Алекс Феби
Город Госпожи Забвения

Alex Pheby

MALARKOI

Copyright © Alex Pheby, 2024

This edition published by arrangement with Galley Beggar Press and Synopsis Literary Agency

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

⁂

Нэкси и Сиз посвящается

Краткое содержание предыдущего тома

Натан ловит палтусов в Живой Грязи с помощью Искры – непредсказуемого и неконтролируемого дара, унаследованного им от отца.

Искра зудит, если Натан не поскребет ее.

В один из дней он создает руконога и продает его кожевнику.

Натан относит деньги своей несчастной матери и умирающему отцу.

Деньги фальшивые.

Мать приказывает Натану отправиться к Господину в поисках работы.

Поставщик отвозит Натана и других ребят по Стеклянной Дороге к Господину.

Одного из мальчиков зовут Гэм Хэллидей.

Гэм пытается завлечь Натана в свою преступную шайку.

Натан отказывается.

Гэм дразнит Натана и тем самым побуждает его Почесать Искру.

Поставщик забивает до смерти одного из мальчиков за то, что Натан и Гэм устроили потасовку.

Оставшихся мальчиков доставляют к Господину.

У ворот Гэм получает отказ и возвращается домой.

Натан в Подполе спасает одного мальчика от падения и смерти.

Этот мальчик оказывается девочкой – Присси, – и Натан сразу же проникается к ней симпатией.

Команда прачек моет ребят.

Беллоуз, слуга Господина, осматривает ребят, кого-то, включая и Присси, отсеивает, а остальных ведет, чтобы показать Господину.

Господин нанимает часть ребят на работу, суть которой не называется, но принять Натана отказывается.

Господин чувствует силу Натана.

Он остерегает Натана от Искрения и отсылает назад в трущобы.

Дома отец Натана находится при смерти от легочного червя.

Натан хочет Почесать Зуд Искры, но отец запрещает ему.

Натан обещает раздобыть лекарство, но у него нет денег.

Натан в трущобах сердито Почесал Зуд Искры, чтобы убить палтуса.

Палтус превращается в крысу, которая кусает Натана за руку. С этого момента, как только он начинает Скрести Зуд, рана обжигается, и рука Натана всё больше теряет материальность.

Натан идет в Торговый Конец в надежде украсть деньги на лекарство.

Он крадет кошелек у богатой старухи, но прохожие ловят его.

Гэм спасает его от наказания и уводит в канализационный канал.

Вдвоем они добираются до убежища Гэма – клубного дома, заброшенного подземного мужского клуба.

Там они видят Присси и Двух Джо, других членов шайки Гэма. Натан, которому понравилась Присси, присоединяется к банде.

Шайка возвращается в Торговый Конец, они хотят украсть деньги у галантерейщика.

Натан впадает в панику, когда ему кажется, что Присси грозит опасность, и чуть ли не убивает галантерейщика Искрой.

Украв деньги, они отправляются на встречу с главой шайки мистером Пэджем, чтобы купить лекарство для отца Натана.

Мистер Пэдж дает Натану лекарство, но отказывается брать деньги – он записывает на Натана долг.

Натан возвращается в трущобы. Его мать развлекает посетителя с родимым пятном желтовато-коричневого цвета.

Натан дает отцу лекарство, понимая, что этого явно будет недостаточно.

Натан обещает достать еще.

Натан не в силах оставаться с семьей, он возвращается в штаб-квартиру клуба.

Боль от крысиного укуса усиливается, как и его Зуд.

Вечером в клубном доме полно призраков, которые вроде бы узнают его.

На следующий день Гэм берет с собой Натана – они собираются украсть бекон со склада.

Оттуда они отправляются в «Афанасийский Храм», бордель, в котором работает сестра Присси.

Присси будет продана борделю, если не сможет возместить за сестру понесенные борделем убытки.

Натан соглашается осуществить опасный преступный план мистера Пэджа, чтобы заработать деньги на лекарство для отца и выкуп Присси.

Гэм, Присси и Натан отправляются на ограбление дворца, куда проникают через канализационную сеть.

Натан использует свою Искру, чтобы открыть сейф и достать оттуда документ, ради получения которого их и нанял мистер Пэдж.

На выходе из дворца Гэм заталкивает Присси в переполненную комнату и показывает Натану, что тот должен спасти Присси с помощью Искры.

В комнате находятся разные аристократы, у главного из них родимое пятно желтовато-коричневого цвета.

Скрывая удивление и страх, этот человек позволяет детям уйти из комнаты, прежде чем Натан убьет всех Искрой. Человек с родимым пятном дает Натану золотую монету.

Они возвращаются в штаб-квартиру клуба, где Присси высказывает свое недовольство действиями Гэма, но тот не соглашается с ней.

Шайка относит документ мистеру Пэджу, который дает им еще одно поручение – украсть медальон у одного ювелира.

Присси использует свою часть заработка для оплаты отказа от договора.

Приняв следующее задание и имея свободное время, дети посещают зоопарк, где кормят булочками алифоньеров, любимых животных Присси.

Шайка решает ограбить ювелира, проникнув в дом через крышу.

Они подкупают Поставщика, чтобы тот провел их по Стеклянной дороге, с которой незаметно уходят близ крыши дома, где живет ювелир.

Гэм соглашается опустить Двух Джо, Натана и Присси на крышу с помощью каната.

Натан, а потом и Присси успешно спускаются на крышу, но Два Джо, которых, вероятно, предает Гэм, срываются и погибают.

Натан пытается воскресить Двух Джо с помощью Искры, но из этого ничего не получается.

Оставшимся детям не остается иного выбора, кроме как совершить ограбление, но в доме они сталкиваются с двумя собаками – Сириусом и Анаксимандром.

Анаксимандр, который умеет говорить, грозит детям смертью, а Сириус поедает лица у Двух Джо, одно тело которого превратилось в два.

Натан и Присси возвращаются на крышу и пытаются спуститься на землю с помощью каната.

Канат оказывается слишком коротким, и они повисают на нем, потому что прыжок с такой высоты наверняка убьет их. Анаксимандр, получив с помощью волшебного органа Сириуса новые инструкции от Господина, спасает детей.

Собаки выводят детей из дома ювелира, вручив им медальон, заказанный Пэджем.

Они отправляются на поиски Гэма в надежде получить объяснение смерти Двух Джо.

Гэма они находят в распивочной, но он отказывается говорить.

Посетители распивочной пытаются украсть Анаксимандра, но пес выпускает кишки одному из них, и они отступают.

Жене хозяина не нравится грязь, которую развел Анаксимандр, и собака соглашается предоставить хозяйке одну услугу.

Натан, Присси и Сириус возвращаются в трущобы.

Лекарства для отца у Натана нет, а болезнь у того продолжает прогрессировать.

Мать Натана умоляет сына воспользоваться Искрой, чтобы выгнать легочных червей.

Натан соглашается, радуясь возможности проявить непослушание.

Начало его действий кажется обещающим, но в конечном счете отец Натана встает с кровати и останавливает сына.

Мать Натана требует, чтобы сын не слушался отца, чтобы вылечил его, но Натан не может преодолеть запрет отца.

Он обещает достать еще лекарство и бросается к мистеру Пэджу.

Пэдж похитил Гэма и держит его в заложниках, пока не появляется Натан и не отдает ему медальон, украденный из дома ювелира. А еще он хочет, чтобы Натан подписал документ, который они похитили из дворца.

Но Натана интересует только лекарство.

Пэдж ведет Натана в дом аптекаря, и вдвоем они угрозами заставляют его дать им лекарство.

Натан отдает медальон и подписывает документ, который не может прочесть, возвращает свой долг Пэджу и тем самым освобождает Гэма.

Освобожденный Гэм признает, что он уронил погибших при ударе о землю Двух Джо по приказу мистера Пэджа, который угрожал отправить своих ассасинов убить и искромсать Присси.

Сириус напоминает Натану, что его отцу грозит опасность, и они бегом направляются в трущобы.

Там они находят Беллоуза и нескольких жаберников.

Натан подходит к отцу и видит, что тот мертв.

Теперь, когда запрет отца не препятствует ему, Натан наполняется Искрой.

Шайка по сигналу снова собирается в штаб-квартире клуба, где они обнаруживают призраков Двух Джо, которые предупреждают Натана о ловушке.

Натан, чувствуя, что его отца по поручению Господина убил Беллоуз, клянется, что отомстит, невзирая ни на какие ловушки.

Натан начинает светиться голубым светом от накопления в нем энергии Искры, и его рука утрачивает материальность.

Шайка отправляется к Поставщику и грозит ему убийством, если он не отведет их по Стеклянной Дороге к Господину.

Тот неохотно соглашается.

У дверей Особняка их встречают Господин и Беллоуз.

Господин отрицает свою вину в смерти отца Натана и заставляет мистера Пэджа, Присси и Гэма признаться, что они участвовали в заговоре против Натана, состряпанном Госпожой Маларкои, враждебной правительницей соседнего города.

Не в силах признать предательство своих сотоварищей, Натан поворачивается к ним спиной и вместе с Господином уходит в его Особняк.

Господин создал талисман – «Запрещающий перст» – из медальона, украденного ими по требованию мистера Пэджа, и отрезанного указательного пальца отца Натана.

Господин надевает на шею Натана талисман, который усмиряет Искру. Он дает ему мазь для руки и оставляет его на попечение Беллоуза.

Беллоуз начинает обучение Натана.

Натан узнает о Маларкои, враждебном соседнем городе, и его Госпоже. Ему дают обучающие игрушки, чтобы он знал, как себя вести. Если он чувствует себя обманутым, или рассерженным, или склонным к насилию, медальон, висящий на его шее, станет снижать уровень его беспокойства.

Он накормлен, вымыт, одет и посвящен в привычки Господина Мордью.

Натану вручили волшебную книгу, которая учит его читать и писать.

На фоне своей новой жизни он видит мимолетные образы девочки в голубом платье.

Он больше не испытывает Зуд и желания использовать Искру.

Волшебные артефакты, манипулируя Натаном, заставляют его поверить, что друзья предали его.

Узнав, что Присси обманом влюбила его в себя, он отправляется в зоопарк и убивает ее драгоценных алифоньеров.

На следующий день Господин приходит к нему с волшебным кинжалом и показывает, как им пользоваться.

Будучи убежден, что мальчик в полном его подчинении, он снимает с него медальон, в котором находится «Запрещающий перст».

Натан получает волшебную книгу и кинжал, после чего его отправляют в Маларкои, чтобы уничтожить Госпожу.

Эта книга катализирует или ингибирует его Искру, кинжал направляет его насильственные действия.

В Маларкои Натан встречает Госпожу.

Она ждет его и, кажется, смирилась с гибелью от его руки.

Тем не менее она сражается с ним и похищает части его тела, чтобы завладеть волшебным ножом.

Она призывает себе на помощь богов Маларкои.

Когда Натан оказывается на грани поражения, книга катализирует Искру Натана и сжигает всё вокруг, кроме Госпожи.

Признавая свое поражение, она предлагает свою жизнь Натану и просит его передать нож ее дочери, Дашини.

Натан убивает Госпожу и выпускает из себя неконтролируемую энергию Искры, которая выжигает Маларкои на несколько миль вокруг.

Использование Искры таким расточительным образом уменьшает материальное присутствие Натана.

Натан возвращается в Мордью, где его торжественно встречают как героя. Господин исцеляет его, но Натан хорошо понимает, что им манипулируют.

Господин посылает его посмотреть на девочку в голубом платье, Дашини, дочку Госпожи Маларкои, заточенную в сферу из волшебного стекла.

Дашини проводила свое заточение в безуспешных попытках изобрести какой-нибудь волшебный способ бегства.

Она изготовила маски, которые позволяют ей овладеть некоторой частью персонала Господина.

Одну маску она дает Натану, и в тот вечер они овладевают Управляющим и Поваром Особняка.

Натан ведет ее в библиотеку, где Господин хранит несколько волшебных книг.

Одну из этих книг Дашини использует, чтобы вызвать протодемона Рекку.

Рекка, исполненный решимости уничтожить того, кто его вызвал, разрушает стеклянный изолятор, ставший тюрьмой для Дашини.

Освобожденная Дашини перемещает Рекку в центр земли, а потом вместе с Натаном пытается бежать из Особняка.

У Господина есть волшебные ограды, которые не позволяют Натану и Дашини выйти.

Дашини ведет их вниз, в каморку, в которой хранится Труп Бога – источник власти Господина.

Натан достает глаз Бога и использует его силу, чтобы вернуться в трущобы.

Медальон больше не ограничивает его, и Натан, усиленный глазом Бога, приносит в Мордью революцию.

Он создает армию палтусов из Живой Грязи, устраивает поджоги, выгоняет обитателей трущоб в Торговый Конец, после чего уничтожает Стеклянную Дорогу.

С каждым таким действием он теряет свое материальное присутствие в мире.

Он воссоединяется с Гэмом, Присси и Сириусом, находит свою мать. Она объединила силы с Анаксимандром и приводит их всех к человеку с родимым пятном желто-коричневого цвета.

У этого человека есть доступ на одно коммерческое судно, и вся компания покидает сгорающий за их спиной Мордью.

Когда судно оказывается в открытом море, Беллоуз с группой жаберников поднимается на борт другого, полный решимости вернуть Натана Господину.

Натан изможден после применения Искры и глаза Бога, а потому теперь беззащитен.

Мистер Пэдж, который заблаговременно спрятался на судне, появляется вместе с заложницей – Присси.

Натан соглашается мирно вернуться с Беллоузом, если тот спасет Присси.

Беллоуз берет волшебное оружие и пытается убить Пэджа, но у Пэджа есть волшебная защита.

Воздействие оружия перенаправляется на Беллоуза, превращая его в мальчика.

Пока Пэдж радуется своей победе, Гэм в отместку наносит ему удар ножом в спину.

Это было запланировано Присси с самого начала, она обеспечивала необходимое отвлечение, что и позволило Гэму незаметно подобраться к Пэджу.

Пэдж умирает.

Натан принимается утешать Беллоуза, но тут появляется Господин и уводит Натана.

Воспользовавшись тем, что материальность Натана близка к нулю, Господин сминает его.

Когда Натан становится достаточно компактным, Господин освобождает медальон, в котором до этого времени держал «Запрещающий перст» Натанова отца, и помещает туда останки Натана, создавая таким образом артефакт, который Господин называет Огнивом.

Таким с самого начала и был план Господина: вынудить Натана полностью истощить себя, используя волшебство, чтобы создать новое собственное оружие на основе Искры, которым он предполагает воспользоваться против Восьмого Атеистического Крестового Похода – военного крыла таинственной Ассамблеи, которая приближается к Мордью с намерением уничтожить его.

Действующие лица

Адам Бирч. Мальчик, разобранный на части, выстроенный из слов и заключенный в волшебную книгу. Его создатель, Господин Мордью, хотел, чтобы мальчик стал частью его военной истории, но Натан Тривз взял эту книгу с полки и вернул ее брату Адама, Беллоузу. Кто теперь скажет, какие истории предпочитает рассказывать Адам, свободный в этом мире?

Анаксимандр. Один из немногих говорящих собак, всю свою жизнь проведший в пределах Мордью. Теперь он бродит по свету следом за Клариссой Делакруа, своей новой хозяйкой, которой он поклялся служить верой и правдой. Хотя он и очень преданный пес, его внимание нередко привлекает что-нибудь новенькое и интересное, когда попадается ему на глаза. Он применяет к находке свою логику, пытаясь понять мир таким, какой он есть, хотя, возможно, такой подход не позволяет ему увидеть вещи у него под носом.

Анатоль. Если человек хорошо одевается и держит себя в форме, это еще не значит, что он заслуживает уважения. Точно так же люди с хорошими голосами не обязательно имеют сочувственные сердца. Иногда человек портит свою внешность дурными деяниями, и другие, зная о его дурной репутации, страшатся услышать его голос. Анатоль, один из ассасинов мистера Пэджа, носит хорошо пошитую одежду, плотно на нем сидящую, и поет мелодичным вибрато, но, если вы еще не устали от жизни, то, увидев его или услышав его голос, вам следует бежать прочь сломя голову. Он считает, что в настоящее время занимается наказанием убийц его прежнего нанимателя, однако, как только он перебьет их всех, то руки у него будут развязаны снова убивать кого угодно, даже тех, кто просто не так на него посмотрит.

Беллоуз. Мальчики нередко превращаются в мужчин, ход времени обычно ведет их в этом направлении, но Беллоуз – явление необычное. Изготовленный в чанах Господина, он волшебным образом был доставлен в свои зрелые годы, с помощью того же волшебства возвращен назад и заново воссоздан из метаморфизованной бабочки в ее предыдущую гусеницу. Какое воздействие это производит на характер и настроение любого человека, попробуйте представить сами, но интуиция подсказывает, что вряд ли это воздействие кто-то сочтет позитивным.

Большая Белая Сука. Не все знают, что такое аватара, а это одно из проявлений бога, которое существует и как его часть, и независимо от него. Если один бог может быть отцом, сыном и святым духом, то может ли другой быть матерью, Госпожой и сукой? Ответ на это следующий: да, может. Большая Белая Сука – это бог в виде собаки. К концу этой книги она родит детей от Собакобога Сириуса.

Глухой Сэм. Те, кто на своем жизненном пути страдает физическими недостатками, могут обрести глубокое понимание человеческих страданий. Это может вызвать у них сочувственное отношение к другим, эмпатию, которая направляет действия людей в процессе жизни и делает их добрыми и внимательными. Но с Глухим Сэмом, одним из ассасинов мистера Пэджа, нанятого для наказания убийц этого человека, дела обстоят иначе. Если у него и есть эмпатия, то он крайне редко проявляет ее во время работы. Получив оплату, он без единого слова удушит младенца в колыбели. Его глухота приглушает крики ребенка, а испуганное выражение, широко раскрытый рот, красное лицо и в конце медленное угасание света жизни в глазах всё равно оказывают на Глухого Сэма очень маленькое воздействие.

Любовница этого ассасина – Шарли.

Грек Мик. О Греке Мике ничего не известно, кроме того, что он – один из ассасинов мистера Пэджа, нанятый заранее, чтобы отправить на тот свет убийц этого человека. Им, как и всеми нами, от рождения до смерти манипулируют высшие силы. Вы, возможно, думаете, что для вас эта формула недействительна, но это ошибочное мнение. В один прекрасный день вы, может быть, поймете свою ошибку, если проживете достаточно долго для того, чтобы помудреть. Грек Мик не доживет – он просто появится там, где хочет видеть его богиня, и исполнит ту роль, которую она ему назначит. Он растратит Искру своей жизни ради цели, которую никогда не узнает, которая не принесет ему никакой пользы. Если вы полагаете, что это необычно, то вы наивны.

Гэм Хэллидей. Его глаз был выколот мистером Пэджем, а его зубы удалены палтусами, но эти потери были устранены Натаном Тривзом, когда он наполнил Гэма Искрой. Гэм вернулся к своей материальной форме – к той, которую запланировал для него Бог: глаза и зубы на своих местах. Затем, поскольку действия Натана склонны к избыточности, эти части Гэма эволюционировали до ангельского уровня. Теперь один его глаз видит мир с необычной ясностью, а его зубы могут перемалывать камни, если возникает такая нужда.

Если бы только Натан наполнил сознание Гэма Искрой… Гэма мучает чувство вины за те жуткие поступки, что он совершил, и он не получает никакой радости от улучшенных и возвращенных ему органов.

Дашини. Дочь Госпожи Маларкои и предполагаемая наследница города, принадлежащего ее матери. Освободившись, наконец, из изолятора Господина, она чувствует удовлетворение, но любой, кто много лет находился в заключении, знает, какие шрамы оно оставляет: недоверие к миру, непреходящую тоску и трудности в общении с другими людьми. И всё же неизменным остается волшебство и вероятность того, что грядущие события возместят прошлые горести. Не так ли?

Два Джо. Убитые в материальном мире Два Джо владели волшебством в достаточной мере, чтобы недолго существовать в виде призраков, обитающих между материальным и нематериальным мирами в холст-несовместимом городе Мордью. Они выставили свою смерть как услугу прежней Госпоже Маларкои. Поскольку подданные Госпожи имеют ра́и небесные, созданные для них, она создает рай небесный для Двух Джо, хотя никогда их не видела. А потому у нее уходит некоторое время на то, чтобы сделать всё правильно.

Джайлс. Знатный владелец судна, на котором Натан и его компания покинули Мордью. Его вместе с женой Иолантой (упомянутой ниже) вынудили взять с собой на борт их драгоценного судна жутких оборванцев, собак и грязных изменников. Заставил их сделать это тот самый человек с родимым пятном желтовато-коричневого цвета, но где он теперь?

Иоланта. «Здесь его нет» – таков ответ на вопрос (см. выше), и Иоланта, которая сама кого угодно может вынудить на что угодно, вряд ли оставит Джайлса в покое. «Сделай так, чтобы я больше не видела этих жутких типов», – вот что на уме у Иоланты, и она готовится выразить эту мысль вербально в тот самый момент, когда начинается настоящая история, хотя нас не будет рядом, чтобы услышать ее.

Друз. Бесполый ассасин. Описывать подобных людей на нашем языке затруднительно, поскольку этот язык склонен использовать бесполые местоимения для неживых предметов, но озабочены ли они этим? Ничуть: они имеют право требовать обращения к ним таким образом, который привычен им, и если нам затруднительно писать о них или читать о них, то это наша проблема, а не их. Никогда не ссылайтесь на Друза так, как его самого не устраивает – он мастер убийств, и если услышит ваше непотребство, то вы окажетесь пронзенным ножом, размельченным на составные части, задушенным или каким-либо иным образом лишенным жизни, прежде чем сможете повторить свою ошибку.

Капитан Пенфенни. Когда Пенфенни увела свой корабль от Натана, хотя перед этим оказала ему услугу и пересекла вместе с ним море, у нее не было намерения возвращаться в воды близ Мордью. Однако у ее рыбы на сей счет имелись другие соображения, к тому же эта рыба была своевольна и сильна, так что отказать ей было невозможно. Таким образом, капитан Пенфенни возвращается в место, от которого отреклась прежде, бормочет что-то себе под нос и делает всё бо́льшие глотки́ из всех удобно расположенных у нее под рукой бутылок с алкоголем.

Кларисса Делакруа. Несправедливо обойденная по большей части вниманием в сюжете предыдущего тома Кларисса Делакруа, мать Натана Тривза, в этой книге будет играть более важную роль, хотя, возможно, и не менее загадочную. Dramatis personae﻿[1] Мордью описывали ее, как нечто, изготовленное из лоскутов материи, вызванных к жизни Живой Грязью. Поскольку этот пассаж был написан с точки зрения двух рассказчиков – Двух Джо, то его достоверность следует считать относительной. На самом деле Кларисса является мощным манипулятором холста, она выжила в тонтине холстовика, к тому же она была в трущобах, собирала Искролинии, которые позволят ей обрести необходимую способность творить волшебство и таким образом воплотить в жизнь все ее желания. Если вам требуются пояснения, то в конце этого тома приводятся отрывки из ее дневников.

Мать Мордью. Воплощение того или иного места и аватара бога – не одно и то же, но Мать Мордью являет собой и то и другое. Начальственное божество ассасинов, она не только действует в их интересах, но и владеет их жизнями в фундаментальном смысле. То, что делает богиня со своими приспешниками – ее личное дело. Если она оставляет их здесь, где ей хочется, или там, где их могут принести в жертву, то это исключительно ее прерогатива. Никто не имеет права оспаривать ее действия: ни они, ни вы. Боги будут богами, гласит пословица, а другая пословица говорит, что боги, творя свои чудеса, действуют загадочными способами. Мать Мордью доказывает, что оба эти изречения верны.

Натан Тривз. Он мертв, находится в необычном состоянии для людей, если можно их так назвать, в котором они не могут больше ставить на уши мир, разве что в качестве призрака или в воспоминании. Но Натан, наследник воли холстовика, привязан к материальному миру тем, что его останки находятся в оружии Господина, называемом Огниво, что сделало его пешкой волшебников оккультного тонтина, и потому он не может рассчитывать на вечный покой. Он мучительно существует в нематериальном царстве, где не должен находиться, но вызволить его оттуда вполне возможно. При надлежащем количестве Искры он даже сможет вернуться в материальный мир. У него там есть дом – в Черноводье, в этом Городе Смерти, который будто наречен надлежащим образом, чтобы принять его. Чем он там будет заниматься? К чьей выгоде? С какими целями? Эта книга не отвечает на данные вопросы, но следующая, возможно, сможет.

Нив. Говорят, что чувство единения душ прекрасно, и даже те, кто раздражителен по своей натуре, как женщина-моряк вроде Нив, может насладиться этим чувством, если найдет кого-то, с кем можно это разделить. Она – первый помощник капитана Пенфенни на «Муйрху», и, если они обе выживут, то, возможно, поймут, что не так отвратительны друг другу, как казалось.

Порция Холл. Имя, полученное прежней Госпожой Маларкои при рождении. Ее аватара мертва в этом мире, но это не должно беспокоить богиню. Ее первичная итерация защищена внутри гнездовых промежуточных миров, центром которых является Золотая Пирамида Маларкои, в настоящее время недоступная для тех, кто не знает, как в нее войти.

Присси. Ветры судьбы швыряли Присси туда-сюда, и в конечном счете она устанет от всего этого. Но разве так уж редки случаи, когда люди, чувствующие что-либо подобное, подвергаются еще большим испытаниям? Выходя за рамки своих способностей, они становятся более стойкими к ударам, которые наносит им жизнь, что только закаляет их и делает прочнее. В конечном счете они перестают чувствовать боль, и в это время они идеально пригодны для выполнения своей роли в истории. Нравится им это или нет, но теперь они имеют уникальную квалификацию делать то, от чего другие люди поспешат отвернуться, будут не в состоянии вынести.

Саймон. Ассасин, который счел себя настолько прекрасным, что приобрел внешность крысы.

Себастьян Коуп. Настоящее имя Господина Мордью. Он не заслуживает сочувствия – за ним числится множество преступлений, – но это не дает оснований говорить о том, что он не похож на других людей. Он, как и все, одержим причудами своего племени, чувством незащищенности и слабостям. Обычно отрицательных персонажей истории принято изображать одноразмерными монстрами, но у Себастьяна много граней его чудовищности, так что будет справедливо упомянуть о них здесь.

Сириус. Тот, кто потребляет плоть холстовика, приобретает для себя божественность, хотя, если ему случится выблевать свою еду, то божественность теряется. Этот урок в ходе поиска своего служебного долга усваивает Сириус, сотоварищ Анаксимандра и любимое животное Натана Тривза.

Останки Натана, не должны забывать мы, находятся в медальоне, который превратился в волшебный артефакт – Огниво. Поскольку владеет Огнивом Господин, между ними двумя возникает конфликт, приближающийся к цели, к которой и стремится Госпожа Маларкои.

Фалес. Фалес древней истории был философом, предшественником другого философа, Анаксимандра, в числе многих других. Рассказать, кем является Фалес в этой книге, которая еще и не начиналась, испортит его появление в повествовании, но объявленный выше факт позволит любому любопытному сделать свой просвещенный вывод относительно того, кем или чем он может быть.

Шарли. Кого мы имеем в виду под этим именем? Ту Шарли, которую нанял мистер Пэдж в качестве ассасина? Агента Женского Авангарда Восьмого Атеистического Крестового Похода, которая заняла это место, чтобы шпионить в Мордью? Бывший ассасин, снова принятый в Ассамблею для просвещения ее общества? Воссозданная заново Мать Мордью, по ошибке высланная на Остров белых холмов, даже не знавшая о том, что ей нашли замену, которой она впоследствии поручила убить Беллоуза и Клариссу Делакруа? Они все одно и то же лицо в зависимости от того, во что вы верите, или же они совершенно разные.

Все они в некотором роде влюблены в ассасина Глухое Ухо. Некоторые из них переживут события этой книги, некоторые – нет. Вам решать, кто будет жить, а кто умрет.

НА СТРАНИЦАХ ЭТОЙ книги в дополнение к тем, что представлены в первом томе, вы найдете много необычных вещей, включая следующие (но не ограничиваясь ими):

аватары спрятанного бога

ассасин, который заявляет о себе в песне

ассасины, которым платят, чтобы отомстили за убитого человека

бессчетные промежуточные царства

бриг

василиск о восьми ногах, используемый как транспорт

волшебная карта

волшебная книга, ошибочно поставленная не на ту полку

волшебные списки

время, идущее в разных направлениях

вывернутая наружу черная пирамида

высокая стена вереска

город в руинах

город, волшебным образом дотянувшийся до небес

гражданская война между змеями с человеческими головами

громадный изолятор, который может вместить пирамиду

двери, которые требуют принесения кровавой жертвы, чтобы открыться

двигающиеся мостовые вместо дорог

двигающиеся органы вне тела

двойник Господина

девочка, удушенная насмерть

депрессивный мальчик

дыра в морском дне

женщина, стоящая в огне

заклинания с именами

заклятия, которые действуют не так, как планировалось

замерзшее тело брата мальчика, стоящее на столе

заметки для книги о пирокластических призраках

заминированный человек во взрывающемся пиджаке

замороженный труп, расколотый на части

запах сандалового дерева

избыток людей с коровьими головами

интервенции в состояние холста

истории, рассказываемые о Бессердечном Гарольде Смайке

история о ребенке, используемого для войны между соперничающими племенами фей

каменный дуб

кандидат на замену человека, чей наниматель ошибочно считает его мертвым

копии чанов

лицо Бога, которое носит мертвый мальчик

лицо, прячущееся в засаде под ковром дерна

люди, дышащие под водой с помощью волшебства

мертвая девочка, живая по неизвестно какой причине

мистическое место встречи, где могут общаться волшебные существа

мятежная мышь, намеренная мстить

надпись на латыни, не подающаяся прочтению

скрежет напильника или, возможно, рашпиля

неестественно быстро рождающиеся щенки

новая Стеклянная Дорога

ногтоеда незачищенная

обезглавливания

обрушивающаяся стена

оккультные знаки, отлитые в меди

остроконечные жалящие монстры

очень много младенцев

очень много пирамид

переполнение чувств

плащ-реликвия святого Зосимы-отшельника

подводная пещера

полый холм

поля умирающих драконов

последний феникс, посланный против Мордью

почти бесконечное повторение одного и того же дня

призрак, стоящий под углом в сорок пять градусов

разговор на тему «что есть огонь?»

различные зловещие сияния

рыба, искалеченная близостью божьего трупа

самотающий припой

свидетельства о мыслях волшебной, но немой собаки

собака, гребущая в лодке

собака, которая поедает лицо Бога

собака, которая прокапывается через стену

собака, которая составляет список дел, надеясь не забыть их выполнить

собака, плачущая слезами печали

собаки, которые дерутся до смерти

сотрясение трансляции

сращение устрицы, осьминога и пальца

точные копии людей, которые бросили друг другу вызов на право существовать

тошнотворная геометрия и архитектурные извращения

тревога, которая сообщает человеку, что он переборщил с лекарствами

туннели, по которым можно добраться до любого места в мире

фениксы в гораздо лучшем состоянии, чем принято считать

физическое воздействие через границы отдельных миров

Целительное Средство

чаны для уничтожения

часы, которые показывают время не только в их царстве, но еще и в других

человек, обращенный в камень

человек, прячущийся в засаде под крышкой

Город Госпожи Забвения

МАЛАРКОИ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ последовательность вложенных один в другой промежуточных царств, каждое из которых управляется богом-покровителем – и населяющими эти царства людьми – под эгидой Госпожи. Каждое царство привязано к Золотой Пирамиде Маларкои, но не идентично ей, и наследственным землям на Острове белых холмов – местности вокруг города. Каждое царство имеет арочный хендж, через который открывается доступ в следующее царство гнезда, если двигаться в правильном порядке, принося необходимые жертвы. В конечном счете можно оказаться в мире Госпожи, который является почти полностью материальным миром, сотворенным ею, вот только внутри него она держит доступный ряд уникальных бесконечностей, или ра́ев небесных, которые она создает ради ублажения прихотей ее народа. Это ее подарок за их почитание, которое они демонстрируют, поднося положенную ей дань.

Пролог

МЕЖДУ ДВУМЯ ЗЕЛЕНЫМИ холмами на благородной английской равнине, над неторопливой излучиной реки, Порция вытравливала линии, которые указывали границы ее Пирамиды. Они подрезали ландшафт, словно были выцарапаны, обнажая золото под ними.

Основание она сделала квадратным площадью в один квадратный километр, а вершина Пирамиды уходила на километр вверх.

Стоял солнечный августовский день, и она находилась настолько далеко от места боев, что запах горящих покрышек, который до такой степени вошел в привычку, едва доходил до нее и почти не ощущался.

Когда линии были установлены, она вызвала к существованию громадные треугольные золотые пластины и заклинаниями соединила их друг с другом. Они сошлись без швов, когда она выпустила необходимую Искру.

На этом вполне можно было остановиться.

Она прошлась ладонью по своему округлому беременностью животу, разглаживая складки на платье из рубашечной ткани. Ветерок охлаждал ее шею сзади. Откуда-то донесся крик морской птицы.

Волшебство, как только ты им овладеешь, делает невозможное возможным.

В этом-то и вся суть.

Ей еще оставалось создать дверной проем, заполнить интерьер, построить лестницу, сделать трубопровод для воды. Ей придется постараться. Но это всё были нетрудные поделки, если найти надлежащую страницу в надлежащей книге. Всё это она могла сделать изнутри, находясь в безопасности.

Когда с этим будет покончено, она сможет вернуться к жертвоприношениям. Они даже не стоили захоронения – она не имела намерений выходить из своего нового дома. Или прорезать окна в стенах.

Пусть себе разлагаются без ее участия.

Сельская местность Южной Англии для некоторых людей имеет притягательную красоту. Спокойная, невзыскательная, неброская, ее складки и неровности могут удовлетворить людей с неамбициозным, склонным к постоянству, замкнутым характером. Порция когда-то вполне могла быть именно такой личностью.

Но холст…

Благодаря холсту, благодаря всему, что она видела в своем ясновидствовании, благодаря волшебству, благодаря войне, благодаря Тонтину, благодаря Богу она могла теперь отвернуться от всего этого. Легко. Словно это вовсе не потеря для нее.

Нутром она чувствовала, что это и есть ее путь, как и Пирамида.

Ребенок зашевелился в ней, и Порция восприняла это, как лошадь, пришпоренная наездником: бросилась вперед.

Так оно и получилось, что Порция Джейн Доркас Холл, которая станет Госпожой Маларкои, как только город получит свое имя, оставила родину, чтобы больше никогда сюда не возвращаться.

Часть первая
Загадочные привычки Госпожи Маларкои

Ее кормилица

КОГДА РОДИЛАСЬ ДАШИНИ, у Порции не было молока для ребенка, а потому она принялась изучать холст с помощью ясновидствования в поисках подходящего течения событий и в конечном счете нашла устраивающее ее место. Хотя выбранное и выглядело нелепым, но такими же ей казались и все остальные места, увиденные ею с помощью волшебства.

В конечном счете всё казалось нелепым.

Там на территории, похожей на то графство, в котором она выросла, был холм, пустой, выдолбленный внутри, а в нем обитало племя необычных людей. Если у обычных людей были человеческие головы, то у этих – коровьи, и они все ходили нагишом.

Дашини плакала без перерыва, так что, несмотря на все причины не делать того, что она собиралась сделать, Порция перенесла это место в Пирамиду.

Она так устала, что для нее не имел никакого значения тот факт, что место это было странным и нереальным. Усталость всё делает похожим на сон, а каждый новый сон не менее странен, чем предыдущий.

Она сделала три двери – одну входную из внешнего мира на тот случай, если она ей понадобится, другая выходила на средний уровень, а еще одну она использовала, когда шла с лестницы Пирамиды. Она вынесла плачущую Дашини через последнюю дверь.

Младенец, казалось, не перестанет плакать, пока не выплачется до смерти, а замолкала девочка лишь на короткие мгновения, когда набирала воздух в свой красногубый, краснодесный опухший рот.

Порция поднесла ее к первой коровьеголовой женщине, какую увидела, но та оттолкнула ее с младенцем на руках. То же самое сделала и вторая, но третья кормила грудью коровьеголового младенца, другая ее грудь, свободная, была опухшей и исполосованной синими венами.

Дашини почуяла молоко и начала взволнованно крутить головой. Ее рев временно прекратился, и она ухватила сосок губами. Коровьеголовая женщина – если у нее и было имя, то язык не был приспособлен к его произнесению – прижала к себе дочку Порции, и почти бесшумное сосание Дашини зазвучало в ушах Госпожи, как прекрасная музыка. Она была так тронута этой музыкой, что заплакала, легла на темную землю, уткнулась носом в суглинок, закрыла глаза и, не отдавая себе в этом отчета, заснула.

Когда она проснулась, оказалось, что теперь спит Дашини, ее щеки покраснели от удовлетворенности, животик раздулся.

Порция зашептала, обращаясь к коровьеголовой женщине:

– Этот ребенок будет для тебя всё равно что родной дочерью, драгоценностью, достойной любви. Возьми ее, заботься о ней, вернешь ее мне через семь дней.

Она поцеловала Дашини в лоб с избыточной осторожностью, чтобы не разбудить, и оставила девочку женщине.

Ее пешки

Ассасины, которых использовал мистер Пэдж, сидели за выносным столом его ресторана «Музыкальный позыв» в тени красно-зелено-полосатого зонта от солнца, потягивали трубки с высококачественным табаком и прогоняли сухость из горла посредством дорогих вин. Воздух был перегружен пыльцой позднего лета и сонливой влажностью бесконечного полудня. Они сидели всемером, чуть ссутулившись, длиннорукие и длинноногие, настороженные, хотя и втайне.

Белый от табака дымок поднимался, минуя зонт, в небеса, опровергая земное тяготение и привлекая внимание богатых клиентов. Эти добрые люди хмурились при виде нечестивцев такой разновидности – нездорового вида, превосходно одетых, не выражающих ни малейшего почтения к тем, кого они явно должны считать выше себя. Ассасины вытягивали губы так, что скулы проступали под кожей, и не говорили о своем бизнесе тихими голосами, а делали это громко, поскольку считали необходимым рекламировать свою работу. Старинное выражение épater les bourgeois﻿[2] давно стало их лозунгом.

Ассасин по имени Анатоль, на котором костюм сидел так плотно, что под ним непристойно и отчетливо проступали все особенности его упругого и изгибистого тела, сказал остальным: «Единственное, что должен уважать ассасин, работающий по контракту, это сам контракт. Что мы без него?» И хотя среди ассасинов обычно не бывает абсолютного взаимного согласия по какому-либо предмету, в данном случае они максимально к тому приблизились. В тишине, которая последовала за изречением Анатоля, в их легкие набралось еще больше дыма, и некоторые из них залезли себе в карманы, чтобы достать нюхательную соль, которая вернет подобие живости их мозгам.

Рядом с Анатолем сидела хорошенькая персона, вся в завитушках, с миндалевидными глазами и блестящими губами, она сидела тихо, вдавившись в свой стул. На всех пальцах у нее были колечки, и все эти колечки были сняты с пальцев убитых ею по указанию мистера Пэджа людей; Пэдж недавно уединился в своем кабинете, произнеся сначала длинную обеденную речь перед собравшимися, уже завершенную.

Он дал им контракт на подписание, и подписи они ставили кровью – таков был обычай. Тихого хорошенького ассасина звали Шарли – по крайней мере в этот день, – и она откашлялась, перед тем как ответить Анатолю: «Мы должны чтить наши обязанности, поскольку от них зависит наше благополучие».

Подошел официант, принес им еще вина за счет заведения и наполнил по очереди бокалы Анатоля, Шарли, Друза, Монталбана, Глухого Сэма, Саймона и Грека Мика. Каждый из них кивнул официанту, а в конце Грек рассыпал щедрые чаевые по столу от всей компании. Ассасины живут или умирают по прихоти слепой случайности, а это делает их суеверными и весьма щедрыми в распоряжении незначительными суммами денег, которые могут повлиять на превратности судьбы, на эту обоюдоострую игру, что может каким-то образом воздействовать на события, где замешана удача. Иными словами, они щедры на чаевые и надеются, что мир вознаградит их за это.

Часть ассасинов потянулась к своим бокалам, чтобы успокоить дрожь в руках, другие смотрели на круги, расходящиеся по поверхности вина, завороженные закономерностями, другие всё еще облизывали зубы и пытались понять, который теперь час.

Пэдж ранее нанял их всех как меру предосторожности.

Он заплатил ассасинам за обещание, когда возникнет необходимость, убить любого, кто посягнет на его жизнь, эти условия были прописаны в контракте, который распространялся на всех семерых и лежал теперь свернутый в свиток между маленькими тарелками и пустыми бутылками долгого, но уже подходящего к концу обеда.

Приходивший к ним ранее Пэдж сказал, улыбаясь над трехэтажным блюдом замороженных даров моря – дары они уже съели, а блюдо унес официант, – что хочет, чтобы они за часть суммы, которую он назовет, пообещали ему, что в случае, если он когда-нибудь будет устранен, они берут на себя обязательство отомстить его убийце или убийцам.

В какой-нибудь другой компании раздался бы вежливый, но бурный крик протеста, утверждения о малой вероятности такого события и пожелания долгих лет безопасного прохода по городу – пустые льстивые слова, – но ассасины принадлежат к другому племени, а потому они поплевали от сглаза и торжественно покивали. Беловолосый Монталбан ростом в семь футов потер татуировку у себя на локте и этим движением открыл и закрыл розовый клюв сокола-альбиноса, который был эмблемой дома его предков в одном далеком городе, назвать который он теперь был не в состоянии. «Считайте, что дело сделано, мистер Пэдж», – сказал он, и, хотя остальные могли бы выразить протест в том, что касалось вознаграждения, слова Монталбана задали тон остальным ответам.

Рядом с контрактом, который находился теперь там, где находился, лежали семь чистых листов бумаги. Для других посетителей ресторана, обгладывавших косточки куропатки и сминавших салфетки, эти листы могли показаться отдельными счетами или, может быть, копиями списка блюд на этот день, перевернутыми таким образом, чтобы видна была только пустая сторона, но каждый ассасин умеет отличать волшебные предметы, когда те лежат перед ним.

Всё это, включая обед, произошло еще до того, как в городе случилась революция, еще до предательства Натана Тривза, до исхода, до подъема Горы, и Пэдж сказал тогда: «Когда я умру, эти бумаги волшебным образом назовут каждому из вас имя моего убийцы или убийц, появится и карта, показывающая, где они находятся. Карта будет изменяться, если они покинут свое прежнее место, изменится и имя, если они поменяют имя. Ваша работа – ваша последняя работа на меня – будет состоять в обнаружении тех людей или того человека из списка и их убийства. Когда вы сделаете это, появится новое послание, в котором будет указано место, где я тайно храню мое богатство, а оно, я уверен, вы можете себе это представить, весьма значительно».

Любой ассасин впитывает в себя новую информацию с подчеркнутым безразличием – никаких выгод он не получит, вздергивая бровь или всплескивая руками, – но группа собравшихся вместе ассасинов по никому другому не заметным реакциям может определить, о чем думают его коллеги. Это своего рода язык, это повышенная чувствительность к позе, движениям и нюансам, и, хотя никто из нечувствительных к телесному языку не заметил бы этого, слова Пэджа произвели на семерых потрясающее воздействие.

Как диктовал обычай, было решено, что им всем следует посетить Мать Мордью, что они оставят контракт ей, поскольку все важные коммерческие документы предпочтительно хранились у нее, ведь она была божеством-покровителем их союза.

Мать Мордью – находившаяся в городе тайно от всех, кроме небольшого числа избранных – обитала в заброшенной и рухнувшей шахте на окраине Северных Плантаций, где добывались олово и уголь. Куча камней, вход в пещеру, масляная лужа, брошенный металлический бульдозер: всё это вместе не заслуживало названия, но ассасины знали это место под названием Пещера Матриархини; здесь-то и обитала Мать, в ловушке, как казалось непосвященным, за путаницей проводов, где пространство ее тюрьмы исчезало в темной дыре горы.

В этой части города всегда шел дождь, и Саймон, человек с крысиным лицом, немыслимого уродства которого – уродство это было искусственным, сделанным для камуфляжа – вполне хватало, чтобы сторонний зевака перевел взгляд куда-нибудь в другую сторону, ускорил шаг, подняв повыше воротники пиджака и пальто. Вода капала с козырька его шапки, а он шел между ржавеющих груд, оставленных шахтерами после того, как они выбрали весь имевшийся там уголь и металл.

Остальные смотрели из укрытия под помятым листом железа, по ржавой поверхности которого барабанили дождевые капли. Хвоста у Саймона не было, но кончик его кнута волочился за ним, будто он у него всё же был, и когда он менял направление, чтобы обойти то или иное препятствие, казалось, что он вполне мог бы обзавестись и вибриссами, такими жесткими и тонкими были его усы.

Когда он добрался до назначенного места перед входом в пещеру, его подошвы зарылись в шлак. Он остановился и свистнул. Произвел три длинные ноты мелодии, которую выучил ранее.

Была ли Мать Мордью волшебницей? Почти наверняка, поскольку находилась в этом месте с основания города. А некоторые говорят, что она и на свет появилась одновременно с городом, когда Господин поднял его из ничего. Была она волшебницей или нет, но она не появилась здесь в одно мгновение, словно призванная. Нет, вход в ее место обитания оставался темным, и никаких признаков появления ее свечи или ее свиты не последовало.

После свиста не было ни движения, ни какого-либо указания на что-либо, кроме всплесков под дождем самой слабой разновидности мертвожизни, привлеченной сюда той краткосрочной и непознаваемой мотивацией, которая у нее возникла.

Саймон оглянулся, погладил усы, пожал узкими плечами.

Шарли достала табак из своего кисета и, используя тонкую лакричную бумагу, скрутила себе сигарету. Пальцы у нее были влажные, но ей хватало опыта, чтобы справляться с самыми мокрыми орудиями. Она щелкнула пальцами, и с ее ладони поднялся столбик пламени. «Не следует ожидать, что Мать Мордью при… – она замолчала, делая затяжку, чтобы пламя охватило табачные листья, – …бежит сломя голову по нашему первому зову».

В ее словах слышалась такая убежденность, что и все остальные сделали себе по самокрутке, или примяли табачок в чашах трубок, или достали из складок одежды девайсы, которые обеспечивали их потребности в предпочтительных стимуляторах, и ассасины, таким образом, коллективно удовлетворили потребность в своих вредных привычках, даже Саймон, который в ожидании под дождем нюхал табак с добавлением успокоительного.

Время шло своим чередом, и в целях нашего избавления от скуки обратимся к иллюстрации того, какого рода людьми были эти ассасины.

Поскольку мистер Пэдж запретил им нападать на клиентов в «Музыкальном позыве», у нас нет ни малейшей возможности показать их в деле там. Если существует вероятность того, что после трапезы могут начаться убийства, то привлечь в ресторан клиентов, даже если там подают превосходные блюда, крайне сложно. Но если и когда уничижительное поднятие брови было адресовано, скажем, Монталбану и принадлежит, скажем, живущему в Плезонсе торговцу инжиром, который, смеясь и глядя на свою новую молодую жену, что-то прошептал ей в ухо, после чего она повернула голову и посмотрела назад через плечо, хихикнула, прикрыв ладонью рот, чуть покачала головой и тесно прижалась к нему, когда они пошли за своими пальто, то, пусть никто из ассасинов не воздал на месте должное за нанесение такого оскорбления, они не позволили сему предполагаемому унижению остаться безнаказанным.

Нет, они позвали мальчика на побегушках и за несколько медяков отправили его за этой парочкой, чтобы он вернулся с их адресом.

Позднее, когда ресторан закрылся на вечер и оскорбление перестало восприниматься с прежней остротой, они из принципиальных соображений – исходя из того, что, если позволить неуважительному действию остаться ненаказанными, то оно подстегнет к подобным действиям других – все вместе отправились по адресу, названному мальчиком. Шарли постучала в дверь, и когда к ним вышла горничная, ее вытянули из дома. Она споткнулась ногой о порог и упала на колени. В этом положении она была очень уязвима и получила удар ножом в шею у основания черепа, после чего Шарли и Друз, выйдя из тени, легко перетащили ее назад в прихожую, чтобы никому не попалась на глаза, и закрыли за собой дверь.

Теперь можно подать сигнал ассасинам, которые ждут в некотором отдалении. Для этого нужно зажечь газовый рожок в передней, а потом три раза распахнуть и сомкнуть занавески на окне. Сделать это просто, сигнал виден издалека, и он гораздо безопаснее громкого оклика или чего-то другого в этом роде, что может вызвать подозрение хозяев или прохожих. Знак занавесками подавала Шарли, а Друз тем временем осмотрел посудомоечную, гостиную, кухню, лестницу и задний двор. Сделал он это, стоя у вешалки и не сходя с места, только разворачиваясь.

Пожилая экономка умрет почти от любого воздействия – ее артритная шея легко сломается, ее можно беззвучно удушить за мгновение, даже одно потрясение, которое она испытает, увидев ассасина, может ее убить – да и дворецкий не доставит особых хлопот. Когда Грек Мик и Анатоль вошли в дом через переднюю дверь, мертвецы были уже спущены в подвал, и Друз показал им, что этаж зачищен.

Шарли открыла заднюю дверь Глухому Сэму и Саймону, и те с шумом поднялись по лестнице, оставляя на ковровых дорожках грязь со своей обуви. Их топот разбудил спавших детей, которые зажгли свечи в своих спальнях на втором этаже.

Те, кто не наторел в убийствах, могут думать, что расправиться с детьми не составляет труда, но они ошибаются. Взрослые склонны удобно замирать на месте, видя угрозу, а дети бросаются наутек. Они маленькие, и поймать их нелегко. К тому же они проворные, а некоторые не слишком разумны. Проворные проскальзывают у тебя между ног, проносятся мимо тебя в последнее мгновение или вырываются из твоих рук. Неразумные выпрыгивают из окон или бросаются вниз в лестничную клетку. Но у Глухого Сэма и Саймона был опыт в таких делах, они знали, как быстро расправляться с мальчиками и девочками с помощью их постельного белья, привязывая запястья к коленям и засовывая в рот кляп из простыни.

Шарли прикончила горничную, Друз разобрался с прочим персоналом, Глухой Сэм и Саймон – с детьми, а Грек Мик и Анатоль отправились в родительскую спальню, где и обнаружили пару оскорбителей из ресторана – те стояли в пижамах, прижавшись спинами к платяному шкафу.

Человек, который оскорбил их достоинство в ресторане, держал в руке пистолет.

Маленький совет: если вы держите пистолет и собираетесь им воспользоваться, делайте это без промедления. Если в вашу дверь входят ассасины, не тряситесь от страха, не пытайтесь прогнать их угрозами – просто стреляйте.

Если вам повезет, то на них, возможно, не будет нагрудного щита под рубашкой. У Анатоля явно такого не было, и если бы ресторанный насмешник выстрелил в него, то ассасин вполне мог быть убит. Да, Грек Мик смог бы воспользоваться случаем и достать свое оружие, но, по крайней мере, насмешник дал бы им достойный отпор. Но он приказал паре ассасинов убраться из спальни, и не успели слова слететь с его уст, как Анатоль обезвредил оружие, плеснув на него воду из стакана, стоявшего на ночном столике, и намочив таким образом порох.

Человек несколько раз пытался выстрелить, нажав на спусковой крючок, но за этим следовал только щелчок, и, пока он стоял там, щелкая, как идиот, затвором, Грек Мик вонзил лезвие ножа в мозг его молодой новой жены через левую ноздрю.

Она рухнула на пол, чтобы больше уже никогда не подняться, а Анатоль потащил кричащего мужчину вниз по лестнице. Когда они спустились, остальные ассасины без слов и как бы невзначай последовали за ними.

К этому моменту появился Монталбан, он уже ждал в гостиной, чтобы отомстить за оскорбление. Он взял один стул, поставил его в центре комнаты на ковер с замысловатыми изображениями. Купидончики, и ангелочки, и морские раковины, и золотые деревья, и колонны, и прекрасные девы, и все чудеса Аркадии. Лучше смотреть на эти образы, чем на то, что случилось потом, ведь лучше сосредоточиться на красоте, чем на боли, и хотя этих изображений недостаточно, чтобы облегчить пытку, мы никоим образом не оскорбили ассасина, а потому можем отвлечься с большей легкостью.

Как бы то ни было, время проходило в ожидании Матери Мордью. В конечном счете, когда они промокли до нитки, раздался свист, сообщивший, что Мать уже близко.

Вскоре за свистом проволочное ограждение перед входом в пещеру заполнилось глазами – частично наверху, частично внизу, частично посредине. В зазорах появились пальцы. Глаза были громадные, с широкими зрачками, пальцы – длинными и без ногтей, а группа лиц позади целиком осталась в полумраке. Такова была свита Матери Мордью – троглодиты из глубины изрезанной ходами пещеры, бледные и нервные, они были в чужой для них среде, на поверхности.

А за ними стояла Мать.

Мать того или иного человека нередко похожа на него – более заботливая, но во многих наследственных отношениях такая же. Если бы эта мать походила на ассасинов, несмотря на всё их разнообразие, она была бы красавицей, стройной и опасной, хорошо одетой, но она такой ничуть не была. Вместо них она походила на Мордью, поскольку была его матерью, а не их – ее юбка, имеющая коническую форму, внизу была заляпана грязью, она сходилась к талии, где была подпоясана кожаным ремнем. Это была опора для торса, имевшего более фигуральное сходство с ее городом – он разбухал, наподобие извержения вулкана, к ее голове, ее кожа была покрыта угольной пылью, волосы будто пылали, как лава, и торчали во всех направлениях.

Она обратила взгляд на Саймона, ее глаза засияли с яркостью лампы на маяке, как и ее зубы, которые напоминали опасные белые камни в основании скалы, с верха которой этот самый маяк защищает моряков.

Саймон почтительно склонил голову, но прежде чем успел ее поднять, она увидела остальных, где они покуривали свои самокрутки, и дала им знак приблизиться.

Ассасины хорошо знали ее внешность, но даже в этом случае смотреть на нее не становилось менее страшным или легким. Каждая предыдущая встреча была нанесением травмы их достоинствам, поскольку она ставила их на место и превращала любые их претензии на собственное великолепие в явное самообольщение. В конечном счете она, независимо от того, что там говорил Господин Мордью, была первой в этом городе, даже при условии, что, как и многие мудрые матери, предпочитала в послеродовой период держать свое чадо на расстоянии вытянутой руки.

– Откройте ворота, – сказала она.

Троглодиты бросились открывать ворота, и пока совершалось это действо – а оно потребовало участия нескольких из них, которым пришлось одновременно крутить колеса, тащить цепи, которые выворачивали болты, что в свою очередь позволило пружинным петлям сделать свое дело, – Саймон на цыпочках быстро бросился назад, высоко и испуганно задирая колени.

Остальные встретили его, приняли в середину своей стаи, откуда он выглядывал в просветы между их телами.

В составе группы они должны были бы чувствовать себя смелее, поскольку здесь было семь ассасинов одиозных и грозных, но в действительности это было не так. Когда Мать подошла к ним, уверенно снося подолом своей юбки каждое препятствие свалки, как будто их вовсе не существовало, их коллективное присутствие только придало им подозрительности. Каждому на мгновение пришла в голову мысль: а не смотаться ли отсюда, чтобы защитить себя, но когда они представили себе, насколько уязвимее станут в одиночестве, то приняли решение остаться в группе.

– Принесите мне контракт и приготовьтесь к действию. Я – закон для вас, отверженных этого города, и мое правосудие требует крови.

Она была свет, и грязь, и зубы, и глаза, и рыжие волосы. Ее слова выкатывались наружу изнутри, борясь со слизью, которую шахтная сажа оставила в ее легких. Этот голос был высоким, но его гармонизировал звук падающих камней и треск тектонических разломов под ее корсетами.

Ее троглодиты, пока она говорила, стояли навытяжку, и, хотя уже наступил вечер, они прикрывали глаза козырьком ладони, словно в ярчайший полдень. Они щурились и мимолетно скашивали глаза, но каждый брал на прицел одного из ассасинов, и ассасины, инстинктивно остро ощущающие опасность – без этого инстинкта ассасинов не бывает, – чувствовали, что их оценивают.

Глухой Сэм вышел вперед – голос Матери ничуть не устрашил Сэма, поскольку он его не слышал. Его способ коммуникации не знал никаких церемоний – удары кулаками и ладонями, демонстрация пальцами изгибов и петель, прикушенные губы и высунутый язык, – но был эффективен. Он сказал – впрочем, перевод его слов неточен, – что Матери не нужно идти дальше, он будет действовать как ее связной.

Мать втянула губы, что могло означать смех, и подошла к группе, увеличиваясь в росте после выхода из невысокого туннеля, теперь она заполняла собой воздух и возвышалась над всеми ними. Своим дыханием она выжигала мягкие волоски на коже ассасинов, изгибала их крахмальные воротники и манжеты, вытягивала воздух из их легких, прежде чем они успевали получить от него пользу.

Чтобы устрашить ассасина, требуется воистину жуткое зрелище, но именно такое зрелище являла она собой, и никто из группы не мог сказать ни слова.

– Ваша семерка – это всё, что осталось в городе из тех, кто почитает меня, кто соглашается подчиняться моим указам, – сказала Мать. – Все остальные мертвы. Позвольте мне сказать вам, преданные мои, что этот город вскоре будет зачищен и перестроен. Он вытянется до небес и превратится в гору. Я знаю, зачем вы здесь – чтобы передать мне на хранение ваш контракт. Хотя событие, на которое вы подписывались, еще должно произойти, это случится довольно скоро, а вместе с событием придет и пожар. А еще должно наступить разглашение сыном тайн касательно его матери. Мне эти тайны уже известны, а потому я и от себя добавлю имя в список вашего контракта. Это Кларисса Делакруа, она угроза для всех нас. И хотя этого должно быть достаточно, чтобы удалить опасность для нашего коллектива, я увеличу ваше вознаграждение за ее смерть – это будут деньги и особый нож, удобный для убийства. Приблизьтесь! Я проведу вас в пещеры и шахты, где вы будете защищены, пока для вас – единственных почитателей моего культа в этом городе – не настанет время выполнять ваши обязательства.

Она повела их по пещерам и шахтам, и отсюда направляла в те места, где ей потребуется их присутствие. Анатоля она отправила на торговый корабль, где находились Гэм, Присси и Дашини, чтобы он мог наставить их на путь, который она предвидела для них, и в конечном счете дать Искру, с помощью которой можно было открыть Дверь первого уровня.

Саймону она уготовила явление из будущего на подходе к Золотой Пирамиде, уменьшив таким образом время, которым будут располагать убегающие дети, и таким образом вынуждая их направиться к задней двери.

Монталбану она уготовила появление на будущем дереве, чтобы дети оказались в меньшинстве и не могли расправиться с другими ассасинами с помощью волшебства и насилия.

Грека Мика она приготовила для принесения в жертву, если Дашини понадобится волшебство.

Остальных она направила по другим делам.

Время не значило для нее то, что оно значит для нас, как и пространство, которое не функционировало в ее туннелях обычным образом, поскольку она была существом холста – которого Ассамблея назвала бы аномалией или паразитом. Достаточно сказать, что всё это было проделано посредством манипуляций с холстом, а если кому-то требуется более прозрачный ответ, чем этот, то он может раздобыть интраскоп в Ассамблее, при условии прохождения соответствующего курса обучения, или же можно упросить Клариссу Делакруа научить вас ВНУТРЕННЕМУ ГЛАЗУ, если вы сможете предложить ей что-нибудь взамен, и тогда вы сами сможете увидеть, как это делается, если вам хватит ума понять холст – многим не хватает.

Там она взяла у ассасинов обязательство, писанное кровью, и положила контракт в свой Гроссбух – книгу, которая для этих безбожных негодяев была чем-то вроде Святого Писания, а хранитель книги – их богиней.

Ее туннели были первыми неказистыми шахтами, а потом громадными кавернами в земле, пронзенными внутри сталактитами и сталагмитами, но в конечном счете они превратились в подобие следов, какие оставляет червь в мягкой земле, обрели червеподобный оттенок – чуть розоватый, и становились такими же влажными, как черви, сверкали конденсатом дыхания троглодитов, которые наводили глянец на поверхности ее убежища, полировали стены до такой степени, что кроха поступавшего сюда света – бо́льшая его часть исходила от ее волос – отражалась от одной поверхности к другой, покрывала рябью каждый дюйм, заставляла его двигаться, как ползущего червя.

Они спускались всё ниже и ниже в горные склоны, и было ясно, что область влияния Матери Мордью не ограничивается Морской Стеной, а охватывает большие расстояния во все стороны. Ее норы были глубокими и сложными и никогда не заканчивались, каждый туннель разветвлялся многократно, снова и снова. Если кто-нибудь вытащит сеянец из земли, то увидит такие же разветвления его корней, а в еще большей степени похожи на ее туннели корни кустов или деревьев, но более всего этот комплекс был похож на нити, которыми грибная колония пронзает мир, и протяженность ее трудно определить, потому что эти нити обнаруживаются, кажется, повсеместно.

Мать Мордью провела их по своему обиталищу, теперь она уже не слишком превосходила их ростом, потому что потолки здесь нависали низко над их головами. Когда проход сужался, сжималась и она, превращаясь из гиганта в собственное миниатюрное подобие, а ассасинам пришлось опускаться на четвереньки, чтобы нигде не застрять.

Легкие, будучи согнуты, испытывали повышенное давление, и то чувство, о существовании которого не догадываются те, кто живет на поверхности земли, – страх застрять под землей, которое порождает представление о голове, зажатой между двумя камнями, не позволяющими ей двигаться ни вперед, ни назад, – это коллективное чувство охватило ассасинов, дыхание у них стало частым, взволнованным. Некоторые из них – опять, памятуя различные случаи, когда их приводили сюда – непроизвольно поворачивали назад в надежде подняться к более свежему воздуху и более просторному пространству на поверхности, но стоило им попытаться, именно в том месте, где они были прежде, тут же возникала Мать и троглодиты с ней.

В какой-то момент она обратилась ко всем им и сказала: «Услуга, которую я вам сейчас оказываю, подобна той услуге, какую оказывает мать тем, кого она родила, иными словами, без всяких мыслей о воздаянии, но в ожидании вечной любви тех, ради кого она действует. Вы – мои дети, вы, тщеславные ассасины, и не в силу каких-либо добродетелей, которыми вы владеете, но в силу моего не знающего границ благоволения, которое я распространяю на вас по той причине, что вы прилепились ко мне в вере своей».

В этот момент она была крохотной, ее вполне можно было взять в руку и положить в карман.

Но ассасины лежали на животах, хватали ртами воздух, испекались в собственном жару в этом глубоком фрактальном подземелье. Она подошла к ним, ее чернота была чернее даже этого места, куда не заглядывали солнечные лучи, и подобно тому, как камень или галька истирает ложе быстротечной реки, она напустилась на них, принялась отмывать, как одежду отмывают те же камни в том же самом водном потоке, освобождая их от грязи здесь и сейчас, очищая их от частностей, пока каждый из ассасинов и она вместе с ними не почувствовали себя за пределами материального мира.

Ее ясли

Дети Крена – человекоголовые и змеинотелые враги людей с коровьими головами и обитатели второго уровня Золотой Пирамиды Маларкои – считали себя умудренными до степени, недостижимой в Пирамидных царствах.

Змея ползет по земле и не испытывает никаких чувств ни к чему, у нее одно в голове – кусать, душить и отравлять, но змеи являются змеями и телом, и разумом, тогда как выводок Крена был змеями только телом. Их умы были заточены в бесконечно большей степени и действовали в неизмеримо большем диапазоне, чем змеиные, и размещались в более просторных и удобных человеческих головах.

Они были такими умными, эти дети Крена, что теперь их разговоры целиком посвящались натурфилософии и искусству.

– Что есть красота? – с присвистом спрашивал один из них, и отваживались отвечать на этот вопрос только менее изощренные из их слушателей. Умудренные же кивали, зная, что такой вопрос был только увертюрой, которая приведет к тщательно подготовленному концерту на эту тему, и единственный ответ на такой вопрос, если только в ответе вообще была нужда, сводился к следующему: «Пожалуйста, расскажите нам, что такое красота».

Вдоль веранды, или вокруг беседки в тени деревьев, или под отделанным драгоценностями бельведером – всё это сделал для них Крен – эти человекоголовые змеи извивались телами, держа шеи строго прямо и перпендикулярно земле, насколько это позволяло их телосложение, и, если кому-то из них приходило в голову какое-нибудь прозрение, он тут же делился им с остальными.

Вежливость требовала, чтобы остальные выслушали его.

– Красота, – мог сказать один из них, – это свойство, которое могут распознавать все человекоголовые змеи и с которым могут соглашаться ввиду его неоспоримости. Если кто-то говорит кому-то: «Это красиво», и все вынуждены согласиться, то оно и есть красота.

Человекоголовый змей кивал, но коротким кивком, поскольку длительное нахождение головы у земли считалось вульгарным.

Дозволительность расхождения мнений является признаком продвинутого общества – всё остальное есть форма единообразия, которое склонны принимать стадно мыслящие коровьеголовые люди, – а потому слушатель может держать свою погремушку наготове и негромко шелестеть ею, сообщая таким способом, что придерживается иного мнения. Таким образом, внимание других слушателей привлечено, и она говорит:

– Приводить подобный аргумент равносильно утверждению, что красота всего лишь функция наблюдателей, поскольку мы должны только видеть ее, а потом соглашаться с тем, что это и есть красота, после чего она начинает существовать. Но разве красота не является объективным качеством? Необъяснимым? Более того, разве красота не есть трансцендентное свойство, существующее вне нашего восприятия, но к которому восприятие направлено?

Собравшиеся одобрительно шипят, выслушав эту тираду, даже те, которые не вполне понимают смысл произнесенных слов, потому что они, если и не истинны, но имеют форму разумного дополнения к их коллективному знанию.

Культурные обычаи этих человекоголовых змей требовали, чтобы они образовали своими телами эллипс вокруг двух спорщиков, которые должны были смотреть друг другу в глаза.

– Я не утверждал, что этого загадочного свойства не существует, а потому трактовать мои слова таким образом несправедливо, поскольку я уже подходил к подобному рассуждению, но меня прервали, – произносит он, и она, соглашаясь с такой разновидностью гамбита, отползает назад, кивая, давая ему возможность закончить.

В приятный безоблачный день, согревающий кровь, но не безумно жаркий, Госпожа Маларкои принесла Дашини, которая уже могла ползать, но ходить еще не научилась. В этой части агоры, предназначенной для споров и произнесения речей, она опустила дочку на землю и сказала собравшимся:

– Этот ребенок будет для вас как родная дочь, драгоценная и достойная любви. Возьмите ее, заботьтесь о ней, верните ее мне через семь дней.

И все присутствующие, поскольку они были верны Крену, знали ее как их богиню-покровительницу, Госпожу, и сделали то, что им было сказано.

Дашини ползала туда-сюда, как и все дети в ее возрасте, и пока эллипс вокруг дебатирующей пары слушал их аргументы, туда приползла Дашини, ухватила обоих за хвосты, потрясла их погремушками и рассмеялась. Время от времени кто-нибудь из публики отходил в сторону и возвращался с мышиным барбекю или палочками из приправленных пряностями полевок, но ничто из этого не могло отвлечь ребенка от ее игры.

По всеобщему согласию в конечном счете стало ясно, что представление закончилось.

– Таким образом, – подвел итог один из спорящей пары, – мы видим, что Красота занимает отдельный мир, идеальный мир, тот, который мы можем только прозревать, постигая тайны. Мы вряд ли можем надеяться воспринять его таким, какой он есть, поскольку мы всего лишь человекоголовые змеи, и наша доля – воспринимать мир так, как нам отведено. Если бы мы были, скажем, богами… но мы не боги, а потому должны принимать наши радости там, где можем.

С этими словами человекоголовые змеи отвели Дашини в один из их многочисленных салонов, и там она, еще не научившись говорить, освоила азы риторики.

Ее муж

Червь не думает и не чувствует, он не познает, и он не глуп. Стань червем, и ты не поймешь, что ты потерял в ходе этой трансформации. Ты не поймешь, что ты что-то потерял. Ты вообще ничего не поймешь.

Ты будешь только действовать.

Будешь ползать в грязи. Захватишь клеточные стены всего, что есть близ тебя и не есть ты.

Искра повсюду, но ты владеешь лишь ее малой толикой, и эта недостача заставляет тебя действовать. Это не похоже на голод – это ощущение – эта пустота, которая должна быть заполнена естественным образом. Вакуум, падение, движение – всё это понятия, подобные твоей недостаче, и каждое провоцирует действие в предмете, не требуя ощущений. Вакуум привлекает в себя материальное, падение влечет материальное вниз за собой, движение тащит материальное поперек. Ты предметен в этом смысле – ты пробужден к действию, ты пополняешь дефицитную Искру.

Или умираешь.

Черви перемещаются стаями через царства. Ты появляешься в виде семени, готового распуститься. Минимальная Искра есть семя – два предмета в одном месте при вспоможении холста – и вы, черви-младенцы, есть ее расцветание. Поначалу это есть превращение одного в двух, соединенных между собой.

+ превращается в —

Ты, семя, ты превращаешься в себя, в червя; нечто положительное превращается в два отрицания. Отрицания отрицают, то есть уничтожают единство двух этих найденных ими предметов, соединяются с его производными, и когда царство подвергается нашествию червей, ты растешь:

– + превращается в —

Ты сворачиваешься. Ты завязываешься узлом. Когда ты становишься слишком длинным, ты разделяешься, производишь копии себя самого, размножаешься.

В легком отца, ослабленного холстом, ты становишься легочными червями в окружении всего того, что должно подвергнуться отрицанию. Ты превращаешься в колонию червей за счет этой легочной ткани.

И это не всё.

Твое семя явилось из другого места, материальное царство затянуло семя в себя, ослабив плотность холста, воспользовавшись нехваткой в нем Искры – затянуло туда, где Искра в избытке. Ты подобен месту своего происхождения, как рыба подобна воде – холодная, влажная, гибкая. Ты нематериален, ты одиночен, ты не имеешь массы. Но в материальном легком вы, легочные черви, становитесь материальными. Материальные предметы имеют ширину, имеют глубину, имеют длину, и ты приобретаешь эти свойства, потому что без них ты не смог бы существовать. Отрицая разные составляющие легких – альвеолы, бронхиолы, плевы – ты превращаешь их в массу легочных червей, делаешь это до тех пор, пока существует материя, которая конвертируется в тебя.

Если тебя выхаркали в чашу, ты будешь корчиться в ней, но теперь это не похоже на то, что происходило с тобой, когда ты пересекал царства. Ты вобрал в себя Искру, имевшуюся в живых тканях: когда ты отрицал их и использовал для роста, то с ними получал и Искру. Ты больше не малая Искра, какой мог быть. Ты теперь комплекс Искр, малый по объему, но достаточный, чтобы начать чувствовать.

Потому что чувство не может возникнуть без того, что создает его, и ты превращаешься в эту первопричину. Потому что чувство есть предмет ощущаемый, ты его ощущаешь, а поскольку ощущение порождает знание, как ты теперь знаешь, то это ты терзаешься в этой белой, поколотой эмалированной чаше.

Ты не один. Он сгибается пополам, твой хозяин, на кровати, вытягивается, и тут же появляется легочный дружок, он кувыркается, покрывая материальное расстояние между губой твоего хозяина и твоей землей, падает со всплеском рядом с тобой, тут же начинает корчиться, как корчишься ты.

Время – это нечто такое, в чем ты живешь, но чего ты не понимаешь, а потому ты не воспринимаешь наполнение чаши на две трети, только близость твоих дружков. Они корчатся вместе с тобой, твоя Искра уменьшается по мере того, как ты ее расходуешь, ищет легкое, чтобы сделать тебя тобой.

Чувство такое же, как и внутри – темно и тепло, когда ты на дне чаши, – но теперь наступает голод, поскольку вместе со знанием приходит и знание недостачи. То, что прежде было материальным фактом, незаметным тебе, возрастающая нехватка Искры превращает в возбужденное, провоцирующее голод желание, а желание провоцирует действие, а действие дает только временное решение, запускает еще больше желания в петлю, которую невозможно замедлить.

Легочный червь не воспринимает другого легочного червя в качестве пищи, поскольку это чревато риском по ошибке проглотить себя самого.

Ты познаешь страх.

Ты либо выживешь, либо умрешь. У тебя будет достаточно Искры, чтобы удержать себя в материальной области, иначе она вернется в холст, взяв с собой твое тело и растворив его здесь в ничто. Если тебя выльют на землю где-нибудь за лачугой человека, чьи легкие ты уничтожил своими отрицаниями, если ты довел его до смерти и оказался в Живой Грязи, то это продлит твое время в материальной области.

Близость мертвого Бога, невозможность его использования в качестве холстовика породила альтернативную форму творения – волшебство. Царство, в которое ты пришел, – это место почти безграничных возможностей, хотя вероятность того, что ты сможешь ими воспользоваться, невелика.

Если бы в чаше, в которую выхаркали тебя, была тысяча легочных червей, если у цепочки событий есть тысяча невероятных исходов, то большинство этих исходов в отсутствие воли умершего Бога будет безвольной глупостью. Ты можешь перестать существовать совершенно без причины. Ты можешь оказаться на дюйм левее того места, где ты находился. Вместо легочного червя ты можешь оказаться веточкой близкого размера. Твоя температура может повыситься на один градус по сравнению с той, что дозволена тебе в материальной реальности.

Подумай о тысяче бессмысленных исходов – ты можешь стать одним из них.

Только холстовик может сделать невозможное идеальным. Поэтому он и есть Бог.

Но иногда невероятное может походить на волю холстовика по ошибке. Ты, умирающий легочный червь, можешь превратиться в умирающего земляного червя, который являет собой более идеальную форму червя, или в умирающую змею, которая еще более идеальна, или в палец, который еще более идеален, потому что он идеальная часть более идеального существа; человек больше походит на холстовика, чем червь или змея, а потому он и идеальнее.

Если то, во что ты случайно превратишься с помощью невероятного творимого холстовиком волшебства, воплощенного в Живой Грязи его присутствием, способно двигаться, познавать и питаться, то ты можешь преобразиться и познать поедание подобных тебе. Умирающая змея может жить, поедая легочных червей, переваривая их материю и Искру, чтобы оздоровить свое тело. Ты бросаешься в грязь и затаиваешься, поедаешь всё, что приближается к тебе.

Проходит день, неделя, ты живешь, невидимый, в Живой Грязи великого города Мордью, ты слеп к событиям, происходящим наверху – уходит чей-то ребенок, умирает чей-то отец, – но наступает день, когда не находится пищи, чтобы утолить твой голод, и ты меняешь место, грязевая змея, ты переползаешь в самую глубокую часть Грязи, привлекаемый близостью холстовика, подкармливаемый той или иной едой – сгнившая сброшенная кожа пятнистой птицы, крысиные младенцы, оставленные без присмотра, лужа крови феникса, забитого до смерти шайкой малолеток, блевотина пьяницы, лежащего лицом в земле близ распивочной. Еда за едой, голод за голодом, ты находишь свой путь к Цирку, который располагается теперь там, где ты в твоем развивающемся разуме слышишь голоса других палтусов, обладающих такой способностью.

Скажем, в Цирке десять тысяч палтусов – их там гораздо больше – и, скажем, один из ста волшебным образом научается коммуницировать – в большей или меньшей степени – и здесь много таких, кто обладает этой способностью. Ты? Тебе нечего сказать – ты грязевая змея, эволюционирующая без участия холстовика. Ты не можешь понять тех мыслей, что они шлют тебе, кроме, пожалуй, их тона – а он никогда не звучит гостеприимно, – но знать, что тут есть другие, что существует такая вещь, как коммуникация? Это расцветает в тебе, в твоем сердце, которое ты теперь чувствуешь у себя в груди. Что-то вроде радости? Это слово ничего не значит для тебя, но так оно и есть – радость, испытываемая безрадостными, безмозглыми, и теперь у тебя есть основания избегать хватких пальцев, которые хотят вытащить тебя из грязи, которую ты уже начал считать своим домом. Ты можешь сосредоточиться на медленной эволюции смысла, ощущая его в своей душе, а смысл – это нечто, порождаемое Искрой, если она может обнаружить концепции и связать их в нематериальную котомку, имеющую свойство уникальности.

Потому что ты сам уникален.

Не нужно комбинировать множества необычных событий для создания чего-то уникального. Необычные концепции, связанные воедино, какими бы простыми они ни были, могут составить нечто уникальное. А сотня таких концепций? Даже полсотни? Расположи как попало пятьдесят букв на листе бумаги – результат будет уникальным, поскольку если ты проделаешь это еще раз, и еще, и еще – он будет другим.

Теперь ты, мыслящий, пугливый, жизнерадостный грязе-змей Цирка Мордью, избегающий пленения, удовлетворяющий голод, обучающийся мистическому общению с твоими палтусами Живой Грязи – ты уникален, и в нематериальном царстве твоя концепция бессмертна, она обрела душу с помощью Искры даже в отсутствии воли холстовика.

Ты сам себя сотворил.

Ты узнаешь, что иметь уникальное «я» – это знать голод иного рода, уникальный для тебя – волю к собственному совершенству. У других это воля к доминированию, или к удовольствию, или к сотне других вещей. Твоя воля есть твоя воля, и для ее наилучшего воплощения нужно зарыться вниз, туда, где находится обиталище Бога, хотя ты и не знаешь, существует ли он на самом деле, и ты не знаешь, зачем ты отправился бы в него, если бы он существовал.

Время идет, ты не знаешь, сколько прошло, но ты закапываешься снова и снова в одном и том же месте, ты ешь исключительно для того, чтобы у тебя были силы, чтобы закапываться, проведя линию разделения в грязи, – и хотя земля уплотняется, стоит тебе удалиться на обед, – когда ты возвращаешься, копать становится легче.

Чем ближе ты к жилищу Бога, тем очевиднее твоя форма, мутирующая на ощутимый для тебя, хотя тебе и неподконтрольный, манер.

Наступает день, когда на твоих боках появляются почки, потом они превращаются в весла, которые помогают тебе копать, потом весла становятся совками, затем лопатами, а ты с каждым днем увеличиваешься в размерах. Усиливается и твой голод, и тебе больше недостаточно питаться недоразвитыми существами, тебе нужно рискнуть и попробовать что-нибудь покрупнее, атаковать более крупных палтусов, существ, которые могут дать тебе отпор, потому что оно стоит того, поскольку ты чувствуешь, что неплохо продвигаешься со своим туннелем, проводя там всё время, какое у тебя есть.

Наступает день, когда ты упираешься в скалу, и хотя понимаешь, что копать дальше не получится, ты знаешь, что именно к этому ты и шел – скала горяча от энергии, она сотрясается волшебством, имеет вкус всего того, что ты когда-либо жаждал. Ты окунаешься в это, в эту скалу, так камбаловые лежат на морском дне, прижимаясь к нему. Твои конечности, прежде совковообразные, разделяются на пальцы, которыми ты можешь двигать. Ты потрясен, это счастливое потрясение, и ты теперь спешишь вверх, чтобы контактировать с остальными, сообщить им свою новость, поделиться с Цирком этим невероятным чудом.

В возбужденном состоянии ты становишься беспечным. Возбужденность сама по себе является разновидностью беспечности для такого существа, как ты. Ты утратил тот страх, который прежде защищал тебя, забыл те голодные периоды, которые прежде управляли тобой. В твоем желании общаться, радостном само по себе, но не несущественном для твоего бытия жажде реализовать на практике – ты по-прежнему мутировавший легочный червь с идеями, превосходящими твое положение, – тебя вытащил из Цирка ребенок с удочкой.

Ты ведь не настолько глуп, видел, как это случалось с другими, ты сам обещал себе всегда держаться на глубине и оставаться там, но теперь оно ухватило тебя своими руками, потому что оно есть существо, принадлежащее этому царству, а не какая-нибудь почти незаметная чепуха, обитающая во взятом взаймы времени, оно гораздо сильнее тебя. Его обтянутые кожей кости подобны палочкам, воткнутым в твое тело, и это мучит тебя. Ты кусаешь его в лицо, царапаешь его своими новыми конечностями, но оно знает тебе цену. Оно крепко держит тебя за шею и, не прикладывая, кажется, для этого особых усилий, вырывает твои красивые новые руки из ствола твоего тела, и ты уже не можешь защищаться ими.

Ты истекаешь кровью, а ребенок тянется за своей смертоносной сумкой. Ты потрясен потерей руки настолько, что почти упускаешь свой шанс – как что-то столь прекрасное может быть столь краткосрочным? – но жизнь научила тебя делать то, что ты и делаешь теперь. Может быть, ты и есть ничто иное, как машина для делания этого. Пока ребенок борется со своим поясом, ты выкручиваешь свою шею и кусаешь его руку, вонзаешь клыки в ее структуру. Он взвизгивает и отшвыривает тебя в воздух. Поначалу твои зубы погружены в его плоть, но ты вытаскиваешь их оттуда и падаешь, разбрызгивая грязь, и, невзирая на боль в обоих твоих боках, ныряешь и погружаешься туда, где тебя невозможно найти.

Ты должен был умереть – ты определенно не сделал ничего, чтобы сохранить свою жизнь, – но существо с душой, побывавшее в такой близи от Бога, не может просто исчезнуть в прежней Грязи. Копать глубже больше невозможно, плоть в ранах, причиненных ребенком, распухла, стала чувствительной и бесполезной, она раздиралась до кости при попытке ее использовать. Ты был бы съеден, если бы другие не защитили тебя. Они хотели услышать твою историю – о горячей скале и новых конечностях – и, хотя ты им рассказал об этом, никто из них не смог найти твой туннель.

Ты лежал неподвижный на полу Цирка, проглатывал собственную жалость к самому себе. Оно всё продолжалось и продолжалось, и в твои намерения входило позволить себе умереть, вернуться в ничто, но спустя какое-то время даже это стало невозможным. Голод – это такая сила, легко победить которую не удается. Тебе казалось, что существует некий баланс, который нарушился в один из дней. В конечном счете намерение заморить себя до смерти голодом стало требовать столько усилий, что желание грязевого змея голодать перестало с ним справляться, голод лишал тебя энергии, и наступает день, когда ты больше не можешь выносить отсутствие еды. Палтусы поменьше размером стали относиться к тебе, как к неживому предмету, и, когда один из них проплывал мимо, ты его проглотил. Он был довольно хлипким, как слизняк или медуза, легко переваривался и наполнил тебя материальностью и Искрой, навел тебя на мысли о необходимости приложения усилий, те мысли, которые ты давно загнал в самые дальние углы внутри себя.

И тогда ты начал видеть собственное будущее, важность потребления еды, а не пребывания едой, важность охоты и, может быть, мести.

Это спасло твою жизнь и дало тебе возможность стать тем, кем было предопределено судьбой, не стать постепенно прожилками плоти и серо-белых костей. Это дало тебе возможность сделать то, что ты сделал вскоре, и деяние твое было совершенно необычным.

Ты поймал палтуса, укусил за руку ребенка, вырвал последние нити своих погубленных конечностей, увидел под ними здоровую шрамовую ткань, и тут-то оно случилось. Оно случилось одновременно и со всеми остальными, но совершил его ты.

Он возник.

Голубой Свет.

Он погрузил кулаки в Живую Грязь и наполнил тебя силой. Он ускорил развитие всех вас из низшего месива несформированной слизи в величайшие из способных к коммуникации умов, провел вас по всем этапам воли холстовика до высшей формы самого Бога – ребенка – только не из плоти, а из плоти и силы.

Он попросил тебя следовать за ним и победить его врагов, а, поскольку они были и твоими врагами, ты с энтузиазмом согласился. Если бы дело на этом и кончилось, то этого было бы достаточно – побыть солдатом в армии Великого Палтуса, – но потом он выдал новый приказ, такой приказ, который мог выполнить персонально ты, и состоял этот приказ в том, чтобы уйти в землю и открыть каморку Бога.

Только ты, безродный легочный червь, безродный Грязевой змей, безродный Цирковой палтус с оторванными конечностями, знал дорогу к этому месту.

Избранный из своего народа, именно ты взломал ту каморку и насытил материальное царство силой Бога. С этого дня ты стал известен как Великий Червь, первый из палтусов.

Но как насчет любви? Достаточно ли палтусу существовать и служить, и никогда не иметь для себя ничего, кроме служения?

Эта мысль пришла к тебе, Великий Червь, снаружи в тот день, когда город вытянулся и стал наклонным и монолитным. Это случилось в тот день, когда собака высадилась на берег. Это случилось, когда другие растянулись и деформировались одновременно с землей и были превращены в коварных тварей вдали, внезапно и против воли были вынуждены проститься с младенческим обличьем, израсходовать свою энергию на эту деградацию, в прежнем виде остался только ты.

Могло ли это быть совпадением?

Эта мысль посетила тебя в виде женского голоса, тот факт, что это существо сопровождало голос, сделал из тебя мужчину, соблазненного звуком, который был так мягок, что ты стал тверд в ответ, и навел тебя на мысль о еще одной недостаче.

– Но как насчет любви? – сказала она и добавила: – Ступай за мной.

И перед твоими глазами появился облик Госпожи Маларкои, Невесты Великого Червя, вышедшего из Живой Грязи, начавшего с того же холстяного микроба, перешедшего в легочного червя, потом в грязевую змею, а потом отрастившего конечности. Но она не взяла Голубой Свет, она сохранила свою физическую природу. Она превратилось в монолит, тогда как ты перешел в энергию, и эта монолитность обещала тебе целостность, которую она называла «любовь».

Она жестом попросила тебя подойти к ней, и ты взял ее за руку, которая напоминала те конечности, которых ты лишился, и она показала тебе, где ты должен быть, что делать и кому сделать больно, чтобы заслужить ее любовь.

И ты сделал то, что она наказала тебе.

Ее школа

Порция своим ясновидствованием обследовала третий уровень холста, и там обнаружилось идеальное место, выделявшееся на фоне промежуточных образований. Она заглянула в будущее этого места, в его прошлое, вводила себя туда и сюда, прокручивала назад и вперед.

Дашини уже проснулась и сидела на кровати, и Порция, удовлетворившись своими разысканиями, взяла ее на руки.

– Я думаю, тебе это понравится, – сказала она.

Размещение этого царства вблизи границ Пирамиды не потребовало больших усилий и удалось с третьего раза, она растянула размеры, расширила время, увеличила пространство, скомпоновала объем в сотни тысяч раз больший, чем фактический размер архитектуры. Она сделала три Двери – вход с лестницы Пирамиды, вход со второго уровня и выход в четвертый. Ей Двери, конечно, были ни к чему, но если Дашини когда-нибудь потеряется, то, по крайней мере, можно будет воспользоваться ими.

Когда Порция была девочкой, ее мать украсила детскую обоями с драконами, и хотя драконы эти являлись плодом фантазии и не были представлены ни в одном из тех открытий, что она сделала в холсте, это царство всё же во многом походило на ее комнату. В ее детской сотни летающих по стенам ящериц метались туда-сюда на голубом фоне, то же самое происходило и в этом царстве.

Виверны, амфиптерии, пернатые змеи, драконы – десятки существ, названия которых не знала даже Порция, которая была хорошо осведомлена в такого рода вещах – крутились в воздухе, приземлялись они редко, если только вообще приземлялись. В их эпицентре вроде бы находилось каменное дерево, а потому Порция заставила себя появиться там, на самой высокой точке этой земли.

Богиня этого царства – позднее Порция узнала, что та называла себя Джапалура, – увидела ее, когда Порция стояла на самой высокой ветке. Порция держала Дашини высоко у себя над головой и посылала вверх пучок света. Мысленно она провозглашала: «Этот ребенок будет вам как дочь, драгоценная и достойная любви. Возьмите ее, заботьтесь о ней, вы вернете ее мне через семь дней». – И она подбросила Дашини в воздух.

Джапалура поймала Дашини, не дала ей упасть, балансируя девочкой на конце своей широкой морды, и в течение семи дней богиня летала с ней по всему своему царству, представляла ее своим подданным, кормила ее их дарами, а когда весь мир узнал, кто такая Дашини, Джапалура поднялась с нею высоко-высоко, до места, с которого земля под ними приобретала кривизну, а небо вокруг становилось черным. Джапалура летела вверх по прямой, как пущенная из лука стрела, на наконечнике которой сидела Дашини, летела она до тех пор, пока было куда лететь, до места, где кончалось царство.

Дашини там не могла дышать, но она сидела на носу дракона, и богиня делала осторожный выдох, чтобы девочка могла разделять с ней дыхание. Потом она оставила Дашини на самой верхушке неба и позволила ей упасть.

Неправда, что дети ее возраста не ощущают опасность – очень даже ощущают, – но Дашини не ощущала. Идти она не могла, но развела руки и ноги и летела, как Джапалура. Вернулся воздух и засвистел в ее ушах, и плющил ее кожу, но Дашини летела вниз и кружилась, делала петли на ветру. Она улыбалась и смеялась, а летевшая рядом с ней богиня в облике дракона показывала ей, как можно вертеться в воздухе, как ускоряться и замедляться, как нырять к земле.

Когда земля была уже совсем близко и ветки каменного дерева грозили рассечь девочку на части, Джапалура подхватила ее в последний момент, а потом снова отпустила в полет.

Эта игра никогда не наскучивала Дашини, и она была недовольна, когда в конце седьмого дня Джапалура вернула ее Порции.

В ту первую ночь по возвращению в Пирамиду Порция прошептала обещание Дашини – обещание, что она сможет каждый свой день рождения проводить в этом месте – и хотя это обещание, как и все остальные, данные ее матерью, было вскоре нарушено, в сердце девочки оно сохранилось.

Ее слуги

Гэм подошел к Двум Джо.

Наверху, на Стеклянной Дороге, сиял лунный свет, и, хотя по небу ползли облака, выражение лица Гэма вызывало тревогу. Он был из тех мальчиков, которым доставалось в жизни, но которые находили способы преодолеть трудные времена. Теперь на его лице было выражение мрачной неколебимости: он пришел к какому-то решению, и теперь собирался воплотить его в жизнь, невзирая ни на какие последствия. В то же время круги вокруг его глаз говорили о страхе и печали – о страхе перед тем, кем он стал, если принял решение сделать то, что он вскоре намеревался сделать, а печалился он о том, что не родился сильнее и лучше.

Двум Джо казалось, что в таких мыслях было что-то корыстное: творить зло гораздо проще, когда ты дал себе разрешение быть слабым и плохим.

– У меня не было выбора, Два Джо. Я знаю, что рискую, но думаю, что он сможет это сделать.

Гэм никогда не поднимался по этой Дороге, только спускался, установив обе ноги на стекло и скользя почти горизонтально.

Два Джо попятились, подняв руки, но пятиться им уже было некуда.

– Он вернет вас назад. Можете не волноваться.

– Подожди! – закричали они. Вероятно, в их голосе слышалось что-то, но Гэм сделал то, что ему было сказано. – Если речь идет о чем-то нехорошем, то ты не обязан это делать. Скажи, о чем ты думаешь, мы сумеем помочь.

Гэм не стал ждать – он узнавал тактику затягивания, когда сталкивался с ней. Два Джо видели усталое знание в его глазах, разочарование, что у них не нашлось ничего более убедительного, и тут его руки ухватили их за шиворот.

– Это всё Пэдж. Это она. Мы ничего не можем поделать.

Если кто-то держит вас за шиворот, то ваше желание отойти в сторону вполне естественно, но подошвы Двух Джо заскользили по Стеклянной Дороге, и они в своем воображении представили себе долгое падение на крыши. Гэм был марионеткой Пэджа, а Пэдж был слугой Госпожи. Всё, что они делали, они делали для нее.

– Ты хочешь нас убить?

Гэм с такой силой подтянул их к себе, что Два Джо почувствовали, как расходятся швы на их рубашке, почувствовали, как рвутся нитки в тех местах, что они зашили. Странно, что в подобных ситуациях, когда речь идет о жизни и смерти, такие мелочи привлекают твое внимание, подумали они.

Единственный зуб Гэма был там, в его темном рту, расколотый и в дуплах, почти не сидящий в его сморщенной десне.

– Натан вернет вас к жизни. Пэдж обещал.

В других обстоятельствах Два Джо рассмеялись бы – обещания Пэджа не стоили ни гроша, напротив, они требовали оплаты, – но времени на смех не было.

Гэм столкнул их с Дороги.

Не то чтобы у них было время подумать – падали они быстро, – или же время замедлилось, чтобы они могли подумать о своей судьбе, или же умирающие думают быстро и ясно, да еще и с идеальной сообразительностью. Так или иначе Два Джо в эти мгновения падения знали, что дело вовсе не в Пэдже. И не в Гэме. И даже не в Натане.

Всё дело было в Госпоже – это она торопила ту малость, что оставалась от жизни Двух Джо.

И опять у них не было времени подумать об этом – да оно им и не требовалось: они уже и без того всё знали, – но по слухам, ходившим среди трущобного народа, среди тех, кто имел связь с Маларкои, Госпожа своим верным слугам после их смерти обеспечивала идеальный рай небесный. Два Джо никогда в это не верили, но об этом говорили на улицах, и обычно тот, кто рассказывал такие байки, узнавал их от какого-нибудь несчастного старика, лишившегося ума, или от изнеженного поставщика Особняка.

Разговоров об этом ходило много.

Они падали и умирали так же, как жили – вместе – и, падая, оба размышляли своим общим разумом: считаются ли они, с точки зрения Госпожи, одними из ее преданных слуг.

Если они были частью ее плана, вовлеченные в него посредством ее доверенного лица Пэджа и его шантажиста Гэма, то не делает ли это Двух Джо по факту ее агентами?

Падая и ощущая свое падение горлом и желудком, они искали ответ на этот вопрос, который волновал их всё больше. Проявление интереса со стороны Двух Джо не было каким-то абстрактным, как у более привилегированных детей, которые воображают себе набор в основном несуществующих выгод и выплат, обеспечиваемых другими людьми. Нет, всё, что было хорошо и плохо для Двух Джо, всегда представляло собой вещи, находившиеся в пределах их досягаемости, а иногда и находящиеся под их присмотром.

Они падали, и сам факт их существования никогда не был более очевидным, чем теперь, столь очевидным, что даже не было нужды фиксировать его словесно, по крайней мере между ними двумя, а потому, хотя скорость их смертельного полета вызвала спазм каждой их мышцы, они пришли к совместному мнению: нужно заверить в их преданности Госпожу. Они решили также простить Гэма и попросить разрешение на участие в заговоре, в котором их используют.

Они смирились, хотя и без энтузиазма, с собственным убийством.

Им не требовалось обдумывать это – это было решение, но оно было принято рефлекторно, потому что это встроено в нервы и сухожилия их существования, – однако это не означало, что их решение недействительно.

Заглянув в лицо Гэма, который спешил скрыться от них, они прочли на нем боль и ужас от осознания того, какой поступок он совершил по отношению к своим друзьям, а потому они смотрели на него максимально прощающим взглядом. Два Джо простили его в своем сердце. Более того, они благодарили его, поскольку теперь либо они ударятся о крыши и умрут, а потом Натан воскресит их – а такая судьба уникальна – и сделает всюду знаменитостями, либо они умрут на службе их Госпоже, исполняя ее требование, а потому попадут в идеальный небесный рай.

И вообще не лучше ли умереть за дело, чем быть убитыми другом?

В их власти было сделать выбор между двумя этими вариантами.

Да и выбором-то это нельзя было назвать.

Они упали, упали вдвоем, их общее тело было вдвойне напряженнее, а потому, когда они ударились о балку крыши, то удар получился такой силы, что их спина разломилась на две части и побила черепицу.

Знает ли проснувшийся человек, сколько он проспал? Только после того, как посмотрит на часы, а у Двух Джо часов никогда не было. Они даже были не очень уверены в том, что бодрствуют, потому что реальность, в которой они проснулись, имела такую неухоженность, какую можно увидеть только во сне, но никак не в том мире, который они знали. Совершенно очевидно, что теперь у них было два тела на двоих. Или по меньшей мере у них были две формы, потому что эти их проявления были прозрачны, изящны и не чувствовали боли, они были идеальны, и Два Джо никогда бы прежде не подумали, что могут иметь эти свойства.

Их руки, когда они потянулись друг к другу, чтобы потрогать лица, поражаясь тем фактом, что видят себя и друг друга в первый раз, имея теперь разделенные тела, как все остальные люди, общупывали друг друга, как две волны, катящиеся на берег – эти волны взаимодействуют, но при этом одна не меняет другую в сколь-нибудь значительной мере.

Хотя они были теперь разделены, но все их движения совершались одновременно. Когда поднимал руку один, второй одновременно с ним совершал такое же движение, когда один демонстрировал удивление, то же самое выражение появлялось и на лице второго. Когда один задумывался – они оба поняли это одновременно – в раздумье погружался и другой, словно у них был всё тот же один мозг на двоих, но теперь уже в разных сосудах. Они выросли вместе, они знали это и, хотя теперь разделились, по-прежнему оставались вместе – они были похожи друг на друга, они одинаково чувствовали, они одинаково думали.

Вот что значит быть вместе – даже когда вы разделены, вы остаетесь неразлучны.

И всё же часть мысли реактивна, и реагирует она на мир, поскольку мысль есть способ познания мира, какой он есть, и если Два Джо оба были в одном и том же месте со дня появления на свет, то теперь они разделились, а потому каждый реагировал на реальность, которая чуть отличалась от той, на которую реагировал другой. Реактивные части их разума реагировали каждая на свой набор раздражителей, и даже минимальное их расхождение приводило к обширным и общим последствиям того рода, который будет заметен даже игроку в испорченный телефон – малые изменения переходят в крупные, изменяя в конечном счете всё – и даже если в большинстве случаев они вели себя и мыслили одинаково, то по прошествии небольшого отрезка времени это расходилось вплоть до того, что стороннему наблюдателю казалось, будто они совсем не повторяют друг друга.

Они тянулись друг к другу, но не соприкасались. Они стояли и смотрели в разных направлениях, они обращали внимание каждый на свое, а потому видели и чувствовали по-разному.

Но это расхождение было чисто внешним. Говорят, что человек в его бытовом восприятии мира использует только часть своих способностей, а Два Джо вместо знания только того, что они прежде видели сами, находясь в том месте, в котором оказались, обнаружили, что им они оба знакомы. Для них теперь были доступны два мира, они воспринимали их совместно, и в меньшей степени они считали себя отдельными людьми, а в большей были единым существом, наделенным двумя разными способами пребывания в мире, каждый из которых был известен им обоим.

Такое бытие несовместимо с материальным миром, и даже там, где оно всё же имеет место, спящий человек в конечном счете просыпается, или его состояние фуги проходит, или интоксиканты теряют силу. В нематериальном царстве не существует сознания, разве что для очень немногих, и, если бы Два Джо не были трущобными детьми, не имеющими ни малейшего представления о царствах, это могло бы изменить их взгляд на существование в их нынешнем виде, а существовали они в виде призраков, приведенных в материальное царство, как некий образ, не в полной мере привязанный к материальному воплощению их нематериальных концепций и занимающий промежуточное царство, будучи весьма надежно втиснутыми между двух этих первичных царств благодаря тому, насколько волшебство является фактом в городе Мордью, и сопутствующему ослаблению прочности холста и соответствующему ущемлению упрямых, усердных или невежественных людей, которые теперь уже были мертвы.

Они видели мир так, как его видит призрак, а это очень похоже на то, как человек видит призрака – полупрозрачным, несовершенным, мрачным, – и призрак никогда не бывает надлежащим образом в согласии с надеждами, которые он унаследовал от своей короткой жизни в материальном мире. Они витали над землей, у них не получалось оказывать влияние на предметы, а когда они пытались обнять друг друга в надежде вытеснить расстояние, которое образовалось между ними, то проскальзывали мимо дружеских объятий таким образом, что это погружало их в тяжелое уныние. Наконец они поняли, что испытывают одинаковые чувства, и тогда уныние сменилась ощущением пылкого родства, более сильного, чем могут испытывать друг к другу совершенно одинаковые близнецы.

Так где они были тогда, когда происходило всё это?

Поначалу они находились на крыше, смотрели, как собака-волшебник Сириус поедает их лица; потом они были в тачке, связанные, как любовники, и какой-то старик вез их по бетонному саду. Потом их сбросили головой вперед в открытый колодец, и они с всплеском погрузились в поток сточных вод. Они долго находились в этой воде лицом вниз, их набухающие, вздувающиеся, разлагающиеся головы скрыты под поверхностью зловонных сточных городских вод.

Опыт подобного рода живые люди находят ужасающим – ни один из них не счел бы такое сносным, – но Два Джо смотрели на это с отстраненным вниманием, которое испытывают к миру люди, превратившиеся в призраков, – они пришли в этот мир, чтобы взглянуть на него, но он никогда не был составной частью их жизни. Когда в конечном счете падальщики забрали их плоть, когда Гэм и Присси спасли их пожеванные и поруганные тела, когда они были направлены в костер для трущобного мусора и памятников и находились под надзором скорбных людей, ни один из них – они оба – не почувствовал этого, хотя это случилось на данный момент в будущем.

Вместо чувств к ним пришло безэмоциональное понимание, отключенное осознание, абстрактное ощущение конечности всего, от которого их безжалостно отвлекали голоса.

Теперь – если это слово означало что-либо конкретное – или тогда, когда тела незадолго до этого были преданы потоку, а не кремации, призраки Двух Джо находились над сточными водами, явленные материальному царству как тени, видимые только краем глаза чувствительными людьми, ни один из которых при этом не присутствовал. Их ноги были приспособлены к полу, но не взаимодействовали с ним, и откуда-то со стороны клубного дома доносились взволнованные и насмешливые крики.

В трущобах, когда некая мера материи, имеющей достаточную плотность, чтобы сохранять форму, но не слишком большую, чтобы сделать ее очень тяжелой, попадала в Живую Грязь, какой-нибудь ребенок хватал ее. Однажды, когда Два Джо были еще ползунками и не могли ходить иначе как на четвереньках или неустойчиво на негнущихся ногах, один их знакомый мальчик нашел клубок волос, сплетенную массу чего-то такого, что, возможно, было палтусом, но в равной мере могло быть сеном, принесенным ветром с Южных Плантаций и сплетшимся. Он поднял находку. Без всяких споров и препирательств образовались две противостоящие друг другу команды, приблизительно равные по численности, и те, кто был на стороне мальчика с находкой, насмешливо песочили другую сторону, а те, которые были против мальчика, предупреждали противников, что отберут найденное.

Трущобы стали местом для энергичной и беспорядочной игры, цель которой состояла в том, чтобы захватить то, чем владела противоположная сторона. Два Джо были тогда слишком маленькими, чтобы участвовать в игре с другими, но звуки – глумливые окрики, яростная ругань, оскорбительные кричалки – это они запомнили, как в своем очаровании, так и в своей устрашающей силе.

Такими были звуки, которые доносились до них сейчас в систему сточных вод из клубного дома.

Один из них поднес их руку к их уху, а другой прищурился, но в конечном счете оба Два Джо своими ушами и своими глазами совместно слышали и видели источник этого шума. Там, в темноте, подсвеченной призрачным светоотражением их конечностей, располагался вход в это логово. Любой призрак узнаёт места своего прежнего обитания, но не испытывает чувства прежней близости по отношению к ним, это чувство подавляется необходимостью свыкнуться с новым миром, познать его, но они узнавали это место по его концепциям, а голоса – по их принадлежности… эти призраки преследовали шайку по ночам, а часть их проявляла особый интерес к Натану.

Два Джо обнаружили, что к логову их влечет процесс, подобный тому, который волнами прибивает к берегу мусор, – нарастающая тенденция в этом направлении, нарушаемая чуть ли не беспорядочным движением в других направлениях. Они пытались ходить, но их попытки ни к чему не привели: они словно плыли по воде стоя. У них было намерение проникнуть в это место, и они двигали своими фантомными конечностями, словно совершали необходимые для этого физические действия, но и это ни к чему не привело. Они, как и все призраки, пришли к выводу, что двигаются благодаря концентрации сил, благодаря настойчивому мысленному сосредоточению на том месте, куда они хотят попасть, и хотя конечности часто совершали движения, которые могли привести к физическому перемещению, фактически же результат мог быть достигнут целеустремленностью духа.

В отсутствии этого понимания призраки клубного дома влекли их так или иначе.

Они двигались как льдина по сырой доске – ровно и без трения, – а когда захотели остановиться, выяснилось, что это невозможно, они пробили материю стены, которая являла собой потайную дверь, и принялись беспомощно описывать круги по лестнице, уходя вглубь полутьмы.

Когда движение прекратилось, Два Джо словно оказались в парламенте призраков, нижние чины которого располагались как будто в аудитории, каждый следующий ряд выше предыдущего, так что все могли видеть Двух Джо напрямую, не сквозь голову призрака, стоящего впереди, что было бы прискорбно даже для прозрачных и мертвецов. Но помещение, где это происходило, они узнали – это была библиотека, в которой готовил еду, читал и спал Гэм и где Два Джо провели в дремоте немало спокойных часов.

Один из призраков – высокий и тощий, облаченный в жабо и рюшки, со следами разложения на губах и ушах – подошел к ним с обвинительным жестом: указуя на них негнущимся пальцем на конце негнущейся и указующей руки. «Где богоребенок?» – сказал он, его зубы стучали, как у нищего, стоящего в очереди на кладбище зимой.

Живые Два Джо восприняли бы этот вопрос как несуразицу, к тому же достаточно мертвыми они стали недавно, и это состояние было основным для их познания мира, но вдруг один из двух Джо удивленно нахмурился – его начало осенять понимание смысла вопроса, второй Джо тоже прикусил губу – понимание снизошло и на него. Они посмотрели друг на друга, увидели понимание на похожих лицах, поняли, что речь идет о Натане. А еще они знали, почему эти слова применимы к нему. Это не означало, что у них есть ответ для призрака, поскольку ответа у них не было – они ведь оставили тот мир.

За то время, когда на них нисходило понимание, к ним подошел еще один призрак.

Одежды для мужчин и женщин далекого прошлого не были столь разнородны, как те, что теперь были модны в Мордью, то же самое можно было сказать и про использование косметики в этом городе обоими полами; на этом призраке были обрывки одеяния того времени, когда мужчины и женщины одевались практически одинаково, а потому Два Джо решили, что не могут определить, к какому полу принадлежит этот конкретный призрак, если только он вообще принадлежит к какому-то полу. На нем были простые штаны в клетку – такие мог носить обычный рабочий – и клетчатая рубашка. С его широкого, чисто выбритого лица смотрели подведенные черным, как у матери Натана, глаза, а губы были пухлыми и красными. Его волосы, длинные и разделенные посредине пробором, были схвачены заколкой в виде бараньей головы.

Призраки стояли, разделенные ступеньками, и хотя они находились не в материальном царстве, Два Джо видели их, как в материальном, и андрогин спустился к ним, совершая руками движения согласия и побуждения – размахивал руками с раскрытыми ладонями, прикасаясь ими к сердцу. Несмотря на всё это, вопрос он задал тот же, что и его товарищ: «Где богоребенок?»

И наконец, поскольку всего должно быть по три, к ним спустился ребенок, облаченный в царские одеяния, у него из всех конечностей осталась одна, а на щеке была шрамовая кожа, словно после ожога. Он повернулся в поисках разрешения от какой-то далекой и невидимой власти, и это движение обнаружило его неестественную худобу – его словно сжали тисками. «Где богоребенок?» – задал он тот же вопрос.

Всё собрание ждало ответа, словно эта анафора своей повторяемостью подсказывала ответ Двум Джо, но сказать им было нечего, и они, вместо ответа, протянули руки друг к другу, стоя рядом, и, хотя ни один призрак не может прикоснуться к другому, они в этом своем жесте нашли что-то утешительное.

Плоский ребенок подошел к ним, его глаза горели внутренним светом, поднялся над полом и повис в воздухе перед их лицами. Он переводил взгляд с одного Джо на другого, и они испытывали такое чувство, будто грабли проходят по укатанной земле, той, на которой они лежали перевернутые и обнаженные. Ребенок повторил свой жест, потом поднял руки и вскрикнул: «Богоребенок избрал седьмой путь!»

По всему собранию призраков прошел шелест, каждый на свой манер говорил: «Это ловушка!» или «Не делайте этого!».

Живые не знают этого с той точностью, какая доступна призракам, но когда некоторое их количество испытывает одинаковое чувство, это ощущение становится заразительным. И в самом деле, оно попадает в разум призрака таким образом, что противиться ему невозможно. Ближайший живой аналог этому – чувство, которым в определенных случаях бывает охвачена толпа: революция, оргия, публичная казнь. Оно обращает личностей, только что раздельных, имеющих каждый свою мотивацию, в толпу, одержимую одной целью, какой бы она ни была. Двух Джо охватила эта коллективная мания в ее разновидности для призраков, и один из них начал говорить: «Это ловушка», а другой: «Не делайте этого!» – оба эти предложения соединились в общем разуме, несмотря на то что свою часть бремени произнесения приняло на себя каждое тело.

Собрание призраков рассеялось, каждый пошел в свою сторону, не имея никакого понятного плана, то же самое сделали и Два Джо. Вскоре они оказались в комнате с камином, украшенным головами дьявола, и, зная, что в случае опасности следует выставлять красный огонек, они взяли одну из голов и сунули в огонь.

Так вот, ни один призрак не должен иметь возможности оказывать влияние на материальную область, разве что очень осторожно, и воистину редкий призрак сможет своим призрачным дыханием взъерошить волосы спящего человека, но эти двое перемещали физические предметы, совершали физические действия, которые не мог совершить ни один призрак. Эта аномалия в отношении предметов прошла между ними незамеченной, ведь они совсем недавно были живыми, а живым человеком взаимодействие с предметами воспринимается как нечто само собой разумеющееся, но это не то же самое, что сказать: сей факт был как минимум менее необычным или трудным, чтобы быть замеченным. Вероятно, причина крылась в их двойственности, которая и позволила этому произойти, вдвоем они увеличивали энергию Искры способами, которые представляли собой разновидность интуитивных манипуляций с холстом, а, может быть, причины были иные, но какими бы они ни были, именно они вызвали в логово, как понял бы это призрак, двух детей: Присси и Гэма, а потом, мгновения спустя, Натана и его пса, обгладывателя лиц.

Два Джо доставили свое послание, хотя и не понимали его смысла – «Это ловушка, не делайте этого!» – после чего Натан наполнил эту пару с избытком энергией Искры, что окончательно изгнало их из логова и оставило в виде бесформенных сущностей скитаться по безликому месту.

Они обитали в этом пустом и бездонном царстве, может быть, несколько мгновений, а может быть, несколько эпох – они не осознавали ни хода времени, ни отсутствия этого хода, – а потом из ничего постепенно стали появляться очертания, которые производили сами себя из вязкой смеси частиц тьмы, отчего всё это приобретало вид наброска на бумаге для рисования. Эти очертания, заштрихованные крест-накрест внутрь, снаружи были смазаны, а потом за мгновение на глазах Двух Джо обрели цвет, размер и форму.

Будучи трущобными детьми Мордью, они из разговоров знали, как выглядит Госпожа Маларкои, но этот призрак был гораздо красивее, и она заполнила собой мир. Белизна ее кожи была подобна ледяному пласту, ее лицо – рост и падение снежной шапки на вершине горы, колючки ее волос расцветали, как лучи черноты, рождающие ночь. Один глаз был луной, другой плененным солнцем, яркий, но послушный ей, и недостаточный, чтобы покрасить небо в голубой цвет. Ее ноги были плоским горизонтом, живот – землей, по которой ступают, а ее выдох, сопровождаемый движением груди, поднимал ветер.

Два Джо, охваченные благоговейным страхом, в слепом удивлении держали друг друга за руку.

Этой аватары врага их города было достаточно, чтобы оглупить их, а может быть, это произошло от того, что смотреть больше было не на что, но они вдвоем смотрели, разинув рты, совершали только такие движения, какие могут совершать два замерзших мальчика, а это почти ничто.

Много времени прошло, или это случилось мгновение спустя – не существует способа узнать наверняка, – и вдруг она заговорила, а поскольку речь есть одна из производных человека, то теперь она стояла перед ними в человеческом образе, всё еще очень красивая, но по более понятной шкале. Она сказала:

– Привет. Рада познакомиться. – В сложившихся обстоятельства эти слова были наиболее подходящими. – Вы новенькие, верно? – продолжила он. – Можете не отвечать. Уверена, что запомнила бы вас, если бы видела.

Два Джо переглянулись. Каждый из них читал мысли другого в зеркалах его глаз.

– Дайте мне секунду, – сказала она, – и я всё подготовлю.

Мир не изменился, он просто продолжил существовать, а не возник. Вот перед ними были известные им трущобы, теперь чистые. Хибары стали хорошо построенными хибарами, выдерживали напор ветра, напор воды, крепкие, надежные сооружения, не сотрясающиеся, не гремучие. Улицы между ними были сухи, и без всякой Живой Грязи. Вместо нее появилось мощение – широкие блоки из песчаника, врытые в землю и ровные. С бельевых веревок не капало, на них висело сухое белье, и прачки, которые пришли, чтобы снять его и сложить, были пухлорукие и веселые, они улыбались и окликали друг друга, непристойно шутили над потенцией своих мужей.

Небо было безоблачно-голубое, наполненное птицами: белыми чайками и сороками, ласточками и стрижами.

Два Джо шли рядом по этому городу, не видимые ни из какого маячащего вдалеке Особняка, не тревожимые никакими темными и злобными палтусами. Не было никого, кто желал одернуть их, научить их смыслу жизни или нанести какой-нибудь ущерб им или кому-то другому.

Они чувствовали, что никто не будет их использовать против их воли.

Как ни посмотри, это место претерпело изменения к лучшему относительно того образа жизни, который знали они. Они шли, шли рука об руку с широко раскрытыми глазам, улыбались.

В конечном счете они пришли к месту, где Морская Стена встречалась с металлической оградой, отделяя трущобы от Торгового конца, и только здесь ощущение чего-то неправильного впервые посетило их. Преграду они не могли пересечь, а об Стену с другой ее стороны билось море. За оградой вдалеке виднелись люди, хорошо одетые, не обращавшие на них внимания – шли по своим делам.

– Мы можем пройти туда? – задавались вопросом Два Джо, но ответа они не знали.

Они шли вдоль ограды, пока не оказались у калитки с врезным замком. Они потрогали замо́к, попробовали ручку – она не поворачивалась, калитка оставалась запертой.

Солнце весело, но безжалостно светило им с безоблачных небес. И теперь они поняли, что у них нет воды, хотя вдалеке позванивали стеклянные бокалы в гармонии со светом и довольным смехом освежившихся.

– Не нравится? – спросила Госпожа, неожиданно появившись у них на плечах. – Не волнуйтесь, до всех подробностей сразу не доберешься. Это всё воспитание. Попробуем еще раз.

Хороший Мордью исчез, и из пустоты возникло ощущение, будто кто-то ищет их, и это поколебало их волю, как головная боль, предшествующая грозе.

Потом они оказались в колоннаде, где подавали напитки. Они сели на банкетки лицом друг к другу. Между ними стояла простенькая девочка, она протягивала руки и улыбалась. У нее были обкусанные ногти и гнилой зуб.

Она повернулась, сняла поднос со стойки, поставила на него два бокала, а потом кувшин с лимонадом, затем, поняв, что ей не наполнить бокалы, держа поднос, она поставила его на стойку. После этого всё стало проще, она налила Двум Джо лимонад в бокалы, положила на поднос ведерко с кубиками льда и маленькую серебряную лопатку.

Когда Два Джо начали пить, капельки пота, что образовались на них во время прогулки, стали холодными на ощупь. Поднос она поставила на расстоянии вытянутой руки от них, улыбнулась и сделала аккуратный реверанс. Бант-бабочка на одном из ее рукавов наполовину оторвался, а из-за уха выпала прядь волос.

После этого она ушла.

В воздухе щебетали птицы. Это были ласточки и стрижи, белые чайки и сороки.

Два Джо смотрели в сторону, куда ушла девочка. Она теперь находилась между следующей парой колонн, где обслуживала еще двух клиентов. У них были затейливые прически, изящная одежда, и они вели беседу друг с другом и с ней о ее обкусанных ногтях, ее гнилом зубе, ее отвязавшемся нарукавном банте. Но она только улыбалась им, и они смотрели, как она подает им напитки с мрачным и усталым выражением лица.

В небесах солнце достигло жаркого полдня, и не было ни облаков, ни прохладного ветерка, чтобы защититься от него. Это вынудило Двух Джо закатать рукава своих блуз, вынудило их оторвать от тела прилипшую к коже ткань рубашек.

Они охладили себя лимонадом со льдом.

Девочка двигалась вдоль колоннады, улыбалась, а лимонад у Двух Джо быстро кончился. Она только начала свой обход, и в скором времени ждать ее возвращения не приходилось, а потому они повернулись в другую сторону, против хода времени, и принялись мысленно подавать сигналы другому возможному слуге, который мог бы утолить их жажду.

Но вместо слуги появилась Госпожа.

– Могу оказать вам помощь, если требуется, – сказала она.

Два Джо не кивали, но, вероятно, дали знать о своем согласии каким-то другим способом, потому что в мгновение ока все они уже были в Особняке, откуда смотрели на Мордью.

В нем, как всегда, стояла тьма, как всегда, шел проливной дождь, как всегда, город донимали фениксы.

Потом Госпожа повернула их обоих так, чтобы они стояли лицом к ней, а сама полуприсела перед ними, как это делает школьная учительница, начиная рассказывать содержание романа, но завлекательно, подбирая понятия, доступные младенцам.

– Если вы всегда знали только Мордью, то трудно знать что-нибудь еще, верно? – сказала она, хотя на самом деле ее слова прозвучали не как вопрос, а как утверждение. – Посмотрите сюда, – продолжила она и сделала изящный жест в сторону трущоб.

Два Джо посмотрели, куда она показывает – куда-то в сторону Морской Стены, где та соединялась с оградой, что защищала Торговый Конец, – на колоннады, где можно было попить лимонада, который подавали гнилозубые девочки-служанки.

– Я могу сделать вас правителями города. Для меня это будет легче легкого.

Два Джо представили, как они стоят бок о бок, высокие, прямые, сильные, хорошо одетые, собранные, никогда не дергаются, никогда ни в чем не нуждаются.

– Я могу заставить всех, кто здесь есть, подчиняться вам. – Она рассмеялась, словно это была шутка, но Два Джо не видели в этом ничего смешного, и на ее лицо вернулось серьезное выражение. – Кто-то будет вас ненавидеть, кто-то будет вами восторгаться. Но какая вам здесь, наверху, будет разница? – Она приблизила к ним далекую даль, показала, где мог бы находиться Маларкои, если бы здесь было материальное царство. – Я могу создать вам врага, лукавого недруга, чтобы испытывал вас и придавал смысл вашим жизням. – Она выстроила огромную башню и на самой ее вершине установила нечто устрашающее типа раны на теле мира, расползающееся тление. – Я всё еще могу сделать это, если хотите. – Теперь она опустилась на колени. – Но я не думаю, что вы хотите этого, так же, как не хотите, чтобы бедная девочка подавала вам лимонад, или жить в приятных, чистых трущобах.

Они вдруг оказались где-то в другом месте – на ровном, теплом, зеленом поле с холмами вдалеке и травой у них под ногами.

– Это всё остатки прежней жизни, ушедшей. Вас научили хотеть их, желать их, и я не думаю, что вас очень хорошо учили.

Два Джо переглянулись, а над их плечами поднялся громадный лес с деревьями и ягодными кустами, с плетением корней, растущих в земле.

– Я оставлю вас здесь, за городом, – сказала Госпожа, – и позволю вам разобраться, что же вы хотите на самом деле. Когда я вернусь, вы сможете выбрать себе небесный рай. Договорились?

Два Джо кивнули, но она этого не увидела – она уже исчезла.

Первый год был самым трудным. Голодать здесь было невозможно, но Двух Джо постоянно грызло ощущение, что произошла ошибка. Здесь была вода, никогда не становилось ни слишком холодно, ни слишком жарко, здесь не было крыс, не было палтусов, не было настырных торговцев, но разве Мордью не был лучше этого? Достаточно ли было всего в таком месте, чтобы вечно занимать их? Если они были обучены так, как сказала она, то могли ли выкинуть это обучение из головы? После некоторых ранений остаются шрамы, некоторые шрамы никогда не зарастают. Возможно, они были пригодны только для той жизни, которой их научил Мордью.

Они построили шалаш из веток, сделали инструменты из заточенных камней. Одежда им не требовалась, но они всё равно сделали ее, сплели шапки, и жилетки, и простую обувку из листьев, шелухи и засохших вьющихся растений. Здесь обитали животные и птицы, насекомые и рыбы, и поскольку они не собирались их есть, то принялись учить их язык, который был простым, но мощным. Они стали общаться друг с другом на этом языке – кивками, короткими прикосновениями, вниманием, которое они уделяли нуждам друг друга. Чем меньше они разговаривали, тем меньше тревоги чувствовали, а при смене сезонов с их мягким разнообразием Два Джо стали постепенно избавляться от тревожного состояния.

Без слов легче забыть прошлое и гораздо проще уделять внимание настоящему, и хотя речь всегда оставалась при них, они всё больше внимания уделяли действиям, а не мыслям, и вскоре они узнали все съедобные растения, все фруктовые кусты, каким животным нужно избавиться от избытка молока, какие растения производят нектар.

Кроме них, никого больше не было во всем этом мире тысячи животных, а животные, когда ты говоришь с ними, очень щедры, потому что оснований не быть щедрыми у них нет.

Два Джо помнили хищнический образ жизни, они помнили смерть, но здесь ничего этого почти не было, и хотя со временем существа, которые были здесь, когда появились Два Джо, состарились и умерли, это никогда не воспринималось как насилие, и с той же частотой, с какой овца или лошадь падали на колени и больше никогда уже не поднимались, рождались точно такие, как умершие, ягнята и жеребчики, а потому грусть не задерживалась.

Два Джо помнили цинизм и малодушие, но такие вещи процветают только в царствах вроде Мордью. В этом же месте не было никаких антагонизмов, никакой агрессии, и вскоре Два Джо начали замечать хорошее, а отсутствие зла воспринимали как нечто вполне естественное и ожидаемое.

Когда они прожили в одиночестве десять лет, пришли другие – такие же люди, какими были они.

Эти люди спустились с деревьев, пришли из-под арки, которую Два Джо называли «Врата», поскольку это был единственный выход из того огрызка земли, который они оградили и отвели под землепашество. Эти люди пришли своей тропой, выложенной плоскими камнями, пробрались через камышовые заросли вокруг пруда, который образовался, когда забил первый родник. Они были двойниками друг друга, как в свое время Джо, и по их движениям было ясно, что они «двуедины» – этим словом Два Джо называли друг друга в своих одиночных умах, – потому что двигались, как зеркальные отражения друг друга, и в их глазах всегда оставалось одно и то же выражение, независимо от того, какие ужасы творились с одним из них.

Они были выше, шире в плечах и темнее, чем Два Джо, а их лица у каждого имели свои особенности, хотя до капли походили на все остальные.

Подойдя к калитке, ведущей в огород, они остановились у ног Двух Джо, опустились на колени и принялись распаковывать свои сумки. Внутри находились подарки, завернутые в листья вьющихся растений, – семена и фрукты, спрессованные цветы и вино, всё им незнакомое – эти пришельцы выложили их перед Двумя Джо.

Два Джо, приняв эти дары, отправились в свой маленький дом.

Два Джо переглянулись, они оба не догадывались о том, что будет дальше.

Эти люди не говорили, но это не означало, что у них нет языка или что они не контактируют между собой, вот только Два Джо не могли даже себе объяснить, как пришельцы делают это. Их было больше, пришла только малая их часть, они дали это понять, кроме того, у их мира были и другие стороны, другие способы жизни. Пары обычно делились знаниями на протяжении долгого совместного проживания и зачатия детей, с которыми можно будет тоже поделиться, когда придет время. Для зачатия требовалось две пары, и в конце вечера они показали Двум Джо, что означает перекрестное спаривание двух пар – это и был их способ зачатия детей.

Когда Два Джо ушли в сад, спрятались в лунной тени под яблоней и стали перешептываться так, чтобы не слышали пришельцы, их раздирал смех удивления и немного удовлетворения, но более всего это был нервный смех. Кто были эти люди? Откуда они узнали всё то, что знали? Как они обмениваются полученной информацией? Они сказали это словами, хотя и знали меньше слов, чем прежде, поскольку в этом мире было меньше предметов и даже меньше способов действий с этими предметами.

Не был ли этот мир их миром, спрашивали у себя Два Джо, тем миром, который создала для них Госпожа? Но еще не успев задать этот вопрос, они поняли: она создала мир для них двоих, но и с другими людьми в нем, зная, что одиночество – ужасная вещь даже для двуединых людей. Их она, вероятно, сотворила ресурсами, неизвестными для Двух Джо, чтобы они могли стать кем-то другим, поскольку никто не может вечно дружить со своим собственным образом в отражении, а всё, что они сотворят только для собственных нужд, будет тоже на одно лицо с ними.

Они пошли в свою кровать, тихо поднялись по лестнице и легли рядом с двумя другими, которые уже спали. Один из Джо улегся слева, другой справа, так они и спали до самого утра рядом с двумя другими.

В течение трех сезонов они вчетвером сеяли новый урожай рядом со старым, шили одежду по новой моде, вместо иголок использовали кости, и ночи стали менее тихими, когда новая пара узнала слова, которые еще помнили Два Джо. Теперь Два Джо рассказывали свои истории, а новая пара слушала. А когда истории закончились, новая пара взяла слова и переложила их в песни, и много вечеров поленья в костре выгорали до белого пепла, прежде чем четверка отправлялась наверх спать.

Однажды утром новая пара объявила, что их зовут Квин, и так к ним и следует обращаться – по этому имени, Два Джо немедленно согласились с этим.

В четвертый сезон Два Джо и Квин, которые были на это способны, родили по двойне, что в сумме составило четыре. Квин, которая никого не рожала, сказала: «Это четверашки, в них души наших предков, хотя в ком чья, мы узнаем только со временем. Они забыли себя, эта древняя четверка, так что их вполне можно считать новенькими, то есть все они в комбинации и размноженные. Но в один из дней мы сможем связаться с нашими предками, и они, возможно, не захотят общаться с нами, разве что в их соединенной форме, потому что, как говорят, что четверка вместе лучше, чем четверка по отдельности, и многие предпочитают именно такой вариант».

Произведенных таким образом на свет детей Двух Джо и Квин положили на сшитое из чистой ткани лоскутное одеяло на кровати, и все в этой четверке были на одно лицо, потому что, как Два Джо и Квин – они появились на свет из разных чрев, но зачаты и рождены были вместе. Они одинаково корчились, одинаково кричали и кормились в одно время, а каждый Джо и Квин обеспечивали для этого все условия. Засыпая, они засыпали одновременно, и даже если один находился в люльке, а другого уносили в поля в заплечной сумке, то, что пробуждало одного ребенка, пробуждало и других, какое бы расстояние их ни разделяло.

Зубы у них появлялись в одно время, ходить они начали в одно утро, и хотя по мере роста особенности их душ создавали в них различные личности, родовые связи никогда их не оставляли.

Квин были гораздо старше Джо, они существовали в мире и жили еще до появления Двух Джо; Госпожа, найдя подходящее царство и определив пути его развития, переселила туда своих подданных, а в один из дней Два Джо нашли их мертвыми. Они вдвоем шумно спускались по лестнице, звали детей, которых назвали Джинн, – составили это имя из имен родителей.

Когда Два Джо упали на землю, убитые скорбью, их дети, которых Квин обучили безмолвному языку, помогли им подняться и отвели в сад, в одной части которого они валили деревья. Они вырыли здесь могилы достаточной глубины, чтобы Квин со временем удобрили почву.

Этот участок они не должны вспахивать, как, по словам Джинн, того требовал обычай.

Когда по пришествии следующего, четвертого сезона Два Джо по-прежнему оставались в скорби, Джинн как-то сказали им, что они уходят. Сначала они сказали это на безмолвном языке, потом словами, потому что Два Джо так и не освоили навыка правильно слышать безмолвные слова. «Хотя мы молодые, а вы пока не умерли, – сказали они, – мы пойдем поищем других, кто изготовит для нас сосуды, в которых души Квин могут родиться заново. Может быть, это облегчит ваши страдания».

Два Джо подошли к ним и положили руки им на плечи, так безмолвно они попросили их остаться, а еще сообщили, что страдания – это то состояние, в котором они родились, ничего другого и не предполагалось.

Джинн словами ответили: «Когда вы умрете, мы сделаем новых четверашек, и тогда в согласовании с Квин вы узнаете, как можно не страдать, поскольку в этом месте страдание не является необходимостью, но является следствием разделенности, которое никто из нас не хочет узнавать».

Пришли другие, были наделаны новые дети, ферма расширялась, дети уходили, приходили другие.

Шли годы, и Два Джо приблизились к смерти, они собрали всех у своей кровати и открыли своим отпрыскам знание, сделали это причудливой голосовой речью, чтобы ни слова не пропало.

Вот что они сказали: «Ухаживайте только за той частью плодородной земли, которую сможете возделать. Разметьте ее маркерами. Удалите из земли острые камни и приготовьте почву. Три части отведите для выращивания еды, одну часть для создания шалаша.

Когда кто-нибудь придет в ваш дом, расчистите перед ними дорогу и предложите ту еду и питье, которые нравятся вам больше всего.

Когда появятся дети, хольте их, учите их фермерствовать и в конечном счете отправьте куда-нибудь из этого места, закрепленного за вами, пусть они найдут себе новое место и будут приняты в нем. Если они не захотят или не смогут уйти, то направьте их силы на работу по ферме, пусть занимаются этим, пока могут или хотят.

Когда кто-то умирает, приготовьте ему место под землей, не пашите землю в этом месте, а приносите ему подношения на их долгое счастье. Уменьшите размер вашего крова на тот объем, что раньше вы предназначали умершему, и снова сделайте это пространство пригодным для выращивания всякой живности, чтобы жизнь всегда имела право и чтобы вы чувствовали отсутствие ваших близких по ограниченному пространству, оставленному вам для жития.

По мере умирания вокруг творите новую жизнь и всё время ставьте себе новые ограничения, пока вам не останется только одно – отдать ваше последнее маленькое пространство, в котором вы творили жизнь, для собственной смерти.

Позвольте тем, кто не знает вас и не знает тех, кого вы любили, заявить свои права на землю, которая когда-то была размечена вами. У них не будет предрассудков касательно обработки земли внутри тех пределов, что прежде вы отвели для захоронения ваших мертвецов.

Пусть все мы в нашей смерти сгнием и станем плодородной почвой для других землепашцев. Пусть наши близкие посредством трансмутации почвы позволят передавать свою любовь в виде еды тем, кто вспахал наши души, позволят им принять других в пределы размеченных границ.

Души мертвых должны возродиться спустя поколения, чтобы они могли узнать, как жили их близкие. Они придут в телах новорожденных – вот почему новорожденные иногда плачут, а иногда смотрят удивленно, переполненные всем, что видят – хотя вскоре забудут о свои прежних “я”, познакомятся с этими заповедями и начнут всё заново».

Госпожа, узнав о заявлении, сделанном Двумя Джо, вернулась к ним, когда они умирали, женщиной, сотворенной из света. Они внесла в их план всего одну поправку о том, что все второрожденные дети в этом царстве должны соединиться с ней в ее раю небесном, чтобы служить ей там и помогать в ее работе, которая требовала многих рук. Два Джо в своем неведении не сочли это требование обременительным, хотя их и беспокоила мысль о том, что потеря детей, которых они могли бы воспитать, ввергнет в грусть их потомков, а потому Госпожа согласилась превратить это царство в такое, где естественная любовь к этим детям перейдет в естественное желание передать их ей, чтобы они могли жить в ее Раю на небесах, и это желание не должно подлежать оспариванию разумом, а должно приниматься как верное.

Она своей ворожбой привязала это царство к Пирамиде, защищенной на ее шестом уровне, ответив этим на единственное возражение Двух Джо, таким вот образом и было создано царство Всеразличных Призраков. Госпожа дала в нем жизнь Двум Джо, и царство в течение огромного числа лет процветало и благоденствовало, и закончило свое существование, только когда Два Джо, теперь многократно размноженные, были вызваны к их владелице, после чего их царство было уничтожено Ассамблеей, но эта история для другого случая.

Ее церковь

Когда Дашини еще была маленькой, Порция взяла ее на четвертый уровень для крещения.

Порция издавна принимала этот ритуал как часть религии, давно уже умершей, и хотя о самом ритуале она мало что помнила и не могла толком объяснить, для чего это всё делается, но чувствовала, что теперь некоторая разновидность церемонии будет вполне уместна.

Она спустилась по лестнице и материализовала себя и Дашини у речного берега близ друидской деревни. Там она вызвала к себе народ, и поскольку она была для них богиней, они пришли. И она сказала: «Этот ребенок будет для вас как дочь, драгоценная и достойная любви. Возьмите ее, заботьтесь о ней и крестите ее, по прошествии семи дней вы вернете ее мне».

Она собралась уходить, но один из друидов почтительно спросил ее, что означает слово «крестить».

– Окунуть ее в воду? Что-то в таком роде? Сделайте ее святой.

По толпе прошел шепоток, а потом почтенный друид сказал:

– А разве она уже не святая?

Порция рассмеялась.

– Что ж, – сказала Порция, – она – святая казнь египетская, в этом можете не сомневаться.

Дашини крепко обхватила ногу матери, и Порции пришлось разнимать ее пальцы.

– Иди, детка, – сказала она, – иди и поиграй с милыми друидами. У них есть несколько хорошеньких волков – они тебе их покажут. А еще у них есть олень.

Дашини попыталась еще раз ухватиться за ногу Порции, но та отошла от девочки.

– Покажите ей Стаю Волков и Белого Оленя, – сказала она друидам. – Я скоро вернусь. Не позволяйте ей слишком уж озорничать.

С этими словами Порция ушла.

Дашини осталась одна, ее маленькие кулачки молотили по материи платья на ней, ее перья медленно сползли по ее спине.

Двое из друидов – Игрейни и Горлоис – подошли к ней. Дашини попятилась от них, но они опустились на колени в траве чуть поодаль от нее и поманили ее к себе. Некоторое время она стояла без движения, но друиды улыбались и продолжали манить ее. В конечном счете она подошла к ним со сжатыми кулачками, ее перья всё еще оставались поникшими.

Они повели ее в деревню в лесу, легонько положив руки на ее плечи, чтобы направлять в нужную сторону.

– Мы не умеем крестить, – сказал Игрейни, – но мы умеем играть.

– А потом мы можем пойти поплавать. – Горлоис показал на излучину реки и ветви плакучей ивы, достающие до воды. Там была и утка с утиным выводком. Была там и выдра.

Дашини переводила взгляд с одного друида на другого, но от застенчивости ничего не могла сказать.

– Кушать хочешь? – спросил Игрейни.

Дашини ничего не сказала, только слегка кивнула.

Горлоис улыбнулся.

– Кажется, у нас есть немного рагу, – сказал он.

Дашини разжала кулачки, перестала молотить ими по платью. Сначала она ухватила за руку Игрейни, потом Горлоиса. Когда они взяли ее за руки, она, неожиданно проникнувшись энтузиазмом, побежала в направлении деревни и потащила друидов за собой, потом оглянулась посмотреть, всё ли в порядке, но беспокоиться ей было не о чем, они поравнялись с ней, а потом Игрейни и Горлоис одновременно подбросили ее в воздух.

Дашини захихикала, а когда приземлилась, прокричала:

– Еще!

Ее зверушки

Наш феникс, наша огненная птица, не появляется на свет из чрева матери и не вылупляется из яйца, а когда выходит на свет божий, то весь в крови своей жертвы. Заостренный и слипшийся клюв противится его первому крику, и нет никого, кто мог бы шлепнуть его, чтобы он издал хоть какой-то звук. Чтобы выразить протест своему явлению в наш мир, он должен приложить к тому усилия – у него нет матери, которая слизала бы с него слизистую пленку, у него нет матери, которая разорвала бы его пуповину.

У него нет никого.

Его руки – поначалу они слабы. Его ноги – они не могут его удержать. Его крылья лоснятся перьями, они не желают расправляться. У феникса кривая спина.

Всё это объясняется местом его происхождения – другим местом – откуда он вышел, откликнувшись на зов. Футляр, из которого он извлекается, тесный, темный и недобрый, точно так же недобра и яркость новой свечи для тонкого глазного кружева – яркость обжигает его. Всё то, для чего он был сотворен, осталось позади, и вот он здесь.

Вот почему он злится с самого своего момента рождения: он нездешний, и он не просил, чтобы его доставили сюда.

Вокруг него собираются празднующие, и мы не принадлежим к тому типу существ, который нравится ему. Он нас не узнаёт или не знает, а мы не узнаём его – в отличие от матери, которая в новорожденном видит себя в миниатюре. Вместо этого мы киваем ему и поем молитву на языке, которого он не понимает. Когда он, наконец, издает пронзительный крик, мы не начинаем его ласкать, или любить, или прижимать к груди. Мы выпроваживаем его на свет, а он спотыкается, когда мы его подталкиваем.

Ни один из новорожденных не бывает в большем одиночестве.

В нашей Золотой Пирамиде много палат, в некоторых обитают его братья: его двойняшки, его тройняшки, и его четверняшки – сиблинги, в невероятных количествах, – их сотни, все они привязаны к десятилетним детям, рожденным в этот день, принесенным, раскрытым и недвижимым.

Когда феникс достигает дня, в который ему было предопределено проснуться, то происходит это после множества поворотов и множества лестниц, где он спотыкается под наши одобрительные выкрики, скользит под нашими взглядами на четырех коленях, тормозится своими маховыми перьями, скрежещет по песку, прилипает к паутине и москитам, в ушах и глазах у него звон, потом его ослепляет солнце. Если он теряет пух в своих трудах, мы поднимаем этот пух, кладем под наши шали, а потом делаем из него красную тканую материю. Нас не волнует, что он, вероятно, будет лыс. Или что его кожу обжигает.

У него всего одна цель, знает он об этом уже или нет.

Госпожа дала нам необходимые заклинания, показала нам путь, и мы теперь вызвали его к жизни. Часть существования есть действие, и он должен действовать так, как действуют фениксы, а они всегда действуют по указке Госпожи. Ему ничего не нужно говорить – все эти сведения либо уже в нем, либо он решает делать то, что делает, зная, как знаем и мы, что это нравится Ей. А может быть, та или иная сущность делает то, для чего создана; о причинах вопрос не стоит – он видит, что делают другие, и делает то же, что они.

Когда крылья феникса высыхают, а кровь отшелушивается на солнце и ветре, тогда они раскрываются, как летучие змеи, чтобы поймать ветер и большую волну, натягивая до упора свои бечевки. Они поднимаются в воздух – все остальные фениксы, – чтобы стать огромной алой стаей на фоне голубого неба. Он оглядывается, он моргает, но никого не видит на земле, кроме нас. Мы – низменные существа, бедные и растраченные, ждущие своего времени, когда Она заберет нас в Ее царство, возьмет для своих заклинаний наших детей, родившихся вторыми, но его братья суть великолепный вихрь и пикирование демонических сил, нарушающих своими криками тишину.

Никто из умеющих думать не захочет при виде этого занять наши места – прижатых к земле, наполовину в ней, – когда он может обитать в воздухе, способный летать и могущественный.

Он бросает себя вверх с земли, падает на небо, там уж он не потеряется – он там среди своих, а воздух в его краях такой же, и скрежет такой же, и давление ветра, которое толкает его то в этом направлении, то в другом, и близость его собратьев – всё это неизменно. Может быть, всё выглядит так, будто его никуда и не звали – огромная стая, ее коллективная воля, петли, повороты и маневры – только голубое небо и даже его исчезновение в сумерках.

Внизу – я вижу это его глазами – находится Пирамида, ее треугольники, превращенные в квадрат его взлетом, красно-золотым в лучах заходящего солнца. На мгновение она там, а затем они забирают его с собой, и он покидает нас. Дыхание с привкусом пороха, серы, сверкающие глаза.

Он жаждет явления демона громадных размеров – чтобы был как остров и гора, пожирающая землю. Демон сжевывает мантию, пьет лаву, уходит вниз под поверхность и под пробитые водоносные горизонты, его руки посылают вверх фонтаны пара – мир горячих туч, покрытая туманом вселенная, пронзенная извержениями. Увлекшись, демон оставляет незащищенной свою спину для каждого феникса, который бросится на нее, другой феникс склевывает беззащитную плоть, а на кожное покрытие, словно на охлаждающуюся скалу – базальт, андезит, риолит, – бросается другой брат, чтобы обнажить новую, вкусную плоть.

В нашем мире нет такого демона, нет питательной среды, да она ему не понадобится, поскольку он и дня здесь не проживет, но их тянет к Морской Стене врага, туда же устремляется и стая, всё это время подчиняясь своим инстинктам, движется, руководствуясь своим желанием двигаться, но всё время к той стене.

Он исполняет волю Госпожи, как и все они, всегда, и он исполняет Ее работу, хотя и не знает этого. Она знает его, знает, что он будет делать, поэтому-то она и привела его сюда нашими заклятиями и нашими жертвами.

Ворона летит по прямой, но феникс – не ворона. И только когда уже мочи нет терпеть, удовлетворяет он собственные потребности. Благороднее летать, чем есть, благороднее умереть, чем есть, а есть только для того, чтобы летать, а летать, чтобы умирать, чтобы другие могли есть – таковы убеждения демона-феникса, который рождается из каменных яиц в глубине Холодной Бездны и предвосхищает самых могущественных пожирателей мира в одном царстве, далеком от нашего.

Она возьмет его – ему нет нужды бояться – и даст ему то, чего он жаждет. Госпожа разбирается в сердцах всех лучше всего и в своем милосердии удовлетворяет их. И не страх заставляет его медлить, когда стая взлетает всерьез. Когда они знают, что добыча близко, они летят стрелой, быстрее луны, всегда рядом с тобой, как бы быстро ты ни бежал.

Но он медлит.

Мы сломали его нашим невежеством, нашей грубостью к нему, вялым бормотанием приглашения – в его левом крыле соединились две косточки. Они неразделимы, и он не может растянуть крыло как следует, и хотя он двигается в том же ритме, старается остаться среди них, стая бросает его, и свет уходит в воду, солнце уменьшается до мелкого уголька на горизонте, и вскоре он остается один.

В его мире это позор и голод. Если он не может умереть, то должен примириться с едой, его место внутри кожи демона, обеспеченное его поздним явлением, смертью брата, его гнетущими обязательствами. Он летит туда, куда, по его мнению, улетели они, чтобы занять свое место за этим ненавистным столом с теми скорбными собратьями, что уцелели во время той атаки на стаю и предполагают в следующей волне взять реванш за это поражение.

Без света он ничего не видит, а при отсутствии вибраций в воздухе он не может определить, где впереди машут крыльями. Он не может слышать их, и вскоре внизу появляется земля – акры переломанной вдоль и поперек дернины, расколотой и угловатой, освещенные огнем в лужах стоячей нефти, освещенные вспоротыми каркасами горящих домов.

Феникс не понимает таких вещей, и его это непонимание не волнует, он продолжает полет, хотя отчаяние и голод согласованно растут внутри него, и в нем ни разу не просыпается ощущение присутствия кого-то еще. И они не зовут его, не возвращаются за ним, чтобы забрать с собой.

И дни проходят в одиночестве.

Теперь на земле много людей – солдат, как мне кажется, насколько я понимаю в таких делах. Они собираются под флагами с крестами, эти солдаты, на их палатках начертаны кресты, как и на крышах их машин, и на их нагрудных щитах. Повсюду кресты, и в центре стоит огромный крест, которому поклоняются сотни солдат, все они прикасаются к нему руками, все гладят его. Он притягивает к себе и феникса, хотя тот больше всего хочет лететь. Садиться на землю унизительно, но земля притягивает его, как и крест в центре, как и все эти мужчины и женщины.

Я вижу, как он приближается, и они его видят – показывают пальцами.

В его мире есть всего несколько видов, которые относятся к нему, как к еде, и они принимают его, как яйцо, еще даже до того, как он проснется – по этой причине он не боится даже пожирателя мира, – но это не означает, что он не знает разницу между «есть» и «быть съеденным», поскольку он сделает это, если не будет иного выбора, и постыдные женщины хотят от него этого, хотят поглотить его и манят его к себе.

Улыбки и смех.

Но у него еще остались ресурсы. Он набросится на них неожиданно, когда подберутся поближе, и тогда их улыбки погаснут, и смех тоже, и он из собственных перьев разжигает пожар у себя в животе. Женщины видят это и выпускают его, что он воспринимает как неожиданное и радостное избавление от уз, и взмывает в небо, в прохладный воздух, охлаждается, а внизу меркнут кресты и вдруг превращаются в озеро, а он в своем восторге поднимается выше, и выше, и выше.

Когда восторг меркнет, он снова оказывается в одиночестве и может лететь к своим братьям.

Вдалеке мелькает свет птичьей смерти.

На мой взгляд, это красная молния, но он знает тайное имя каждого из них, когда они занимаются пламенем, и каждому он взволнованно кричит, зная, что они сотворили из своей жизни гордую песню. Он пикирует, чтобы соединиться с ними, но его зрение превосходно, и он видит, что они всё еще очень далеко.

Это убийственное расстояние, которое превращает тела его братьев в золу, в пепел, заканчивается в спиральном городе Мордью, который представляет собой отпечаток пальца на конце вражеских амбиций, его Стена – водоворот, его Стеклянная Дорога – петля, всегда указующие на смерть. Я это знаю, потому что это известно всегда и всем, и когда петля превращается в ничто, измельчается в порошок, подобный облачку над пудреницей, поднимаемому пуховкой, красные щеки белеют и в воздухе повисает чудесный запах женственности, ты ничего не можешь поделать со своим сердцем, оно непослушно бьется всё быстрее – мое сердце – оно, как и дорога, вражеская территория.

Братья феникса напевают песню его победы, я вставляю слова: благодарственная молитва Ей, и в ответ Она обрушивает Морскую Стену и устанавливает водоворот в море, и в него – всё еще в кромешной дали от него – стая стреляет пометом, обкладывая кирпичи рухнувшей стены под водой. А те, кто не делает этого? Они бросаются в пламя на более сухой земле.

Когда он добирается до города, никого из них уже нет.

Какой восторг может вызывать смерть в отсутствии? Как можно этим ублажить свою гордыню? Что должна сделать птица-феникс, когда не может ни съесть плоть демона, ни обнажить эту плоть для своих братьев? Делать фениксу нечего, разве что скорбеть, и он делает это, возвращаясь к месту своего рождения, он рыдает над прахом, надеется на смерть, страшась стыда возвращения в новорожденную стаю, которая встретит его издевками.

В своих снах наяву он видит то яйцо, сворачивается назад в него, возвращается в состояние той холодной жидкости, из которой он и возник, и я чувствую, как его скорбь растворяет меня внутри. От него не остается ничего, кроме полета вслепую, контуры этого полета проявляются на невидимых кривых чувств, которыми я не владею, и зрение возвращается в мои глаза, звук возвращается в мои уши, сера горит в глубине моей глотки. Он там, но теперь только в виде близости, как нечто, ощущаемое любовником в темноте, знание, что тут присутствует другой при полном незнании о них самих теперь, когда они разделились.

Потом я под воздействием внешних сил исчезаю с того места, на котором стою лицом к дверям Пирамиды моей Госпожи. Ничто не возвращает меня на прежнее место, Ничто не сбивает меня с ног, Ничто не зарывается комком в пыль, пока это Ничто не становится собором, достаточно высоким, чтобы поглотить Пирамиду и всё, что в ней есть. Звук такой глубокий, что феникс ощущает, как звук гремит его полыми костями, это Ничто иссякает под ударами колокола, с дрожью укатывает по земле. Теперь перед нами стекло, бусина, хрустальный шар, в который помещена наша Пирамида.

Он снова открывает глаза и видит это. Он видит меня, а я вижу его, он отражен в радужном зеркале этого кривого и полнотелого Ничто. Моего феникса, с которым я связан жертвой, моя дочь отдана ему, а я получаю награду в виде этой связи и Ее идеального рая небесного, и он связан со мной, его награда – птичья смерть.

Но его награждение откладывалось мною, нами, мы низменные участники праздника Маларкои, нашими плохо произнесенными заклинаниями.

Он узнаёт меня, нашу связь, мои мысли, и пикирует в своей ярости.

Я чувствую это, его перья трепещут в турбулентном воздухе, вибрируют в тональности колокола, а потом приникают к его телу, восторг идеального контакта перьев с кожей под ними, радость убийцы при виде жертвы. Его сердце празднует мою неподвижность, принимая ее за паралич, за то, что она есть на самом деле, и его возбуждение заставляет его вспыхнуть, каждый дюйм горит, приуроченный точно ко времени, а потому, когда он сталкивается со мной, я взрываюсь до того, как меня успевает раздавить его масса, и мы горим вместе, заклинатель и заклинаемый, оба ставшие жертвой, от нас идет световая рябь, словно кровь по поверхности сферы, звуки нашего разрушения отдаются эхом.

Итак, мы умираем.

И теперь мы стучим в твою Дверь, Госпожа, и умоляем впустить нас в наш рай небесный, где мы оба найдем счастье в твоем присутствии.

Ее ребенок

Король Теней, когда-то проникший с пятого уровня на шестой, появляется в спальне Дашини.

У нее на прикроватном столике стояла ваза с единственным засохшим одуванчиком. Она давно сорвала этот цветок для своей матери, но поскольку Порция отсутствовала, Дашини сплющила его, положив в книгу, которую читала мать. Когда Порция вернулась и открыла книгу, цветок выпал на пол, и она случайно затолкала его ногой под кровать.

Это не может быть воспринято как свидетельство пренебрежения, это не может быть воспринято как отсутствие необходимых материнских чувств в сердце Порции.

Просто так случилось.

Дашини вошла в комнату матери на следующее утро после ее возвращения и обнаружила, что мать снова убыла куда-то. У Госпожи всегда есть неотложные дела.

Из этого факта невозможно сделать какие-нибудь отрицательные выводы.

Маленькая девочка опустилась на колени и увидела свой одуванчик в пыли под кроватью.

Не вина цветка, если его никто не видит. Это не дает оснований для того, чтобы его смять и выкинуть в мусорное ведро. Цветок всё еще красив, а потому Дашини взяла его, нашла для него вазу, поставила в нее цветок, а вазу – на свой прикроватный столик.

Когда Порция вернулась на сей раз и пришла обнять дочь, она, увидев цветок, сказала:

– Какой красивый цветочек.

Дашини не сказала матери: «Это твой. Я для тебя его сорвала». Потому что за этими словами неизбежно последовали бы объяснения: если одуванчик был подарком, то как он оказался в вазе на столике Дашини. Ей пришлось бы объяснять, как тяжело переносить отсутствие матери, когда хочешь подарить ей цветы, отсутствие матери, когда хочешь подарить ей засушенный цветок, отсутствие матери, которая нашла бы засушенный цветок своей дочери, спрятанный в книге, а не случайно ногой затолкала его под кровать.

Дашини ничего не сказала матери, она только улыбнулась и позволила ей поцеловать ее в лобик, а потом заснула.

Когда Король Теней перебрался из пятого уровня Золотой Пирамиды Маларкои в шестой, то сделал он это благодаря тени того одуванчика. Он ввел малюсенькое изменение в реальности его царства, такое незначительное, что оно действовало практически без энергии Искры. Это позволило ему удлинить тень одуванчика, образующуюся при горении ночной свечи в канделябре в спальне Дашини, и теперь эта тень стала падать на ухо спящей девочки.

Таким образом ему удалось наслать на девочку страшный сон. Госпожа, ее мать – вот только чуть более яркая, чуть более отчетливая, – отвела дремотную Дашини к Господину, она, держа дочку за руку, вела ее под дождем по темным улицам Мордью, по трущобному кварталу к тому месту, где начиналась Стеклянная Дорога. Они вдвоем пошли по стеклу, которое скрежетало у них под ногами. Мать ее твердо держалась на ногах, но Дашини поскользнулась, Дорога требовала, чтобы девочка шла вниз и никогда вверх, и Порции пришлось тащить ее до боли в руке.

Когда они добрались до самого верха, озадаченный Господин подошел к своей двери.

– Почему ты здесь, Порция? – спросил он.

– Этот ребенок будет с тобой, как дочь, – ответила мать Дашини, – драгоценная и достойная любви. Возьми ее, заботься о ней, верни мне ее через семь лет.

Эти слова не убавили удивления Господина. Напротив, к недоумению добавилась суровость, выраженная хмурыми морщинами на лбу. Его губы свернулись внутрь, и Дашини увидела его зубы, его осевшие десны, отчего корни, как корни одуванчика, переплелись в его рту.

Она в ужасе развернулась, но ее мать исчезла, и пока она разглядывала мир в поисках матери, переводя взгляд с места на место этого ужасного и одинокого города, Господин положил руку ей на плечо.

– Внутрь, – сказал он.

На следующее утро Госпожа обнаружила брешь, проделанную Королем Теней в ее царстве, заделала ее заклинанием, но страшный сон никуда не делся, прочно застрял в голове Дашини. Хотя она и не помнила, что видит его, он посещал девочку каждую ночь и, в тайне ее спящего разума, поведывал ей правду о ее жизни, говорил, что она одна в этом мире.

Часть вторая
Как она сражается

I
Назад в Мордью

НА БОРТУ КОРАБЛЯ, даже такого хорошо оборудованного, как «Муйрху», очень мало личного пространства. Капитан Пенфенни ударом ноги распахнула дверь в свою жалкую каюту так, что стекло в окне задребезжало, и она в отчаянии готова была кричать от ярости до самого дна ее легких, но ей совершенно негде было это сделать. Если бы она нырнула за пустые ящики, то ее неблагодарная, грубая команда из морских пехотинцев увидела бы перья ее шляпы, торчащие над ящиками и подрагивающие. Шкаф был слишком низок и недостаточно глубок для нее – в нем она не могла встать в полный рост, даже если бы он не был набит покрытыми плесенью униформами. Залезать в пустую бочку было ниже ее достоинства.

Выбора у Пенфенни не оставалось – только держать свою ярость закупоренной.

С горькой улыбкой, каламбура ради, она откупорила бутылку вина из своего уменьшающегося запаса, счистила кристаллический налет внутри горлышка с помощью пальца и рукава и налила себе почти полную кружку. Красная жидкость осела в кружке, наклонилась в одну сторону, потом в другую в согласии с качкой судна. Это напоминало ей о головных болях и суши во рту, но, расчетливо повернувшись спиной к дверям, чтобы широкие поля шляпы скрывали ее стыд, она, невзирая ни на что, до дна опустошила кружку.

Прежде чем вернуть пробку в горлышко, она налила себе еще порцию, прикусила губу и тяжело оперлась на край рабочего стола для карт.

В море моря́чка полагается на готовность людей, окружающих ее, закрывать глаза на то, что она не может скрыть – но тем не менее вынуждена скрывать, – понимая, что и ей придется отплатить той же монетой. Но такие монеты требуют доброй воли, и таковая изобилует на корабле в той же мере, в какой изобилуют выплаты экипажу: иными словами, равны нулю.

Она сунула бутылку под стол и снова взялась за оловянную кружку. Кружка была потускневшая и со вмятинами, эмаль с поверхности почти сошла.

Есть некая кровавость в крепленом вине, которое пьют из непрозрачного сосуда. Это можно преобразить – с хорошей компанией, при свечах, когда вино разлито в хрустальные бокалы – в приятную глазу яркость, но такое преображение на этом скрипящем, мрачном, отчасти обреченном судне невозможно. Она опрокинула кружку, и вторая порция застряла у нее во рту. С трудом проглотив ее, ей пришлось напрячь желудок, чтобы он не устроил мятежа.

Они могли увидеть ее через маленькое оконце в двери, а значит, могли разглядеть и тяжелый вздох в движении ее плеч, поэтому Пенфенни не вздохнула, хотя именно это и хотела сделать. Вместо этого она туго затянула на себе пояс, на одну дырочку дальше обычного. Она перевела дыхание, распрямила спину и вернулась к своим проблемам – третью неделю экипаж не получает ни гроша, и пройдет еще одна, прежде чем она погасит в порту задолженность по кредиту, после чего сможет под грабительские проценты взять новый кредит в расчете на доход от следующего плавания. Этот цикл был тяжел и бесконечен, и она опасалась, что вскорости банкротство положит ему конец.

Походило вино на кровь или нет, но она выпила остатки вина из кружки.

Нив была у двери, прежде чем улеглось жжение, и вошла до получения разрешения.

– Ойсин говорит, рыбу надо отпустить, – сказала она, даже без формального спектакля почтительности.

– Нет, – ответила Пенфенни. – Она потянет сети и раздерет их. Нам нужен час.

– Я ему так и сказала, а он говорит, что нет никакой разницы. Рыбу нужно отпустить, говорит он, а если сеть порвется, значит, порвется. Он говорит…

– Я говорю, нам нужен час. Я командую на этом корабле, и я не…

– Скажи это Ойсину, – сказала Нив, развернулась и вышла, даже не поклонившись.

Пенфенни вытащила бутылку из-под стола, поправила на себе шляпу, отказалась от всякого притворства. Отхлебывая из горлышка на ходу, она последовала за Нив на палубу.

Ойсин, моряк, который выглядел бы совершенно обычно, если бы не бросающееся в глаза отсутствие у него носа, разговаривал с укротителем, которому ей пришлось заплатить вперед в последнем порту, после того как погиб его предшественник, раздавленный между рыбой и будкой укротителя.

– Ты чего ждешь? Укроти эту чертову рыбу! За что я тебе плачу? – Эти слова она обратила к Ойсину, соблюдая порядок субординации, которая, при всей ее натужности, спасала их от холодной смерти в морской воде.

– Платишь мне? – спросил Ойсин. – Это что, шутка?

Пенфенни открыла рот, собираясь сказать что-то в ответ, но Ойсин не позволил ей – он ткнул ладонью в плечо укротителя.

– Скажи ей, что ты сказал мне.

Укротителю хотя бы хватило вежливости принять пристыженный вид, развернуться и уставить взгляд на свои ноги.

– Не укрощается она, – тихо сказал он. – Никак не укрощается.

– Ты ведь укротитель. Или ты не укротитель?

Ойсин стоял чуть не вплотную с ним, но тот не поднял глаз.

Он был тощим человеком со сросшимися пальцами и обвислыми усами, а ростом на шесть дюймов короче Ойсина или Пенфенни, да и то лишь в том случае, если не горбился. Сейчас же он сутулился и был испуган.

– Я имею удостоверенную лицензию укротителя, могу показать, – произнес он затихающим голосом. – Но меня учили укрощать лошадей, а не рыб, и эту рыбу не укротить. Она не укрощается, не укрощается.

Словно в подтверждение этих слов корабль дернулся вперед, натянув сети, которые были распущены во время прилива и собирали всё, что в них попадало. Теперь они тащились по дну.

– Поднять сети! – рявкнула Пенфенни.

Ойсин кивнул Нив, на что та поджала губы и сложила руки на груди, но когда ее капитан указала ей, проиллюстрировав важность ударами бутылки по дереву, что без сетей нет никакой надежды добыть достаточно рыбы, чтобы расплатиться с экипажем, Нив неохотно отдала распоряжение другим сделать то, что приказывает капитан.

Но спасение сетей никак не повредило рыбе. Когда эту помеху убрали, рыба поплыла с большей скоростью, и вскоре огромная головная волна принялась разрывать прежде спокойную поверхность воды. Каждый удар хвостом приподнимал корабль и подталкивал вперед, пока масса этого существа не затягивала палубу вниз, угрожая затопить, лишь затем, чтобы очередной удар хвостом снова подбрасывал судно вверх и вперед. Те, кто не держался за что-нибудь, осознали свою ошибку и бросились к ближайшему выступающему поручню. Действия, которые недавно требовали немедленного исполнения, теперь стали бессмысленными отвлечениями от действия, которое позволяло оставаться на палубе.

– Рыбий ход! – прокричала Пенфенни, но ее предупреждение запоздало – все, кто чувствовал море, уже крепко держались за что-нибудь, а те, у кого чувство моря отсутствовало, как у укротителя, перекатывались по палубе – казалось, они спешат быть поскорее сброшенными с кормы в водоворот, который оставляла после себя рыба. Кормовое ограждение либо сделает свою работу, либо нет – Пенфенни смотрела только в направлении движения рыбы, и уже тогда, мгновения спустя после того, как рыба двинулась с места, у капитана родилось зловещее предчувствие, куда она направляется.

У каждого моряка есть любимый порт, либо потому, что там проживает его дорогая супруга, либо потому, что там можно получить сладостные, но при этом труднодоступные удовольствия. По закону противоположностей у каждого моряка есть свой самый нелюбимый порт. Именно в самый нелюбимый порт Пенфенни, по ее догадке, и направлялась сегодня рыба – в Мордью, – потому что она уже не раз приводила их туда. По правде говоря, это случалось довольно часто, и Ойсин даже пришел к выводу, что залив Мордью и есть то место, где рыба осела бы, будь у нее возможность выбора, невзирая даже на одержимых волшебством, агрессивных, безжалостных и беспробудно порочных обитателей города. Птицы перелетают в места, где их устраивает климат, мигрируют стада, и эта рыба хочет находиться там, где хочет.

– Может, опустить сети? – спросила Нив, обращаясь не только к экипажу, но и к капитану. – Может, удастся отловить что-нибудь на ходу.

Делалось это просто – разблокировкой кабестана, и в ту самую секунду, когда Пенфенни кивнула, Дарра повернул соответствующий рычаг. Зашуршали тросы, зазвякали крючья, и вскоре всё, что имело достаточно плоти, чтобы не проскочить в ячейки сети, тащилось за кораблем, ожидая момента, когда его вытащат на палубу, ударят дубинкой и бросят в бочку для соления.

Рыба определенно направлялась в Мордью, следуя по мелководью вокруг ушедшей под воду и забытой страны, из которой когда-то поднялся город. Она плыла с такой скоростью, какой у нее не помнили прежде, ее задние и передние плавники работали постоянно, чтобы не сбиться с курса, вода вокруг бурлила, рыба прорывалась на поверхность, демонстрируя свое мерклое и обросшее раковинами брюхо. Наполовину акула и наполовину кит – определить, какая часть ее тела от кита, а какая от акулы, было невозможно в том бурлении, которое она создавала вокруг. Пенфенни желала знать одно: сколько еще ждать окончания всего этого. Они много дней шли на юг, но на малой скорости, часто останавливались от усталости. А теперь они столкнулись с чем-то совершенно иным.

Рыба, казалось, была полна решимости вымотать себя полностью.

Уловив ритм, сходный с ритмическими движениями веслами гребца, Пенфенни смогла без особых проблем перемещаться по кораблю, палуба поднималась под немыслимым углом, но никогда строго вертикально ко дну, и хотя Пенфенни одолевало искушение вернуться в каюту и откупорить еще одну бутылку, она плотнее натянула на голову шляпу и отправилась улаживать отношения с экипажем.

Как выяснилось, экипаж собрался в середине квадрата из бочек, прикрученных к палубе. Проникнуть на эту защищенную площадку можно было только через единственный узкий проход. Да и через него ей пришлось протискиваться. Когда Пенфенни проникла туда, все они сидели на корточках и молча смотрели на нее.

– Надеюсь, я вам не помешала? – сказала она. Она хотела создать веселую неформальную обстановку, но ее намерение явно не увенчалось успехом.

Нив – вечно эта Нив – поднялась, отделившись от остальных.

– Типа как? Рыба плывет – какая тут может быть работа, а? Или ты надеялась, что кто-то из нас окажется за бортом? И тогда тебе не придется выплачивать ему жалованье?

Она оглянулась – не засмеется ли кто, увидела таких, хотя смех был горьким и безрадостным.

Пенфенни сняла шляпу в надежде, что это каким-то образом позволит им понять, что она пришла не для того, чтобы вздрючить их, что с ней хоть раз можно поговорить просто как с человеком, а не с лицом, исполняющим капитанские обязанности. Она замерла, давая упасть волосам, – косу придется кропотливо заплетать заново, когда прекратится эта сумасшедшая рыбья болтанка, – но при этом показала на трубку, которая шла по кругу. Правило состояло в том, чтобы давать трубку любому, кто ее попросит, даже если это ненавистные капитаны, вызывающие раздражение, а потому она приняла трубку, кивнув. Она хотела было протереть мундштук, но подумала, что это может показаться высокомерием, а потому сделала затяжку и вернула трубку в круг, стараясь не думать про обложенные языки и растрескавшиеся губы, побывавшие там, где только что несколько мгновений находились ее губы и язык.

– Я всё сделаю по справедливости, обещаю. – Она закашлялась. – Если мне придется продать корабль, я продам его по справедливости.

Ойсин нахмурился.

– Ты продашь корабль, и мы останемся на улице. И ты называешь это «по справедливости»?

Пенфенни согласилась с ним.

– Тогда я продам его только тому, кто согласится сохранить команду.

Это предложение казалось вполне разумным, но экипаж, услышав ее слова, громко запротестовал.

– Значит, вот как ты про нас думаешь? – сказала Нив. Остальные стали расходиться, испепеляя ее взглядами. – Как о рабах на продажу?

Она, немного расстроенная, как показалось Пенфенни, отрицательно покачала головой. Но расстроенная или нет, Нив пошла следом за остальными.

В вечерний, незнамо какой час, они добрались до Мордью. Город горел – огонь прорывался со всех уровней, кроме самых нижних, где вздымавшийся дым был белее, а пар бил фонтаном. Стеклянной спирали, которая окружала город, нигде не было видно, а всё небо сияло красным. В одном месте Морская Стена была проломлена, и здесь волны заглатывали ее обломки, когда те падали, образуя собственные волны в месте падения, и эти волны расходились по поверхности воды, конкурируя с естественными.

Повсюду были корабли, покидавшие порт. Некоторые из них шли под торговыми флагами, и шли довольно быстро, их паруса были полны ветром. Те, что проходили близ Пенфенни, не имели флагов и были переполнены грустными пассажирами и взволнованными моряками, которые призывали ее развернуться, поспешить туда, откуда она пришла.

Но давать такого рода советы капитану Пенфенни было бесполезно – куда ей плыть, решала рыба – сама она тут ни на что не влияла, как и ее экипаж. Рыба обогнула кривые остатки Морской Стены, направляя свой корабль между других, словно озабоченная безопасностью тех, кто был на ее спине.

Некоторое время капитан Пенфенни была уверена, что рыба направляется к пролому. Может быть, хочет подплыть к самому городу, сожрать нескольких обитателей трущоб, которые надеялись спастись вплавь или выпрыгнуть из воды, приземлиться на склонах и использовать наконец возможность удовлетворить свою тягу к этому порту.

Когда они подошли ближе, за проломом в Стене стал виден жуткий водоворот, он тошнотворно мерцал то голубым, то зеленым, всасывая в себя трущобы. На поверхности воды плавали хижины, столбы и безымянные обломки дерева, скапливающиеся вокруг черноты в середине. Иногда ветер доносил до нее крики, но людей не было видно.

Она всё равно не могла бы спасти их, даже если бы они там и были.

В конечном счете рыба повернула к морю, потянула их на север, но теперь гораздо медленнее. Как трюфельная свинья, копающаяся рылом в земле, она двигалась кругами, опустив голову, затягивала нос корабля под волны. Она не раз вдруг поворачивала назад, и доски взвизгивали в своей обвязке, громко угрожая рассыпаться. Совестливый экипаж противодействовал бы этому, подкрепляя связки и сопровождая это крепким словцом. Но ее люди стояли на безопасном расстоянии среди своих бочек, а палубу поливало соленой водой, и никто не собирался разгонять ее шваброй.

Это продолжалось до тех пор, пока не стало ясно, что опасность для них миновала и им можно возвращаться к своим обязанностям. Члены экипажа занялись наиболее серьезными поломками, причиненными кораблю столь грубым обращением, а Пенфенни вернулась в свою каюту.

Моряки нередко воображают, что у ветра есть личность и собственные основания делать то, что он делает. Пенфенни и ее экипаж были согласны с этим более, чем кто-либо другой, вот только у них внизу, прямо под ними, была рыба, которая плыла целенаправленно, а потому определенно имела собственную волю. Смысл веры в их подвластность воле кого-то другого состоял в том, чтобы примирить моряков с тем фактом, что иногда корабль выходит из их подчинения. То ли им мешает воображаемый разум ветра, то ли вполне реальные капризы рыбы, главная беда состоит в том, что моряки вдруг обнаруживают собственную беспомощность. Если человек, нанятый на черную работу, может отвлечься от этого факта, занимаясь делом, то капитан – чья единственная обязанность состоит в том, чтобы применять власть, – в подобных случаях чувствует собственную неполноценность. Средством для преодоления этого чувства является очень крепкий алкоголь, который может придать человеку на какое-то время некую разновидность безрассудного куража.

С этой целью и держала Пенфенни в своем сундучке для карт бутылку крепкого ароматного бренди. Она надолго приникла к горлышку, дыша через ноздри, когда в этом возникала нужда. Поскольку в ситуации, когда человек выпивает, чтобы набраться храбрости, особо нечего делать, кроме как ждать, когда же кураж придет к тебе, она разыграла в своем воображении некую сцену. В этой сцене ее неплатежеспособность по кредитам явилась к ней в виде вторжения на корабль судебных приставов в следующем порту. Они, эти грубияны ее воображения, бесстрастно взяли всё, что можно было продать, потом они забрали всё, что можно было унести, потом стали разбирать его на доски, а после рыбу убили гарпуном и порубили на части. Собрались работники порта – который только что был Линдосом, а потом превратился Новый Пирей, – веселые и загорелые, и товар был выставлен на аукцион. Остаток средств – после погашения долгов и выплат жалованья экипажу – Пенфенни взяла монетами, которые уложила в кожаную сумку, оказавшуюся на удивление тяжелой. После чего она, насвистывая, ушла прочь.

Она откашлялась, вытерла губы и сделала еще глоток, но тут произошло неожиданное – очень резкое падение всего корабля, он словно провалился сквозь воду. Ее колени подогнулись, а горлышко бутылки ударило ее по деснам, отчего кровь с железом закапала с них в бренди. Так же неожиданно корабль вернулся в прежнее положение.

Пенфенни вернулась к бутылке, но падение повторилось, став еще более резким, на сей раз послышался скрип, столкновение, сопровождаемое скрежетом гвоздей. Она бросилась на палубу, увидела экипаж, спешивший на палубы повыше. По обе стороны море было на шесть футов выше поручней и продолжало подниматься.

– Нив! – крикнула Пенфенни. Тот факт, что Нив мгновенно и бегом появилась на палубе, свидетельствовал о серьезности ситуации.

– Рыба ныряет, капитан!

– Это невозможно!

На самом деле это было возможно. Вода продолжала подниматься, пока для экипажа почти не осталось места для спасения. Две женщины переглянулись, обменялись недоумением, одолевавшим и ту и другую, это недоумение вскоре перешло в отчаянные поиски решения, потом в понимание того, что никакого решения нет – и всё это без единого слова.

Если рыба нырнет еще глубже, они все утонут.

Рыба словно прочла их мысли, корабль снова поднялся над водой. Несколько мгновений Нив и Пенфенни казалось, что рыба успокоилась, но та вдруг снова потянула корабль вниз. Теперь она нырнула еще глубже, так что палубу затопило полностью, и морякам пришлось хвататься за что ни попадя – за флагштоки, за канаты, за декоративные флюгеры.

Пенфенни была капитаном этого корабля, и даже если экипаж проклинал ее за любую порученную ему работу и громко выражал неудовольствие тем, что так или иначе люди ее положения необходимы, она считала предотвращение гибели людей своей главной обязанностью. Она так долго бродила по воде, что шляпа ее промокла, и капитан сняла ее, допила остатки из бутылки, набрала побольше воздуха в легкие и, хотя кураж к ней еще не пришел, нырнула в воду.

Откуда-то сверху, как ей показалось, до нее донесся грубо искаженный голос Нив. «Нет! – казалось, что Нив плакала. – Не жертвуй собой ради нас!» Пенфенни уходила вглубь за погружающимся корпусом судна в холодную соленую воду, глаза ей жгло, она мысленно ругала себя за слабость. Даже если Нив и сказала эти слова – а ей не стоило это делать, – Пенфенни их ничуть не расслышала.

Какой только ложью мы ни утешаем себя, чтобы сделать жизнь выносимой.

Рыба была прикреплена к корпусу корабля мощнейшими сменными кожаными ремнями, охватывающими ее бульбообразное неровное тело. Их было семь, но для выполнения своей задачи отлично хватало и четырех. А поскольку основная нагрузка приходилась на передние два, то и в замене они нуждались чаще других – причем менять их нужно было по очереди, чтобы рыба не уплыла, – а потому здесь имело смысл установить легкосъемный держатель, что она и сделала некоторое время назад. Именно это и должно было спасать их. Пенфенни смотрела на эту обновку и даже в нынешних обстоятельствах порадовалась, что деньги были потрачены не зря: если она раскрепит обе передние петли, то рыба уплывет на свободу. Корабль тогда не сможет двигаться, это правда, – разве что моряки разберут палубу и из досок сделают весла, – но хотя бы не будет затащен под воду, где его ждет неминуемое разрушение.

Корабль первым делом дернулся в сторону от нее и с такой скоростью, что ей за ним было не угнаться, но потом рыба вернулась на прежнее место в поисках незнамо чего. Она успела ухватиться за палубное ограждение, и теперь вопрос стоял так: успеет ли капитан Пенфенни открепить ремни, прежде чем в ее легких кончится запас воздуха? Женщина без циркуляции в ней хорошего, чистого воздуха умирает быстро, думала она, спускаясь по трапу под палубой, давление вокруг нее росло, она чувствовала себя так, будто кто-то сел на нее, причем одновременно на всё тело. Ее брат умел выкидывать такие шутки, когда они были маленькие – он садился ей на грудь, – но она знала, куда его нужно пнуть, чтобы он исчез. И всё же глаза у нее в те времена, бывало, чуть не вылезали из орбит, а в ушах стоял звон, как это происходило и сейчас.

Она двигалась автоматически, выставив вперед одну руку, действовала ногами, как плавниками, грудь была напряжена, а все мысли перекрыты, чтобы не пришло ощущение надвигающегося поражения.

К ее удивлению, держатель оказался перед ней – во многом похожий на пряжку на ее поясе, только гораздо больше – взбаламучивающий воду.

Сколько времени провела она под водой? Секунды? Нет. Может быть, минуты. Но она знала, эта точность временны́х замеров ни к чему. Время сейчас – в этой холодной и сгущающейся тьме – измеряется ее способностью десять или двадцать раз повернуть рычаг держателя, пока металлическая штанга размером с предплечье не расслабит ремни настолько, что гигантская рыба сможет выскользнуть из них и уплыть прочь.

Существовал и другой замер: глубина, на которой они находились. С каждым движением рычага насоса она всё больше проникалась уверенностью, что находится на немалой глубине и не успеет вернуться на поверхность, где обитают газодышащие твари. Чему быть, того не миновать, сказал капитан в ней, и поскольку капитан в ней занимал почти всё место, она сосредоточилась на рычаге и сохранении спокойствия, необходимого для того, чтобы сделать нужную работу. А еще ей пришло в голову, что этих ее трудов наверняка будет достаточно, чтобы вернуть долг экипажу. Она может даже стать героем в их глазах.

Ойсин и другие не особо ее волновали. Но Нив…

Рыба находилась ниже ее, билась, получив бо́льшую свободу в расслабленных ремнях.

Моряки, когда собирались в спокойный вечер выкурить по кругу трубочку мокрого табака, рассказывали байки о том, что утонуть – вещь приятная, но только после того, как ты сначала попсихуешь немного. Ты попаниковал, испугался, потом почувствовал сильное давление у себя в легких, жаждущих извергнуть из себя застоявшийся воздух, из которого они уже изъяли всё, что им требовалось.

И тут ты пытаешься выполнить их желание.

Как только ты открываешь рот, чтобы выдохнуть, вода устремляется в него, и тебе ненадолго становится лучше. Твои легкие не отличают воду от воздуха, они довольны и удовлетворены тем, что снова наполнились. И ты в своей голове тоже доволен, и снизу поднимается яркий всеохватывающий свет, он наполняет всё твое тело.

Бог взывает к тебе, приглашает тебя на небеса – вот что говорят моряки. Вот только теперь ввиду смерти Бога, может быть, это перестало быть правдой?

Последнее движение рычага, и рыба вырывается из петель, а капитан корабля, закончив свое дело, отдается яркому свету, который внезапно заливает всё вокруг, независимо от того, есть Бог или нет его.

Со светом появились необычные рыбы, а Пенфенни была женщиной, для которой никакая рыба не была незнакомой. В первые года своего капитанства она с каждой полной сетью расширяла свои знания о подводном мире. Она знала всех рыб наперечет по названиям сотни различных городов. Она знала рыночную цену каждой из них, какая из них приятна на вкус, а каких можно есть только после многочасового тушения, какие рыбы ядовиты и какие где обитают. Но все эти рыбы были ей незнакомы – она узнавала какие-то особенности, определенную форму головы, всякие плавники, но она не увидела ни одной, чьи особенности были бы знакомы ее глазам от и до. Некоторых и рыбами-то нельзя было назвать – с собачьими головами, со свиными хвостами, попадались двенадцатиногие существа с широкими ужасающими ртами. И все они светились.

Их словно кто-то тащил на поводке – все они появились из дыры в морском дне и исчезли, проплыв над ее плечом.

Потом появился мальчик, совсем еще ребенок, чем-то похожий на ее брата в тринадцать лет. От него исходил голубой свет, и ничего похожего на лицо у него не было – в темноте блеск может сиять так ярко, что разглядеть лицо нет возможности, и черты лица мальчика оставались неясными. Он протянул ей руку, хотел увести ее в туннель внизу, тоже голубой и сияющий.

Пенфенни казалось, что ничто не может помешать ей уйти. Она на миг оглянулась и хотя увидела огромную тень, поднимающуюся со дна, подумала: «Какое это может иметь ко мне отношение?» Поднимающиеся тени принадлежат миру живых, а она явно умирала. Возможно, уже умерла.

Из пролома в тени появился свет: порченый оранжево-серо-голубой цвет гнилого и покрытого плесенью фрукта. Но какая от этого польза мертвецу? Из света в проломе появились стаи недужных рыб – деградированных и деформированных, слепых и ужасающих. Они поплыли куда-то прочь, те немногие, которые могли плыть, но многие поднимались на поверхность или тонули, блеск в их глазах тускнел.

Пенфенни отвернулась, взяла мальчика за руку и отправилась с ним в туннель.

Если бы капитан Пенфенни осталась и наблюдала, то увидела бы, что крутизна земли под ее ногами увеличилась, а сама земля превратилась в гранитную плиту, почувствовала бы, как ее затягивает вниз, затягивает рыбу, затягивает корабль, вбирает в себя все раковины, камни и выброшенные бутылки. Потом она увидела бы, как всё это с ошеломительной скоростью вихрем возносится к небесам.

В одно мгновение всё это оказалось в воздухе и почти так же быстро слилось воедино и замерло по волшебству, и теперь она уже была не под волнами, а в низу склона громадной горы, вершина которой уходила за облака. Где-то вдали выла собака, а еще дальше виднелась Морская Стена Мордью, окружавшая теперь новый пик, которая стала распадаться и рушиться медленной лавиной кирпичей, пробиваясь через грязь и останавливаясь прежде, чем они могли повредить кого-нибудь.

Знакомая путаница трущоб растянулась и разорвалась, над ними выше обычного поднимались крыши Торгового Конца, тянулись вверх, вверх и вверх, а на самой вершине крошечным пятнышком стоял Особняк, черный и гнилой, как кариозный зуб.

Пенфенни не видела этого, а Нив видела, она теперь повернулась спиной к этому зрелищу, пробежала мимо остального экипажа, стоявшего с открытыми ртами, мимо Ойсина, который выплевывал воду через дыхательное отверстие на своем лице, мимо беспомощной рыбы, вниз по склону горы туда, где лежала ее капитан – мокрая и неподвижная.

По какому-то стечению обстоятельств шляпа Пенфенни лежала на земле рядом с ней. Нив переложила шляпу, потом сняла с капитана плотно стянутый пояс, расстегнула на ней куртку, взяла мертвую женщину за лодыжки и прижала колени к ее груди, отчего лужица воды собралась на ее губах, она отерла воду и повторила прием, потому что, когда легкие очистятся от воды, преданный первый помощник капитана, пусть и неприветливый, сможет накачать воздух в легкие капитана тем же методом, каким дети надувают воздушные шарики, а потом примется нажимать ей на грудь, нажимать и отпускать ее грудину и таким образом вернет капитана к жизни.

Когда Нив проделала всё это с капитаном Пенфенни, она заставила ее отвернуться от света, излучаемого ярко-голубым мальчиком, спуститься на землю из своего небесного рая, выйти из туннеля и возвратиться в мир. Капитан сделала всё это с удовольствием и с облегчением, потому что, хотя этот мир и был полон долгов, трудностей и борьбы, Пенфенни любила жизнь и еще не порвала с нею.

Когда ее глаза открылись, она увидела Нив, которая смотрела на нее так пристально, что потом Пенфенни очень часто вспоминала об этом, а может, вообще никогда не забывала. Хотя ее разум видел огромную неровность, в которую превратился Мордью, видел корабль на мели, видел распахнутые, двигающиеся жабры рыбы, думал о неотложных делах, ее сердце находило успокоение в том моменте и довольствовалось этим.

Нив протянула Пенфенни ее шляпу, и капитан надела ее, отжав сначала воду. Когда они обе поднялись на ноги и встали друг подле друга, подул ветерок, остудил их щеки, и кожа у них покрылась пупырышками. Они обозрели место действия.

Корабль, рыба, экипаж.

Гора, грязь, Особняк.

И вдруг появившийся будто ниоткуда, словно удар черной стеклянной плети, стегающий гору и затвердевающий в одно мгновение – новая Стеклянная Дорога, круче, ближе к поверхности, более скользкая и более волшебная.

Раздался высокий взволнованный крик, словно крик испуганного ребенка, и они, несмотря на то, что это явно было спектаклем неестественного творения Господина, принялись инстинктивно искать его источник.

Внизу, близ пасти севшей на мель рыбы – являвшей собой клубок белых китовых усов и острых акульих клыков – была какая-то странная, корчащаяся котомка размером с младенца. Они обе увидели это и двинулись в ту сторону, но как бы ближе они ни подходили, всё равно никак не могли определить, что это такое – она обманывала их глаза и не принимала формы чего-то узнаваемого. Наконец они опустились перед котомкой на колени, и она стала более четкой, но всё еще оставалась необъяснимой.

Частично это была устрица в открытой раковине, а потому гофрированный организм серого цвета пульсировал на воздухе. Этот организм удерживал между своими складками и раковиной палец – окровавленный в основании и обгрызенный, – который явно двигался: сгибался в костяшке. Раковина хотела закрыться, но в то же время не желала выпускать палец. Они и в самом деле увидели, как плоть устрицы поглотила палец, и каждый из этих двух предметов принял очертания другого. Между ними произошел обмен соображениями касательно твердости, блеска, мышечной силы друг друга.

После чего вся эта штуковина перевернулась. Под ней обнаружилось щупальце – конечность юного осьминога, его грушевидная часть спряталась в норе между камнями на том, что еще совсем недавно было морским дном. Часть присоски щупальца прилипла к раковине, часть – к пальцу.

Пенфенни посмотрела на Нив, Нив посмотрела на Пенфенни, и тот факт, что ни одну ни другую не поразило всё ими сейчас увиденное, имел простое объяснение: они столько времени провели с рыбой, что подобная кутерьма уже не пугала их. Напротив, им даже хотелось выяснить, с чем они имеют дело и что из этого может выйти.

На их глазах это существо подверглось множеству пыток – осьминог в конечном счете вылез из своего укрытия, сжался, потом расправился, обволок собой устрицу и палец и начал увеличиваться в размерах. Делал он это неровно, на его теле возникали затвердения, пока он, наконец, не превратился в нечто, имевшее всё те же тусклые неровности, что и кожный покров рыб, так хорошо им знакомый.

Сама же рыба, бездыханная и вдавленная собственным весом в твердую землю, прореагировала на этот рост осьминога, выдавливая из себя плаксивое, скрипучее стенание, словно знала, что происходит на ее глазах.

Пенфенни сняла с себя шляпу, вывернула ее наизнанку, подобрала новое существо и положила его внутрь. Оно было великовато, частично разместилось на поля, а щупальцем крепко ухватилось за ее пальцы, но она поспешила туда, где вода плескалась о новый берег, и сунула его под воду. Она опустилась на колени и прокричала:

– Не стой там с раскрытым ртом, принеси мне ведро! Нет, ванночку!

Нив вздохнула, проглотила слюну, слизнула соль с губ, но в конечном счете подчинилась, прихватила с собой Ойсина, который сидел поблизости, опустив голову на руки. Она сжала его запястье и поволокла в полузатопленную каюту капитана.

Таким образом, второй монстр капитана Пенфенни родился у выходившего к морю основания горы Мордью. Он постоянно рос, этот неудачник судьбы и страдалец, гибрид устрицы, осьминога и божьей плоти, и хотя по большому счету он никому не принес радости – даже себе, – но по крайней мере, он мог составить компанию рыбе в ее невзгодах.

Его называли «этот кальмар», и по прошествии нескольких лет и немалого числа рейсов «Муйрху» экипаж назвал новый корабль, построенный на его панцире, «Епископ Слетти». Хотя Пенфенни предложила Нив должность капитана на новом корабле, они обе всё же предпочли, чтобы она осталась на «Муйрху» первым помощником.

В конечном счете капитаном на «Слетти» стал Ойсин. На заработанные деньги он купил себе латунный нос и фиксировал его на месте с помощью бретельки, и с тех пор, если они видели его по ночам, когда встречались их корабли, две женщины смеялись вместе, глядя, как он блестит в лунном свете.

Но это уплыло слишком далеко в будущее, за границы этой книги.

Давайте вернемся сначала к тому часу, когда Господин Мордью забрал Натана Тривза, чтобы посадить его в Огниво и не допустить перспективы вмешательства Сириуса.

Мы не забыли, что Мордью горел, обитатели трущоб крамольно бунтовали на улицах, а Стеклянная Дорога была уничтожена. Отливающие синевой палтусы Натана призывали каждый квартал к революции. Кларисса, мать Натана, договорилась о вывозе из Мордью друзей человека с родимым пятном желтовато-коричневого цвета, а вместе с ними Дашини, Присси, Гэм, две волшебные собаки, мать и сын отправились в море на торговом судне.

Спустя немного времен Беллоуз и его жаберники появились на корабле, чтобы забрать блудного Натана, но Беллоуза убили, когда он пытался убить мистера Пэджа, неожиданно появившегося на палубе. После этого Гэм убил мистера Пэджа, и Натан трогательно примирился с Беллоузом, передав ему его брата Адама в виде книги.

Казалось, на этом можно ставить точку, но тут появился Господин собственной персоной, на корабле, сделанном полностью из черного дерева, и тайно похитил Натана.

II
Ее заступник, часть первая

Черные паруса, черный нос, черный корпус, черная палуба, черный дуб, черная смола – все черные предметы черного корабля Господина – неожиданно оказались в центре внимания Сириуса.

Тот его мистический орган, что Господин вставил ему в грудь, не чувствовал предметы на очень большом расстоянии. Этот орган обычно давал ему туманное, но безошибочное убеждение в наличии чего-то, что присутствовало в пределах распознавания Сириуса. Потом это убеждение укреплялось, переходило в уверенность, что распознавание этого присутствия станет возможным. После этого начальное распознавание становилось возможным по звуку, запаху, вкусу, переходя в знание. Всё это обычно действовало тихо в его черепной коробке, предлагало настроения, потом – идеи, потом – включение и разворачивание, прохождение через формы, запахи и тембры. Должны были следовать не требующие усилий сравнения и сортировки, практически не имеющие никакого смысла – эстетические стороны, подозрения, ищущие подтверждения в известных фактах.

В предсознании волшебной собаки складываются все обоснованные предположения, которые и предлагают материальной составляющей пса идентификацию находящегося поблизости предмета. Она в достаточной степени точна, чтобы привлечь взгляд к любой детали на периферии зрения, к детали, которая может оказаться претендентом точно на свое место в материальной области предметов, представление о которых было прежде чисто гипотетическим. Вот что частично означает наличие того мистического органа, которым был наделен Сириус. Увидеть означает подтвердить то, о чем раньше ты имел лишь смутное представление, и таким образом прийти к согласованию начального представления с действительностью и к решению: требует ли эта реальность каких-то срочных действий или нет. Даже если этот предмет вообще не был виден, если объект концепции был мистическим, возникало подозрение, нечто, не дававшее покоя, предвестие, что вероятность вскоре обречена стать имманентной.

И тогда этот мистический орган даст ответ на вопрос: когда, где и каким образом.

Ничего этого не случилось, когда появился корабль Господина. Появился он с неожиданностью, которая лежала за пределами понимания Сириуса. Корабль, грузный в волнах, горчащий серным привкусом свежего дегтя, впереди с Господином Мордью, походившим на галеонную фигуру и жестами призывавшим их приблизиться, он был там, подобный черному шраму на мире.

Сириус в рефлекторном испуге подался назад. Почти мгновенно пришло сильное ощущение, что эта штуковина опасна – в особенности неожиданностью своего появления, – и она востребовала все ресурсы Сириуса из тех мест, что не использовались прежде. Этот шок придал ему скорость и тонус, рядом с которыми движение других существ казалась ползанием, весь мир словно замедлялся, пока двигалась собака. В этот момент Сириус смог почуять Господина, которому служил прежде, и понять, что у того на уме чудовищные намерения касательно Натана, защита которого входила в обязанности Сириуса.

Это всё, что требовалось знать мыслящей части собаки, и поскольку прыгать вперед всегда быстрее, чем идти, Сириус прыгнул с палубы торгового корабля – вслед ему прозвучали слова остережения и недовольства, выкрикнутые Анаксимандром, – прямо на своего врага, которым стал Господин, стоявший неподалеку от носа черного корабля.

Именно по этой причине – благодаря тому, что Сириус не соприкасался с палубой, – Господин посредством волшебства сделал так, что торговый корабль оказался ближе к берегам Острова белых холмов, на котором располагался город Маларкои, Сириус не был захвачен тем кораблем, а остался прыгать с объекта, которого там уже не было.

В результате он со всплеском тут же упал в воду.

Это неизбежное падение перед тем, как его тело окунулось в холодную солоноватую воду, длилось достаточно долго, чтобы пес сообразил, что должен плыть за черным кораблем, поскольку на нем находится не только его исчезающий враг, но еще и Натан. Мозг Сириуса работал так быстро, что длительность его падения в воду показалось ему мучительно долгой, а когда он коснулся воды, то позволил себе погрузиться в нее с головой.

Он плыл, как тюлень или дельфин, а такое движение лучше, чем грести лапами по поверхности воды, где собака должна согласовывать свои движения с волнами и ветром.

Мысли большинства животных рудиментарны и разбросаны, они никогда не собираются вокруг чего-либо столь же полезного, как причина и следствие – если только, как в случае с товарищем Сириуса, Анаксимандром, им не требовалась способность воспроизводить человеческую речь – Сириус, хотя и был волшебным, всё равно оставался собакой. Неправильно было бы сказать, что собака опустошила свои мысли, пока находилась в воде, поскольку мыслей у Сириуса так или иначе было не слишком много. Он был существом желаний и настроений, потребностей и нужд, действия и противодействия, а потому вместо того, чтобы стереть из памяти те или иные факты и выстроить план или выработать стратегию, он выкинул из головы все тривиальные проблемы – его благоденствие, его боль, его усталость – и использовал ту часть себя, которая была предназначена для малых дел ради одной-единственной цели – преследовать корабль в виде прелюдии к спасению Натана, что смогла бы сделать любая хорошая собака.

Но были такие вещи, которые не могла чувствовать ни одна другая собака, кроме Сириуса, присущие некому мистическуму органу, вложенному в него Господином. Этот нарост, или девайс, или талисман – для вещи такого типа нет названия, поскольку она уникальна – выдавал Сириусу информацию, понять которую не могла ни одна другая собака. А возможно, вообще ни одно существо, включая и Господина, не могло ее понять, поскольку Господин специально наделил Сириуса этой оценочной функцией мозга и сотворил еще одну собаку к нему в пару, чтобы та могла озвучивать его мысли – всё это было нелегким трудом, – и разве имело бы смысл такое расходование ресурсов, если бы Господин мог с легкостью выполнить эту работу сам?

Как бы то ни было, в данный момент названный орган Сириуса находился под водой, поскольку его физическая составляющая располагалась в грудной клетке, в полой темной камере за грудиной. Оттуда этот орган наполнял Сириуса растущим давлением и болью, что указывало на присутствие волшебства, дополняемого образами, запахами, звуками и прикосновениями. Этот орган давал знать собаке, что где-то рядом находится огромная сила, исходящая из дыры в морском дне, и она даже большей той силы, которой владеют Натан или Господин.

Сириус повернул морду в ту сторону, где, как он уже знал, находится эта дыра, и увидел ее: сверкающий змееобразный и неровный разрыв в морском дне, и хотя Сириус плыл следом за кораблем с таким же усердием, что и прежде, смотрел он именно в сторону этого разрыва.

Его мистический орган был также чувствителен к дестабилизации, производимой волшебством, и дестабилизация такого рода исходит из холста, который есть условие, знающее и прошлое, и будущее, и настоящее одновременно. Этот орган мог в общих чертах знать, что случилось и еще может случиться с волшебными проявлениями в этом мире. Не имея возможности осознать это каким-либо другим способом, Сириус воспринимал это знание, как разновидность сна наяву с характерами, и персонами, и предметами из его опыта, они появлялись перед его разумом и вели себя многозначительно, но не слишком вразумительно. Тем не менее он знал общие задействованные концепции – знал по действиям участников этого сна и, самое главное, по их настроению, которое указывало, содержится ли в том, что происходит вокруг, какая-либо опасность.

В данном случае опасность была уже повсюду, в истории и в грядущих днях. Эти угрозы были предъявлены Сириусу через воду в виде большого количества фантомных змей и кусающихся насекомых, которые роились вокруг реальных, хотя и изуродованных морских рыб, сияли нездоровым цветом и испускали струи страха.

Корабль Господина уходил всё дальше, а в его кильватере под волнами собрались лица и события из прошлых жизней Натана Тривза – люди-призраки в одеяниях разных ушедших эпох, – Сириус порычал на них как-то раз темной ночью в клубном доме много месяцев назад. Они не плыли, но двигались беззвучно, шли, будто вода была им не помехой, уверенно шагали по глубинам, и ничто из того, что они видели, будь оно фантастическим или нет, их не тревожило. Они тоже излучали свет, на сей раз подобный тому, каким луна освещает мрачные и меланхоличные ландшафты в тихие часы перед рассветом. На их лицах были слишком разнообразные выражения, чтобы характеризовать их одним словом: каждый реагировал на корпус судна абсолютно индивидуально, вот только усердие, с каким они двигались за кораблем, было у них общее.

Они шли этой разношерстной толпой туда, где находился Натан.

Сириус отвернулся от дыры – его инстинкты были, по существу, просты, и без общения с Анаксимандром касательно сути этих мистических предчувствий он опирался на свой служебный долг и следовал за кораблем, несмотря на скопление вокруг судна призраков, фантомов и других страшных персон. Он со щенячьих дней был обучен не позволять страху определять его действия, а извлекать из эмоции ее мотивирующую энергию и направлять ее на достижение положительных целей, в первую очередь – на победу в схватке. Но сначала он всплыл на поверхность, чтобы удовлетворить свою потребность в воздухе, при этом не упуская призраков из вида с помощью своих мистических способностей восприятия, которые находились в его груди как настроения, образы и ауры.

Даже волшебная собака не может плыть со скоростью корабля под парусами, как не может она шагать в ногу с мертвецами, вернувшимися из своих нематериальных мест упокоения, поскольку им не приходится сталкиваться с трением. Хотя он плыл и греб на пределах своих возможностей, корабль и шествовавшие за ним призраки уходили от него вместе с Натаном всё дальше и дальше.

Мистические чувства локализованы во времени и пространстве совсем не так, как физические, и Сириус, плывя, всё яснее ощущал – так же ясно, как подводных призраков, эмиссии дыры и днище корабля Господина – присутствие Натана и самого Господина, они были ярко очерчены волшебной краской, которая не имеет названия ни на собачьем, ни на человечьем языке, но которую прекрасно знал его орган.

Натан был дважды представлен в одном и том же самом месте – как увядающий ребенок, превращающийся в ничто, и как цветущий благодаря энергии Искры, которая проявлялась, как растущий кристалл или снежинка света. Каждое появление объекта опеки Сириуса отвечало реалиями соответствующего царства, но ни одно из них не отражало Натана в той или иной степени, поскольку в оба царства – материальное и нематериальное – он являлся для одних и тех же действий, и это была многолетняя тенденция, которую Сириус отметил еще во время их первой встречи.

Эти царства были явлены Сириусу одинаково очевидными способами, и, хотя сам он присутствовал только в самом материальном виде и не мог взаимодействовать прикосновениями со, скажем, нематериальными явлениями, это вовсе не означало, что он не различал эти царства, хотя влияние на оба мог оказывать лишь самое мизерное. Следствием этой его способности ощущать вещи, которых там не было, в онтологическом смысле слова то, что там было, могло подвергаться увяданию – если уделять ему меньше внимания, а не больше, – превращению в некую прозрачность, как изображение, проецируемое на туман, пройдя через который, нематериальные вещи обретают материальную плотность. Так и явился ему Натан, несмотря на черное дерево, из которого был сделан корабль.

Господин стоял рядом с ним.

От тех поз, что они приняли – подчиненной, слабой и пораженческой Натана, услужливой, и от позы Господина над ним, злорадной, – губы Сириуса натянулись, обнажив зубы. В нем накопился праведный гнев, который можно урезонить только клыками и когтями, который можно удовлетворить только разодранным горлом Господина, его обгрызенным лицом, его исцарапанным сердцем.

Такие вещи являлись ему в промежуточных царствах – горло, лицо, сердце, – словно жизнь в этих царствах была организована так, что раздирание, грызение и царапание уже происходили, принося облегчение и удовлетворенность.

Но эти царства не входили в область полномочий Сириуса – эту данность он ощущал уверенно, поскольку прожил с мистическим органом немало времени, после того как его извлекли из чана Господина – и всё то облегчение, что он находил, скорее уж было из разряда осуждения, из разряда осмеяния – подстрекательства, – со времени его неудачной на данный момент попытки перевести эти более желательные состояния бытия в его царство, самое материальное из всех. Хотя в то же время он чувствовал, что если его желание было реализовано в другом царстве, то оно могло быть удовлетворено и здесь, и это укрепляло его в мысли продолжать плыть, хотя мускулы горели, а глаза обжигала соленая вода.

Спустя какое-то время, но всё же не слишком скоро для собаки, корабль сбросил скорость, и начался дождь.

И теперь на палубе Господин заключил Натана в объятия – Сириус видел подобное прежде: люди так выражали любовь и дружеское отношение, но намерения Господина были восприняты Сириусом совсем в другом виде.

Совершенно в другом.

Господин был одержим дурными намерениями с волшебными эманациями, которые указывали на то, что в материальный мир была привнесена плотность нематериальной силы, громадная плотность, благодаря которой Господин принял форму громадной бабочки, чьи крылья распростерлись на мили вокруг и сверкали жуткими и прекрасными красками – порчеными и горящими радугами сверкающего света, тошнотворными закатами, которые рябили, словно через огонь и подхваченные ветром потоки дыма, токсичными тучами металлической пыли, окисляющейся, и плавящейся, и поднимающейся в бешеных выбросах пара. В середине через ткань его кожи, через ткань его одеяния, через ткань корабля просвечивали его кости, а на лице застыло выражение крайней усталости и муки.

Капли дождя падали на поверхность воды, но она уже вибрировала, образуя неестественные пики и впадины, которые были не волнами и не рябью, а какой-то физической реакцией на энергию Искры, которую Господин направлял, пропуская через себя, и она проявлялась, как пронзительный визг, который был звонким и в то же время оглушительным.

Холст против воли материального царства превращал его в неестественную реальность.

А Натан в течение всего этого времени сморщивался и твердел, становясь чернотой настолько черной, что, невзирая на калейдоскоп, в который Господин превращал всё, эта чернота была самым необычным явлением из всех, что когда-либо видел Сириус. Цвета, даже не имеющие названий, и звуки, от которых появлялась боль в ушах – это те свойства, которые понятны чувствам – даже мистические органы предназначены для обнаружения чего-то – и для органов чувств естественно быть направленными на обнаружение присутствия. Но какой орган специализируется на таком явлении, как «ничто»? Такого органа не существует, однако Натан был явлен именно таким образом, словно он уже стал – и продолжал укрепляться в этой ипостаси – подобен гулкому отсутствию в мире, который со всех сторон был обложен Господином.

Хотя разум Сириуса был охвачен ужасом перед видением бездны, в которую превращались его должностные обязательства, его тело продолжало двигаться вперед, с каждым моментом приближая его к цели, проясняя всё, и только когда корабль в одно мгновение превратился в полусферу щепок, рефлексы Сириуса переосмыслили решимость его мускулов плыть дальше до спасения Натана.

Он остановился.

И тут волшебство полностью подчинило себе этот мир.

Восприимчивость мистического органа Сириуса не была ограничена так, как ограничена восприимчивость земных органов чувств. Если свет слишком ярок, ты отводишь глаза. Если звук слишком громок и искажается в ушах, то их можно закрыть ладонями. Слишком сильное воздействие на кожу переходит в боль.

Всё это потому, что разум и чувства формировались совместно с начала времен, когда животные развивались из их предшественников, и простые плотские образования, которые указывали на наличие света организму, нуждавшемуся в этом свете – вспомните растение, которое по мере роста клонится в ту сторону, где есть свет, чтобы получать его в большем количестве, – выработали один нюанс по указанию Бога, которого некоторые называют холстовиком. Его воля была направлена на создание некоего комплекса, который сможет спустя множество эпох превратиться в его компаньона, в достаточной мере ему подобного, чтобы избавиться от его первородного одиночества, чтобы восприятие предмета и способность воспринимать шли рядом и неизменно каждое из этих явлений находилось в зоне толерантности другого. Когда одно существовало в избытке, другое стремилось его догнать.

Но что касается мистического органа в грудной клетке Сириуса, то в его развитии не было подобной синхронности. Скорее уж Господин Мордью сделал так, что орган мог воспринимать всё, что было бы полезно ощущать, а такие тонкости не под силу собачьему мозгу.

Если бы Господин сотворил существо нового вида, что обычно делала, насколько то было известно Сириусу, Госпожа Маларкои, то это животное могло бы принимать информацию, которая сейчас проходила по нервным волокнам Сириуса, но гений Господина лежал в другой области: он всегда брал то, что у него уже имелось, и изменял под свои нужды. Он взял собаку в материнской утробе, чтобы превратить ее в Сириуса, и хотя тот был выдающимся примером собаки – может быть, самым выдающимся в паре с Анаксимандром, – собака не является существом бесконечной терпимости и дискриминации, а потому волшебное чувство превосходило его способность быть для этого чувства вместилищем.

Чрезмерность – для разума в материальных царствах – имеет склонность восприниматься со страхом, если она неизвестна и опасна, и Сириус ощущал это так сильно, что приостановил всё, не только вещи, наделенные сознанием, но и самостоятельные, и погрузился под воду.

Здесь, внизу, было меньше ужасной непостижимости, творимой Господином для мира. Вода снижает яркость света, смягчает звуки, полностью уничтожает вкус и запах, и хотя в воде не было воздуха, что не позволяло Сириусу дышать, отсутствие, пусть и на короткий срок, того безумия, что творилось наверху, было облегчением для его разума, и он пожил в этом несколько мгновений.

В этот момент воля вернулась к нему, и волшебство, прорывавшееся из дыры в дне и привлекавшее прежде внимание Сириуса, сникло. Прежде оно было непотребным в своих выбросах многочисленных уродов подводной жизни и прочей дряни родом из потусторонних миров, но теперь казалось, словно всё это само пребывало в ужасе от того, что происходило наверху, где находился корабль, и их активность снизилась. Это стало облегчением для разума Сириуса, и он почувствовал, что прежнее самообладание постепенно возвращается к нему.

Ровно на том месте, где прежде был корабль, упал Господин, смещая воду под собой или сжигая ее, а может быть, она уходила в ничто Натана, который упал вместе с ним.

Вокруг Господина, упавшего, как упал он, казалось, даже не заметив этого, собрались призраки предшественников Натана, как хирурги в процессе обучения собираются вокруг трупа, вскрытого таким образом, чтобы они увидели, что все-таки спрятано внутри, они становились в тесный кружок, вытягивали шеи, напускали на лица соответствующие выражения в диапазоне между очарованием и ужасом. Случалось, что кто-нибудь из них отворачивался, прижав ладонь ко рту, из его глаз текли слезы, невидимые для других в зоне приватности, которая образовалась благодаря тому, что всё внимание остальных было привлечено к трупу.

Сириус решил сосредоточиться не столько на них, сколько на Натане, и теперь ему стало яснее, чем когда-либо, что Господин осуществляет убийство подопечного Сириуса: материальное присутствие Натана сохранилось лишь в виде едва видимого мерцания, но Господин собирался уничтожить и этот остаток.

Сириус плыл, изо всех сил работая лапами, забирая то вправо, то влево, плыл к тому месту, где находились эти двое – до них не могло быть больше двадцати морских саженей вниз, но их еще предстояло преодолеть, и если бы пес был бы озабочен сохранением собственной жизни больше, чем сохранением жизни Натана, он почти наверняка не пытался бы доплыть до них. Когда Сириус подплыл поближе, стало ясно, что Господин стоит и кричит что-то морскому дну, обращается к нему в некоем пустом пространстве, заполненном воздухом, который сможет вдохнуть и он, если доберется туда, и мысль о том, что ему тоже нужно дышать, родилась у самой верной из собак именно в этот момент.

Имея теперь перед собой материальные объекты, на которые он держит курс – Господин и воздух, – Сириус обнаружил, что может совершенно игнорировать ощущения, направляемые ему мистическим органом, когда сосредотачивается на своих материальных ощущениях. Призраки исчезли, хотя всё еще присутствовали по краям его восприятия, и он стал видеть яснее: Господин смотрел в сторону, противоположную той, в которой находился Сириус, а потому пес поплыл на спину Господина, собираясь выпотрошить своего врага сзади, как он раз уже сделал это с одним клиентом распивочной. И тогда он своими большими, как совки, лапами, выкопает органы манипулятора холста из их естественного места пребывания.

Но собаке еще предстояло проплыть немалое расстояние, и он сбросил скорость, погрузившись глубже.

Господин опустился коленями на морское дно, и Натана теперь не было, его заменил медальон на цепочке, очень похожий на то, что прежде носил Натан, только перевернутый. Казалось, это подразумевает, что Натан мертв, но, несмотря на это, из мистического органа стали поступать сцены Натанова будущего, разыгрывавшиеся во всех промежуточных царствах без исключений.

Служебный долг собаки не ограничивается ничем таким, что кодифицируется как закон, и никакое наказание не может быть осуществлено за нарушение утвержденного порядка, но среди собак существовала традиция считать, что их обязанности во времени простираются до дня смерти. Теперь присутствие Натана в материальном царстве не фиксировалось, а потому следовало исходить из предположения, что он находится в царстве нематериальном, – некоторые трактуют это как определение смерти. Но Сириус не считал свои обязательства отмененными вследствие смерти, потому что не считал Натана умершим надлежащим образом. Разве мертвый ребенок может иметь будущее, которое поддается прочтению с помощью мистического органа?

И где находилось тело мертвеца?

Господин повесил медальон на цепочке себе на шею, и Сириус нырнул, теперь его решимость убить прежнего своего хозяина еще больше укрепилась.

Как только Сириус приблизился настолько, что мог броситься в сухой воздух и когтями и зубами прикончить своего врага, Господин сокрушил что-то каблуком своей туфли и исчез.

Вода неожиданно хлынула в воронку и потянула за собой вниз Сириуса. Его крутило и кидало в потоке и в конечном счете выбросило на поверхность.

И опять мы оказываемся в слишком далеком будущем. Когда Сириус нырнул за Натаном, другие остались позади, и они в равной мере заслуживали голоса.

Давайте же снова вернемся во время и место – на коммерческий корабль, с которого пришлось спрыгнуть Сириусу и на котором Натан и его окружение покинули горящий город Мордью. Это большой многопалубный корабль, украшенный в соответствии со вкусом его владельцев, Джайлса и Иоланты, благородных знакомых – слово «друзей» было бы слишком сильным – человека с родимым пятном желтовато-коричневого цвета.

Мы помним, что вскоре после ухода корабля на нем появился Беллоуз с целью забрать Натана назад к Господину, но ему не позволило сделать это появление с нижней палубы мистера Пэджа с Присси, которая делала вид, будто взята им в заложницы. Поскольку Натан не понял, что Присси играет роль «Ложной Девицы», он решил, что ей грозит реальная опасность, и согласился вернуться к Господину, но только в том случае, если Беллоуз спасет ее. Тогда Беллоуз воспользовался трубкой с красным концентратом – волшебным светом, который нейтрализует воздействие Искры, а при контакте убивает – чтобы убить мистера Пэджа.

Однако мистер Пэдж владел волшебным зеркалом – тем, в которое всегда на себя посматривал, что навело нас, возможно, ошибочно на мысль о том, что он тщеславен, – подаренным ему Госпожой Маларкои. Это зеркало отразило красный концентрат назад на Беллоуза. Поскольку Беллоуз был волшебным образом выращен из обычного мальчика, свет вышиб из него Искру и вернул его из того, кем он стал – крупноносым, с конечностями, напоминающими кустарник, доверенным средних лет слугой Господина Мордью – в прежнее обличье: хрупкого мальчика в ранней юности.

Гэм ударил ножом в спину мистера Пэджа, что позволило Натану – который теперь понял, что Беллоуз не его враг, а персона, которой жестоко манипулирует Господин, как и им самим, – передать книгу только что обнаруженному мальчику. Эта книга была братом Беллоуза по имени Адам Берч, который, по словам Господина, заключен в тюрьму Госпожой Маларкои, но на самом деле, как сказал сейчас Натан, был волшебным образом вплетен в книгу между обложками и всё это время находился в Мордью. Из этого Беллоуз понял, что его Господин солгал ему, сильно в ущерб его настроению, как мы вскоре узнаем.

III
Пути расставания, часть первая

Натан пододвинул книгу к нему. Беллоуз знал это, потому что видел обложку – «Кожа, зубы и живой голос мальчика…» – и маленькую руку Натана, которую узнал мгновенно. Когда он стоял за своим пюпитром, он внимательно наблюдал за этой рукой, искал в ней признаки суеты, которые указывали бы на то, что ее владелец теряет внимание, но теперь он видел эту руку, потому что она была именно там, куда был устремлен его взор.

Если бы рука оказалась в каком-нибудь другом месте, он бы ее не увидел, даже сдвинутую на один-два дюйма вправо или влево он бы ее не увидел, потому что его взгляд был привязан к одной точке, а в нем самом не было энергии, чтобы переместить его или изменить фокусировку. Он смотрел перед собой, вниз и вдаль на палубу корабля под малым углом, который его щека образовывала относительно досок палубы, а его курносый нос действовал как упор, удерживающий лицо в данном положении, позволяющем расслабить мышцы.

Повсюду в нем господствовало болезненное ощущение, что из него выкачали его суть, которой совсем недавно там еще была.

В библиотеке Господина была одна книга, рассказывающая о людях, встретившихся с некой знатной особой, которая была носферату – это разновидность людей, которые высасывают кровь из других – и Беллоузу эта книга очень понравилась, хотя некоторые подробности вызвали у него массу вопросов. Теперь он вспомнил об этом, потому что чувствовал, будто на него здесь, на палубе, напал живой мертвец, сделавший его неполноценным для каких-либо действий.

Он не испытывал ни приятного ощущения апатии, ни удовлетворенности, напротив, его переполняла тревожная убежденность в том, что ему суждено умереть. В ушах у него звенело, его зубы источали привкус страха, а давление мира с такой силой налегало на его тело, что грозило разорвать на части.

Просто лежать здесь уже было ужасно.

Рука Натана пропала, но книга осталась. Если мальчик и сказал что-то, то звон в ушах Беллоуза не позволил ему услышать слова.

Мальчика Адама Берча. Прямо на обложке.

Беллоуз был неглупым человеком и этим гордился, но сия хитрость была довольно незамысловата, и он чувствовал, что, вероятно, ошибся с объектом своей гордости. Такого рода вещи… Они напоминали ложь, которую сообщают доверчивому ребенку. «Неужели ты в это поверил?» Смех друзей, все они стоят кольцом, взявшись за руки, танцуют секунд десять, потом кольцо разрывается, и они убегают с воплями и смехом, а он остается, тупо смотрит на свои кулаки, из глаз катятся слезы.

Адам Берч. Его брат.

Может быть, лучше всего ему сейчас было умереть. В конечном счете это была шутка Господина, которая свидетельствовала о том, с каким презрением он относится к своему слуге. И к таким делам. Ко лжи, разносимой подобными шутками. К притворству.

Беллоуз сглотнул.

Можно ли своим решением остановить дыхание? У него не было сил совершить что-нибудь активное. Он не мог порезать себе запястья или выброситься за борт. Он не мог совершить никакого действия. А как насчет бездействия? Вот единственное, что он мог совершить в своем теперешнем состоянии.

Кожа на обложке книги была очень хорошей, очень чистой, без всяких порезов, складок или прочих дефектов. Дробленая слоновая кость была белой на этом фоне.

Его брат. Потерянный так давно. Объект издевательств и насмешек.

Если человек задерживает дыхание, то в конечном счете возникает впечатление, что грудь вздулась. Вы можете чувствовать это внутри себя. Она хочет освободиться от застоялого и использованного воздуха. Это похоже на душу, которая довольно много времени провела в материальном мире, а теперь хочет освободиться. И кто знает, что она найдет на свободе? Собрание любящих мертвецов, поколения в процессе создания, желающие поприветствовать ее?

Он расширяется, этот воздух.

Держать что-то внутри себя было выше сил Беллоуза. Одно дело не дышать, и другое – удерживать в клетке что-то, желающее убежать; второе было не по силам ему, и до момента, когда легкие опустеют, когда воздух вырвется из них в мир, оставались считаные мгновения.

Всякая пустота естественным образом заполняется, чтобы это предотвратить, придется приложить усилия. Взять откупоренную бутылку и бросить в море, а вытащишь ее оттуда и увидишь, что внутрь без всяких усилий попала вода, бутылка никогда не вернется без воды внутри. Легкие Беллоуза были подобны пустой бутылке, а воздух – морской воде, и Беллоуз вскоре понял бесполезность отказа от дыхания.

Но подтверждение истинности того или иного факта и радость, с этим связанная, – две разные вещи. Было много такого, что он знал, но отнюдь этому не радовался. Совсем недавно он воображал, что в служении Господину нет ничего, что не было бы совершенным.

Мышление есть разновидность действия, а поскольку мышления в нем не было, то оно перестало действовать. Мальчик, а он с этого момента был мальчиком, стал объектом, который воспринимал: он воспринимал вид книги, ощущение вздувающегося моря и – неожиданно – звук дождя, его холодок на своей плоти.

Внутри была грусть.

Очень сильная грусть.

– Осторожнее, Гэм! Ты его разорвешь!

– Ничего я не разорву. Он же не бумажный, да? Так вот, Малютка Беллоуз, давай-ка вали вниз, а то здесь дождь.

– А остальные? Мы же не можем их там оставить, верно?

– Они все мертвы, Присси. Мертвее они уже не станут, верно ведь?

– Я знаю, но всё же…

– Если тебя это так беспокоит, позови Дашини, пусть поможет тебе сбросить их за борт. Или маму Натана. Или кого-нибудь из экипажа. По идее собака, вероятно, их дожрет. А заодно и с Пэджем может разделаться.

– Щенок мужского пола сделал относительно разумное предположение. Вполне вероятно, что мистер Пэдж несъедобен по причине своих вкусовых привычек в течение жизни, не исключавших поглощение токсичных веществ, которые могли испортить его мясо. Но эти деграданты жаберники похожи на только что извлеченных из скорлупы ракообразных или молочных телят, не видевших солнца, их запах указывает на съедобность. В отсутствие какой-либо пищи, кроме той, что была конкретно отложена для собаки, я могу поглощать то, что позволено, а остальное оставить на соление. У собаки на этот счет нет никаких угрызений совести, могу вас в этом заверить, и в чрезмерных тратах нет никакой нужды.

– Это отвратительно. Он что, какой-то каннибал, Гэм? Ты мне никогда не нравился, приятель, а я обычно из тех, кто заступается за животных.

– Ребенок-девочка, каннибал, если ты используешь это слово в его правильном значении, поглощает мясо своих сородичей. Я, несмотря на мою способность говорить, принадлежу к совершенно другому типу существ, которые не являются людьми, а потому я не могу…

В некоторых случаях слова, произнесенные другими, есть всего лишь факты. Говорятся какие-то фразы, и виды звуков вибрируют в воздухе, резонируя с тембрами чьих-то голосов, с их ритмами, но, когда эти звуки попадают в уши человека, который слушает их только потому, что у него нет сил их заглушить, эти голоса неотличимы от звука, который производит гвоздь, вытаскиваемый из доски, или от того звука, который производит спичка, когда ею проводят по терке, или от карканья птицы высоко в небе.

Всё это просто раздражающие звуки.

Кто-то нашел Беллоуза (Гэм), а кто-то волновался (Присси), а говорящий пес Анаксимандр сказал то, что он сказал, пока Дашини и мать Натана сердито разглядывали друг друга. Ничто из этого не прошло внутрь Беллоуза глубже органов восприятия. Словно человек, которым он был, пробрался в разум нового, чахлого мальчика, проник глубоко в его нутро и устроил там себе лежбище. Прежний Беллоуз жался в темные места, в такие закутки, которые ничуть не похожи на тот мир, который он покинул.

Гэм уложил его на кушетку, накинул на него простыню, сверху мягкое теплое одеяло, а под голову подсунул подушку.

Там и мотался из стороны в сторону, в такт морской качке, Беллоуз, пока не пришла Присси и не уложила аккуратнее его белье, не подоткнула одеяло, чтобы он не упал, когда волны станут выше. Она взяла стакан, словно ее догнала запоздалая мысль, наполнила его водой и поставила на палубу перед ним. Когда корабль наклонился, стакан заскользил и чуть не перевернулся, попав в зазор между досками, но она успела его подхватить. Не найдя другого места, куда его поставить, она отпила глоток.

– Так где тогда, по твоему мнению, Натан? – спросила она.

Беллоуз никак не прореагировал на ее слова.

Раздался звук воздуха, засасываемого через зубы, чмоканье губами, шелест пожатия плечами, вверх-вниз.

– Я думаю, Господин снова его поймал, – сказал Гэм. – Против этого мы бессильны.

Наступило молчание, во время которого Присси, возможно, пожала плечами, сжала губы, театрально закатила глаза.

– Вот каким ты стал. Абсолютным laissez-faire﻿[3], верно?

– Ты не знаешь, что означает laissez-faire, – сказал Гэм.

– Мне не нужно знать, что эти слова значат, чтобы знать, что это про тебя. Нужно быть очень уж laissez-faire, чтобы без зазрения совести списать со счета приятеля. И в еще большей степени laissez-fair, чтобы допустить смерть двух других, дать им упасть и позволить истечь кровью, не предприняв ни малейшей попытки их спасти.

Наступило молчание, во время которого Беллоуз, хотя и погрузившийся в глубину своего ничтожества, мог легко представить себе выражение боли на лице Гэма, хотя и не понимал причины этого.

Это было последнее, что они поведали друг другу, прежде чем Беллоуз остался один.

Он не спал, а когда там, где его оставили, появились два новых человека, он слышал все сказанные шепотом слова, какими они обменивались. Но сначала он почувствовал, как чья-то рука дернула на нем одеяло, потом он почувствовал прикосновения их мягких пальцев: один, два, три раза, каждое касание тонкое и твердое, будто его тело обследовали штырьками. Они проверяли, спит ли он.

– Я могу сам вести свой корабль, Иоланта, если такая необходимость возникнет.

– Неужели, Джайлс? Это было бы проявлением необычного героизма с твоей стороны, конечно, если бы я поверила хоть одному твоему слову.

– Держи свои колкости при себе, ты, старая ведьма!

– С какой это стати? От тебя за всё это время не было никакой пользы. И вот мы здесь – плывем бог знает куда, большая часть состояния сгорела в огне, а что ты сделал, чтобы предотвратить хотя бы что-нибудь? Бесконечно давал свои лживые обещания, только и всего!

– Ничего подобного я не делал! Ты бы предпочла, чтобы мы остались и были… я не знаю, что могло бы случиться с нами! Наверное, сгорели бы. Наверняка были бы избиты. А еще, вероятно, нас отымели бы в задницу!

– Джайлс! Не будь таким вульгарным!

После этого между ними воцарилось молчание, неловкое перед лицом той инстанции, которую они оба наделили правом наказывать их за дурные слова.

Беллоуз, всё еще пребывавший в мрачном настроении, пока мир оставался для него бессердечным местом, почувствовал, что реагирует на эту парочку. Отвращение есть нечто такое, против чего тело не возражает. Верно? Никто не убеждает себя, что что-то вызывает у него отвращение, а потом ощущает эту эмоцию. Тело сообщает о своем отвращении к чему-то, а разум после этого действует соответственным образом – отходит или атакует, в зависимости от ситуации. Эта парочка вызывала у Беллуоза отвращение. Тональность их голосов, их модуляция, акценты, слова – всё было отвратительным. Он своим телом ощущал негативный вид энергии, которая тем не менее оставалась энергией, хотя до этого момента никакой энергии в нем не было.

Сначала их разделяло некоторое расстояние – Джайлс был гораздо ближе к кровати Беллоуза, чем Иоланта, но теперь они соединились и долго порождали разные звуки – шуршание шелков и льна, вздохи, тихие рыдания.

– Что станется с нами? – спросила Иоланта, когда всё вышесказанное закончилось, и Джайлс ответил ей без слов.

Беллоуз вздрогнул на кровати, куда его уложил Гэм. Ему пришлось утихомиривать свои мышцы, чтобы не привлекать к себе внимания. Его тело хотело, чтобы эта пара исчезла или хотя бы оставила его в одиночестве. Теперь Беллоуз давал знать своему подавленному разуму, что ресурсы, нужные для его удовлетворения, стали доступны.

Парочка снова разъединилась, когда в помещении появилась еще одна личность, его ботинки застучали по дощатому полу.

– Планы составлены, сэр, – сказал человек гораздо более тихим и грубым голосом. – Жду вашего приказа.

– И вы уверены, что это не чревато неприятностями для нас?

– Ах, Джайлс, почему ты всегда такой робкий?! – сказала Иоланта. – Они – это один изменник, собака и несколько оборванцев. Чего тут может опасаться наш экипаж?

Оборванцы. Беллоузу никогда не нравилось это слово. Все дети, которых приводили к нему, были одинаковы в своей вульгарной ничтожности в сравнении с Господином – именно так он и думал, – и того же уровня были эти избалованные аристократы. Ничтожества. Трущобные дети, по крайней мере, знали, что они ничто.

Претензии этих двоих были отвратительны, даже если его Господин оказался лживым. Он в своем воображении принялся насильно учить их уму-разуму – сначала первого, потом второго, и нервы его руки давали ему знать, что у него хватит на это сил.

Раздался звук, производимый человеком, который приводит себя в порядок – застегивание пуговиц жилетки, сведение со щелчком задников туфель, следом за этим должно было последовать принятие соответствующей позы.

– Как только будешь готов, Симмонс.

Третий человек – Симмонс – рысью тронулся с места.

– Мы направимся на восток, – сказал Джайлс. – У моей семьи есть земля в старой стране, на болотах, игнорируемых Ассамблеей.

– Ты имеешь в виду Мекленбург?

Наступила пауза, во время которой Джайлс опять не сказал ни слова.

– Ах, Джайлс, только не Мекленбург! Там такая скука.

– Нищие, Иоланта, какими мы сейчас стали, не могут позволить себе выбирать.

Когда они ушли, Беллоуз почувствовал, что в нем возникла некоторая мотивация. Какими бы глубокими ни были его страдания, какими бы основательными ни были его разочарования, они были слабее ненависти к этой парочке. Его тело согласилось, и, хотя он и двигался, как оживший труп, он поднялся и побрел туда, где на палубе находились другие.

Сначала по лестнице поднялся человек, явно на каком-то задании – на его лице застыло сосредоточенное выражение, и шествовал он с бесцеремонной уверенностью – и почти сразу за ним появилась пара опасливых на вид аристократов, они шли, крепко прижимаясь друг к другу, словно прищемив своими телами общие тайны, и ни с кем не встречались взглядом.

Гэм сразу мог распознать зарождающие заговоры, когда видел таковые, и его инстинкт подсказал ему, что, чем скорее он с Присси покинет этот корабль на их собственных условиях, тем меньше будет для них вероятность вплавь добираться до берега. Он легонько подтолкнул ее локтем, но она витала в каких-то других местах.

Первая встреча Присси с Дашини произошла не при самых благоприятных обстоятельствах. Присси отвлекали всякие события – события, которые происходили беспрерывно вплоть до совсем недавнего времени. Теперь, хотя многое и отвлекало ее внимание, были минуты тишины, свойственные всем путешествиям по морю, а это означало, что она может уделить должное внимание другой девице, что она и делала теперь, даже не замечая Беллоуза, который поднимался – а поднимался он тяжело, держась за перила, – оттуда, где они его недавно оставили, предположительно в коматозном состоянии.

Дашини казалась удивительной с первого взгляда – над ее красивым лицом у нее была совершенно необычная и великолепная копна волос, которые были вовсе не волосами, а скорее уж походили на птичьи перья. Это навело Присси на мысль о павлине, которого она как-то раз видела в зоопарке, вот только у Дашини перья были черные.

Гэм говорил с Присси, бормотал что-то невнятное, а ее глаза разглядывали оперение – другого слова для этого не было – Дашини, и хотя перья были черные, в самой этой черноте присутствовала какая-то переливчатость, бутылочный и фиолетовый цвета или же поблескивающие черные версии этих расцветок.

Беллоуз, который шел к Гэму, собираясь с ним поговорить, толкнул ее. Она досадливо цокнула и посмотрела на него хмурым взглядом.

– Эй, ты куда это направляешься! Ты с ним поосторожнее, Гэм, он всё еще господский лакей, хотя нос у него и стал опять нормальным.

– Ты права, – сказал Гэм, но взял Беллоуза под локоток, предоставляя тощему недоростку что-то вроде опоры, чтобы ноги не подогнулись под ним, и повел в другую сторону на разговор.

Бросалась в глаза и еще одна особенность Дашини – ее осанка, она держала себя так, как держали себя женщины в прошлом… что говорить, Присси не могла вспомнить ни одного человека с такой осанкой. Подбородок всегда приподнят, грудь выставлена вперед, ноги разведены, и вся она устремлена в то направление, куда идет корабль, никакие отвлечения непозволительны. Каждый ее вдох был глубоким, он начинался в диафрагме и раздувал ее грудь, никакая корабельная качка не могла наклонить ее идеальную прямизну.

Присси видела подобную осанку у аристократов, но они были к тому же почтительны, по крайней мере по отношению друг к другу, а у Дашини вид был такой, будто она ни в ком не видит ровни себе, потому и почтительность некому выказывать. Клиентам «Храма» было свойственно подобное высокомерие, но оно всегда носило грубый, неоправданный характер, тогда как Дашини отличалась невинностью и справедливостью. Она была умной, сильной, способной, уверенной. Почему она должна быть почтительна по отношению к тем, кто хуже ее.

Она была единственной в своем роде.

Если Дашини и почувствовала на себе взгляд Присси, то никак на это не реагировала. Время от времени она поправляла какое-нибудь перо, выбившееся из копны под напором ветра, но в остальном была полностью сосредоточена на своих мыслях.

На палубу вернулся Гэм, следом за ним шел Беллоуз, оба они неумело пытались справиться с качкой. Хуже это давалось Беллоузу – вот он пытался устоять, как альпинист, с помощью веревки подтягивающий себя вверх по склону, а вот через секунду остановился как вкопанный, чтобы не проскочить мимо Присси и не выпасть за борт.

Наконец Гэм всё же подошел к ней, цепляясь за находящуюся рядом бочку, чтобы его не унесло мимо против воли. Он тащил за собой Беллоуза. Они оба встали максимально близко к ней. Гэму нужно было внимание Присси, но, когда он, прикрывая рот рукой, принялся нашептывать ей различные пункты вероятного плана, Присси снова перевела глаза на Дашини, на ее руки, которые теперь выписывали какие-то фигуры в воздухе и ни секунды не оставались неподвижными, словно она вязала что-то невидимыми спицами.

Губы Гэма образовывали тихие слова, но то же самое происходило и с губами Дашини. Она стояла, прижавшись бедрами к доскам низкого ограждения и чуть подавшись вперед, чтобы брызги от корпуса корабля попадали ей в лицо, с ее красных губ слетали странные слова, смешиваясь с каплями соленой воды, ее кожа покрывалась пятнышками, как камень под дождем.

Спустя некоторое время, когда Гэм спросил: «Ну, и что теперь?» – Присси понятия не имела, о чем он спрашивает. «Ну, и что теперь?» – сердито повторил он, когда она не ответила с предполагавшейся быстротой.

– Безусловно, – сказала Присси, заставляя себя смотреть в глаза Гэма. – Безусловно.

Гэм посмотрел на нее с прищуром.

– Безусловно что? Безусловно да, Гэм, мы возьмем спасательную лодку, пока господа не выкинули нас за борт, и поспешим к берегу? Или безусловно нет, Гэм, будем сидеть тихонько и ждать, что из этого выйдет?

Присси улыбнулась и потянулась к его руке – она использовала этот прием с Натаном и со всеми другими легковерными, – но ей следовало бы знать, что с Гэмом этот номер не пройдет, потому что он не поддается такому способу убеждения, он также не давал женщинам никаких поблажек ради красоты или дружеских отношений, эта манера поведения образовалась у него естественным путем, поскольку у него были хорошенькие сестры и мать дома, все они были бесцеремонны и давали волю рукам и кулакам, проповедуя эту свободу и легкость с не знающей смущения откровенностью.

Гэм убрал руку и перевел внимание на Дашини, хотя, судя по выражению его лица, впечатление на него Дашини произвела гораздо меньшее, чем на Присси.

– Ну, так и на чем мы остановимся? – сказал он. – Ты хочешь добавить новое лицо в шайку? Ты же знаешь: я предпочитаю, чтобы мы ничего такого не делали. В крайнем случае я бы сказал, что действовать нужно своими силами. Так вероятность провала будет ниже.

Присси повернулась так, чтобы стоять спиной к Дашини и при этом между девочкой и Гэмом. Беллоуз по-идиотски раскрывал рот, но она так или иначе игнорировала его.

– Ты же меня знаешь, Гэм. Всё, что я делаю, я делаю ради тебя и меня. – Она бросила взгляд на Беллоуза. – И Двух Джо… И больше никого.

При упоминании Двух Джо Гэм посмотрел на дощатый треугольник, выложенный у них под ногами.

– Хорошо, – сказал он, но с такой грустью в голосе, что звучит как ложь. – Просто по тому, как ты на нее смотрела, я решил, что ты вся в поиске нового друга, только и всего.

Присси скорчила гримасу.

– Просто думала, что у нее на уме, только и всего.

Гэм кивнул, развернулся и пошел назад – на верхнюю палубу.

Как только он повернулся к Присси спиной, она снова посмотрела туда, где только что стояла Дашини, но та уже исчезла, а потому Присси бросилась за Гэмом, силуэт которого был виден на фоне яркого, наполненного чайками неба.

Забытый всеми Беллоуз не последовал за ней. Он медленно и безмолвно побрел туда, где на верхней палубе стояла Кларисса со своей собакой.

Пока Присси разговаривала с Гэмом, Дашини смотрела вдаль на линию горизонта, где, как она знала, ее ждали материнские пирамиды.

Есть что-то противоречивое в поверхности воды. Издали она кажется твердым телом наподобие земли, отчего тебе, когда ты смотришь на горизонт, кажется, что со всех направлений море окружено серо-голубой землей. Разрывы в поверхности – типа пенистых волн или стаи рыб – подобны цветам на полянке: растут где угодно, куда упало семечко. Но когда Дашини посмотрела на носовую корабельную волну, вся эта твердость стала подобна сумбуру, тайфуну, урагану, которые всё превращают в хаос, кульбиты, перевороты, пенообразование, словно материя земли от сотрясения потеряла связность.

Когда она в конечном счете доберется до берега, там будет во всей своей реальности Золотая Пирамида, возвышающаяся над скалами. Дашини была такой маленькой, когда покинула это место, что в ее памяти почти ничего не осталось. Запомнила она разве что один образ: ее мать стояла на той линии, где земля встречалась со скалой, она стояла на коленях, клала подношения в нишу, а позади нее было золото. Если она спрашивала себя, зачем ее мать делает это, ответ не приходил ей в голову, а потому она перестала спрашивать. Но образ всё равно остался. А к нему прилагалось знание, что если она переведет назад свои мысли и сосредоточится, то эта сцена включит в себя и треугольный лик ее дома. Он устремлялся острием вверх, этот невидимый дом, прямо к солнцу, иногда приподнимался, иногда опускался, но всегда прямо над ней.

Она повернулась и увидела Присси, которая разговаривала со своим дружком. Он был скрюченным грубым ребенком, а распрямился совсем недавно, и его имя она забыла сразу же, как только его назвали.

А вот «Присси» она запомнила.

Трущобная девочка стояла там, порождение Мордью, у нее были слишком короткие руки и ноги, слишком короткая шея, волосы грязные и неухоженные, выражения, появлявшиеся на ее лице, тоже не были свидетелями хоть какой-то внутренней складности мысли. И всё же такие вещи, как море, оказывали противоречивое воздействие, потому что в своем сочетании они делали ее удивительно идеальной. Ее шея была сильной и твердой, руки и ноги крепкими, ее мысли были совершенно непохожи на изнеженную и беспомощную интеллектуальность тех книг, с помощью которых Дашини смягчала свою изоляцию. Присси была похожа на ломовую лошадь, более грубая, чем те, которых готовили к выездке, но при этом она была лучше, сильнее и крепче.

Прежде чем Присси успела посмотреть в ее сторону, Дашини отвернулась.

Она уже приготовила волшебные слова, которые заранее откроют для нее вход в первый уровень Пирамиды ее матери.

Она заставила себя не думать больше о Присси – об юбках с грязными подолами, обгрызенных ногтях, ужасно покусанных губах, – приближалось ее долгожданное возвращение домой.

Дашини смахнула соленые брызги с лица, вытерла руки о платье на бедрах, пальцами нарисовала в воздухе оккультные знаки, которые смягчали холст, несли в это первичное царство волшебство, которое открывало крепость ее матери. Такие вещи она ни на миг не забывала в своей ссылке.

Волшебство остается с тобой, как клеймо.

(До настоящего момента мы видели Маларкои через различные описания, Мордью – глазами капитана Пенфенни и ее экипажа. Мы видели Сириуса, волшебную собаку с Натаном в прошлом. Гэма, Дашини и Присси мы нашли в настоящем.

Но что там с Господином Мордью? Где он? Чем был занят?)

IV
Ее враг, часть первая

Теперь Беллоуз был мертв, и Господину требовалось переделать старые чаны в одном из вторичных вестибюльных царств. Это можно было сделать с помощью очень простого заклинания, и оно включено, как он думал, в «Записки Хелигона», но, когда он отправился в библиотеку, чтобы проверить, то не смог найти там книгу. Господин Мордью, известный себе как Себастьян, прекрасно знал, сколько времени можно потратить на поиски плохо запомнившихся строк в трудночитаемых книгах, а потому он решил больше не тратить на это время, вернулся в свободные просторы другого царства, решив положиться на собственную память.

Как выяснилось, это было ошибкой – копии чанных, что он изготовил, переписывая те отсутствующие строки, к которым ему нужно было адресоваться во вторичном вестибюльном царстве, вышли искаженными, а от этого все оккультные знаки потеряли свою силу – и теперь ему грозила перспектива прочесывать библиотеку в поисках «Хелигона» и делать то, на что у него не хватило терпения сделать надлежащим образом в первый раз, или предпринять мучительное действие по спиливанию, снятию и перепайке двадцати одной строки волшебной медной надписи.

Размышляя над этой проблемой и пытаясь вспомнить старую пословицу, которая остерегала точно от того, что только-только случилось, он поигрывал медальоном на своей шее. Делал он это рассеянно, наслаждаясь непохожестью бытия того царства, в котором он сейчас находился, на времяпрепровождение в жутком материальном царстве. Цепочка скользила по его шее, ее звенья холодили кожу, обнаженную под распахнутой наверху рубашкой.

Он провел некоторое время за этим занятием, пока не обратил внимание на немигающую темноту, о присутствии которой минуту назад и не подозревал. Он помотал головой – усталость – и прикусил губу. Пословицу он так и не вспомнил, да и пользы от нее постфактум уже никакой бы и не было. «Пусть труд будет наказанием за лень», – нараспев сказал он, адресуясь к себе самому, и сам удивился почти универсальной пригодности этой только что изобретенной фразы. А если «наказание» заменить «уроком»? Да, возможно, но немного туманно.

Как бы там ни было.

Он взял самый большой напильник и поспешил к первому чану.

Власть оказывает разное воздействие на разных людей, часть ее может быть компенсирована ограничением возможных взаимодействий, имеющих место в промежуточном царстве. В материальном же царстве Себастьян получил часть от всего своего города. Когда манипулятор холста использует холст для сотворения волшебства, он таким образом привязывает себя к объектам его манипуляций, а потому, естественно – поскольку он пользовался волшебством при создании и содержании Мордью, – что не осталось ни одного городского уголка, который не был бы его частью, и не было такой части Себастьяна, которая не принадлежала бы городским уголкам. Он чувствовал город, как нервная система чувствует кожу – осознанно и с огромной точностью. Здесь же, в царстве, почти полностью отделенном от того, в котором располагался его город, и имея ограниченное поле возможностей, он почти совершенно не чувствовал Мордью, и это было для него большим облегчением. Но не чувствовал он город только почти: пока он шел к чану, ощущение состояния застоя некоего места, пребывающего в стадии метаморфозы, резко остановило его – такое случается при неожиданном защемлении спинного нерва.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Действующие лица (лат.).

Вернуться

2

Эпатировать буржуев (фр.).

Вернуться

3

Здесь: «непротивленец» (фр.).

Вернуться