был тёплым. А Конишва, хоть и стояла уже без листьев, не увяла. Вокруг её стебелька образовался кружок инея, похожий на кружевную подушку. И если бы кто-то присмотрелся, то заметил бы: даже зимой лепестки едва заметно дышат.

Каждую ночь, когда метель шептала под окном, Конишва склонялась ближе к стеклу и говорила:

– Спи, мой маленький. Зима пройдёт, и мы снова встретим утро вместе.

И действительно, весна пришла.

Первым утром, когда снег растаял, Тимошка выбежал к окну и вскрикнул от радости:

– Бабушка, смотри! Конишва снова расцвела!

Она расцвела, но теперь по-особенному. На каждом её лепестке сияла маленькая звёздочка.

– Это следы того сна, – объяснила бабушка, улыбаясь. – Того, что она тебе вернула.

С тех пор Конишва стала Сонной Цветочницей. Каждый вечер она засыпала не одна – вместе со всеми детьми, что жили поблизости. Говорили, если поставить у кровати её лепесток, то даже самые беспокойные малыши начнут видеть мягкие, светлые сны – без страхов, без слёз. А когда сад наполнялся ночными звуками – шорохом травы, шепотом ветра и песнями звёзд, – можно было услышать её голос:

– Спите, малыши. Пусть ваши сны будут сладкими, как мёд, и лёгкими, как облака.

– Пусть тревоги растворяются, как тени на рассвете.

– Пусть каждый новый день встречает вас улыбкой.

Так говорила Сонная Конишва – цветок, засыпающий вместе с ребёнком.

И если прислушаться глубоко ночью, когда все лампы потушены и только луна тихо качается в окне, можно услышать её дыхание – мягкое, как вздох весеннего ветра:

– Спокойной ночи, мой маленький.

Волшебное пожелание от Конишвы: Спи, мой хороший, пусть ночь будет доброй. Пусть каждый твой сон пахнет мятой и молоком, пусть подушка будет облаком, а утро – мягким крылом света. Спи спокойно, маленький человек. Сонная Конишва охраняет твои сны.

4. Пушистое чудо Мелисинка в кармашке

Иногда, когда вечер ещё не успел стать ночью, но звёзды уже тихо греют свои огоньки, мир на мгновение замирает. Это самое мягкое время суток – время, когда сказки выбираются из теней и садятся на край кровати, чтобы тихонько подмигнуть. Именно в такое мгновение однажды родилась Мелисинка – пушистое чудо, настолько маленькое, что могла поместиться в ладошке. Никто точно не знал, откуда она появилась. Одни говорили, что её принесла капля росы с цветка сна; другие – что её выдохнуло облако, когда шептало «спокойной ночи» полю. Но одно было несомненно: Мелисинка появилась там, где её очень ждали.

В маленькой комнате, где спала девочка по имени Лея, на подоконнике стоял горшочек с ромашкой. Ромашка росла не совсем обычная – её лепестки светились мягким золотистым светом, если на неё падала луна. Лея часто разговаривала с ней перед сном, рассказывая о своих днях – как она кормила соседского котёнка, как учила буквы, как мечтала о собственном волшебстве. И вот однажды вечером, когда дождь тихо барабанил по стеклу, Лея прошептала: «Хочу, чтобы у меня был кто-то, кто будет со мной даже в темноте. Маленький, добрый, и чтобы всегда грел, как лучик». Она вздохнула, повернулась на бок и заснула.

А утром… ромашка зашевелилась. Из её сердцевины выглянуло крошечное, пушистое создание – будто комочек персикового пуха, с сияющими глазками цвета янтаря. Оно осторожно потянуло лапку и посмотрело на спящую девочку. В его глазах отражалось солнце, но не настоящее, а домашнее, то, что живёт в улыбке. Создание тихо вздохнуло, подпрыгнуло на лепестке и соскользнуло прямо на подоконник. Луна уже ушла, но утро было ещё сонным, и комочек света не растаял. Он подбежал к кровати, забрался на одеяло и спрятался в мягкой складке кармана Леи – того самого, где девочка обычно держала носовой платочек и маленький камешек счастья.

Когда Лея проснулась, она почувствовала тёплое щекотание на ладони. Сначала подумала, что это солнечный луч. Но когда заглянула в кармашек, её дыхание перехватило: там сидело нечто – крошечное, пушистое, с длинными ушками, похожими на лепестки, и крохотным сердечком, сияющим под мягким пушком. Оно моргнуло и пискнуло:

– Привет… я Мелисинка.

Лея сначала даже не ответила – просто смотрела, как пушистое чудо вытягивает лапки и делает попытку выбраться наружу. Наконец, девочка осторожно подставила ладонь, и Мелисинка устроилась в ней, словно в гнёздышке. От неё пахло чем-то знакомым – смесью ванили, чистого белья и капельки меда.

– Ты настоящая? – прошептала Лея.

– А ты думаешь, твои мечты бывают ненастоящими? – ответила Мелисинка. – Я пришла оттуда, где хранятся детские желания. Там очень тихо, и только самые светлые из них могут вырасти в жизнь.

Лея улыбнулась, и в груди у неё стало необыкновенно тепло.

– А ты теперь будешь со мной всегда?

– Я буду там, где нужна, – сказала Мелисинка, погладив её палец лапкой. – Пока твоя ладошка остаётся доброй, я не исчезну.

С того дня жизнь Леи изменилась. Мелисинка жила у неё в кармашке, и никто об этом не знал. Ни мама, ни учительница, ни даже лучшая подруга. В школе девочка ощущала лёгкое тепло у груди, когда ей становилось грустно или страшно, – Мелисинка прижималась изнутри и тихо напевала что-то похожее на колыбельную. Иногда девочка слышала её шёпот: «Дыши. Всё хорошо. Я рядом». И действительно – становилось легче.

Вечерами они разговаривали. Лея рассказывала о своих днях, о том, как иногда чувствует себя одинокой, а Мелисинка слушала, подрагивая ушками. Ушки у неё были особенные: когда девочка грустила – они опускались, когда смеялась – расправлялись, как два пушистых паруса. Лея даже шила для неё маленькое одеяльце из куска старой шали и делала домик в спичечном коробке, устилая его ватой и кусочками ленточек.

Однажды вечером Лея спросила:

– А откуда ты знаешь, когда мне грустно?

Мелисинка задумалась, прищурила глазки и тихо ответила:

– Потому что я живу в ладошке. А ладошка знает всё, чего не говорят губы.

С тех пор Лея часто держала руку у сердца, будто там спрятан секрет. И действительно – секрет этот был самый настоящий.

Однажды в школе Лея забыла слова, когда нужно было читать стихотворение перед всем классом. Щёки её покраснели, в горле защекотало, и девочка подумала, что сейчас заплачет. Но вдруг в кармашке что-то мягко толкнулось и тихо заурчало. «Дыши», – шепнула Мелисинка, и Лея, не понимая почему, вдруг улыбнулась. Она вспомнила слова и дочитала стихотворение до конца. Учительница сказала: «Умница, Лея!» – а одноклассники зааплодировали. Мелисинка в ответ в её кармане радостно дрожала, как маленькое сердечко счастья.

Потом они долго гуляли после школы. День клонился к вечеру, и небо становилось лиловым. Воздух пах печёными яблоками и осенней пылью. Лея села на качели и сказала:

– Если бы все знали, что у меня есть ты, они бы точно захотели такую же Мелисинку.

– А ты бы поделилась? – спросила та.

Лея задумалась.

– Не знаю. Может быть, только немножко. Но я боюсь, что если поделюсь, ты исчезнешь.

Мелисинка засмеялась:

– Я не исчезаю от доброты. Я только расту.

И вдруг Лея заметила – в кармашке стало чуть теплее, а из-под края ткани выскользнула крошечная искорка. Она вспыхнула и полетела к небу, превращаясь в светлячка.

– Это что? – удивилась девочка.

– Это кусочек твоей доброты, – ответила Мелисинка. – Теперь он будет освещать путь кому-то другому.

С того вечера над их домом часто летали светлячки. Мама говорила, что это просто тёплые ночи и насекомые выбрались из травы, но Лея знала: это не просто светлячки, а сны, которые стали крылатыми. Иногда, когда она смотрела в окно, ей казалось, что среди них мелькает знакомый пушистый силуэт – крошечная Мелисинка махала ей лапкой, но не улетала далеко.

Однажды ночью девочка проснулась от того, что кармашек был пуст. Сердце забилось быстрее – она вскочила, огляделась, позвала:

– Мелисинка! Где ты?!

Ответом было лишь лёгкое покачивание занавески. Лея чувствовала, как ком подступает к горлу. Она надела халат, босиком подбежала к окну и выглянула в тёмный сад. Всё вокруг было залито серебром луны. На ветках лежали искорки инея, и ветер тихо шуршал в листве.

И вдруг – прямо под окнами – она увидела маленький, едва светящийся след. Он был похож на дорожку из пуха. Лея осторожно вышла на крыльцо и пошла по следу. Тот вёл её к старому дереву у забора, под которым росла та самая ромашка. Цветок светился, как и раньше, только теперь в его сердцевине мягко мерцало знакомое пушистое сияние.

Мелисинка сидела там, укрытая лепестками, и что-то шептала цветку. Лея услышала лишь обрывок:

– …чтобы она всегда знала, что не одна.

Девочка подошла ближе.

– Ты… возвращаешься туда? – тихо спросила она.

– Нет, – улыбнулась Мелисинка. – Я просто делюсь собой. Этот цветок вырастил меня, теперь я хочу вернуть ему немного света.

Лея присела на корточки.

– А я… я не хочу тебя терять.

– Ты не потеряешь, – ответила Мелисинка. – Всё, что ты полюбила, остаётся в тебе. Даже если я когда-нибудь снова стану звёздой, твоя ладошка всё равно будет помнить моё тепло.

Девочка прижала ладонь к груди, и в ту же секунду почувствовала знакомое биение.

– Ты чувствуешь? – спросила Мелисинка.

– Да, – прошептала Лея. – Это ты.

– Это ты, – поправила пушистая гостья. – Я – просто твоя доброта, ставшая видимой.

Иногда по утрам мама просыпалась раньше и заглядывала к Лизе. Она видела, как дочь, обнимая кулачками край подушки, что-то тихонько шепчет – словно разговаривает во сне. В эти минуты Мелисинка лежала рядышком, едва заметная, как пушинка, и слушала дыхание своей маленькой подружки. Она всегда следила, чтобы сны Лизы не заблудились и не ушли слишком далеко. Если где-то подступала тень плохого сна, Мелисинка взмахивала прозрачным крылышком, и на подушке расцветала мягкая вспышка света, похожая на рассвет.

Мелисинка жила не только в доме. Она любила путешествовать – но не далеко, а в пределах комнаты. Каждый предмет для неё был целым миром. Шкаф становился высокой горой с дверями-облаками, ковёр – зелёной поляной, а лампа над кроватью – солнечным диском, спрятанным в стеклянную скорлупу. Иногда она запрыгивала на край чашки с какао, умывалась сладким паром и хихикала, если на носу оседала капелька.

Больше всего на свете Мелисинка обожала Лизину ладонь. Там было её место – уютное, мягкое, с запахом детского сна и молочного мыла. Когда девочка открывала пальцы, крошка забиралась в ямочку между линиями и сворачивалась клубочком. Её крошечное сердечко билось в такт Лизиному – тихо, мерно, словно две капли света плыли рядом в одном ручье.

Иногда вечером Мелисинка рассказывала сказки. Она знала их много – о снежинках, что падают в озеро и превращаются в рыбок, о лунных зайцах, которые играют в прятки среди облаков, о капле росы, которая мечтала стать жемчужиной. Лиза слушала, не открывая глаз, и улыбалась. Иногда Мелисинка заплетала девочке во сне лучики света в косы, и утром мама удивлялась: «Как красиво тебе приснилось».

Однажды, когда за окном разыгрался ветер и с неба посыпались снежные хлопья, Мелисинка заметила, что Лиза грустит. Она стояла у окна и вздыхала: ей хотелось гулять, но холод мешал. Мелисинка не могла этого допустить. Она взобралась на подоконник, набрала горсть снежинок – каждая была тонкой, как стеклышко, – и зашептала: «Тёплый свет, согрей печаль, сделай радость невидаль». Снежинки вспыхнули мягким розоватым светом и закружились в ладонях Лизы, словно крошечные бабочки. Девочка засмеялась, а на её щеках отразился тот же свет – теперь он жил и в ней.

В тот вечер Мелисинка поняла: её свет может не только греть, но и лечить грусть. Она стала внимательнее к каждому вздоху Лизы, каждому движению ресниц. Если ребёнок был уставшим или грустным, Мелисинка садилась к ней в ладонь и начинала мурлыкать – едва слышно, как далёкий шёпот моря. От этого мурлыканья воздух вокруг становился плотным, мягким, как шерсть котёнка. И даже сам ветер, казалось, притихал, чтобы не потревожить их.

Как-то ночью случилось чудо. Мелисинка проснулась от того, что что-то ярко сверкнуло за окном. Это не была молния – это был Лунный Лепесток, редкий подарок неба, падающий только в самую тихую ночь. Он блестел, переливаясь серебром, и приземлился прямо на стекло. Мелисинка осторожно прикоснулась к нему, и лепесток распахнулся, выпуская запах свежей ваты и утреннего воздуха. Оттуда выглянула маленькая искорка – светик-путешественник. Он сказал, что ищет дом, где его примут. Мелисинка, не раздумывая, позвала его к себе в ладошку. С тех пор у неё появился друг – Светик Пиппель. Он был чуть меньше ноготка и постоянно забывал, где верх, а где низ, поэтому всё время переворачивался в воздухе. Но Лиза и Мелисинка полюбили его сразу. С Пиппелем стало ещё светлее и веселее. Он мог залезть в стеклянную каплю на окне и сиять изнутри, превращая всю комнату в маленькую радугу.

Когда наступала ночь, трое друзей – Лиза, Мелисинка и Пиппель – уходили в свои сны вместе. Они летали над облаками, катались по радуге, собирали звёзды в корзинку, чтобы потом украшать ими небо. Иногда Лиза видела во сне, как сама становится маленькой, размером с Мелисинку, и тогда они вдвоём сидели на лепестке ромашки и пели песню о том, как свет растёт в ладонях.

Весной, когда первые подснежники показались из-под земли, Мелисинка почувствовала: пришло время подарить Лизе нечто особенное. Она целую неделю тайком ткала невидимую нить из своих снов, улыбок девочки и шёпота ветра. Когда нить стала тёплой и золотистой, Мелисинка завязала на ней крошечный узелок и положила его в кармашек Лизиной пижамы. С тех пор, если Лиза теряла настроение или не могла уснуть, она просто клала ладонь на этот кармашек – и сразу чувствовала лёгкое тепло.

Так Мелисинка жила в доме, как лучик, что не гаснет. Её никто, кроме Лизы, не видел, но все замечали, что в этом доме всегда немного светлее, чем в соседних. Иногда мама, глядя на дочку, вздыхала: «Ты словно сама светишься». А Лиза только улыбалась – ведь знала, кто помогает ей светить.

В один из вечеров, перед самым сном, Лиза спросила: «Мелисинка, а что будет, когда я вырасту?» Крошка задумалась, потом ответила: «Я не исчезну. Просто стану невидимым теплом, которое всегда с тобой. Я – в твоей ладони, когда ты обнимаешь, в твоих словах, когда ты говоришь добро, и в твоих шагах, когда идёшь туда, где нужна нежность». Этой ночью Лиза долго не могла уснуть – не потому, что боялась, а потому, что не хотела, чтобы разговор кончался. Но сон всё-таки пришёл – тихий, мягкий, как шаль, сотканная из звёзд. Мелисинка устроилась в её ладони и закрыла глаза. Пиппель зажёг последнюю искорку у подушки и тоже заснул. Комната наполнилась дыханием покоя.

И если бы кто-то заглянул в то окно, он бы увидел: там спит девочка, а на её ладони тихо мерцает крошечный свет – пушистое чудо по имени Мелисинка. И этот свет не гаснет, потому что рождается из доброты.

Спи, мой маленький слушатель. Пусть в твоей ладошке тоже живёт свой Мелисинка – крошечное, но очень тёплое чудо. Пусть оно обнимает тебя, когда ты закрываешь глаза, и шепчет мягко, как ветер в траве: «Доброй ночи, мой светлый. Пусть твой сон будет пушистым и добрым, как облако из любви».

5. Подвиг светлячка-стража Рунни

Ночь опустилась на долину, словно мягкое покрывало из бархата. Луна тихо скользила по небу, посылая на землю серебристые лучики, а внизу – в густой траве у старого пруда – зажглись первые светлячки. Они вспыхивали по очереди, как крошечные звёзды, заблудившиеся среди камышей. Их свет был не просто красив – каждый огонёк охранял чей-то сон. В мире снов и шёпотов у каждого светлячка было своё задание.

Рунни был самым младшим среди стражей. Его огонёк ещё не умел светить долго, и часто к концу ночи он гас, оставляя после себя лёгкое послевкусие янтаря в воздухе. Он был кругленький, пушистый на спинке, с крошечными прозрачными крылышками, что дрожали от волнения, когда он поднимался в небо. Но главное в Рунни было не это – у него было храброе сердце. Пусть крошечное, но настойчивое, словно оно билось в такт дыханию самой ночи.

Каждую ночь старший светлячок Фиоллар раздавал задания. Одни должны были освещать путь поздним путникам, другие сторожить цветочные домики, в которых спали сонные феи, третьи следили за тем, чтобы сны малышей не заблудились по дороге. И вот однажды, когда очередь дошла до Рунни, Фиоллар взглянул на него своими глубокими, как капли росы, глазами и произнёс: «Сегодня ты отправишься к малышу, который часто просыпается ночью. Его зовут Тэви. Он живёт в доме у самой опушки. Береги его сон, как свой свет».

Рунни вздрогнул – от волнения, от радости, от ответственности. Охранять сон ребёнка! Это было самое почётное поручение, о котором мечтали все светлячки. Он сложил крылышки, прижал лапки к груди и тихо ответил: «Да, Фиоллар. Я не подведу».

Когда настало время вылета, небо уже потемнело окончательно, и между звёзд тянулись тонкие ленты облаков. Рунни вспорхнул, расправив крылышки. Воздух был прохладным, пах цветами и ночной травой. С каждым взмахом он поднимался всё выше, чувствуя, как его маленькое тело наполняется светом. Луна мягко освещала путь, будто благословляя его на подвиг.

Дом Тэви стоял у самой кромки леса, где деревья склонялись над крышей, словно стараясь прикрыть ребёнка от ветра. В окне горел тёплый свет, и Рунни осторожно подлетел ближе. Сквозь стекло он увидел мальчика – тот спал, обняв игрушечного мишку. Рядом сидела мама и читала тихим голосом последнюю страницу сказки. В комнате пахло молоком, ванилью и теплом.

Когда мама погасила лампу и ушла, Рунни проскользнул в щель между рамой и подоконником. Внутри было тихо, только дыхание Тэви поднималось и опускалось ровно и спокойно. Светлячок приземлился на край кровати и зажёг свой огонёк. Свет был мягкий, золотистый, похожий на дыхание свечи. Он скользил по одеялу, по игрушкам, по волосам мальчика.

Рунни устроился на подушке и стал сторожить. Но вскоре из-за угла комнаты выползла тень. Она не была страшной – скорее усталой, растянутой, как вечерний туман. Это был один из тех духов, что блуждают между снами, пытаясь найти себе место. Они редко бывают злые, но иногда путают дороги и случайно приносят малышам тревожные сны.

Рунни приподнялся и посветил ярче. Тень замерла.

– Кто здесь? – спросил светлячок, стараясь не разбудить мальчика.

– Я всего лишь потерянный вздох, – прошептала тень. – Не знаю, где мой сон.

Рунни задумался. Ему стало жаль это существо, но он помнил: главное – охранять покой ребёнка. Он мягко расправил крылышки, поднялся над кроватью и сказал:

– Я помогу тебе найти твой сон, но сначала ты должна уйти отсюда. Этот малыш спит под защитой света.

Тень послушно отступила, а Рунни проводил её до окна. Он показал ей путь к пруду, где старшие светлячки собирали заблудшие сны, и только потом вернулся обратно. Когда он сел на подушку, огонёк его слегка потускнел – силы уходили, но сердце светилось сильнее, чем прежде. Так прошла первая ночь его службы. Утром, когда в окно заглянул рассвет, Рунни поспешил домой. Фиоллар уже ждал его.

– Ну что, маленький страж? – спросил он.

– Сон был спокоен, – ответил Рунни, едва держась от усталости.

Фиоллар кивнул и положил лапку ему на плечо. – Твой свет стал крепче. Это значит, что ты выполнил свой долг. С тех пор Рунни стал настоящим стражем. Каждую ночь он летал к дому на опушке, охраняя сон Тэви. Он научился распознавать шорохи тревожных снов, чувствовать, где тень дружелюбна, а где опасна. Иногда к нему присоединялись другие светлячки, и они вместе кружились над кроватью мальчика, словно танец света над водой.

Но однажды случилось то, чего не бывало никогда. Вечером поднялся сильный ветер. Он кружил листья, швырял пыль в воздух, гремел в кронах деревьев. Светлячки прятались в своих домиках, боясь вылетать. Только Рунни стоял на краю пруда, смотрел на дом Тэви и не мог уйти. Он знал: если ветер погасит все огоньки, мальчик останется без защиты.

Он глубоко вдохнул, закрыл глаза и полетел. Ветер бил в крылья, пытался сбить, но Рунни держался. Каждый взмах давался ему с трудом, но он летел – ради сна, ради доверия, ради света, который он поклялся оберегать. Когда он добрался до окна, то увидел, что створка распахнута, и в комнату хлынул холодный поток воздуха. Огоньки ночника дрожали, готовые погаснуть.

Рунни бросился вперёд, с трудом пробрался внутрь и прикрыл собой пламя. Ветер вырывал из его груди свет, но он держался. Его крошечное тело стало полупрозрачным, словно сам он превращался в луч. Наконец буря стихла, и окно хлопнуло, закрывшись. Комната снова погрузилась в тишину.

Рунни опустился на подушку. Он чувствовал себя выжатым, но счастливым. Тэви спал спокойно, его лицо освещалось мягким золотым сиянием. Светлячок улыбнулся – и впервые за долгое время почувствовал, как по щекам катятся крошечные капли росы. Он понял, что это слёзы света – знак того, что он стал настоящим стражем.

Ночь после бури была удивительно тихой. Казалось, сам воздух спал, убаюканный шелестом травы. Тэви спал особенно крепко – с улыбкой на лице, будто видел добрый сон, полный золотых полей и тёплого ветра. А на подушке рядом с ним, среди складок простыни, лежал Рунни. Он выглядел почти прозрачным – едва различимое облачко света, что слабо мерцало, словно сердечко, бьющееся под тонким стеклом. Когда в окно проник первый луч рассвета, в комнату тихо вошёл Фиоллар. Старший светлячок мог быть невидимым для взрослых, но дети, даже во сне, всегда чувствовали его присутствие. Он подошёл к Рунни и склонился над ним.

– Ты отдал почти весь свой свет, малыш, – прошептал он. – Но зато сохранил сон ребёнка. Это было по-настоящему храбро.

Он вытянул лапку и коснулся груди Рунни. От прикосновения старшего светлячка в теле малыша вспыхнуло новое, мягкое сияние. Не яркое, не ослепительное – а ровное, тёплое, похожее на дыхание любви. Фиоллар улыбнулся.

– Теперь твой свет больше не погаснет. Он стал светом сердца. Он будет гореть в каждом сне, где ты нужен.

С тех пор Рунни не просто охранял Тэви – он стал его невидимым спутником. Когда мальчик во сне попадал в страну подушечных гор и звёздных рек, светлячок летел рядом. Он освещал мосты из радуги, помогал прогонять тени и встречал утро с первыми лучами солнца. Иногда, если Тэви поворачивался во сне и улыбался, это было потому, что рядом проплывал Рунни, оставляя за собой след из крошечных искорок.

Но однажды случилось особенное. Тэви заболел. Ночью ему было трудно уснуть – жар поднимался, и он бормотал во сне, будто искал кого-то. Мама сидела рядом, меняла компресс, гладила его по волосам. А Рунни не отходил от кровати ни на миг. Его свет стал чуть бледнее, но сильнее по смыслу: он не просто освещал, а будто держал на себе кусочек боли, не давая ей захлестнуть ребёнка.

– Держись, Тэви, – шептал он, едва слышно, будто ветерок. – Сон придёт. А я останусь рядом.

И когда ребёнок наконец уснул, Рунни заметил, что по потолку ползут тусклые серые нити – сны, которые приносили тревогу и жар. Он расправил крылья и взмыл вверх. Каждая нить, к которой он прикасался, начинала светиться мягким золотом и исчезала, превращаясь в чистый воздух. Так всю ночь он очищал пространство, пока в комнате не остался лишь лёгкий запах ромашки и молочного света.

Утром Тэви стало легче. Мама улыбнулась, а мальчик, ещё сонный, пробормотал:

– Мам, мне снилось, будто кто-то держал меня за руку, тёпленько так…

Мама тихо поцеловала его:

– Может, тебе приснился светлячок, страж твоего сна.

Тэви задумчиво кивнул. А Рунни в это время сидел на подоконнике, греясь в лучах солнца, и улыбался.

Прошло много ночей. Иногда Рунни навещал и других детей – тех, кто боялся темноты, кто плакал, не зная, что делать с одиночеством, или кому снились бури и грозы. Он приносил с собой частицу света, что однажды спас Тэви. В каждом доме, где он появлялся, становилось чуть тише, теплее и безопаснее. В одну из таких ночей он встретил Конишву – сонный цветок, что умел дышать в такт с детским сном (о ней расскажут в другой сказке). Вместе они сторожили младших: Рунни светил, а Конишва распространяла мягкий аромат лунного сна. Так, незаметно, в тёмном мире грёз родилась целая сеть стражей, которые берегли покой малышей.

Фиоллар часто говорил:

– Светлячок – это не просто свет. Это чья-то любовь, которая решила не гаснуть даже во сне.

И теперь, если когда-нибудь ночью тебе покажется, что в темноте мелькнул мягкий золотой огонёк – не спеши закрывать глаза. Возможно, это Рунни пролетел мимо, проверяя, всё ли спокойно в твоём сне. Он тихо шепнёт тебе:

– Всё хорошо, я рядом. Спи спокойно.

А может быть, он оставит на твоей подушке крошечную искорку – такую маленькую, что взрослые не заметят, но ты точно почувствуешь её щекочущее тепло. Это знак, что страж Рунни охраняет тебя, пока утро не проснётся. И когда ты увидишь первый солнечный луч, вспомни: каждый светлый день начинается с огонька, который не побоялся ночи.

Спи сладко, малыш. Пусть твой сон будет тёплым, как свет Рунни, и добрым, как сердце того, кто всегда рядом, даже в темноте.

Спокойной ночи. Пусть звёзды хранят твой свет.

6. Пушистая тайна под ёлкой

Середина зимы в том лесу всегда была похожа на дыхание сна. Ветки деревьев сгибались под тяжестью снега, будто кланялись друг другу перед долгим сном, а воздух звенел тонко, словно из прозрачного стекла выдували мелодию. Лес был особенный – тихий, будто зачарованный, и в нём даже снег не просто падал, а медленно кружился, словно танцевал. И именно в этом лесу, среди огромных елей, стояла крошечная ёлочка по имени Лапсинель.

Она была совсем юной, с мягкими пушистыми иголочками, которые блестели под лунным светом, как крошечные звёзды. Лапсинель росла немного в стороне от других деревьев, на маленьком пригорке, где снег всегда ложился особенно ровно и чисто. Ей часто казалось, что она – последняя в ряду, ненужная и слишком маленькая, чтобы когда-нибудь стать главной лесной красавицей. Старшие ели были стройными, величественными и горделивыми, а она – тихая, немного смешная, но зато очень добрая.

Каждый вечер она ждала, когда небо посереет, и на ветвях появятся снежные искорки. Тогда весь лес словно выдыхал разом – становился мягче, теплее, будто готовился к чуду. Лапсинель верила, что чудеса живут где-то совсем рядом, просто не всем они показываются. Старые ели говорили, что чудеса видят только те, у кого внутри есть маленький свет. А у Лапсинели этот свет был – крошечное тёплое сияние, спрятанное глубоко в её стволике, словно дыхание самой зимы.

Ночами ей снилось, что кто-то маленький, в шапке и варежках, идёт по снегу с фонариком и ищет именно её. Иногда казалось, что она даже слышит шаги, но это был всего лишь ветер, шептавший в ветвях: «Подожди, твой момент скоро придёт».

И вот однажды вечер действительно был другим. Снег падал особенно мягко, будто перья. Небо светилось перламутром, а от горизонта к лесу медленно приближался золотистый огонёк. Это шёл мальчик по имени Томик. Ему было шесть лет, и он всю неделю уговаривал маму отпустить его в лес – совсем ненадолго, только чтобы найти «ту самую ёлочку». Он был уверен, что под каждой ёлкой живёт своё чудо, и если сильно верить, чудо обязательно откроется.

Томик шёл осторожно, держа в руках фонарик. На нём была шапка с меховым помпоном, шарф в красно-синие полоски и варежки с вышитыми снежинками. Снег хрустел под сапожками, дыхание превращалось в облачка, а сердце билось быстрее, чем обычно – от волнения. Он не боялся темноты: в лесу пахло хвоей, морозом и чем-то сладким, похожим на запах праздника.

Когда он вышел на маленькую полянку, его фонарик осветил невысокое деревце, усыпанное инеем. Оно стояло как раз посередине поляны, и казалось, будто ждало кого-то. Томик замер, прислушался – и вдруг ему показалось, что ёлочка вздохнула. Не от ветра, а по-настоящему – тихо, едва слышно.

– Какая ты красивая, – прошептал мальчик.

Лапсинель услышала эти слова и почувствовала, как от корней до верхушки пробежала дрожь – не от холода, а от счастья. Её ведь ещё никогда никто не называл красивой! Все большие ели вокруг говорили ей, что она хрупкая, слабая и не сможет выдержать даже ветра. А этот мальчик смотрел на неё так, будто она – самое чудесное дерево в лесу.

– Ты меня слышишь? – спросил он снова, подходя ближе.

И тогда случилось то, о чём Лапсинель мечтала. На одной из её нижних ветвей вспыхнула крошечная звёздочка – совсем маленькая, но настоящая, тёплая. Томик ахнул и протянул руку, а звёздочка вспорхнула, как живая, и упала ему на ладонь.

– Я знала, что ты придёшь, – прошептала ёлочка. Голос её был тонкий, словно шелест иголочек, но мальчик услышал. Он не испугался. Просто улыбнулся, как улыбаются те, кто наконец встретил долгожданного друга.

В это время под ёлкой что-то шевельнулось. Снег задрожал, распался на хлопья, и оттуда показался пушистый носик. За ним – два чёрных глазика, потом круглые уши и мягкое белое брюшко. Это был Лимпи – зимний зверёк, похожий на смесь зайчонка и комка облака.

– Привет! – сказал он, встряхивая снег с шерсти. – Ты, должно быть, тот мальчик, о котором она шептала?

– О ком – «она»? – удивился Томик.

– Ну, наша ёлочка. Лапсинель. Она ждала тебя с первого снега.

Мальчик сел прямо в снег, а Лимпи запрыгнул к нему на колени. У зверька были тёплые лапки и пушистый хвост, который светился изнутри мягким серебристым светом.

– Мы тут храним одну тайну, – сказал он серьёзно. – Настоящую, пушистую. Но показываем только тому, кто верит. Ты веришь в чудеса, Томик?

– Конечно, верю, – без колебаний ответил мальчик.

Лимпи посмотрел на него внимательно, потом кивнул.

– Тогда иди за мной. Только тихо, чтобы не спугнуть чудо.

Он юркнул под лапы ёлки, и Томик, держа фонарик, осторожно пополз следом. Под еловыми ветвями было совсем по-другому – тихо, тепло и немного пахло смолой и звёздным светом. Там, среди корней, снег не таял, но светился изнутри – мягко, будто под землёй горели маленькие лампочки.

– Видишь это сияние? – спросил Лимпи. – Это дыхание Лапсинели. Она хранит его весь год, чтобы в новогоднюю ночь подарить тому, кто найдёт её первым. Но дар не бывает просто так. Надо пообещать кое-что важное.

Томик поднял глаза на ёлочку. Её ветви шевелились, хотя ветра не было. Он чувствовал, что она улыбается.

– Что я должен пообещать? – спросил он.

– Никогда не забывать, что чудеса живут не в игрушках и не в подарках, – ответила ёлочка своим шелестящим голосом. – Они живут в тех, кто умеет верить, даже если вокруг зима и холод.

Мальчик кивнул. И в тот момент земля под его ладонью дрогнула, и из снега показался небольшой шарик света. Он был тёплый, золотистый, и внутри него плавали искорки. Томик взял его в ладони – и сердце ёлки забилось вместе с его. Всё вокруг наполнилось светом: снег стал переливаться перламутром, звёзды засверкали ярче, а воздух наполнился звоном, похожим на далёкий смех.

– Это чудо? – прошептал мальчик.

– Это часть моей души, – ответила ёлочка. – Я делюсь ею с теми, кто чист сердцем. Храни её свет, и он всегда будет рядом, даже когда вокруг темно.

Лимпи, стоявший рядом, кивнул серьёзно.

– Теперь ты друг леса, Томик. Лапсинель не каждому доверяет свою тайну.

Мальчик прижал светящийся шарик к груди. Он чувствовал, как от него расходится тепло, будто внутри ожила целая весна. А вокруг всё стихло. Снег падал тихо-тихо, лес замер. Где-то вдали ухнула сова, звезда упала с неба и, кажется, зацепилась за самую верхушку ёлки. Томик понял, что хочет остаться здесь ещё чуть-чуть – послушать, как дышит Лапсинель, как под снегом перешёптываются снежинки, как где-то рядом смеются маленькие духи леса. Он положил светящийся шарик обратно под корни и сел рядом, обняв руками колени. Ему было спокойно, как будто всё вокруг – и воздух, и звёзды, и снег – знали, что он здесь, и это правильно.

Лапсинель тихо шептала:

– Спасибо, что пришёл, Томик. Спасибо, что поверил.

Мальчик улыбнулся и закрыл глаза. Ему показалось, что снег обнимает его, как тёплое одеяло, а где-то рядом шепчет Лимпи:

– Спи спокойно, друг мой. Лес тебя бережёт.

Ночь стояла тихая, звёзды висели над лесом, будто фонарики, подвешенные к небу. Лапсинель чувствовала, как где-то глубоко под её корнями пульсирует свет – тот самый, что она подарила мальчику. Он уже стал частью её, частью леса, частью мира, где верят. Она смотрела на заснувшего Томика и думала, как же странно прекрасно быть нужной. Раньше она считала себя просто маленькой ёлочкой, случайно выросшей на пригорке, но теперь знала: всё случается тогда, когда приходит свой человек.

Ветер принёс с собой звуки издалека – тихий перезвон саней, смех, собачий лай. Мама Томика, наверное, уже ищет его, зовёт, тревожится. Ёлочка понимала: пора возвращать мальчика домой. Но как? Она не могла двинуться с места, ведь у неё корни. Тогда Лимпи осторожно подполз к мальчику и тронул его мягкой лапкой за щёку.

– Томик, просыпайся, – прошептал он. – Пора домой.

Мальчик открыл глаза. Всё вокруг сверкало мягким светом, и на мгновение ему показалось, что он всё ещё во сне. Но рядом стоял Лимпи, пушистый и тёплый, а за спиной переливалась крона Лапсинели, освещённая лунным сиянием.

– Ты всегда сможешь вернуться, – ответила ёлочка. – Каждый раз, когда закроешь глаза и подумаешь обо мне. Свет, который я тебе дала, будет гореть и в твоём сердце. Просто верь.– Я не хочу уходить, – тихо сказал он. – Здесь так… по-настоящему.

Она пошевелила ветвями, и снежинки, лежавшие на них, слетели вниз, окружив мальчика серебристым облаком. Внутри этого облака что-то вспыхнуло – и вдруг Томик понял, что стоит на опушке, почти у самого дома. На горизонте мерцали окна, а из трубы поднимался дым – ровный, тёплый, домашний.

– Я вернулся… – прошептал он, глядя на светящийся лес позади.

Лимпи стоял рядом, хотя его пушистый хвост уже начинал растворяться в воздухе.

– Не забывай, – сказал зверёк. – Лапсинель ждёт тебя каждую зиму. И если кому-то станет грустно, просто подари им кусочек своего света. Так чудеса растут.

Он подмигнул, и его силуэт распался на тысячи светящихся снежинок. Томик протянул руку, чтобы поймать хоть одну – и вдруг заметил, что в ладони у него лежит маленький пушистый комочек. Не снежинка – что-то мягкое, тёплое, светящееся изнутри.

– Подарок от Лапсинели, – понял он.

– Я нашёл ёлочку, – ответил он. – Самую добрую на свете. Она показала мне чудо.Когда мальчик вошёл домой, мама ахнула, увидев, как он сияет. – Томик, ты где был? Я уже всё обыскала! – сказала она, прижимая его к себе.

Мама улыбнулась, думая, что сын просто играл, но потом заметила: на его шарфе застряла маленькая звёздочка, светившаяся слабым розовым светом.

– Где ты это взял? – спросила она.

– Это свет, мама. Он живёт теперь со мной.

Он поставил комочек света на подоконник, и тот тут же превратился в крошечный огонёк, освещающий комнату мягким сиянием. На улице пошёл снег. За окном виднелась только тень леса, но мальчик знал: где-то там, на пригорке, стоит его ёлочка и греет в своих корнях остаток ночи, чтобы ему снились самые добрые сны.

Каждый вечер перед сном он смотрел на этот огонёк. Он никогда не гас. Иногда даже казалось, что он мигает, словно подмигивает. И Томик улыбался – значит, Лапсинель всё ещё помнит.

Шли годы. Мальчик подрастал, но свет под ёлкой не тускнел. В Новый год он всегда выходил на улицу, смотрел в сторону леса и шептал:

– С Новым годом, Лапсинель. Спасибо тебе.

А в ту ночь, когда снег становился особенно мягким и тёплым, в лесу можно было увидеть, как на вершине маленькой ёлочки вспыхивает золотая звезда – та самая, что когда-то упала с неба в их первую встречу. Она светилась ровно столько, сколько длился его сон.

И если прислушаться, можно было расслышать нежный голос:

– Спи спокойно, Томик. Пусть каждый твой сон будет тёплым, как свет под моей корой, и добрым, как пушистая тайна под ёлкой.

Ветер шуршал в ветвях, словно повторял эти слова, а снег ложился на землю мягко, будто укрывал мир пледом. И в ту ночь весь лес спал особенно сладко. Ведь даже зимние звёзды знали – внизу, под пушистой ёлкой, кто-то хранит их свет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.