Елена Михалёва
Бисквит королевы Викторииф

© Михалёва Е.А., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

⁂

Глава 1

– Невероятная невнимательность, Марина Ивановна. Просто… unerhört und r-r-respektlos﻿[1], – чеканя слова, возмущался Оскар Генрихович тоном таким глубоко оскорблённым, что последнее он раскатисто прорычал на немецкий манер. – Я для чего перед вами распинаюсь? Чтобы вы в облаках витали на моих занятиях?

Марина Быстрова стыдливо отвела глаза и украдкой вздохнула. Всё это она проделала с таким скорбным видом, будто с нетерпением ждала возможности возвратиться на своё место. Вряд ли Марина чувствовала себя виноватой.

Можно ли обвинять юных девушек в излишней мечтательности? Пожалуй, не только нельзя, но попросту бесполезно. Любая смолянка яркий тому пример. Требования в стенах института весьма суровы, ведь интеллектуальное просвещение девиц тесно связано с воспитанием в них христианского благочестия, не менее строгого, чем светские правила. И всё же высокая нравственность сочетается у девушек с особой чуткостью души. Она расцветает вместе с их красотой и не умещается ни в каких рамках. К счастью, большинство учителей это понимали. К несчастью, Оскар Генрихович Бломберг к ним не относился.

Угораздило же Марину замечтаться о чём-то своём как раз в тот момент, когда немцу вздумалось вызвать её. Теперь девушка стояла у доски и с покорностью выслушивала нравоучения перед притихшими одноклассницами.

В прохладной комнате царила такая напряжённая тишина, что учителю даже не нужно было повышать голос, чтобы его отлично услышали на последних партах. «Белые» смолянки сидели ровно и неподвижно. Они не сводили с немца глаз, пока Оскар Генрихович важно вышагивал вдоль графитовой доски от одной стены к другой, как сердитая цапля. Стук его каблуков о паркет звучал особенно грозно.

– Я не требую от вас невыполнимого: исправно трудиться на занятиях, слушать внимательно и не забывать, что до вашего выпуска осталось меньше года, – важным тоном продолжал учитель. Немецкий акцент добавлял каждой фразе резкости. Чем сильнее Бломберг сердился, тем заметнее грассировал. – Что из вас выйдет путного в жизни, если вы не в состоянии слушать, а вместо этого любуетесь садом из окна?

Теперь он не просто распекал одну лишь Марину, а обращался ко всему классу.

Бломберг любил свой родной язык. Он совершенно не скрывал, что его очень беспокоило нарастающее напряжение между его родиной и Российской империей, в коей он служил. Ходили слухи, что Оскар Генрихович с его отменными рекомендациями пробовал устроиться учителем у великих княжон, но его кандидатуру не рассмотрели, даже невзирая на протекцию самой Императрицы Александры Фёдоровны. Однако в Смольном Бломберга приняли весьма радушно, выделили для него просторный кабинет с хорошей мебелью и определили преподавать в старших классах. Несмотря на то что Оскар Генрихович проработал в институте чуть больше месяца, относились к нему с уважением.

Бломберг умел себя правильно подать. Даже сейчас, когда пришёл в возмущение из-за невнимательности ученицы, он оставался важен и грозен.

– Я мог бы пожаловаться на вас инспектрисе или классной даме, но не стану этого делать, потому как вы уже не дети, чтобы получать дисциплинарные наказания, – строго говорил Оскар Генрихович, меряя шагами комнату. – Однако я не потерплю пренебрежительного отношения к моему предмету. Вы обязаны это усвоить.

Варвара Воронцова, тихо сидевшая на последней парте, украдкой глянула на часы, висевшие над графитовой доской между портретами Иоганна Вольфганга фон Гёте и Генриха Гейне. До конца урока оставалось двадцать минут, значит, воспитательный монолог мог изрядно затянуться.

Варя перевела взгляд на Марину. Подруга стояла, смиренно опустив очи, и густо краснела так, что на глазах выступили слёзы от смущения. Весь вид девушки вызывал несомненную жалость. Впрочем, Бломберг вряд ли таковую испытывал. Сейчас во всей его фигуре читался образ неоценённого радетеля.

Оскар Генрихович был высок ростом. С безупречной осанкой и такими же манерами, он всегда одевался в превосходные австрийские костюмы из приличной шерсти и сукна коричневых и горчичных оттенков. Под пиджаки он носил жилетки, а галстуки повязывал исключительно виндзорским узлом с золотой булавкой. Короткие, чуть вьющиеся светло-русые волосы Бломберг зачёсывал набок, не скупясь на помаду с запахом лимона. Рыжеватая борода и усы всегда были аккуратно подстрижены, а кончики усов деловито глядели вверх. Дополнением служили большие круглые очки в серебряной оправе. Взгляд его зелёных глаз всегда выражал лёгкую утомлённость.

Варя бы назвала Бломберга мужчиной весьма интересным, несмотря на его возраст, если бы не уши. Они у Оскара Генриховича были большие и оттопыренные, с крупными, мясистыми мочками, которые багровели, когда он сердился. Совсем как теперь.

Он завёл речь об интеллектуальном развитии современных девиц и их полном нежелании соответствовать высоким требованиям общества к женскому уму, когда недостаточно быть лишь хорошей хозяйкой и благовоспитанной дамой.

Быстрова покраснела ещё гуще. Она закусила губу, чтобы не расплакаться у всех на виду. Смяла край белой манжеты на левом рукаве.

Варе сделалось искренне жаль Марину, с которой она была дружна с самого поступления. На её месте могла оказаться любая.

Занятия немецким у Оскара Генриховича особым разнообразием не отличались: каждый урок они делали упражнения на грамматику и переводили отрывки из книг с прозаичной монотонностью. Ничего удивительного, что натуры особо мечтательные отвлекались. Сама Воронцова порой прятала в книгу листочки с записями, чтобы повторять японские слова или заучивать фразы для своих дополнительных занятий, которые ей позволялось посещать дважды в неделю вне стен института. Но попалась не она, а Быстрова.

Марина Ивановна, дочь статского советника, была яркой и весьма миловидной девушкой с тёмно-каштановыми кудрями. Нрав она имела озорной и крайне романтичный. Быстрова с трудом высиживала особо скучные уроки, вроде немецкого или химии. Но если учителя последнего предмета Марина давно боялась, то с новым немцем столкнулась впервые.

Она украдкой взглянула на Варю, ища у той поддержки. Воронцова едва заметно качнула головой и медленно сложила ладони домиком. Мол, кайся и умоляй о прощении.

Оскар Генрихович пустился в пространные рассуждения о роли образования в жизни современных женщин, что оказалось намного занимательнее обычного перевода текста. Его речь звучала переливчатым речитативом с ударением на первых словах в каждом предложении. Некоторые слова Бломберг растягивал, а другие в волнении заменял на немецкие.

Наконец он утомился и вдруг, резко остановившись, развернулся к Быстровой, будто вспомнил о ней. Он пристально глянул на девушку и отчеканил:

– Что же вы молчите, Марина Ивановна?

– Entschuldigen Sie bitte, Herr Blomberg﻿[2], – пролепетала Быстрова и виновато улыбнулась.

Немец поджал губы. Окинул взглядом зарумянившуюся смолянку, пребывавшую на грани между слезами и обмороком, и, наконец, смилостивился.

– Впредь будьте внимательнее. А теперь займите своё место, – он повернулся к классу. – Варвара Николаевна, хотя бы вы следили?

– Да, разумеется, – с готовностью ответила Воронцова, поднимаясь с места вместе с раскрытой книгой. Страницы она придерживала так, чтобы её собственные «грехи» ненароком не высыпались на пол. – Мне продолжить?

– Будьте так любезны.

Варя приступила к выразительному чтению с того места, на котором запнулась Марина. Ей досталось скучное описание дождливой осенней погоды, такой же, какая стояла сегодня в Петербурге. С той разницей, что за окном лишь слегка накрапывало и от сырости листва на деревьях казалась медной, в то время как в романе речь шла о настоящем холодном ливне.

Оскар Генрихович отошёл к окну, встал спиной к классу, глядя на продрогший октябрьский сад Смольного.

Немец заложил руки за поясницу. Поднял подбородок. Задумался. Или принял таковой вид, потому что Варю он ни разу не перебил, пока она читала и переводила абзац за абзацем.

Воронцова успела устать к тому моменту, когда урок завершился, и Бломберг милосердно отпустил класс. Последней уходила Быстрова. Марина поборола стыд и подошла к учителю, чтобы ещё раз принести извинения за свою невнимательность. Что ответил ей немец, Варя не услышала.

В коридоре Воронцову поймала под руку другая её подруга, Эмилия Драйер, – рыжая, миниатюрная и робкая девушка. У той, дочери обрусевшего немца, проблем с германским языком никогда не возникало, да и вообще на занятиях у Бломберга Эмилия всегда чувствовала себя как дома. Однако даже она сегодня выглядела бледной и взволнованной.

– Право же, страху натерпелись, – шепнула она Варе по пути на следующее занятие. – Я было подумала, он нажалуется нашей Maman﻿[3] или вызовет инспектрису, мадам Фурнье.

– А я, что он нам в наказание задаст всю книгу до конца переводить, – также едва слышно ответила Воронцова. – Как всё-таки чудесно, что Оскар Генрихович не Пётр Семёнович.

– В самом деле, как дивно.

Девушки обменялись выразительными взглядами, а потом, соприкоснувшись головами на ходу, с явным облегчением тихо засмеялись. Улыбки они прикрыли ладонями, чтобы никто не заметил их неуместной радости и не сделал нового замечания. В случае проступка надлежало каяться, а не веселиться.

Но как тут было не обрадоваться? Если бы на месте Бломберга и вправду оказался их суровый учитель химии, Пётр Семёнович Ермолаев, он бы задал в наказание двойное домашнее задание, а после замучил контрольными работами. Ничуть не лучше стала бы и жалоба Maman, то есть начальнице Смольного института светлейшей княжне Елене Александровне Ливен, которую воспитанницы боялись и боготворили. Тут уж вовсе стыда не оберёшься. Не говоря уже об инспектрисе мадам Фурнье, особенно строго следившей за порядком. Её даже другие учителя остерегались.

Девушки миновали длинный, тускло освещённый коридор, совершенно сумрачный из-за пасмурной погоды. Там весь класс немного задержался, чтобы дождаться Марину. Быстрова нагнала их, вид при этом имела несколько растерянный и утомлённый. Одноклассницы тотчас обступили её тесной белой стайкой.

– Оскар Генрихович вас помиловал? – с нетерпением спросила Анна Шагарова.

– Да, но грозился много спрашивать меня всю будущую неделю, – горячо и с облегчением прошептала Марина.

– Миленький, добренький Оскар Генрихович, – весело защебетала младшая сестра Анны Наденька, которая пошла учиться вместе со старшей Шагаровой в один год, не выдержав разлуки.

Она едва не захлопала в ладоши, восторгаясь великодушием немца, но Варя поймала её за руку и негромко шикнула, потому как внизу лестницы показалась их классная дама.

Марья Андреевна Ирецкая поднималась по ступеням в явной спешке. Наставница хмурилась и поджимала тонкие губы, будто пребывала в дурном расположении духа. В такие моменты она всегда напоминала Варе сердитую сову с большими оливковыми глазами и маленьким, слегка загнутым, подобно миниатюрному клюву, носом. Небольшой рост, убранные в пучок седеющие волосы и форменное серо-синее платье лишь усиливали это впечатление. Со стороны Ирецкая всегда казалась слегка недовольной и чересчур требовательной. Однако воспитанницы знали, что их Марья Андреевна – человек предельно терпеливый и любящий. Стоило наставнице завидеть свой класс, как выражение её лица переменилось.

– Дамы, урока словесности не будет, – без долгих вступлений объявила она. – У Артура Альбертовича сильнейшая мигрень. Ступайте в класс рукоделия и помогите младшим девочкам. А после пойдём с вами на прогулку.

– Марья Андреевна, на улице дож-ж-ж-жик, – жалобно протянула Эмилия.

– Возьмёте зонты. Ничего страшного. Там просто крапивка, – невозмутимо ответила Ирецкая, которая словом «крапивка» называла лёгкую морось, а затем жестом поторопила девушек проходить. – Не толпитесь на лестнице. Ступайте на рукоделие.

Воспитанницы послушно построились парами и направились в нужную комнату под придирчивым взглядом Марьи Андреевны. Казалось, что она оценила всех прошедших мимо девушек, насколько ровна их осанка и опрятны платья, фартуки и косы. Никаких замечаний не прозвучало.

Шитьё и всякого рода изящные работы входили в число обязательных занятий в Смольном. Считалось, что образованная благовоспитанная девица должна снабжать себя сама, а в случае необходимости и заработать на жизнь честным трудом. Разумеется, для богатых дворянок рукоделие представляло собой лишь благопристойный досуг, но для девушек попроще подобные навыки порой были действительно необходимы.

Девочек приучали к труду с самого поступления, невзирая на их положение в обществе. Воспитанницы младших классов учились штопать, вязали чулки и шили бельё, старшие же осваивали сложные техники вышивания и могли сшить себе пристойное платье. Готовые вещи можно было отдать на благотворительность или же продать, а вырученные деньги пустить на покупку новых принадлежностей и материалов для рукоделия или отложить на будущее. К выпуску каждая смолянка не только имела комплект собственноручно изготовленных вещей, но и забирала с собой все сделанные на уроках выкройки и чертежи.

Порой наставницы жаловались на урезанное снабжение и нехватку внутренних средств института для покупки особо дорогих материалов, но тем не менее в классах было всё необходимое: у окон стояли большие пяльцы, на столах стопками лежали вышивки и бельё, а в специальных комодах хранились нитки, пуговицы, сантиметры, линейки, пряжа, вязальные крючки, спицы и прочее. Имелись даже манекены для примерки. К старшим классам смолянки знали в этой комнате содержимое каждого ящичка, потому как проводили здесь уйму времени.

Свободные часы после учёбы, досуг по субботам, когда в расписании стояло всего два урока, или в случае внезапных отмен занятий называли вакациями. Такие вакации принято было проводить именно за рукоделием, в том числе за ремонтом белья.

В кабинете уже вовсю трудились младшие девочки в коричневых платьях. За цвет формы, соответствующий возрасту и классу, смолянок так и прозвали: «кофейные», «голубые» и «белые». Эти прозвища прочно закрепились за девушками с самого основания Смольного. Даже когда старшеклассницы надевали зелёные платья, их всё равно звали «белыми» смолянками.

Старших девушек по праву считали наиболее ответственными и сходными с идеалом, ведь близился их выпуск, когда самые лучшие ученицы могли получить особый знак отличия – «шифр». Золотую букву «Е» на расшитом белоснежном банте. Эта награда не просто выделяла отличниц, но позволяла девушкам стать фрейлиной самой Императрицы.

Но до столь высокой почести нужно было дорасти и пройти «кофейные» и «голубые» классы, которые плохо уживались между собой. Однако если «голубые» могли конфликтовать даже с учителями, то младшие девочки уважали и побаивались старших наставниц и просто обожали «белых», которым старались всячески подражать. Поэтому появление Вари и её одноклассниц в кабинете рукоделия несказанно обрадовало «кофейных» девочек и их наставницу, Дарью Сергеевну Груздеву. Последней пришлось приложить усилия, чтобы унять повскакивавших с мест воспитанниц.

Старшие споро распределили задания. Кто-то взялся за собственные незаконченные работы, кто-то стал помогать младшим, а кто-то приступил к починке белья. По иронии классная дама «кофейных» попросила Быстрову почитать девочкам вслух за работой. К счастью, приготовленная книга была на французском, и Марина с радостью согласилась.

Варя подумывала повязать в уголке, но к ней подошла Катенька Челищева и, краснея, робко прошептала:

– Варвара Николаевна, вы не могли бы объяснить мне схему, никак в толк не возьму, что к чему. Madame уже сердится на меня.

– Разумеется, mon ange﻿[4], – Воронцова ласково улыбнулась девочке, откладывая собственное вязание в сторону. – Несите всё сюда. Сейчас разберёмся в два счёта.

Маленькую, тихую Екатерину Михайловну Челищеву старшие смолянки очень любили. Они с теплотой звали её Кэти и всячески опекали. Девочка была воспитанной и весьма способной к иностранным языкам. Она стеснялась чужих, не любила шумных компаний, а в классе не имела ни врагов, ни близкой подруги. Вероятно, потому что Катенька была фактически сиротой. Маму она потеряла за год до поступления в институт, а отец служил где-то за границей с самого рождения девочки. Говорили, что он забыл о дочери, а то и вовсе умер на чужбине. Длинные летние каникулы Кэти проводила у кого-нибудь из подруг покойной матери, а всё прочее время оставалась при институте. Старшие смолянки без всяких напоминаний присматривали за этим милым ребёнком с большими голубыми глазами и ангельским личиком. Сама же Кэти более всех тянулась именно к Варе, которая охотно помогала девочке с учёбой.

Челищева с детской прямолинейностью расспрашивала более взрослую подругу обо всём на свете, а с особым любопытством – о братьях и сестре Варвары. Кэти смущённо признавалась, что даже немного завидует, потому как у самой никого нет. Вот и теперь, едва девушки устроились за небольшим столиком под лампой, Челищева вкрадчиво прошептала:

– Как поживает ваше уважаемое семейство, Варвара Николаевна?

Варя разложила схему вязания и пришла к выводу, что перед ней варежки с замысловатым узором в виде ветвистой ёлочки. Кэти могла бы разобраться при желании и самостоятельно, но, вероятно, просто искала её компании.

В классе стоял лёгкий шум. Стучали спицы, и шелестели ткани. Смолянки время от времени переговаривались за работой. Вдобавок Марина Быстрова читала довольно громко, а они вдвоём сидели дальше всех в уголке, поэтому вряд ли классная дама заметила бы их общение на посторонние темы.

– Все здоровы, благодарю вас, – негромко ответила Варя. Она придвинулась к Кэти поближе, села так, чтобы сидеть к классу вполоборота, а плечом закрывать девочку. – Папенька занят на службе в министерстве, ни минутки свободной у него нет. А вот матушка навещает меня по выходным.

– А что же ваша старшая сестра, Настенька? – робко полюбопытствовала Челищева, распуская свою неудавшуюся попытку, в которой едва можно было признать зелёную варежку. – Не в положении ли ещё? Ах, простите мою нескромность, но мне нестерпимо хочется знать, когда же вы станете тётей, душечка моя Варвара Николаевна. Ваша Настенька такая красавица. Я уверена, что детки у них с Андреем Львовичем будут сущие ангелы.

Варя с трудом сдержала улыбку. А Кэти, заметив её лёгкое замешательство, снова густо покраснела.

– Извините, если вмешиваюсь в личное, – девочка опустила глаза на спутанную пряжу.

– У них всё хорошо, но о детях мне пока не говорили, – мягким, ласковым тоном ответила Воронцова. – И я с вами согласна, что наверняка они у моей сестры будут чудо как хороши, – Варя заметила счастливую улыбку на губах девочки и продолжила рассказ о братьях: – Роман сейчас служит обер-офицером в Москве. Маменька поведала, что под его началом новая рота. Костя и Мишенька заняты учёбой в гимназии. С Мишей хлопот никаких, а вот Костя снова подрался. Благо не во время занятий, а в выходные. Но всё равно получил суровый выговор от своего начальства.

Стоило Варе заговорить о младших Воронцовых, как глаза Кэти вспыхнули. С Мишей они были одного возраста. Братья как-то приезжали в Смольный вместе с мамой, графиней Капитолиной Аркадьевной. Кэти перекинулась с ними всего парой вежливых фраз, но наверняка уже успела вообразить себе возможную крепкую дружбу.

– Ах, бедный Константин Николаевич, – Челищева прижала к груди распущенное вязание. – Уверена, у его проступка имелась благородная причина.

Варя только усмехнулась. Задиристому Косте причиной для драки мог стать любой неосторожный взгляд. Отец множество раз грозился отдать сына в кадетское училище, если тот не прекратит безобразничать. Да толку? Граф Воронцов больше времени уделял службе в Министерстве путей сообщения. Воспитание младших детей ложилось на плечи супруги, а у Капитолины Аркадьевны были свои методы и подходы к каждому ребёнку. Мать боялась, что чрезмерная строгость только сломает Костю, в то время как период буйного отроческого протеста он обязательно переживёт.

Но разочаровывать Кэти своими наблюдениями Варя не решилась, поэтому просто сказала:

– Быть может, и была таковая. У моего брата правду легко не узнаешь.

Челищева мечтательно вздохнула, а потом вдруг зашептала:

– Хорошо вам, миленькая Варвара Николаевна. Такая семья у вас большая. Вы себе даже не представляете, как вам хорошо, – девочка грустно улыбнулась. – У меня вот никого, кроме Томми.

Воронцова, которая уже успела на собственных спицах набрать первые ряды на пробу согласно схеме, нахмурилась.

– Томми?

– О, я вам разве не рассказывала о нём? – оживилась Кэти и опасливо выглянула из-за плеча Вари, чтобы убедиться, что их беседа никому не мешает. – Томми – пёсик моей покойной матушки. Кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Премиленький и преласковый. И с таким выражением на мордочке, словно он всё время чему-то удивляется. Томми любому человеку радуется, как родному. А ещё он очень любит играть с мячиком. И храпит смешно. Спит прямо на спине и храпит, как человек, представляете? Вы бы его видели.

Девочка хихикнула, вспоминая любимую собачку. Кэти так искренне радовалась, что и Варя невольно заулыбалась. Её маленькая подруга упоминала, что очень любит животных, особенно собак, но о том, что у той есть питомец, Воронцова прежде не знала.

– Кто же за ним присматривает, пока вы в Смольном почти круглый год? – Варя вручила Кэти спицы и забрала у неё окончательно перепутавшиеся нитки, которые превратились в несуразный комок, чтобы попытаться размотать их позже.

– О да, мой милый Томми, – девочка округлила губы и печально свела вместе бровки, будто говорила о разлуке с человеком, а не с собакой. – Пока я здесь, он гостит у тётушки Анны. Это мамина подруга детства. Она славно ладит с Томми.

По словам Кэти, все кругом были хорошими, ласковыми и добрыми людьми, но разуверять её Варя не стала. Хотя бы потому, что на них строго взглянула классная дама Челищевой, пресекая всякие разговоры за работой.

Груздева неспешно прохаживалась между столами, чтобы посмотреть, чем заняты воспитанницы. Теперь она приблизилась и к ним, чем заставила Варю с Катей умолкнуть и переключиться на обсуждение вязальной схемы.

Воронцова принялась объяснять и показывать. Кэти слушала и со всем старанием повторяла за Варей все движения. Споро защёлкали спицы, и классная дама «кофейных» перенесла своё внимание на других воспитанниц.

Челищева дождалась, пока наставница отойдёт подальше, и снова обратилась к Варе. Она говорила так тихо, будто открывала страшную тайну:

– Минувшим летом я как раз гостила у тётушки Анны. Вообразите, я даже пуговицы с трудом пришиваю, хоть и практикуюсь постоянно, уже целую коллекцию собрала. А тут вдруг мне захотелось связать для Томми тёплую жилетку на зиму, но вышло столь несуразно, что едва можно было разобрать, что это такое. То ли шапка, то ли кофта для куклы. И представляете, тётушка подумала, что это я связала такой чехол для чайника. Знаете, как некоторые старушки любят натягивать сверху на посуду, чтобы она подольше не остывала? Ах, я совсем не умею объяснять! – Кэти залилась прелестным румянцем и тихо засмеялась. – Тётушка приказала натянуть это безобразие на большущий заварочный чайник из её любимого английского сервиза, а я постеснялась признаться, что это такое на самом деле.

Варя округлила глаза, чувствуя, как сама вот-вот засмеётся, настолько заразительным оказалось веселье Кэти.

– А вы уже успели примерить жилет на собаку?

– Да, – девочка закивала и прикрыла рот ладошкой. – Ах, зачем же я промолчала. Ужас, правда? Тётушка ещё хвалить меня вздумала и гостям потом рассказывала, какой я рукодельницей расту. Стыдно, право.

– Вовсе нет, – возразила Воронцова. – По-моему, премилый анекдот вышел. Главное, больше его никому не рассказывать. Особенно самой тётушке.

Они вновь обменялись улыбками. Кэти будто почувствовала себя увереннее, даже работа у неё спорилась намного лучше. Варе почти не приходилось поправлять её.

– И к чему нам только все эти вязания и вышивания? – хмыкнула Челищева, при этом она слегка опустила веки, отчего её личико приобрело взрослое и крайне недовольное выражение, которое показалось Воронцовой забавным. – Разве же это модно?

– Это всегда модно, – мягко возразила Варя. – Знаете, как говорила мудрая основательница нашего института? Кто не обучился в юности, того старость бывает скучна﻿[5]. Это ведь не только про науки сказано. Вообразите себя пожилой дамой, которая проводит досуг за изготовлением премилых вещей, которые с любовью хранит вся её семья. Разве же сделанные своими руками предметы не дороже заводского шитья и вязания? Думаю, ваша тётушка была полностью права, когда совершенно искренне нахваливала ту грелку на чайник.

– Вероятно, – поразмыслив, ответила Кэти.

Она снова взглянула на своё вязание, но что-то в её лице неуловимо переменилось. Варя не стала приставать с новыми нравоучениями, предоставив девочке сделать собственные выводы.

Некоторое время Кэти с молчаливым усердием трудилась над изделием, а потом вдруг сказала:

– Вот научусь вязать пристойно и подарю тётушке Анне целый набор красивых салфеток и подставок под горячее. Она просто невероятная поклонница английского чаепития. Даже меня приучила пить чай со сливками. Тётя это называет «по-девонширски».

– И вам нравится?

– Вполне сносно. Особенно с бисквитом, – Кэти задумчиво повела плечиком, а потом спросила: – А что же ваша Танака-сама, не угощает вас чаем на японский манер?

Варина учительница японского отсутствовала в Петербурге уже несколько месяцев. Она обещала возвратиться как раз к октябрю, и Воронцова со дня на день с нетерпением ждала весточки. Во время их занятий японка и вправду любила заваривать чай и рассказывать о своей родной стране, а не просто мучить ученицу упражнениями.

– Весьма часто, – призналась Варя. – Но японские чайные традиции разительно отличаются от английских и тем более от наших русских, с пряниками, сушками, самоварами и вареньем.

Глаза у Кэти заблестели живым интересом.

– Ах, Варвара Николаевна, душенька, расскажите же подробнее, умоляю вас, – шёпотом взмолилась девочка, придвигаясь к подруге ещё теснее, чтобы никто не слышал их разговора. – Это ведь так увлекательно.

Воронцова покрутила головой, чтобы убедиться, что никто их не слушает, и украдкой пересказала Кэти всё, что знала о чайной церемонии. За беседой они продолжали вязать. Время от времени Варя останавливала девочку, чтобы указать на ошибку или немного помочь, но Кэти больше не стеснялась. Она с жадностью слушала всё, что говорила ей старшая подруга. Занятие пролетело так быстро, что, когда классная дама велела заканчивать, Челищева с грустью застонала. Вовсе не из-за прерванной работы, а потому, что ей не хотелось расставаться с Варей.

Воронцова сложила их вязание вместе, а после погладила девочку по светло-русой голове.

– Не расстраивайтесь, mon ange. Мой класс сейчас идёт на прогулку, но во время вечерней вакации я вас обязательно отыщу, и мы закончим и наши прекрасные варежки, и эту чудесную беседу, – пообещала Варя.

– Merci﻿[6], – Кэти вскочила с места, чтобы изобразить торопливый, преисполненный признательности реверанс. – Но только не забудьте отыскать меня после ужина. Я буду очень ждать.

– Всенепременно.

Девушки попрощались. Старшие смолянки направились переодеваться к прогулке, а младших повели на следующий урок.

Серая хмарь затянула капризное октябрьское небо над Петербургом и превратила день в стылые сумерки, пронизанные жидким светом. Морось прекратилась, но сырость пробирала до костей, сколь тепло ни кутайся. С Невы тянуло холодом и горьковатым запахом речной воды. Не самая приятная пора для прогулок, однако же руководство института строго следило за тем, чтобы воспитанницы проводили достаточно времени на свежем воздухе, столь полезном для растущего женского организма.

Смолянки высыпали в сад одинаково одетой стайкой: грубоватые манто из зелёной шерсти, прюнелевые полусапожки на шнуровке, колючие чулки, не менее колючие шарфы и платки. С собой они захватили серо-зелёные зонтики на случай, если снова начнёт накрапывать. Большинство надели на головы тёплые касторовые﻿[7] шляпки. Варя же спрятала свою пепельно-рыжую косу под пуховый платок. Она аккуратно покрыла голову так, чтобы не задувало в уши, но при этом не выглядеть совсем уж старушкой.

Девушки разбились на пары и двинулись через сад в сторону монастыря. Шествие замыкала Марья Андреевна Ирецкая, которая зорко присматривала за воспитанницами.

Тропинка была устлана потемневшими от влаги листьями. Они поскрипывали и шуршали под подошвами ботинок.

Подруги переговаривались вполголоса. Одни девушки зевали, другие зябко ёжились и мечтали поскорее вернуться под крышу.

Варя совершала нехитрый променад под руку с Эмилией Драйер. Позади них брели Марина Быстрова и София Заревич. Последняя, миниатюрная брюнетка с большими газельими глазами, весело рассказывала подругам о том, как минувшим летом в их усадьбе случился настоящий переполох, когда в дом бондаря заезжие цыгане подкинули ребёнка, а взамен украли козу. София от души потешалась над этой историей, но Марина всё больше хмурилась, ворчала и сверлила недовольным взглядом спины шедших впереди подруг. Варя сочла это проявлением ревности, потому как прежде они с Быстровой были неразлейвода. В минувшем сентябре многое изменилось, и Воронцова незаметно для себя стала особенно дружна с Эмилией. Кажется, Марину подобная перемена задевала, но Варя старалась не обращать на эту ревность внимания, надеясь, что они попросту поладят одной общей компанией.

Прогулка продлилась больше часа. Девушки несколько раз обошли сад, спустились к реке, полюбовались тёмными водами Невы, а после возвратились в институт. Но уже издалека поняли, что творится нечто неладное.

В Смольном, величественном и преисполненном благородной тишиной, царила несвойственная ему суматоха. Все служащие, от горничных до инспектрис, оживлённо искали кого-то. В то время как одни негодовали, другие выражали крайнее беспокойство.

– В кухне искали?

– Да. И чуланы проверили.

– А в библиотеке?

– И в классах тоже.

– Как в воду канула.

– Что одноклассницы говорят?

– Шли на урок. Пропала посреди коридора, будто испарилась.

– Ах, какая нелепость! Куда же она могла подеваться?

– Наверняка урок не выучила, вот и отсиживается где-нибудь, а мы тут с ног сбились.

– В саду смотрели? Не выходил никто. Вон только девочки. Да они возвращаются уже.

Из обрывков этих фраз Варя поняла одно: кто-то из учениц не явился на следующий в расписании урок и спрятался при этом столь умело, что искали теперь всем институтом.

К Воронцовой и её одноклассницам навстречу уже спешила Ксения Тимофеевна Веленская, одна из самых молодых классных дам.

– Mesdames﻿[8], вы в саду никого не встретили? – голос у неё был не на шутку встревоженный.

– Нет, а что за цирк, собственно говоря, происходит? – Ирецкая в недоумении развела руками. – Кто-то из девочек потерялся?

Ксения Тимофеевна сцепила пальцы на уровне груди.

– Да, Катенька Челищева пропала. Уже больше часа найти не можем. Вроде как вышла с подружками с рукоделия, а на следующий урок так и не явилась. И девочки говорят, что не видели, когда она от них отстала. Они всё время вместе были. Мы все комнаты перепроверили несколько раз. Даже в подвал и на чердак заглянули. Девочки нигде нет. Швейцар клянётся, что из института она не выходила. Времени мало прошло, конечно, но Елена Александровна велела срочно полицию вызвать.

– Вот оно что, – Ирецкая медленно стянула с шеи пуховый платок. Лицо у женщины сделалось задумчивым и особенно суровым. – Ну ничего, отыщется ваша пропажа сразу, как проголодается, и без всякой полиции. Лучше узнайте, кто из девочек Челищеву видел последней. Кто это был, уже выяснили?

Воронцова, бледнея, выступила вперёд и произнесла севшим от волнения голосом:

– Марья Андреевна, боюсь, что это была я.

Глава 2

Конечно, в первые часы никто даже в мыслях не посмел назвать свершившееся происшествие настоящим преступлением. Смолянки гудели промеж собой, обсуждая пропажу Екатерины Челищевой. Они шутили и возмущались. Девушки убеждали друг друга, что Кэти заигралась, обиделась на кого-то или же вправду не захотела идти на урок, потому что плохо приготовила задание. Никто не воспринимал всерьёз слова Воронцовой о том, что они с девочкой строили планы провести свободное время вечером за рукоделием и беседой. Твердили, что Кэти пошутила, а то и вовсе позабыла о своём обещании. Однако неуместная шутка затянулась.

Девочка не объявилась ни вечером, ни ночью, ни даже на следующее утро. Более того, прибывшая в Смольный полиция во главе со следственным приставом Шавриным организовала весь персонал института для поисков. Казалось, обыскали каждый угол, в каждый шкаф заглянули и по всему саду с фонарями несколько раз прошлись. Старшие искали до рассвета, а воспитанницам велели ложиться спать и дортуаров не покидать, покуда не позволят классные дамы.

Да какой уж тут сон! В коридорах беспрестанно звучали торопливые шаги и приглушённые голоса, а стоило подойти к окну, можно было увидеть в саду мелькавшие жёлтые пятна фонарей.

Утром прибыли сотрудники полиции со специально обученными собаками. Это внушало надежду и даже некую трепетную радость, что теперь-то Кэти точно отыщется. Но чем больше проходило времени, тем тревожнее становилась атмосфера. Казалось, сам воздух уплотнился и гудел в напряжении, как перед грозой.

К вечеру до воспитанниц дошёл слух: собаки потеряли след. Посадили девочку в пролётку или же увезли иным способом, сказать было нельзя.

Ещё одна ночь прошла в тревожных перешёптываниях: смолянки в страхе обменивались догадками. Время от времени кто-то плакал.

На второй день бледные классные дамы собрали воспитанниц и объявили им, что полиция продолжит работу в институте, некоторых девочек опросят, но этого бояться не следует, потому как любая мелочь может помочь в поисках несчастной Кэти. Девочку ищут повсюду: у знакомых, друзей и родни, на случай, если она сбежала по какой-то причине.

Варя ни в какие такие побеги не верила и сказала об этом первым делом, едва её вызвал к себе на допрос следственный пристав.

Ивану Васильевичу Шаврину прежде доводилось работать в Смольном. Опыта в общении с юными барышнями благородных сословий у него хватало. Более того, их знакомство с самой Варей прошло весьма интересным образом: Воронцова по воле нелепой случайности оказалась втянута в скандальную преступную историю, из которой смогла не только выйти с достоинством, но и заручиться поддержкой наиболее влиятельной покровительницы во всей Российской империи.

Шаврин, ставший тому невольным свидетелем, составил о девушке собственное представление. К счастью, оно оказалось вполне лестным, поэтому Варя общения с приставом нисколько не боялась. Напротив, она с нетерпением ждала, когда её вызовут, что случилось лишь к концу третьего дня после пропажи девочки.

Иван Васильевич был высоким и сухощавым мужчиной слегка за пятьдесят. У него были проницательные, хитрые глаза, орлиный нос и крупные ладони. Но наиболее примечательной чертой его внешности Воронцова находила усы: русые, густые, до нелепости длинные, скрывающие верхнюю губу и колышущиеся при дыхании. В остальном Шаврин казался типичным сыскарём в строгой полицейской униформе и с не менее строгими взглядами на всё на свете.

Пристав опрашивал девушек в кабинете литературы в присутствии классной дамы. Варя в точности передала ему их беседу с Кэти, не обращая никакого внимания на сердитые взгляды Ирецкой из-за того, что девушкам вздумалось общаться прямо на уроке.

Шаврин сидел за учительским столом, в то время как Марья Андреевна стояла возле одного из окон и не сводила взгляда с собеседников.

В кабинете пахло мелом, пылью и старыми книгами, которых в шкафах было едва ли не столько же, сколько в библиотеке института. Над ними висели пожелтевшие портреты русских классиков. Лёгкая обшарпанность мебели и дух ветхой бумаги всегда особенно нравились Варе. Да и литературу Воронцова уважала. Однако сегодня у неё совершенно не было времени наслаждаться пребыванием в одном из самых любимых кабинетов.

Варя сидела за первой партой, напротив пристава. Она едва сдерживала себя, чтобы не вскочить от нахлынувших переживаний – так сильно задело её равнодушие Шаврина.

– Иван Васильевич, как вы не понимаете, Кэти просто не могла сбежать! – воскликнула Воронцова, когда пристав в очередной раз упомянул, что «беглянку ищут по всему городу».

Варя краем глаза уловила движение. Марья Андреевна скрестила руки на груди и выпрямилась, но замечаний при постороннем человеке делать не стала. Вид у неё был совершенно совиный: широко распахнутые большие глаза и слегка наморщенный маленький нос, обращённый вниз, к поджатым узким губам.

– Вы так убеждены в этом, любезная Варвара Николаевна? – пристав прищурился, отчего в уголках глаз пролегли такие морщины, будто он улыбался.

– Pas de doute﻿[9], – сдержаннее ответила Воронцова.

– И дело лишь в том, что Екатерина Челищева обещала вам занятие вязанием после уроков?

– Ей незачем было сбегать, никого не предупредив. Да и не к кому особенно. Разве что… – Варя нахмурилась. – Она упоминала какую-то тётушку Анну, подругу своей покойной матери. Вы уже проверили её?

– Варвара, – строгим тоном вмешалась Ирецкая. – Опрашивают тебя, а не наоборот. Веди себя благоразумно и пристойно, будь любезна.

Пристав, делавший прежде записи, сложил все листки в толстую синюю папку и завязал её.

– Нет уж, пусть говорит, что думает, – под густыми усами сложно было угадать, но Варе показалось, что Шаврин всё-таки улыбнулся. – Позвольте узнать, Варвара Николаевна, почему вы считаете, что искать нужно именно у этой неведомой тётушки Анны?

– У Кэти была собака, о которой она вспоминала с большой любовью, как о единственном друге. Подруга матери приглядывает за этой собакой. Смею предположить, что если Кэти и могла сбежать, то лишь чтобы навестить четвероногого любимца, только и всего, – Варя на миг закусила губу и осторожно спросила пристава: – Но почему же тогда она не вернулась? Столько времени прошло. Будь это так, тётка наверняка привезла бы Кэти обратно, верно?

– Верно, – Шаврин кивнул.

Он встал и вышел из-за стола. Варя не сводила с него встревоженного взгляда. Ей казалось, что сыскарь знал нечто такое, чем не мог поделиться.

– Выходит, Кэти не доехала? – Воронцова встревоженно сглотнула.

Ирецкая на своём посту у окна перекрестилась и пробормотала:

– Господи, помилуй.

Но вместо ответа Шаврин сказал:

– Боюсь, вы переутомились, Варвара Николаевна. Все эти переживания вредят вашим юным, нежным нервам, не находите? – он взял со стола свою папку. – Впрочем, свежий воздух должен оказать благоприятное воздействие. Почему бы нам немного не прогуляться в саду? Я буду рад составить вам компанию, прежде чем возвращусь в управление с докладом, – он повернулся к Ирецкой. – Марья Андреевна, вы позволите? Уверяю, это пойдёт вашей воспитаннице на пользу. Я пригляжу за ней и не уведу далеко.

Лицо классной дамы немедленно вспыхнуло возмущением. Она сделала шаг к Варе, будто готова была закрыть её собой в случае необходимости.

– Я не могу…

– Вы будете видеть нас из окна, – вежливо, но твёрдо перебил её пристав таким тоном, будто давал понять, что при ней некоторые темы он обсуждать не намерен.

Варя почувствовала, как от беспокойства закололо в виске. Она была уверена, что Ирецкая никогда в жизни не отпустит её в сад одну с мужчиной. Тем более с государственным служащим, ведущим расследование. Ведь он может сказать девушке нечто такое, что явно не предназначено для её ушей.

– Будь по-вашему, Иван Васильевич, – с неожиданной резкостью произнесла Марья Андреевна, воздев указательный палец. – Но предупреждаю, что я должна постоянно видеть вас обоих. В противном случае я составлю жалобу вашему начальству.

– Не тревожьтесь. Моему начальству известно всё, что я делаю, – Шаврин повернулся к Варе и сказал: – Одевайтесь тепло, Варвара Николаевна. Буду ждать вас у двери в сад.

Воронцова послушно пошла переодеваться. Ирецкая сопровождала её с видом крайне хмурым и даже осуждающим, но ничего не сказала, кроме:

– Ведите себя достойно. Не говорите лишнего. Я буду наблюдать за вами в окно. Постарайтесь не уходить далеко, чтобы я не потеряла вас из виду. Иначе я буду нервничать.

Но Варя лишь с любовью улыбнулась наставнице.

– Не переживайте, голубушка Марья Андреевна. Случись что-то серьёзное, меня бы наверняка забрали в управление. А это просто разговор.

– Сомневаюсь, – неразборчиво пробормотала Ирецкая, но более ничем не выразила своего протеста.

Она даже не пошла сообщать начальству об этой внезапной прогулке, пусть и имела полное на то право.

Классная дама дождалась, пока Варя облачится в тёплые вещи и наденет на голову касторовую шляпку серо-зелёного цвета, а после сама вручила ей перчатки и проводила к выходу в сад, где уже ожидал Шаврин, одетый в пальто и фуражку. Свою синюю папку он держал под мышкой.

– Уверен, что свежий воздух развеет все ваши тревоги, Варвара Николаевна, – бодро повторил сыскарь, но обращался скорее к Ирецкой, которая не сводила с него грозного, предупреждающего взгляда.

Шаврин распахнул перед девушкой скрипучую дверь и посторонился, пропуская Варю вперёд.

В этот час сад был пуст. Занятия в институте ещё не завершились, все воспитанницы трудились на уроках, невзирая ни на какие происшествия и потрясения. Наставницы считали, что занятия науками – лучший способ занять гибкий девичий разум, склонный ко всякого рода опасным фантазиям и болезненным переживаниям. Варю забрали с урока только ради допроса. Вероятно, эта прогулка с приставом служила лишь его закономерным продолжением.

Небо над Петербургом сохраняло скорбно-серый цвет, который словно бы вытягивал краски из прочих предметов. Прохладная осенняя сырость напитывала воздух запахами прелой листвы, речной воды и всяческого увядания. И всё же, едва Воронцова с наслаждением вдохнула полной грудью, тотчас сделала вывод: Шаврин был прав. Вне замкнутого помещения голова прояснилась, а мучившая её тревога несколько отступила.

Они медленно двинулись по тропинке вокруг двора. Пристав, как и обещал, от института девушку не уводил.

– Знаете ли вы, что всегда затрудняет любое расследование, Варвара Николаевна? – вдруг с отеческим благодушием спросил Шаврин и тотчас сам ответил: – Едва начинаешь допрос, замечаешь, как всеми овладевает такая напряжённая неестественность, будто любой причастен, виновен и может быть уличён в преступлении. Порою это страшно мешает. Особенно когда следствие связано с делами государственной важности, а под ногами вертятся благородные и весьма впечатлительные барышни вроде ваших одноклассниц.

Воронцова выпрямила спину так ровно, будто не на прогулку вышла, а вышагивала перед своими требовательными наставницами.

– Боюсь, я не совсем вас поняла, Иван Васильевич, – сдержанно произнесла она. – Считаете меня каким-то образом причастной к исчезновению Кэти? Или же полагаете, что её пропажа связана с действительно серьёзным преступлением?

От собственных слов у Вари по спине пробежал неприятный холодок. Тревожное предчувствие овладело ею.

Но Шаврин лишь громко хмыкнул, будто прямолинейность девушки забавляла его, и невозмутимо задал встречный вопрос:

– Как по-вашему, что приключилось с Екатериной Челищевой?

Тропинка повернула обратно к институту, и теперь они вновь шли в его сторону. Занятия в Смольном продолжались, и Варя невольно скользила взглядом по окнам знакомых кабинетов, в которых горел свет, пока размышляла над ответом. Благовоспитанной девушке не стоило ни делиться сплетнями, ни тем более обсуждать с мужчиной свои подозрения. Но Шаврин был при исполнении и ждал от неё именно ту информацию, какой прочие благородные девицы поделиться не посмеют. Кроме того, у них с приставом уже имелась общая тайна, достаточная для того, чтобы доверять друг другу: в минувшем месяце именно Шаврин содействовал личному знакомству Вари с её влиятельной покровительницей.

– Среди воспитанниц обсуждают самые разные версии случившегося, помимо самовольного бегства, – негромко начала Варя.

Их вряд ли могли услышать в здании, но всё же она предпочитала не рисковать, и Шаврин, чтобы ничего не упустить, чуть наклонил к девушке голову.

– Положим, это самая очевидная версия, – согласился пристав. – Девочка на кого-то обиделась, испугалась чего-то или попросту затосковала о ком-то из близких. Или, как вы сказали, собачку свою повидать пожелала. Тут от случайного каприза до бегства по более серьёзным причинам недалеко.

– Я с вами не согласна, – Варя упрямо качнула головой.

– Отчего же? Объяснитесь, сударыня, – Шаврин мимолётно улыбнулся.

– Кэти терпелива, трудолюбива и послушна. Обидь её кто, она бы сообщила. А о помощи просить никогда не боялась. Она могла дождаться нашей с ней встречи после уроков и поведать о своих тревогах. Но убегать, просто чтобы кого-то навестить, простите, глупость. За такое могут исключить, а после смерти матери Смольный стал для Кэти домом.

– Допустим, – сыскарь пригладил усы, которые смешно топорщились на ветру. – Какие ещё версии были?

– Говорили о чудовищном убийстве прямо в стенах Смольного с последующим вывозом тела. – Воронцова зябко подтянула перчатки, чтобы унять внезапную дрожь, которая возникла вовсе не из-за ветра с реки. – Но чаще всего обсуждают похищение с жестокими целями или требованием выкупа. Впрочем, последнее мне кажется маловероятным.

– Это почему? – Шаврин снова свёл вместе брови.

Он так пристально наблюдал за Варей, что той стало не по себе.

– Матушка Кэти умерла. Отец невесть где. Неизвестно, жив ли. Платить выкуп за «сиротку Челищеву», как её называют, попросту некому.

– Вы упоминали подругу матери, некую тётушку. Вдруг выкуп потребуют с неё?

Шаврин спросил это столь легко, что Варя оторопело остановилась.

– Иван Васильевич, что вам известно? – она округлила глаза. – Кто-то уже востребовал деньги за Кэти у этой её тётушки Анны?

– Вовсе нет. И, по правде сказать, чем больше времени с момента пропажи, тем менее вероятен положительный исход поисков, – пристав жестом пригласил девушку продолжить променад. – Идёмте, Варвара Николаевна. Не забывайте, что за нами наблюдают в окно. Ведите себя непринуждённо. Иначе наш разговор не состоится.

Варя послушно двинулась дальше. Однако каждый шаг теперь давался ей с трудом.

– Mon Dieu﻿[10], – пробормотала она. – И вы так спокойно об этом мне говорите?

– Я говорю спокойно, потому что это моя работа. Ваш покорный слуга ко всему давным-давно привык. – Шаврин бросил короткий взгляд на окна первого этажа. – И ещё потому, что ни одна из этих версий нами серьёзно не рассматривается.

– Отчего же? Полагаю, вы меня позвали на прогулку именно за этим.

– Похвальная проницательность, – пристав вновь сдержанно улыбнулся. – Ваша покровительница в вас не ошиблась. Именно по её указанию мы и беседуем.

Шаврин дождался, пока они вновь не свернут по тропинке в противоположную от института сторону. Так, чтобы из окон не видели их лиц.

Пристав и девушка чинно и невозмутимо вышагивали. Он держал руки за спиной, а его синяя папка с материалами допросов была весьма небрежно зажата под мышкой, словно ничего ценного в ней вовсе не было. Варя сцепила ладони на уровне живота, будто бы просто для удобства. На деле она жутко нервничала.

Расследование, невольной участницей которого Варя оказалась в минувшем сентябре, свело её лично с самой вдовствующей Императрицей. Более того, девушка получила приглашение в тайное женское общество, о существовании которого ходили лишь слухи. И хоть дальше этого приглашения дело не зашло, Воронцова отлично понимала: если Мария Фёдоровна знала о пропаже Кэти и велела Шаврину побеседовать с ней, значит, дела обстоят более чем серьёзно. От этого кому угодно стало бы дурно.

– Последний вопрос, Варвара Николаевна. Насколько хорошо вы знали пропавшую?

– Думаю, достаточно, – осторожно ответила Воронцова.

Волнение нарастало, и она крепче переплела пальцы так, что ткань перчаток заскрипела.

– И как же её звали?

Вопрос сбивал с толку. Варя пыталась понять, не шутил ли Шаврин.

– Екатерина Челищева, – наконец, осторожно ответила она.

– А отчество?

– Михайловна, – задумчиво произнесла девушка, а потом увереннее повторила: – Екатерина Михайловна Челищева. Mon Dieu, да не томите уже, Иван Васильевич!

Шаврин крякнул, довольный произведённым эффектом, после чего вполне благодушно пояснил:

– На самом деле вашу пропавшую подругу зовут Кэтрин Вудвилл, а Челищева – девичья фамилия её покойной матери.

Воронцова часто заморгала.

– Шутить изволите?

– Вовсе нет, – ответил пристав на сей раз без намёка на улыбку. Его лицо приобрело хмурое, даже несколько мрачное выражение. – Она дочь англичанина Майкла Вудвилла. Он знаменитый художник-портретист. Может, слышали о нём? Нет? Не беда. Я вам расскажу. Вудвилл вхож в высшие круги общества, общителен и весьма востребован среди аристократов многих стран. За портретом к нему записываются в очередь. Вот только он не просто художник. – Шаврин понизил голос: – Майкл Вудвилл – шпион Российской империи. Вернее, был им.

– Excusez-moi﻿[11]?

– Не делайте такие изумлённые глаза, Варвара Николаевна. – Шаврин оставался невозмутим. – Знаменитого художника охотно зовут в гости, стремятся произвести впечатление, но серьёзно не воспринимают. Вудвилл был хорош. Но, вероятно, допустил некую оплошность. Всё, что вам следует знать, – это то, что накануне пропажи вашей подруги Кэти Майкл Вудвилл должен был передать секретные документы императорскому агенту, но на встречу не явился, потому как был убит.

Варе всё менее казалось, что приставу вздумалось дурно пошутить над ней, но она лишь молча слушала и не перебивала, стараясь ничего не упустить.

– По одной из наших версий, Кэти не просто знала, где отец хранит эти документы, – негромким, обстоятельным тоном продолжал Шаврин, – она сама прятала их в Смольном по его указанию. Скорее всего, девочка не подозревала, что это такое. И именно из-за секретных бумаг её и похитили.

– Вам известно, кто это был? – без всякой надежды спросила Воронцова.

– Увы, нет. Однако, если это действительно так, документы могут всё ещё храниться где-то в институте. Вы, верно, со мной согласитесь, что их нужно найти раньше преступников, похитивших девочку.

– Те полицейские с собаками, выходит, искали не только Кэти, но и возможный тайник? – Варя закусила губу, когда Шаврин кивнул. – И раз вы со мною беседуете, ищейки ничего не нашли.

– Вы снова правы. Слишком много запахов и, уж простите, пыли, которая мешает собакам работать. Устраивать очередной переполох с поисками в Смольном – опасно. Привлекать внимание нельзя ни к этому щекотливому делу, ни тем более к столь уважаемому институту Мариинского ведомства. В последнее время забот у вашей начальницы Елены Александровны и без того хватает.

– Соглашусь с вами, Иван Васильевич, – взгляд Воронцовой снова заскользил по рядам окон. Здание было старым и огромным. Девочка могла спрятать бумаги где угодно. – А эти документы какого размера?

– Не уверен, но полагаю, что не больше конверта, – уклончиво ответил пристав, а затем высказал то, что Воронцова и без того поняла: – Мария Фёдоровна даёт вам поручение чрезвычайной важности. Вам надлежит отыскать эти пропавшие бумаги раньше людей, выкравших девочку. Я бы предпочёл закрыть институт на неделю-другую под предлогом карантина и заглянуть под каждый камушек, но Её Императорское Величество иного мнения. Она считает, что поиски должны произвестись тихо, руками человека, который был знаком с девочкой достаточно близко, чтобы вычислить её тайник. При этом такой человек свято верен государству. По счастью, Варвара Николаевна…

– Есть я для подобных целей, – договорила за него Воронцова.

– Именно, – Шаврин чуть подался к ней и шепнул: – Считайте это проверкой вашей… хм… деликатной договорённости.

Разумеется, отказать Императрице Варя не посмела бы, даже не будучи вовлечённой в тайное общество. Теперь же на кону стоял некий государственный секрет, опасный до такой степени, чтобы убивать из-за него художников и похищать маленьких девочек. Устраивать переполох с поисками было рискованно. А вот возложить на плечи обыкновенной институтки – вполне оправданно. И если это проверка, Варя обязана её пройти.

– Неужели Мария Фёдоровна столь высоко ценит мои способности?

– Я бы даже сказал, питает очень большие надежды. Прошу, не подведите.

– Сделаю всё, что в моих силах, чтобы оправдать ожидания Её Императорского Величества, – Варя сглотнула, поборов дрожь в голосе. – Но что же будет с милой Кэти?

Шаврин посмотрел на девушку долгим, оценивающим взглядом. Решал, стоило ли посвящать Воронцову в детали. Вероятно, счёл, что это ни к чему, поэтому ответил весьма коротко:

– Её, разумеется, ищут, но существует прискорбная вероятность, что вашей юной подруги в живых уже нет.

Глава 3

Вся эта история виделась Варе бесконечно возмутительной, а особенно та её часть, в которой оказалась замешана безвинная девочка.

Кэти украли из-за каких-то бумажек, пускай и сколь-либо ценных, но ни одна бумага наверняка не стоила жизни ребёнка. Девочку, вероятно, мучили, выпытывая месторасположение тайника, которого она могла и не знать. Столь прямолинейные слова пристава о том, что Кэти убили, не напугали Варю. Нет. Они её разозлили. Всколыхнули в душе глубокий протест, который Воронцова смогла усмирить лишь благодаря строгому воспитанию в Смольном: когда нужно, она отлично умела прятать чувства за безупречной учтивостью.

Отказаться от возложенного на неё поручения Варя тоже не посмела. Раз Её Императорское Величество приказала, значит, содержимое тех документов способно сгубить гораздо больше душ, чем уже сгубило. Однако и от размышлений о пропаже Кэти отделаться было попросту невозможно.

Шаврин покинул институт. Воронцова послушно возвратилась к занятиям. Но она решила не только искать тайник с документами, но и приложить все усилия, чтобы выяснить, кто именно похитил Кэти. Варя отрицала малейшую вероятность её гибели, что бы там ни думали приставы. От мимолётной мысли о том, что в эту минуту над девочкой издевались, ей становилось дурно.

На уроке немецкого Воронцова попросилась выйти, сославшись на внезапное головокружение и необходимость срочно умыться. Оскар Генрихович девушку одну не отпустил, отправил с ней Эмилию Драйер и велел идти в лазарет, если Варе вдруг станет хуже.

В умывальной комнате никого более не было. Один из неплотно закрытых кранов, потемневших от времени, ронял звонкие капли в керамическую раковину, покрытую желтоватыми подтёками от воды. Такие же скорбного вида раковины тянулись рядком вдоль стены до самого окна. Серо-голубая штукатурка местами потрескалась от сырости и осыпалась. Кафельные плитки покрывали пол лишь под умывальниками и обрывались узкой, грязноватой решёткой водостока, призванной сберечь от случайных брызг паркет. Рядом на крючках висели жёсткие вафельные полотенца. На противоположной стене имелись вешалки для одежды. Напротив окна стояли запертые на ключ шкафы с чистыми полотенцами, щётками и мылом. В углу на табуретке высилась стопка жестяных тазов и вёдер. Рядом располагалась неплотно прикрытая дверь в уборную. Никаких тебе роскошеств и особых удобств. Даже зеркало было всего одно: узенькое и мутное, висящее промеж шкафов.

Едва подруги оказались возле умывальников и Варя повернула скрипучий кран, Эмилия тотчас с тревогой спросила, заглядывая ей в лицо:

– Варенька, вы не заболели? Вы ужасно бледны.

Воронцова смочила ладони холодной водой и приложила их сначала ко лбу, потом к глазам, а затем к щекам.

– Вовсе нет. Просто страшно переживаю за Кэти, только и всего.

Эмилия нервно накрутила на палец кончик рыжей косы.

– Это всё из-за пристава? – осторожно спросила она. – Нам сказали, он с вами в сад выходил, чтобы с глазу на глаз поговорить. Марья Андреевна потом вас спрашивала, вы ей ничего конкретного не рассказали. Он вас чем-то напугал? – и без того большие глаза Драйер вдруг распахнулись ещё шире, и девушка сбивчиво затараторила, на немецкий манер произнося слова, что случалось всякий раз, когда Эмилия Карловна беспокоилась: – Не думают ли в упг`авлении, будто это из-за вашего последнего г`азговор-р-ра Ка́ти пг`опала?

Варя улыбнулась подруге грустно и виновато. Открыть правду Эмилии она не могла, несмотря ни на какие обстоятельства их дружбы, но и держать взволнованную подругу в неведении ей казалось предательством, поэтому Воронцова ответила:

– Не тревожьтесь, прошу вас. Иван Васильевич лишь пытался выяснить некоторые детали, о которых спрашивать при нашей строгой классной даме он бы не решился. И я с радостью ему помогла всем, чем могла в меру своих сил. Это мой гражданский долг, а ещё святая обязанность перед нашей милой Кэти. Сделай добро, дабы делать добро, а не ради того, чтоб приобресть похвалу или благодарность﻿[12]. Но, вы правы, любезная моя Эмилия, вся эта ситуация бесконечно меня пугает. Я страшно беспокоюсь за неё.

Варя снова умылась холодной водой, а Эмилия сходила за полотенцем и подала ей.

– Ничего удивительного, знаете ли, – спокойнее произнесла она. – Я и сама постоянно о ней думаю. Рядом река, в конце концов, – Драйер зябко повела плечами. – Стылая октябрьская река. А Кэти – ребёнок. Вон, даже взрослые тонут в холодной воде. Не глядите так, Варенька. От отца я однажды слышала рассказ о том, как его друг плавал по весне где-то в озере под Дрезденом, так у него вдруг свело ногу, и он утонул. А папа говорил, что тот пловцом был отменным. Все эти размышления кого угодно до нервного срыва доведут.

Эмилия перекрестилась.

Варя промокнула лицо. Она сомневалась, что девочка действительно могла просто утонуть, но вариант с похищением по воде не отрицала. Говорили, что собаки потеряли след. Быть может, Кэти посадили в лодку и увезли как раз таким способом?

С другой стороны, тайник Челищевой (или вернее говорить Вудвилл?) собаки тоже не отыскали. Либо он вовсе не в институте, либо там, где собачьи носы ничего не почуют. В таком месте, где некий сильный запах перебивает все прочие. Быть может, в лазарете? Нет. Маловероятно, что Кэти стала бы прятать там что-либо. Сёстры милосердия наводят такой порядок, что вряд ли хотя бы сантиметр поверхностей в комнатах пропускают.

Воронцова в задумчивости возвратила полотенце на крючок.

Эмилия, вероятно, истолковала меланхоличное поведение подруги по-своему, потому как сказала:

– Что это я, право же. Вам бы отвлечься от мрачных переживаний. А ещё лучше побыть там, где наши mesdames не стрекочут беспрестанно, как сороки. Да только где такое место отыскать?

Варя резко развернулась к Драйер и выдохнула одно лишь слово:

– Библиотека!

– Библиотека? – Эмилия часто заморгала. – Возможно, вы и правы. Там, даже если и народу много, всегда по правилам тихо.

Варя рассеянно кивнула, но сама подумала о другом: о книжной пыли, запахах старой бумаги, духоте и нашатырном спирте, которым библиотекари обрабатывали особо древние издания для сохранности. Да и вообще отыскать один конкретный конверт среди множества полок с книгами – задача невероятно трудная как для ищейки, так и для постороннего человека. Вот только Воронцова не была совсем уж посторонним человеком. Она знала Кэти, пусть не слишком близко, но достаточно хорошо, чтобы предположить, где та могла устроить секретное место. Во всяком случае, стоило попытаться.

– Эмилия, душенька, – Варя оживилась, – а правда, почему бы нам не попроситься сегодня в библиотеку после занятий? Выполним наши домашние задания в тишине. Быть может, даже почитаем что-нибудь развлекательное.

Книг, которые могли бы сойти за «развлекательную» литературу, в институтской библиотеке хранилось не столь уж много. Однако Эмилию Карловну это не смутило.

– Извольте, я не против, – Драйер весело улыбнулась и подставила локоток.

Вместе под руку они возвратились в класс и провели остаток урока в приподнятом настроении, слушая, как Оскар Генрихович спрашивает перевод и то и дело обращается к Марине Быстровой. Бломберг словно пытался подловить девушку, но та старалась так, что от усердия раскраснелась. Подобное повышенное внимание было хуже всякого наказания.

Следующим уроком была нелюбимая всеми химия у строгого Петра Семёновича Ермолаева. Но даже к нему Мариночка поспешила как на праздник.

Варя не рассматривала возможности того, что тайник где-то в кабинете химии, потому что Ермолаев настоящие опыты девушкам никогда не доверял. Он либо демонстрировал химические реакции сам, либо вовсе ограничивался устным рассказом. Все реагенты у него хранились под замками и под строгим учётом. Лишний раз он даже спиртовую горелку не доставал. Всё обучение интереснейшей из наук, как справедливо казалось Воронцовой, у них сводилось к зубрёжке учебника и решению бесконечных уравнений и задач. А ещё, пожалуй, постоянным упрёкам «Ермолайки» (так в отместку за строгость прозвали его промеж собой смолянки). Пётр Семёнович полагал, что юные девицы не способны по достоинству оценить столь благородную и обстоятельную науку.

Воронцова увлекалась чтением зарубежных научных журналов и пару раз пыталась блеснуть своими знаниями, чтобы заслужить уважение Ермолаева, но тот быстро поставил её на место, категорично заявив, что новомодные изыскания непостижимы для молодых барышень вроде неё. С тех пор Варя вела себя тихо и старалась лишний раз внимания не привлекать.

После химии они с Эмилией подошли к Марье Андреевне и попросились в библиотеку. Девушки прямо сказали, что хотели бы позаниматься в тишине, потрясённые последними событиями в институте. Ирецкая хоть и смерила Воронцову проницательным взглядом, но отказывать не стала. Лишь велела к ужину явиться в столовую без опозданий. В противном случае их ожидает строгий выговор. Пропускать трапезу никто не собирался, поэтому подруги поблагодарили классную даму, исполнили грациозные реверансы и пошли прямиком в заветное царство книг и пыли, пока строгая наставница не передумала.

Библиотека в Смольном казалась не просто обширной, но грандиозной. Однако по большей части состояла из потрёпанных томиков русской и зарубежной классики, строго отобранных книг на немецком, французском и английском языках, учебной литературы (в большинстве своём устаревшей) и весьма скучных и однообразных сентиментальных романов вроде историй мадам Жанлис﻿[13], опять же прошедших цензуру у начальства и преисполненных нескончаемым морализаторством и нравоучениями. Встречались совсем ветхие издания екатерининских времён, которыми институт страшно гордился. Новой литературы закупали мало. Впрочем, девушкам не запрещалось привозить некоторые книги из дома (если их содержание не противоречило правилам и закону) и после чтения передавать их в дар Смольному. Кое-что из современных произведений попадало в руки к воспитанницам стараниями учителя словесности, Артура Альбертовича. Тот и сам с интересом следил за творчеством модных авторов, а ещё невзначай контролировал круг чтения своих воспитанниц. Варя с удовольствием прочла все книги по его рекомендациям.

В библиотеке рядами стояли столы и стулья. Их хватало, чтобы разместить большое количество воспитанниц разом. Для занятий в вечерние часы на столах имелись электрические лампы. А внимательная и строгая Зинаида Карповна, одна из пожилых библиотекарей института, всегда готова была прийти на помощь в поисках нужной книги. Она категорически не приветствовала, когда девушки копались в изданиях или оставляли их где попало, осуждала шум и чрезмерное шебуршение, за порчу книги могла лишить допуска в библиотеку, а за смех и вовсе имела право с позором выгнать из своей святая святых.

Варя и Эмилия со всем почтением поздоровались с ней и сказали, что хотели бы позаниматься.

– Извольте, барышни, – великодушно позволила Зинаида Карповна, пристально взглянув на девиц поверх очков. – Но не смейте громко разговаривать.

– Oui, chère madame﻿[14], – с покорной улыбкой шепнула Драйер и потянула Варю за собой вглубь помещения.

Подруги миновали несколько занятых столов, за которыми «голубые» смолянки корпели над сочинениями на французском, обложившись словарями и книгами, и выбрали места подальше от них.

Электрические лампы с литыми абажурами из зеленоватого стекла приятно рассеивали тёплый свет. День выдался пасмурный, хмурые осенние сумерки тлели за окнами, но в библиотеке царил свой особый уют. Он успокаивал и навевал лёгкую сонливость. Шелест страниц и скрип перьевых ручек по бумаге лишь усиливали эти ощущения.

Пока Эмилия без пылкого энтузиазма выбирала между арифметическим задачником и учебником географии, Варя шепнула ей, что пройдётся вдоль книжных шкафов, чтобы выбрать книгу для чтения на досуге.

Воронцова тихонько выскользнула из-за столов и медленно двинулась мимо полок. Однако размышляла она вовсе не о литературе, а о том, могла ли Кэти устроить тайник именно здесь.

Но чем дольше Варя разглядывала потёртые корешки, тем сильнее сомневалась.

Во-первых, даже если книги и обрабатывали от плесени, то никакого намёка на химические запахи не было. Следовательно, ничто не помешало бы собакам отыскать таинственные документы.

Во-вторых, здесь постоянно кто-нибудь находился: библиотекари, прислуга, другие девочки, в конце концов. Совершить что-либо тайком казалось Варе задачей весьма непростой. Даже теперь, когда она просто выбирала книгу, Зинаида Карповна то и дело поглядывала на неё со своего поста, не говоря уже о любопытных «голубых» смолянках. Кэти – робкое дитя – вряд ли набралась бы смелости настолько, чтобы прокрасться сюда ночью или же прятать важные бумаги при всех.

В-третьих, если хорошенько представить себе ситуацию, то попросту глупо устраивать тайник с ценными документами в столь людном месте, вроде библиотеки или общего дортуара, где в любой момент на них могут случайно наткнуться другие воспитанницы.

Варя как бы невзначай заглянула между шкафами. Прикинула, могла ли Кэти поставить лесенку и забросить конверт наверх (но тогда у неё не хватило бы роста, чтобы его оттуда быстро достать в случае крайней необходимости). Воронцова оценила зазоры между мебелью и полом. И едва не расплакалась от досады. Книг было слишком много, чтобы заглянуть в каждую. Прочих же удобных мест (особенно скрытых от любопытных глаз) не наблюдалось вовсе.

Варя попыталась представить себе, в какое издание она бы спрятала важный конверт, будь она на месте Кэти. На ум пришли книги на английском и альбомы с фотографиями из Лондона, коих было всего два. Оба лежали на своих местах. Но внутри не обнаружилось ничего постороннего.

Варя успела убрать альбомы на полки, когда боковым зрением заметила идущую к ней Зинаиду Карповну.

– Варвара Николаевна, я могу помочь в ваших поисках? – эта степенная пожилая дама обладала удивительным свойством говорить полушёпотом с такой разборчивостью, будто была отдающим приказы генералом. – Вам требуется нечто определённое? Не стесняйтесь обратиться за советом.

Досада, связанная с тем, что ей помешали, тотчас сменилась у Вари облегчением из-за посетившей её внезапной идеи. Она взяла библиотекаршу под руку и степенным шагом повела подальше от столов, за которыми писали сочинения младшие девушки.

– Ах, Зинаида Карповна, любезная моя, вы меня простите, но я вдруг подумала про нашу бедняжку Катеньку Челищеву, – встревоженным шёпотом призналась девушка. – Какой же кошмар всё-таки.

Женщина поначалу нахмурилась, но затем её лицо приобрело печальное выражение.

– Вы правы, несчастное дитя. Спаси её Господи.

Зинаида Карповна набожно перекрестилась.

– Я вот смотрела на книги сейчас и подумала, а что, если она брала что-то читать и настолько очаровалась, что решила повторить описанное в истории? – вкрадчиво продолжала Варя. – Она всё же ребёнок. Причём весьма впечатлительный. Вдруг мы с вами этой внезапной догадкой можем помочь в её поисках, кто знает?

Женщина остановилась. Поправила очки. Взглянула так серьёзно, что Воронцова ожидала услышать нравоучение. Однако вместо этого Зинаида Карповна задумчиво произнесла:

– Знаете, я заглядывала в карточку Челищевой, когда стало известно о её пропаже. То, что читает девочка, составляет весьма полный её духовный портрет.

– И что именно она читала, позвольте спросить? – с волнением уточнила Варя.

– В том и дело, что ничего примечательного. Программную литературу и сказки о животных. При этом в библиотечном зале она читала мало. Чаще всего брала книги в дортуар, но всегда исправно возвращала в срок, не рвала и не пачкала их никогда. Никаких историй о побегах, приключениях и прочем в руки не брала.

Воронцова поймала себя на том, сколь острую досаду вызывает в ней это упоминание Кэти в прошедшем времени. Словно Зинаида Карповна уже твёрдо решила для себя, что девочку они более не увидят. Даже читательскую карточку проверила, будто хотела удостовериться, что за Челищевой задолженностей нет, а сбежала она вовсе не из-за испорченной книги или страха перед суровой библиотекаршей, которая могла нажаловаться на неё. С Зинаиды Карповны спрос был маленький.

– А не помните ли, какая у Катеньки была любимая книга? – без всякой надежды спросила Варя.

– Увы, не припоминаю, но могу посмотреть в карточке, что Челищева брала чаще всего, если вас это успокоит. Ступайте за мной.

Воронцова уловила в голосе женщины лёгкое раздражение, но не подала виду, что заметила это недовольство.

Любимой книгой Кэти, согласно формуляру, оказались иллюстрированные сказки Пушкина с красивыми картинками. Её девочка брала трижды только за прошлый год. Однако сейчас книги на месте не оказалось.

– Её постоянно берёт кто-нибудь из младших девочек. Уж очень красивое издание, – вспомнила Зинаида Карповна. – Там совершенно восхитительная Царевна-лебедь, а ещё Золотой Петушок на обложке золотой краской нарисован.

– Да, я знаю эту книжку. – Варя улыбнулась, а сама разочарованно решила, что в подобное издание никто бы ничего прятать и не подумал. – Сама брала множество раз. Мы её вслух друг другу читали перед сном.

Воронцова мельком заглянула в читательскую карточку Челищевой через плечо Зинаиды Карповны, но ничего примечательного и вправду не заметила. Сплошь программные материалы и сказки, а их мог взять кто угодно в любой момент.

– Печально всё это. Очень печально, – посетовала Зинаида Карповна, убрав карточку Челищевой обратно в ящичек картотеки. Но едва он закрылся, как она подняла пристальный взгляд на Варю. – Но вы вроде хотели заниматься? Быть может, возвратитесь к своему классу, если передумали? Полагаю, все эти посторонние переживания не пойдут на пользу вашему хрупкому душевному равновесию.

Воронцова не считала своё душевное равновесие столь уж хрупким, а переживания за Кэти – посторонними или напрасными, однако спорить с Зинаидой Карповной не посмела. Варя поблагодарила женщину и возвратилась за стол к Эмилии, которая с печальным лицом страдала над задачей. Она снова окинула взглядом библиотеку и, окончательно утвердившись в умозаключении, что хуже места для тайника просто не придумать, принялась помогать подруге.

Глава 4

В воскресенье старшие воспитанницы в сопровождении классных дам отправились на службу в Смольный собор.

Девушек весьма часто вывозили на богослужения в храмы Петербурга, если в этот день в институте не намечалось важного родительского дня или праздника. Либо, напротив, если православный мир радовался собственному церковному празднеству. Смолянки знали историю многих соборов и церквей, разбирались, где поёт лучший в России хор, понимали тонкости богослужений. Каждая имела свой любимый храм. Но все девушки без исключения с особым почтением относились к монастырю и Смольному собору, в котором бывали чаще прочих мест.

Варя исключением не была. Она питала искреннюю привязанность к православным традициям и с пониманием относилась к требованиям общества, кои, на её вкус, было весьма непросто сочетать. От благородной девушки ждали христианских добродетелей одновременно со светскими нормами поведения. Дополнением шли разговоры о женском образовании, роли женщины в семье и её правах. Всё вместе бурлило опасной, гремучей смесью и грозилось рано или поздно выплеснуться через край.

Воронцова не сомневалась, что так и будет однажды. Ну а пока она надела скромное светское платье зелёного цвета, поверх него – пальто, а голову покрыла таким же белым платком, как и её подруги, и отправилась на службу. В искренней надежде, что церковная благодать приведёт её мысли в порядок.

Идти от института до монастыря, а оттуда – в собор было совсем близко. На улице девушки разбились на пары. Начало октября выдалось сырым и прохладным, изо рта клубами рвался пар, и смолянки наверняка бы весело притопывали, жались друг к дружке, взявшись под руки, и смеялись, чтобы согреться, если бы не наставницы, которые к походам в храм относились с особой строгостью.

Марина Быстрова, заспанная и хмурая, хотела было присоединиться к Варе в общей веренице, но шустрая Эмилия обогнала её, пока Мариночка слегка замешкалась, отвечая на какой-то вопрос Нади Шагаровой. Драйер встала подле Воронцовой, натягивая на ходу тёплые перчатки.

– Еле вторую отыскала сегодня, – шепнула она Варе, не замечая гневного взгляда Быстровой, которым можно было запросто поджечь бумажку через лупу, вроде солнечного луча в погожий летний день. – Думала уж, потеряла. А она в шляпке оказалась. Представляете? Когда я её туда сунула, ума не приложу.

Эмилия добродушно улыбнулась и слегка наморщила маленький веснушчатый нос. Варя ответила ей такой же весёлой улыбкой, а сама вдруг почувствовала себя бесконечно виноватой, что волею случая отвернулась от Мариночки, с которой прежде была неразлучна. На месте Быстровой она бы тоже наверняка сердилась и ревновала. Стоило приложить усилия и собрать их прежнюю компанию: сестёр Шагаровых, Марину и её саму, но добавить к ним ещё и Драйер, которая оказалась весьма хорошей подругой. А ещё после сентябрьских событий Эмилия отдалилась от своих прежних товарок, и те, кажется, того совершенно не замечали. Бросить Драйер одну Варя просто не посмела бы. Однако все её мысли занимали поиски тайника и самой Кэти.

Варя мельком оглянулась и обнаружила, что Быстрова уже встала в пару с Евдокией Малавиной – высокой блондинкой с вытянутым лицом и водянисто-серыми глазами, за которой с детства закрепилось ласковое прозвище Додо. К несчастью, Малавина обладала ворчливым и нудным характером, а ещё способностью утомить своими замечаниями любого. Однако Мариночка вовсе не выглядела несчастной в паре с ней. Кажется, даже отвлеклась от негодования по отношению к Драйер.

Наконец все старшие смолянки построились и двинулись следом за наставницами. Когда настал черёд класса Ирецкой, Варя подавила зевок и шепнула Эмилии:

– Порой мне кажется, что со всеми этими правилами и построениями я куда более похожа на своего старшего брата-офицера, чем мне хочется.

Эмилия тихонько хихикнула и кивнула.

– Представим, что мы солдаты на марше? – едва слышно спросила она.

– Уж лучше герои, которые возвращаются с победой.

– Впрочем, не стоит, – Эмилия вдруг заметно погрустнела. – C’était une idée stupide﻿[15].

– Pourquoi﻿[16]?

– Потому что в мире неспокойно. Папенька писал. Говорит, Европа, как пороховая бочка. Того и гляди взлетит на воздух. Если в институте вдруг будут обыски, ничего не прятать. А ещё лучше от лишних вещей вообще избавиться и внимания не привлекать, потому что он немец.

К концу своего признания Драйер сделалась окончательно несчастной.

– Вздор, – Варя мотнула головой. Она старалась говорить как можно тише, чтобы прочие девушки их не слышали, но, кажется, негромко переговаривались все, расценивая дорогу в храм как крайне приятную прогулку. – Ваш папенька уже давно обрусел. На вашей маме женился. Столько лет России прослужил. Ни вас, ни его подозревать не в чем. Тем более в политических интригах. И никто у вас ничего искать не станет.

Эмилия неуверенно повела плечами.

– Пожалуй, соглашусь с вами, Варенька. Но разве папу подобными речами убедить? Он волнуется. Газеты читает. В собрание ходит. Слушает там разговоры, от которых волнуется ещё крепче. Маменьку беспокоит. И меня. Твердит, чтобы я не высказывалась. А мне и нечего высказываться. Я, если желаете знать, не столько обысков боюсь, сколько необходимости расстаться с дорогими сердцу немецкими вещицами, которые мне бабушка прислала.

– Вы всегда можете спрятать любимые безделицы у меня, – с ободряющей улыбкой заверила её Воронцова, а потом вдруг спросила, словно спохватившись: – А представьте, что вам нужно спрятать нечто очень ценное лично для вас в институте, какое место вы бы для этого выбрали?

Эмилия задумчиво нахмурилась.

– Смотря что мне предстоит прятать.

Варя притворилась, будто вовсю сочиняет, потянула с минуту, а потом предположила вслух:

– Допустим, папино письмо на немецком.

– Но он никогда мне на немецком не пишет, – горячо возразила Драйер.

– Я же сказала, допустим. Пусть это будет… любовная записка от тайного поклонника, – Воронцова кокетливо поиграла бровями.

Эта шутка подняла Эмилии настроение, словно той и вправду предложили спрятать послание от кавалера. Девушка зарумянилась и принялась шёпотом перебирать подходящие места:

– В матрас, конечно, нельзя. Отыщут сразу. В одном из классов, может? Или в дортуаре, в ножке стула, чтобы всегда под рукой было.

– У нас не бывает полых ножек у стульев, – развеселилась в ответ Варя. – Думайте ещё.

– Ах, вы несносны, Варенька. Мы в храм идём, а вы воображаете такие опасные авантюры.

– Что же в них опасного? Всегда можно сказать, впервые видите эту бумажку. И мало ли на свете Эмилий.

– Ну, хорошо-хорошо. Я бы её спрятала… – Драйер глубоко вдохнула через нос, мысленно выбирая место понадёжнее. – Спрятала бы среди каких-то любимых вещей, где мне будет всегда радостно её видеть. Например, под двойное дно в шляпную коробку, где храню пудреницу, зеркальце и шпильки. Или в кабинете музыки, в папке с нотами вместо закладки. Или вам бы доверила на хранение, как моему дорогому другу.

Воронцова поймала руку Эмилии и слегка сжала.

– Я бы тоже вам доверила личное письмо без колебаний, – заверила она, а сама подумала, что хорошо бы поискать тайник среди тех вещей, которые Кэти любила больше всего. Вдруг это и не тайник вовсе, а тоже своего рода закладка в учебнике.

Варя бы ещё с удовольствием пофантазировала вслух на пару с Эмилией, но они уже пришли.

Собор, как и всегда в часы воскресных богослужений, был полон народу, охваченного одним общим чувством смирения, раскаяния и благодати. Варя искренне радовалась этим эмоциям, которые одинаково овладевали всеми: равняли людей независимо от достатка и положения в обществе. В том крылась особая, непостижимая сила церковного слова, способного усмирить всякие различия и тревоги.

Варя трепетно любила Смольный собор, который виделся ей совершенно отличным от маленьких, тесных церквушек и сумрачных старых храмов. Здесь было просторно и светло благодаря множеству больших окон, которые располагались так, что ни единого тёмного места не оставалось. Даже под высоченными сводами имелись круглые окошки, которые и в пасмурный день пронизывали помещение светом.

Легко и сладко дышалось внутри. Мерцали красные огоньки лампадок. Блестели живым, будто жидким золотом свечи. Скорбно и одухотворённо глядели на прихожан лики с икон. Тонко пахло горелым фитилём, воском и ладаном. Всё это складно, торжественно и так верно переплеталось в единую картину.

Варе отлично помнился один примечательный случай из её детства, когда все младшие Воронцовы гостили летом у бабушки в имении. В маленькой деревенской церкви, битком набитой прихожанами, нечем было дышать. Стоявший близко к зажжённым свечам мальчик-гимназист вдруг побледнел, закачался и упал в обморок от нехватки воздуха. Его быстро привели в чувство и проводили на улицу. Он, бедняжка, от стыда раскраснелся и не смел поднять глаза на хлопотавших вокруг женщин. Кому-то этот случай показался забавным, но Варе было ужасно жаль того мальчика. С тех пор во время богослужений она не только молилась, но и невзначай приглядывала за младшими братьями, а сама старалась не вставать близко к кадилам﻿[17], в которых перед иконами рядами горели свечи, чтобы ненароком не закружилась голова.

В Смольном соборе подобной духоты не бывало. Даже сегодня, когда народу внутри собралось порядочно, воздуха и места хватало всем.

Священник, желтолицый и седой, обладал столь зычным, глубоким голосом, что его было слышно одинаково хорошо даже на паперти﻿[18]. Ближе всех к аналою﻿[19] стояли дети. Они глядели на него во все глаза с тем пугливым послушанием на лицах, какое обыкновенно вызывают в детях почтенные духовники. Дети крестились и клали поклоны чуть ли не усерднее взрослых.

Смолянки в одинаковых белых платках стояли ближе к клиросу﻿[20]. Они не смешивались с остальными прихожанами и не отходили друг от друга далеко, а если одна из них желала подойти к иконе, поставить свечку и помолиться, то после обязательно тихо возвращалась к остальным. Классные дамы зорко присматривали за воспитанницами даже в храме.

Стройное пение хора подчёркивало возвышенную благодать в соборе. Переливчатые, как ручейки, голоса усиливали это неописуемое, спонтанное чувство раскаяния за всё на свете, которое читалось на лицах прихожан. Запах фимиама﻿[21] и мелодичный звон кадила успокаивали душу, вселяя в неё то умиротворение, за которое Варя особенно любила православные храмы.

Сегодня все её молитвы были о милой, робкой Кэти. О Катеньке Челищевой, которую Воронцова всем сердцем желала отыскать и просила у Всевышнего сберечь, не дать сгинуть безвинному дитя в руках безжалостных и беспринципных людей, посмевших выкрасть её прямо из института.

Варя на миг зажмурилась и мысленно задала вопрос, цела ли девочка. Разумеется, никто ей не ответил, но и неприятной тревоги на сердце не было. Лишь тишина. Словно бы все её беспокойства напрасны и пусты, Ангелу Хранителю лучше знать, как позаботиться о девочке.

Воронцова подняла взор к иконостасу, а затем ещё выше – на паникадило﻿[22] над головою. Хрусталь и золото блестели в нём ничуть не тусклее, чем в люстрах во дворцах петербургской знати. Вот только символизировали паникадила вовсе не богатства и тщеславие, а Небесную Церковь, собравшую истинно верующих людей.

Её милые подруги – в эту благостную минуту сплошь смиренные – казались Варе добрыми созданиями без греха и злого умысла. Все они воспитаны в строгости. Все стыдливы и праведны, лишены жеманности и кокетства. Разумеется, Воронцова понимала, что с годами многие из них поменяются до неузнаваемости, очутившись в обществе. Но сейчас все они так хороши, что не хочется верить, будто кто-то мог оказаться причастен к пропаже Кэти или взять на душу иной грех.

Эти размышления под чтение молитв и пение хора вдруг прервались сами собой столь же внезапно, как и возникли.

Варя вздрогнула, будто ощутила спиной лёгкое прикосновение, от которого поднялись волоски на коже. Девушка напряглась и осторожно повернула голову, стараясь не вертеться слишком заметно. Такое случалось и прежде, когда, к примеру, Воронцова ловила на себе пристальный взгляд учителя, пытавшегося поймать учениц на списывании, и теперь краем глаза пыталась отыскать причину своего беспокойства. Ей пришлось оглянуться через правое плечо, чтобы наконец понять, кто же наблюдает за ней столь бессовестно вместо того, чтобы внимать богослужению с таким же благоговением, как прочие прихожане.

Он стоял чуть в стороне, возле колонны. Отросшие волосы тёмными кудрями обрамляли загорелое, молодое лицо с резкими, красивыми чертами и премилой ямочкой на волевом подбородке. Юноша был одет скромно. Графитовое пальто на нём выглядело полинявшим, а вишнёвый шейный платок видывал лучшие дни лет этак пятнадцать-двадцать назад. В опущенной левой руке он держал за козырёк снятый с головы картуз. Правой крестился, когда крестились остальные в храме. Но будто отчёта себе до конца не отдавал, что и к чему, как верующий, но малограмотный человек.

Яков. Он поймал Варин взгляд и чуть склонил голову набок. Его губы дрогнули, сдерживая улыбку.

Воронцова признала его тёплые карие глаза тотчас, как заметила. Внутри будто что-то натянулось и завибрировало, как струна. Эта мимолётная, звенящая радость сменилась испугом: узнать Якова могли и другие девушки, видевшие его прежде в сентябре. Кроме того, если он пришёл, это вовсе не значило, что повод действительно благой. Однако оставлять его появление без внимания не следовало.

Варя выждала пять долгих минут, после чего молча взяла у Ирецкой из специальной корзинки три купленные заранее свечки и пошла их ставить. Марья Андреевна на свою воспитанницу едва взглянула: знала, что та возвратится через пару минут, да и в соборе ей ничего не угрожает.

Сердце стучало в груди бешено. Варе померещилось, что голова всё же кружится от запаха ладана и воска. Только бы в обморок не упасть, как тот гимназист.

Она прошла мимо Якова и остановилась под иконой. Медленно поставила первую свечу и перекрестилась. Склонила голову.

– Варвара Николаевна, – с насмешливым укором прошептал за её плечом знакомый голос. – У вас такое лицо, словно вы мне не рады.

– Глупости, – Варя отвернулась так, чтобы её нельзя было увидеть из той части храма, где стояли прочие девушки. А ещё, чтобы Яков не заметил, как запылали у неё щёки. – Вы рискуете. Вас могут узнать.

– Мне это совершенно безразлично.

– Но мне – нет.

– В нашу последнюю встречу вы обещали мне разговор. Признаюсь, я ходил по набережной за институтом не один день. Я бы гулял и дальше, но холодает всё пуще, знаете ли. Если бы вы не посетили сегодня церковь, пришлось бы, наверное, наряжаться горничной и идти в ваш институт, узнавать, как вы поживаете и куда пропали.

Воронцова мельком глянула на его профиль, пока юноша крестился перед иконой. Пыталась понять, к чему тот клонит. Вид у него был сосредоточенный, оттого Варя и предположила вслух:

– Вы за деньгами?

– Что?

Кажется, Яков смутился. Он даже повернулся к ней от неожиданности, позабыв о всякой осторожности. На лице читалось смятение. А ещё отчётливо выделялась свежая ссадина на правой скуле. Наверняка подрался в том же трактире, где работал и над которым проживал.

– За оказанную в сентябре помощь, – напомнила Воронцова и тотчас прикусила язык, потому что к ним вплотную приблизились две пожилые дамы весьма солидного вида и, кажется, приметили их беседу.

Почтенным прихожанкам явно не понравилось вольное общение молодёжи прямо посреди священного места, но Варя торопливо удалилась от них подальше до того, как дамы успели открыть рты. Девушка остановилась у иконы, возле которой никого не было, а её одноклассницы и вовсе терялись из виду за чужими спинами.

Она дождалась, когда к ней снова присоединится Яков, и повторила вопрос:

– Я обещала вам плату за ваше содействие в минувшем месяце, вы ведь за этим пришли?

Юноша поморщился. Смял в руке картуз. Открыл рот, чтобы что-то возразить, но прошедший мимо мужчина случайно задел его плечом и принёс извинения. Когда же Яков снова повернулся к Варе, то сдержанно сказал:

– Если вы стеснены в средствах, это может подождать. Не тревожьтесь.

Девушка искоса глянула на него и мысленно отругала себя за внезапную и столь неуместную радость от встречи с Яковом, а ещё за постигшее её разочарование от осознания: дело вовсе не в его желании встретиться и поговорить, а лишь в денежном долге. Да и ни к чему им друг другу радоваться. Не друзья всё же.

– Вовсе нет, – с нарочитым безразличием прошептала Варя. – Приходите сегодня во время вечерней прогулки в сад за институтом. Скажем, к иве на набережной.

– Где бревно лежит?

Ей показалось забавным, что он помнил про бревно, однако Воронцова сдержала улыбку.

– Именно. Уверяю, что сегодня приду и отдам вам обещанную сумму целиком. Не переживайте, это в последний раз, когда вы из-за меня мёрзнете возле Невы на семи ветрах. Расплачусь, и больше не увидимся.

Яков неопределённо хмыкнул, вроде как усмехнулся. Кивнул.

– Воля ваша, барышня, – он пожал широкими плечами, а потом просто отошёл, уступая место другому прихожанину, который тоже хотел поставить свечу.

Варя сдержалась, чтобы не оглянуться Якову вслед. Отчего-то ей показалось, что она несправедливо с ним обошлась. Впрочем, если он всё-таки придёт за деньгами, она ещё сможет с ним поговорить. А к тому времени подумает, что сказать в здравом уме. Воронцова уже успела себя отругать за столь безжалостные формулировки. В конце концов, Яков ничем её не обидел, напротив, лишь заботился о ней, даже когда она не просила. А та все человеческие отношения свела к деньгам. Жестоко вышло. И её не оправдывало ни смущение, ни переживания за пропавшую Кэти, ни возложенные на её плечи поиски тайника, которые не давали покоя.

Чувство стыда, душное и навязчивое, ожило внутри, когда Варя мысленно повторила всё озвученное Яковом. Он ведь не упоминал денег вовсе. Только отметил, что хотел выяснить, куда Воронцова пропала. Беспокоился. А она про деньги заговорила… Хороша сыщица, ничего не скажешь! Внимательнее нужно быть. Не теряться, как дитя, в беседе. Иначе упустит что-нибудь действительно важное.

Девушка, наконец, перешла к третьей иконе и зажгла оставшуюся свечку.

На сей раз она мысленно попросила, чтобы у неё хватило благоразумия не испортить общение с Яковом окончательно.

Если только он сам не пожелает распрощаться навсегда. Деньги расплатиться с ним у неё были. Варя предусмотрительно попросила у матушки средств на покупку новых книг и заказ учебной литературы на японском. Кроме того, она продала подругам несколько своих французских научных журналов, через служанку заложила совершенно ненужную костяную шкатулку и во время краткой поездки домой на прошлых выходных забрала некоторые свои сбережения. Ей должно было этого хватить.

Почему-то денег было не жаль. Жаль терять человека, с которым её, если разобраться, не связывало ничего.

Быть может, они ещё будут друг другу полезны? Об этом стоило поговорить.

Варя возвратилась к подругам и встала так, чтобы Ирецкая заметила её не сразу. Специально, чтобы классная дама подумала, что Воронцова отлучалась лишь ненадолго. Но Марья Андреевна, кажется, вовсе не обратила на то внимания. Она молилась со всей искренностью глубоко верующего человека.

Глава 5

После службы в храме воспитанницы отправились в столовую. Несмотря на полуденное время, эта трапеза в расписании значилась «завтраком». Сегодня подали кулебяку с курицей и грибами, а на второе – чай и сладкие булочки с изюмом. Проголодавшаяся Варя осталась вполне довольна таким сытным меню. Витавший в воздухе аромат свежей сдобы, который они почуяли ещё в коридоре, лишь усилил аппетит.

Воронцова села между Эмилией и Мариной, что несказанно обрадовало последнюю. Промеж длинными столами, за которыми кушали смолянки, прохаживались классные дамы. Дозволялось прочесть молитву перед едой, но беседовать было нельзя, и всё же Быстрова улучила момент, чтобы радостным шёпотом сообщить Варе:

– Сегодня маменька с папенькой обещали приехать и навестить меня. Только что принесли записку от них.

– Charmante﻿[23], – улыбнулась в ответ Воронцова.

Она знала, сколь крепко Мариночка любила родителей, однако её отец, статский советник, нечасто бывал в институте, занятый служебными вопросами даже в выходные дни. Обычно Быстрову в дни визитов навещала лишь мать, и девушка не могла сдержать радости оттого, что увидит ещё и папеньку.

Марина дождалась, пока Ирецкая пройдёт мимо, и тихо спросила, чуть склонившись к Варе:

– А что же ваши, приедут сегодня?

Воронцова покачала головой.

– Папа отбыл по делам министерства, а маменька поехала к мальчикам в гимназию.

Старший брат служил в Москве и крайне редко бывал дома. У сестры теперь была своя семья и хлопоты, с нею связанные. Можно было попросить маму забрать её на выходные и навестить вместе с ней младших братьев, но внезапная пропажа Кэти и история с тайником внесли свои коррективы в Варины планы.

– Как жаль, – лицо Быстровой мгновенно приобрело опечаленное выражение. – Хотите, душенька, я возьму вас с собой? Маменька наверняка привезёт конфет. Выпьем все вместе чаю. Мои родители вам всегда рады.

Но Варя лишь ласково улыбнулась и тронула Марину за руку.

– Не тревожьтесь, mon ange. Я найду чем себя занять, уверяю. А вы проведите время с семьёй.

Она умолкла, потому как в их сторону уже шла Марья Андреевна. Наставница чутким слухом уловила чересчур долгие перешёптывания и теперь искала нарушительниц.

Воронцова сделала вид, что занята лишь булкой, которую невозмутимо разрезала и смазала внутри подтаявшим сливочным маслом из общей маслёнки, расписанной сапфирово-синими цветами гжели. Обычно девушек кормили из одинаковой казённой посуды, но в выходные и по праздникам (особенно в семейные дни во время чаепитий) порой баловали красивыми сервизами. Это всегда служило поводом для маленькой радости.

Ирецкая прошла мимо и направилась к учительскому столу, чтобы самой наконец позавтракать. Она села на такое место, с которого было отлично видно всё помещение.

Смолянки вставали рано, в шесть часов. Расписание питания в официальном регламенте обозначалось просто и чётко: в восемь утра – чай с булкой, в двенадцать – завтрак, в пять – обед, а в восемь часов вечера – снова чай. Однако многие девушки ради протеста промеж собой называли приёмы пищи на домашний манер: завтрак, обед, ужин и вечерний чай. Впрочем, особой путаницы это не вызывало.

Про питание в институтах ходили разные слухи, в основном связанные с тем, что в прошлые годы оно было весьма скудным и однообразным. Однако ситуация улучшилась. Мариинское ведомство, отвечавшее за работу учебных заведений и сиротских приютов, строго за тем следило. В последние двадцать лет меню составляли не просто исходя из выделяемых на продукты средств, но руководствуясь современными научными разработками. Учитывали белки, жиры и углеводы. Уменьшали крахмалы. Много внимания уделяли витаминам, столь необходимым растущим женским организмам в условиях повышенной умственной и физической нагрузки. Существовали запреты на некоторые продукты, вроде копчёной колбасы, но покупать еду в буфете или, скажем, получать лакомства и фрукты из дома не возбранялось.

Варя давно привыкла к питанию в Смольном и находила его весьма сносным, а порою вполне даже вкусным. Но одна и та же еда не могла нравиться всем одинаково. Кто-то не любил определённые продукты, имел непереносимости, страдал от болезней, а некоторые девушки попросту отказывались от каких-то кушаний из прихоти. К примеру, София Заревич до слёз не любила печень и даже запах её не переносила, хоть никаких предпосылок по здоровью не имела вовсе. Иные дворянки, вроде княжны Венеры Михайловны Голицыной, соблюдали моду «пренебрегать казёнщиной» и к институтской пище относились крайне критично, даже если к чаю подавали пирожное с кремом.

За порядком в столовой зорко следили классные дамы. Они не только подмечали поведение девушек за столом, но и пресекали капризы, а ещё отвечали за то, чтобы первыми выявить нездоровое состояние у воспитанниц, ведь потерю аппетита в институтах считали ключевым признаком заболеваний и расстройств. Правда, порою отличить простую прихоть от настоящего недуга оказывалось весьма трудно. Находились воспитанницы, которые умело имитировали некоторые симптомы, чтобы день-другой провести в лазарете. Это благое место смолянки промеж собой называли курортом. И горе, если правда откроется.

После завтрака девушки разделились. Одних ожидали встречи с семьями, другие же отправились проводить вакации за выполнением домашних заданий, чтением и рукоделием. Воронцова выбрала для себя последнее. Причём не случайно.

В нужном кабинете сразу после трапезы оказалось совершенно пусто. Ни единого намёка на рабочий беспорядок. Раскроенное бельё лежало на столах аккуратными стопками. На одном из манекенов красовалось намётанное платье, подколотое булавками: видимо, кто-то из девушек собирался продолжить шитьё сегодня. Но более никаких рукодельных заготовок. Все вязания и вышивки убраны по ящичкам и шкафам.

На свежевымытом полу блестела сетка невысохших капель. Она подсказывала, что уборщица ушла совсем недавно и трудится сейчас где-то неподалёку. Стоило поторопиться.

Воронцова оглянулась, убедилась, что коридор пуст, и проскользнула в кабинет. Едва ступая по влажному полу, девушка на цыпочках пробралась к тем шкафам, внутри которых в идеальном порядке хранились изделия младших воспитанниц. Среди них Варя без труда отыскала вещи Кэти. Они теснились в самом углу и будто прятались за бесхитростным имуществом остальных девушек.

На неё сиротливо взирали недовязанные варежки. Те самые, которые они хотели завершить после уроков. От одного взгляда на них сердце болезненно сжалось.

Варя закусила губу и загнала горькое чувство вины, отчаяния и страха как можно глубже, чтобы оно не мешало сосредоточиться. Каждая мелочь могла оказаться важной. Вряд ли полиция не досмотрела личные вещи Челищевой, но всё же была способна не учесть некую важную деталь, которую Воронцова и надеялась обнаружить.

Варежки, наколотые спицами на моток пряжи, напоминали диковинного ежа. Рядом возвышалась аккуратная стопка вышитых крестиком салфеток, а позади, у самой стенки шкафа, за нитками и неоконченными работами пряталась квадратная жестяная коробка от чая. Судя по надписям на английском – заграничный сувенир, в котором девочка хранила личные швейные принадлежности после того, как чай закончился.

Прежде чем достать коробочку из шкафа, Варя опасливо оглянулась. Удостоверившись, что в комнате по-прежнему никого нет, Воронцова извлекла прохладный предмет и сняла тугую крышку. Коробка оказалась лёгкой. Внутри лежало несколько маленьких бобинок с нитками, подушечка для иголок, красивый латунный напёрсток с розочкой, нить с нанизанными на неё пуговицами на манер бус и пара вязальных крючков на дне. Вот и всё. Никаких тайных посланий, двойного дна или нацарапанных под крышкой кодовых шифров. Разве что коробка до сих пор пахла чаем – пряный запах «Эрл Грея» с характерными терпкими нотками бергамота пропитал нитки.

Варя наклонилась и потянула носом. Насыщенный чайный дух, смешанный с шерстью, заставил Воронцову с наслаждением прикрыть глаза.

– Катюшенька тоже любила так делать, – раздался от дверей скорбный женский голос.

От неожиданности Варя едва не выронила коробку. Она боялась увидеть кого-то из строгих инспектрис или ворчливых учительниц, но к ней шла лишь Дарья Сергеевна Груздева, классная дама Челищевой.

Синее форменное платье, как у всех классных дам, лишь подчёркивало бледный цвет лица женщины. Глаза были красны, а маленький нос выглядел так, будто она беспрестанно и нещадно сморкалась. У пухленькой и ласковой Дарьи Сергеевны наставничество над классом Кэти стало первым в её жизни. Прежде она десять лет преподавала в Смольном французский младшим девочкам. Даже у Вари некоторое время вела уроки. С обязанностями классной дамы Груздева справлялась хорошо, с энтузиазмом. Своих маленьких mesdames любила, как родных дочерей, опекала, воспитывала и защищала. Более того, даже многие выходки непоседливой Юленьки Рубинштейн умела обращать в шутку, чтобы проказнице не досталось свыше положенного наказания.

– Pardon, madame. – Варя опустилась в реверансе и поспешила оправдаться: – Подумала довязать для Кэти варежки, которые мы с ней начали. А увидела её коробочку и не смогла не заглянуть. Знаете, в надежде, что открою крышку, а внутри подсказка, где её искать. И сразу она отыщется. И всё будет, как прежде.

Дарья Сергеевна грустно улыбнулась. Она подошла к Варе и бережно взяла из её рук жестяную посудину от чая.

– Шкатулка – так Кэти её называла. – Груздева влажно шмыгнула носом. – Говорила с обожанием: «Моя шкатулка».

Женщина закрыла крышку и ласково погладила выпуклое изображение чашечек и чайника сверху.

– Милое, сентиментальное дитя. Тихое. Безропотное. Никогда бы не подумала, что не смогу уследить именно за ней. Что упущу её.

Сердце Вари сжалось от боли. Она заметила, как глаза женщины вновь наполнились слезами, пока та в печальной задумчивости поглаживала коробочку.

– Дарья Сергеевна, вы не виноваты в случившемся, – горячо заверила её Воронцова.

– Il est possible que vous ayez tort, mon ange﻿[24], – мелодично прожурчала на идеальном французском Груздева. Она вздохнула и подняла на Варю печальный взгляд: – Я должна была оберегать Кэти, у которой на целом свете никакой родни не осталось. Обязана была показать ей свою любовь и её важность для нас всех. А вместо этого уделяла время одной лишь дисциплине. И даже не сразу заметила, что она отстала где-то по дороге между классами. Я до сих пор не могу понять, как это произошло. Они все были у меня на виду.

Последнее она произнесла совершенно бесцветным голосом.

Варя извлекла из рукава чистый носовой платок и протянула его Груздевой.

– Вот, милая Дарья Сергеевна. Примите, пожалуйста. Прошу вас, не казните себя. Вы не виновны ни в чём.

– Merci, – классная дама поставила жестяную коробку на полку и приняла платок.

– Но почему же вы полагаете, что никого у Кэти не осталось? – как бы невзначай спросила Воронцова, наблюдая за тем, как Груздева рассеянно промакивает глаза уголком платка. – У неё ведь была некая тётушка, подруга матери, если меня не подводит память.

– Тётушка? – Дарья Сергеевна коротко всхлипнула.

– Я могу ошибаться, – Варя сделала вид, что задумалась. – Кажется, Кэти называла её Анной?

– Ах, эта тётушка, – лицо Груздевой просветлело. – Так она ей не тётушка вовсе, а вправду просто подруга покойной Евгении Челищевой. Это одна англичанка, леди Анна Беатрис Хилтон, баронесса Уайтли. В Петербурге она ведёт дела покойного мужа. Своих детей у баронессы нет, но о нашей Кэти она и вправду заботилась как о родной, – классная дама указала на жестяную коробку на полке. – Катенька говорила, что именно тётушка Анна ей этот чай привозила.

Классная дама взяла себя в руки. Она возвратила платок Варе, а шкаф закрыла.

– Леди Анна Беатрис Хилтон, баронесса Уайтли, – вполголоса повторила Воронцова, чтобы лучше запомнить.

– Именно так.

– И что же? Ей сообщили о случившемся? – Варя свела вместе брови, чтобы придать лицу печальное выражение. – Представляю, как она огорчилась.

– Вероятно, – Дарья Сергеевна поджала губы. – Во всяком случае, на письмо из института она не ответила. А передававший его посыльный сказал, что баронесса выглядела растерянной и только заявила, что давно следовало отправить девочку учиться в Лондон. Лондон, представляете? Туда, где эта бесконечная сырость и ужасные запахи круглый год!

Груздева нервно сплела пальцы и пошла по кабинету в сторону корзин с бельём для штопки. Варя последовала за ней.

– Увы, никогда не бывала в Англии. Не берусь судить.

– Поверьте, не много потеряли.

Классная дама приступила к разбору корзины. Она распределяла вещи согласно повреждениям и складывала в стопочки. Воронцова помогала ей без всяких просьб, как привыкший к труду человек. Она взяла на себя чулки, у которых протёрлись пятки или имелись зацепки.

– Но, быть может, и стоило отправить Катеньку туда, – вдруг с болью произнесла Дарья Сергеевна. Её глаза вновь покраснели и наполнились слезами. Губы задрожали. – Подобное решение наверняка сберегло бы мою девочку.

Она судорожно вздохнула, и Варя отметила, какими резкими стали её движения. Пальцы у женщины мелко тряслись.

– А что за дела ведёт леди Хилтон в Петербурге? – спросила Воронцова, чтобы немного отвлечь классную даму, а заодно выяснить побольше.

– Помилуйте, Варвара Николаевна, я не знаю этого наверняка, – женщина тяжело вздохнула. – Кажется, её покойный муж чем-то торговал. Возил к нам то ли приснопамятный чай, то ли пряности. Потом стал вкладывать капитал в нашу промышленность. После его смерти всё отошло леди Хилтон. Но подробностей я не помню, да и вам незачем вникать.

– Вы правы, Дарья Сергеевна. – Варя с покорностью опустила взгляд, притворившись, что её не волнует ничего, кроме растущей горы чужих чулок. – Но, кажется, я что-то слышала об этой баронессе от маменьки. Вроде бы у неё довольно большой дом где-то на Фонтанке.

– Большой, дорогой и очень… хм… английский, насколько я знаю. – Груздева, как ярая обожательница всего французского, недовольно поджала губы. – Красивая и важная леди, у которой никогда не было времени ни навестить Катеньку в институте, ни по-человечески оформить опекунство над ней, чтобы девочка не чувствовала себя сиротой.

Варя хотела возразить, что Кэти о тётушке Анне отзывалась весьма тепло, а о своём сиротстве никогда и слова не говорила. А ещё Воронцова желала узнать побольше об этой таинственной англичанке, которая могла быть так или иначе связана с покойным отцом девочки. Баронесса наверняка была хорошо знакома с Майклом Вудвиллом, хотя могла не подозревать о его шпионской деятельности. Но раз уж они оба родом из Англии, вероятно, имели нечто общее. Здравый смысл нашёптывал Варе, что леди Хилтон способна пролить свет на исчезновение Кэти, а ещё помочь в поисках тайника, если она знала девочку настолько, чтобы разбираться в её привычках.

Впрочем, Воронцова не успела вымолвить ни слова, потому как в кабинет рукоделия пришли пятеро «голубых» смолянок вместе со своей классной дамой, Ксенией Тимофеевной. При них обсуждать столь деликатные темы не стоило. Кроме того, Груздевой удалось усмирить свой глубокий душевный надлом. Она полностью погрузилась в работу и лишь перекинулась с Варей парой фраз, чтобы дать рекомендации по починке. Про Кэти они более не говорили. Похоже, Дарье Сергеевне не хотелось лишний раз демонстрировать чувства прилюдно.

Подобрав подходящие нитки, Воронцова уселась в конце класса, поближе к окну, и занялась штопкой чулок. Однообразная, простая работа помогала ей думать. А ещё невзначай рассматривать помещение, подмечая мелочи.

Первым делом Варя пришла к выводу, что в кабинете рукоделия Кэти вряд ли бы устроила тайник. Слишком много посторонних, прямо-таки целый их поток ежедневно. Даже сама Воронцова запросто открыла шкаф и заглянула в чужую «шкатулку» со швейными принадлежностями. Что же говорить об учителях, швеях, уборщицах и просто любопытных одноклассницах. Они могли при желании сунуть нос в любой ящик или шкаф. А прятать секретные документы в закрытые на замок сундуки Кэти бы попросту не смогла. Да и наверняка отец объяснил ей, где важные бумаги оставлять не следовало.

Затем Воронцова укрепилась в мысли, что ей попросту необходимо любой ценой навестить эту баронессу. Но как напроситься на визит к незнакомой англичанке так, чтобы не вызвать подозрений, если леди Хилтон как-то замешана в пропаже Кэти?

К концу второго часа штопки у Вари появилась боль в затёкшей спине, а ещё вполне конкретная идея, каким образом лучше всего устроить подобную поездку.

Девушка отдала завершённую работу Груздевой, подсевшей к Ксении Тимофеевне и её воспитанницам. Какая-то необъяснимая, дерзкая отвага наполнила сердце Воронцовой. Она росла из болезненного чувства вины и страха за Кэти, которые ей внезапно сделались предельно понятны. Как ясны и знакомы оказались все мучившие Дарью Сергеевну чувства. Варя ведь тоже никак не повлияла на то, чтобы предотвратить пропажу девочки. Могла бы? Неизвестно. Однако же сейчас сидеть без дела она вовсе не собиралась.

Но для осуществления всех планов требовался союзник. Некто достаточно сильный и влиятельный, чтобы одного его громкого имени хватило, дабы без приглашения заявиться в дом к английской баронессе. К счастью, такой человек среди знакомых Воронцовой имелся.

В дортуаре девушка застала Эмилию Драйер и сестёр Шагаровых. Одноклассницы вслух читали друг другу учебник географии, чтобы лучше усвоить материал на завтра. Впрочем, они всё больше веселились и смеялись, пока в общей комнате не было более никого. Кажется, ни одну из них не расстраивал тот факт, что в день посещений они заняты не гостями, а уроками.

Варя была рада видеть их такими: счастливыми и беззаботными, какими и полагается быть юным девушкам. Она сделала вид, что присоединилась к подругам за выполнением домашних заданий, а сама достала бумагу и набор принадлежностей для письма и украдкой набросала записку для нужного человека – весьма благородного и обязанного Воронцовой настолько, что он просто не мог отказать ей в помощи.

Глава 6

Тихий октябрьский вечер всех оттенков грязной акварели лениво тлел над Петербургом, когда смолянки после встреч с родителями вышли на прогулку.

Чем ближе к назначенному часу, тем сильнее крепло волнение в душе Вари. Такое ощутимое, затянутое в груди тугим, необъяснимым узлом. Девушка воображала, что погода испортится, их никуда не выпустят в холодный дождь, а Яков придёт всё равно. Будет ждать, но, конечно, не дождётся. Рассердится, решит, что обманула. И непременно простудится. Из-за неё.

– Ну что за дешёвые домыслы? – шёпотом отругала себя Варя, сердито глядя в отражение. Поправила шляпку нервным, быстрым прикосновением. Отошла.

Хороших зеркал в Смольном было немного. Из соображений безопасности, а ещё по старой традиции искоренять в девушках всякое тщеславие. И это было ужасно неудобным, потому как в случае сборов у зеркала всегда скапливалась очередь. Ладно, если класс дружно собирался в театр или, скажем, в родительский день ожидал гостей, перед которыми следовало хорошо выглядеть. Но когда вот так внезапно одна из девушек третий раз подряд как бы невзначай подходила, чтобы взглянуть на своё отражение, невольно возникали ненужные подозрения, а перед Варварой и без того стояла непростая задача улизнуть от подруг незамеченной.

Вот только поделать с собой она ничего не могла. Ей казалось, что нелепая касторовая шляпка ужасно ей не идёт, придавая щекам излишнюю округлость, а в пуховом платке она выглядит ещё дурнее. Прихорашиваться никакого смысла не было, если разобраться, но и плохо выглядеть перед Яковом отчего-то ужасно не хотелось.

Варя откинула пепельно-рыжую косу за спину, решив, что так удобнее и лучше. Затем надела перчатки, одёрнула серо-зелёное пальто и последовала за подругами, которые уже потянулись к выходу говорливой вереницей. По пути Воронцова незаметно разгладила карман, в котором лежали деньги. Не хватало ещё, чтобы заветный свёрток, сооружённый из тетрадного листа и кусочка бумажной пряжи, вывалился посреди коридора.

Девушки высыпали в сад.

Жухлая бурая трава хранила сырость прошедшего дождя. Играть на ней в мяч, мочить ноги и подолы никому не хотелось. Группа смолянок во главе с Мариной Быстровой выбрала место посуше и почище, чтобы поиграть в бадминтон. Те, кто не играл с ними, либо стояли кружком и наблюдали, либо разбились на пары и разбрелись по саду на променад.

Варя понимала, что состязаться слишком долго они не смогут: с Невы дул капризный, пронизывающий ветер, который то и дело откидывал волан в неверном направлении. Девушки смеялись. Но скоро они наверняка забросят это дело и рассеются компаниями по саду, поэтому Воронцова решила поспешить.

Она воспользовалась моментом, когда Эмилия и Марина были в числе играющих, и как бы между прочим сказала своей однокласснице, высокой и нескладной Евдокии Малавиной:

– Пожалуй, догоню Шагаровых и Софию. Хочу немного пройтись.

– Ступайте, душенька, – утомлённо протянула Додо, не взглянув на Варю. – Здесь всё равно сплошная тоска.

Варвара пропустила меланхоличное замечание мимо ушей. Евдокия Аркадьевна, дочь уважаемого генерал-майора Малавина, отличалась ворчливым нравом и удивительным внешним сходством с отцом, которое, увы, нисколько девушку не красило. Додо всё вокруг виделось скучным и не таким, как полагается, но Варя знала её с детства, поэтому ничему не удивлялась.

Воронцова сделала вид, что и вправду пытается нагнать подруг, которые уже ушли в ту часть сада, где густо росли яблони. Однако на нужной дорожке Варя замедлилась, а затем и вовсе присела подле мокрой скамьи, чтобы поправить шнурок на ботинке. Дождавшись, когда не заметившие её подруги уйдут ещё дальше, Воронцова мельком оглянулась и, убедившись, что позади никого, свернула на тропинку между пожелтевшими кустами.

Здесь дорожка вела вглубь сада и чуть под уклон, к набережной, куда в такую сырость никто из девушек не ходил, чтобы случайно не промочить ноги или не испачкать обувь. Кроме того, сюда порой забредали люди со стороны монастыря. В основном это были гуляющие с детьми женщины, монахини или пожилые дамы, пахнущие касторкой и тяжёлыми духами. Но после событий сентября девушкам вовсе запретили ходить к Неве, поэтому Варя шла без опаски быть пойманной, пусть и с лёгкой тревогой в душе.

Из головы не шли ни судьба бедной Кэти, ни поиски документов, ни неминуемая встреча с Яковом. И чем больше Воронцова размышляла, тем сильнее крепло беспокойство.

Варя сердито покачала головой, стараясь прогнать страшные образы. Она слишком многого не знала. Даже не подозревала о том, кем был родитель Катеньки на самом деле. Кэтрин Вудвилл, вернее. Кто бы мог подумать! А с виду обычная русская девочка, и не скажешь об английской крови, если не задумываться.

На пути раскинулась грязная лужа, в которой унылыми корабликами плавали опавшие листья. Воронцова перепрыгнула её с девичьей лёгкостью, за что в институте её непременно осудили бы и сделали выговор. К счастью, никто этого не видел. Варя слишком спешила, чтобы следовать всем правилам беспрекословно.

– Нет, если подумать, предпосылки были, – пробормотала она себе под нос, перепрыгивая лужу поменьше. – Страстная любовь Кэти к чаю, например. И ещё английская баронесса в числе друзей маменьки.

Воронцова умолкла, погружаясь в новые размышления. На сей раз о том, что секретные документы вообще могли храниться не в институте, а в доме той самой баронессы. Тогда всё пропало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Неслыханно и неуважительно (нем.).

Вернуться

2

Простите, пожалуйста, господин Бломберг (нем.).

Вернуться

3

Мама (франц.).

Вернуться

4

Мой ангел (франц.).

Вернуться

5

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

Вернуться

6

Спасибо (франц.).

Вернуться

7

Валянные преимущественно из бобровой шерсти шляпы (лат. castor – бобер) (прим. авт.).

Вернуться

8

Дамы (франц.).

Вернуться

9

Без сомнений (франц.).

Вернуться

10

Боже мой (франц.).

Вернуться

11

Простите? (франц.).

Вернуться

12

Цитирует Екатерину II (прим. авт.).

Вернуться

13

Стефани́-Фелисите́ Брюлар, графиня де Жанли́с, маркиза де Силлери – французская писательница, чьи сентиментальные романы пользовались большой популярностью в Европе.

Вернуться

14

Да, дорогая мадам (франц.).

Вернуться

15

Это была глупая идея (франц.).

Вернуться

16

Почему? (франц.)

Вернуться

17

Кади́ло – сосуд, который используют в богослужении для сжигания ладана.

Вернуться

18

Паперть – крыльцо перед входом в церковь, не покрытое кровлей, внешний притвор.

Вернуться

19

Аналой – высокий столик с покатой столешницей, подставка для икон и книг.

Вернуться

20

Клирос – возвышенность в православных храмах, где во время богослужения находятся певчие.

Вернуться

21

Фимиам – дым, образующийся при сжигании ладана.

Вернуться

22

Паникади́ло – большая люстра со множеством свечей (в настоящее время – электрических лампочек), висящая в центре православного храма.

Вернуться

23

Чудесно (франц.).

Вернуться

24

Возможно, вы ошибаетесь, мой ангел (франц.).

Вернуться