История моего пленения индейцами Сиу
Фэнни Келли

Переводчик А. Ю. Нефедов

© Фэнни Келли, 2025

© А. Ю. Нефедов, перевод, 2025

ISBN 978-5-0068-4790-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Офицерам и солдатам

Одиннадцатого Огайского кавалерийского полка —

за их неустанные и отважные усилия помочь моему мужу

в моём освобождении;

и офицерам и солдатам

Шестого Айовского кавалерийского полка —

за проявленную ко мне доброту после моего выкупа

и возвращения в форт Салли, – эта повесть с любовью

посвящается

Введение

Лето 1864 года стало периодом необычайной опасности для отважных первопроходцев, искавших себе дом на Дальнем Западе. После ужасающей резни в Миннесоте в 1862 году и последующих карательных экспедиций под командованием генералов Салли и Сибли в 1863 году, в результате которых индейцы были оттеснены от тогдашних западных границ цивилизации в Айове, Миннесоте и белых поселениях Дакоты в долине Миссури, великие пути переселенцев в Айдахо и Монтану вновь стали ареной жестоких нападений; и из-за дикого, почти недоступного характера местности преследование и наказание нападавших были невозможны.

Я была членом небольшой группы переселенцев, которая была атакована превосходящими силами враждебных Сиу. Это привело к гибели большой части отряда, моего пленения и ужасному пятимесячному заключению.

О моих захватывающих приключениях и испытаниях в это временя ужаса и лишений я намерена рассказать простым, неприукрашенным языком, надеясь, что читатель больше заинтересуется фактами о привычках, нравах и обычаях индейцев, а также об их обращении с пленниками, чем теоретическими рассуждениями и изысканными фразами.

Необходимо дать некоторое объяснение публике за задержку в публикации моего повествования. На основе записей, которые я вела в период моего плена, я уже подготовила работу для печати, однако рукопись была похищена и издана без моего ведома; но распространение книги было остановлено до того, как она поступила в продажу. Преодолев множество препятствий, я наконец сумела собрать разрозненные фрагменты и, с помощью памяти, запечатлевшей пережитое так, как, молюсь, не доведётся испытать ни одному смертному, имею возможность представить результат на суд, как я надеюсь, благосклонной и понимающей публики.

В плену у Сиу

Глава I
Ранние годы – От Канады до Канзаса – Смерть моего отца – Мой брак – «Эй, в Айдахо!» – Переправа через реку Платт – Гроза.

Я родилась в Оррилии, Канада, в 1845 году. Наш дом стоял на берегу озера, и там, среди приятных окрестностей, я провела счастливые дни раннего детства.

Годы с 1852 по 1856-й стали свидетелями, пожалуй, самой массовой иммиграции, которую когда-либо знал Запад за сопоставимый период времени. Те, кто уехал раньше, присылали своим друзьям такие удивительные рассказы о плодородии почв, быстром развитии края и о том, как легко там сколотить состояние, что «западная лихорадка» стала почти эпидемией. Целые городки в старых восточных штатах оказались почти обезлюдевшими. Зажиточные фермеры, окруженные, казалось бы, всеми удобствами, о каких только можно мечтать, жертвовали домами, в которых их семьи жили поколениями, и со всем своим мирским скарбом поворачивали лица к заходящему солнцу. И с какими же высокими надеждами! Увы! Как немногие, в сравнении, увидели их осуществление.

В 1856 году мой отец, Джеймс Уиггинс, присоединился к колонии из Нью-Йорка, направлявшейся в Канзас. Будучи благоприятно впечатлен страной и её народом, они основали город Женеву, и мой отец вернулся за своей семьёй.

Добравшись до реки Миссури по пути в наш новый дом, мой отец заболел холерой и скончался. Повинуясь его предсмертной воле, моя овдовевшая мать с нашей маленькой семьей продолжила путь в наш новый дом. Но, о! С какими же опечаленными сердцами мы вступили во владение им. Казалось, свет нашей жизни погас. Тот, кто поехал вперёд, чтобы приготовить для нас этот дом, уже не был там, чтобы разделить его с нами, и, вдали от всех прежних связей, почти в одиночестве в новой и малонаселенной стране, казалось, будто надежда умерла.

Однако Бог милостив. Он всегда готовит душу к её будущим испытаниям. Воистину, «Он стрижёт ягнёнка согласно ветру». Наша семья оставалась в этом приятном доме среди прерий, где я вышла замуж за Джозаи С. Келли. Состояние здоровья моего мужа ухудшалось, и он решил сменить климат. Соответственно, 17 мая 1864 года группа из шести человек, в составе мистера Гарднера Уэйкфилда, моего мужа, меня, нашей приемной дочери (дочери моей сестры) и двух темнокожих слуг, стартовала из Женевы с большими надеждами и приятными ожиданиями романтического и восхитительного путешествия через равнины и уверенностью в будущем процветании среди золотых холмов Айдахо.

Спустя несколько дней после начала нашего путешествия к нам присоединился мистер Шарп, методистский священник с реки Вердигрис, примерно в тридцати милях к югу от Женевы; а несколькими неделями позже мы догнали большой обоз переселенцев, среди которых была семья из округа Аллен, с которой мы были знакомы – мистер Лаример, его жена и ребенок, восьмилетний мальчик. Предпочитая путешествовать с нашим небольшим караваном, они покинули большой и стали членами нашей группы. Прибавление в лице представительницы моего пола в нашей маленькой компании стало для меня причиной большой радости и помогало развеять скуку утомительного марша.

Часы полуденного и вечернего отдыха мы проводили, готовя нашу скромную еду, собирая с нашими детьми цветы, срывая ягоды, охотясь за диковинами или с восхищенным изумлением взирая на красоты этой странной, ошеломляющей страны. Наши развлечения были разнообразны. Пение, чтение, письма друзьям дома или приятные беседы занимали наши досужие часы. Так прошли первые несколько счастливых дней нашего переселения в страну солнца и цветов. Когда солнце садилось, когда его последние лучи золотили высокие пики Скалистых гор, мы, собравшись у костров, в нашем уютном, домашнем шатре, ели с таким аппетитом, какой известен лишь тем, кто, подобно нам, вдыхал чистый воздух и жил так, как того требовала природа.

Ночью, когда наш лагерь обустраивался Энди и Франклином, нашими темнокожими слугами, он всегда располагался в одном и том же порядке, а мистер Келли выезжал на несколько миль вперёд с наступлением вечера, чтобы выбрать место для стоянки. Воздух, днём знойный и удушливый, становился прохладным и был напоён ароматом прерийных цветов, чьи прекрасные чаши ночная роса наполняла небесной влагой. Весь мир пронизывала торжественность ночи. Пение пернатых смолкло. Антилопы и олени отдыхали на холмах; не было слышно смеха шумных детей, как в обжитой стране; не было топота ног, ни суеты. Всё безмолвствовало. Природа, подобно человеку, отложила дневные труды и наслаждалась отдыхом и покоем.

Вон там, как крошечная искорка, как далёкая звезда, с дороги можно было разглядеть в темноте, простершейся над землёй, маленький костёр. Все глаза в нашей маленькой компании сомкнуты, все руки недвижны, пока мы лежим в наших уютно закрытых фургонах, ожидая рассвета нового дня. А Око, что никогда не спит, бдело над нами в нашем одиноком лагере и хранило уснувших путников.

Мистер Уэйкфилд, с которым мы познакомились после того, как он поселился в Женеве, оказался весьма приятным спутником. Обходительный и учтивый, бескорыстный и джентльмен, мы вспоминаем его с глубоким уважением.

Через реку Канзас перекинут прекрасный мост. Получасовая поездка через густой тяжелый лес, над иссиня-черной почвой неисчислимого богатства, привела нас к этому мосту, который мы и пересекли.

Затем перед нами предстала прелестная долина прерий, разрезающая густую зелень изящных склонов, где колышется высокая луговая трава, среди которой растут полевые цветы.

На сотнях акров рассыпаны эти цветы, жёлтые, пурпурные, белые и голубые, отчего земля похожа на богатый ковёр пёстрых расцветок; те, что цветут весной, имеют нежный, скромный оттенок, а в конце лета и ранней осенью одеты в великолепное великолепие. Золото и пурпур Соломона не могли бы затмить их. Казалось, природа упивалась красотой ради самой красоты, ибо лишь простые дети леса могли видеть её в этом великолепии.

Медленно текут мириады лет в её уединенных местах. Нежная весна и блистательное лето роняют свои дары из переполненных хранилищ, в то время как прыжок оленя или трель поющей птицы нарушают одинокий воздух. Небо удивительной чистоты и прозрачности. Узкие полосы и каймы леса обозначают путь извилистых ручьев. Вдали поднимаются конические холмы, окутанные мягкой дымкой тумана.

По накатанной дороге бредут переселенцы, их домашний скарб упакован в длинные крытые фургоны, запряженные волами, мулами или лошадьми; спекулянты пробираются в какой-нибудь новый городок с женщинами и детьми; и мы встречаем девушек-метисок, с тяжелыми ресницами и загорелыми щеками, бегущих рысцой на лошадях.

Я удивилась, увидев так много женщин среди переселенцев, и тому, как легко они приспосабливались к тяготам, испытываемым в путешествии через равнины. Как правило, переселенцы путешествуют без палаток, спят в фургонах и под ними, не снимая одежды.

Готовка еды среди переселенцев на Дальний Запад – занятие весьма примитивное, сковорода и, возможно, голландская печь составляют большую часть кухонной утвари. Нехватка леса является источником большого неудобства и дискомфорта, «бизоньи лепёшки» (buffalo chips) служат заменой. На некоторых станциях, где представлялась возможность, мистер Келли покупал дрова на вес, поскольку я ещё не успела достаточно привыкнуть к лишениям равнин, чтобы получать удовольствие от еды, приготовленной на огне, разожженном с помощью таких «лепёшек».

Мы переправились через реку Платт, связав вместе четыре ящика фургонов, затем загрузили эту лодку вещами, и нас переправили на другой берег примерно двадцать человек.

Мы переправлялись несколько дней. Наш скот и лошади переплыли. Воздух был тяжелым и удушающе горячим; и вот небо начало внезапно темнеть, и как раз когда мы достигли противоположного берега, вспышка молнии, подобная раздвоенному языку пламени, вырвалась из чёрных туч, ослепив нас своим светом, за которым последовал ужасающий раскат грома. За одной вспышкой и ударом следовала другая, и густая чернота нависла над нами угрожающе, почти скрывая высоты вдали и словно заключая нас в кольцо, как пленников, в долине, лежавшей у наших ног. Яркие вспышки, на мгновение озарявшие темноту, лишь делали ее мрак более пугающим, а тяжелые раскаты грома, казалось, готовы были разорвать небеса над нами.

И вдруг он обрушился на наши непокрытые головы дождём. Но что это был за дождь! Не нежные капли вечернего ливня, не заурядная гроза, а сметающая всё лавина воды, с первого же натиска промочившая нас насквозь и продолжавшая литься, угрожая, казалось, самой земле, на которой мы стояли, и искушая старую Платт подняться и объявить землю под нашими ногами своей собственной.

Пологи наших фургонов были сняты во время переправы, и у нас не было времени поставить палатки для укрытия, пока не истощится ее ярость. И потому мы были вынуждены противостоять стихии, в то время как часть нашей компании оставалась на другом берегу вздувшейся реки, а дикая сцена, которую мы с трудом могли разглядеть сквозь хлещущий дождь, окружала нас.

В жизни на открытом воздухе быстро становишься героем, и потому мы соорудили какое-никакое укрытие, когда утихшая буря дала нам возможность; и, выжав воду из одежды, волос и бровей, мы расположились лагерем с бодрой надеждой на светлое завтра, которое нас не разочаровало, как и сотни наших спутников-переселенцев, рассыпанных по пути.

Каждая наступающая суббота с благодарностью встречалась как время для размышлений и покоя; по соображениям совести и долга мы соблюдали этот день и находили удовольствие в этом. Мы проводили богослужения, совершая обряды молитвы, проповеди и пения, что вполне ценилось в нашем отрыве от дома и его религиозных привилегий.

В двадцати пяти милях от Калифорнийской переправы находится место под названием Эш-Холлоу, где взгляд теряется в пространстве, пытаясь проникнуть в его глубины. Здесь за несколько лет до этого генерал Харни прославил своё имя резнёй отряда враждебных индейцев вместе с их женщинами и детьми.

Глава II
Нападение и плен

Обоз фургонов продолжал свой путь на запад, с видениями будущего, столь же яркими, как и наши. Иногда можно было увидеть и одиночную повозку.

Наша группа была одной из многих небольших партий, переселявшихся в землю обетованную.

Тот день, когда наша обреченная семья была разбросана и перебита, был 12 июля, теплый и душный день. Палящее солнце изливало свои знойные лучи на великие Чёрные Холмы и обширные равнины Монтаны, и великая дорога переселенцев была усеяна мужчинами, женщинами и детьми, а также стадами скота, представлявшими собой целые города искателей приключений.

Мы с чувством облегчения с нетерпением ждали приближения вечера после невыносимой дневной жары. Наше путешествие было приятным, но утомительным, ибо мы провели в пути долгие недели. Медленно наши фургоны петляли через лес, окаймлявший Литл-Бокс-Элдер, и, переправившись через ручей, мы поднялись на противоположный берег. У нас не было ни мыслей об опасности, ни робких предчувствий на счёт дикарей, ибо наши страхи были развеяны постоянно получаемыми заверениями в их дружелюбии.

На заставах и ранчо мы не слышали ничего, кроме насмешек над их притязаниями на ведение войны, а в форте Ларами, где нам должна была предоставляться достоверная информация, нам вновь гарантировали безопасную дорогу и дружелюбие индейцев.

У Ручейка Подковы, который мы только что покинули и где была телеграфная станция, наши расспросы вызвали схожие заверения относительно спокойного и мирного состояния территории, через которую нам предстояло пройти. Будучи, таким образом, убеждены, что страхи наши безосновательны, мы их и не испытывали, и, как я упоминала ранее, наша маленькая компания предпочитала путешествовать в одиночку, что позволяло продвигаться быстрее, нежели ехать всем караваном.

Красота заката и окружающих пейзажей наполняли наши сердца радостью, и голос мистера Уэйкфилда в последний раз прозвучал в песне, когда он пел: «Эй, в Айдахо!». Низкий, сладкий голосок маленькой Мэри тоже подхватывал припев. В тот день она была так счастлива в своем детском веселье, как всегда. Она была звездой и радостью всей нашей компании. Мы продвигались мирно и бодро, без единой мысли об опасности, что лежала на нашем пути, подобно тигру в засаде.

Без малейшего звука или слова предупреждения, холмы перед нами внезапно покрылись отрядом из примерно двухсот пятидесяти индейцев, раскрашенных и экипированных для войны. Они издали дикий боевой клич и дали залп из ружей и револьверов в воздух как сигнал.

Это ужасное и неожиданное видение обрушилось на нас с такой поразительной быстротой, что у нас не было времени подумать, а дикари остановились и выслали часть своих людей, которые окружили нас на равных интервалах, но на некотором расстоянии от наших фургонов. Оправившись от шока, наши мужчины решили обороняться и сомкнули фургоны в круг. Мой муж считался лидером, так как был главным владельцем каравана. Несмотря на нашу малочисленность, мистер Келли был готов стоять на своём; но, используя всю силу своего влияния, я умоляла его воздержаться от боя и попытаться добиться примирения. «Если ты сделаешь один выстрел, – сказала я, – я уверена, ты предрешишь нашу судьбу, ведь они превосходят нас числом в десять раз и тут же вырежут всех».

Любовь к трепещущей девочке у моей стороны, к моему мужу и друзьям, сделала меня достаточно сильной, чтобы протестовать против всего, что могло бы уменьшить наши шансы на спасение. Бедная маленькая Мэри! С самого начала она питала неконтролируемый ужас перед индейцами, отвращение, которое невозможно было преодолеть, хотя в нашем общении с дружелюбными дикарями я старалась показать, насколько оно необоснованно, и убедить ее, что они вежливы и безобидны, но все напрасно. Мистер Келли покупал для нее бусы и много маленьких подарков у них, которые ей очень нравились, но она всегда добавляла: «Они так сердито смотрят на меня, и у них есть ножи и томагавки, и я боюсь, что они убьют меня». Неужели ее нежный юный ум имел некое предчувствие или предупреждение о ее ужасной судьбе?

Мой муж вышел вперёд навстречу вождю, чтобы потребовать узнать его намерения. Вождь дикарей немедленно направился к нему, подъехав ближе и произнеся слова: «Хау! Хау!», которые понимаются как дружеское приветствие.

Его звали Оттава, и он был военным вождем банды Огаллала народа Сиу. Он ударил себя в грудь со словами: «Хороший индеец я», и, указывая на окружающих, продолжал: «Куча хороших индейцев, охотиться бизон и олень». Он заверил нас в своих дружеских чувствах к белым людям; затем он пожал руку, и его банда последовала его примеру, толпясь вокруг наших фургонов, пожимая всем нам руки снова и снова, пока наши руки не заныли, и скаля зубы, и кивая со всяческими проявлениями доброй воли.

Нашей единственной тактикой, казалось, было выигрывать время, надеясь на приближение помощи; и, чтобы его выгадать, мы позволили им беспрепятственно делать всё, что им вздумается. Сначала они сказали, что хотели бы обменять одну из своих лошадей на лошадь, на которой ехал мистер Келли, его любимого скакуна. Совершенно против своей воли он уступил их просьбе и отдал им благородное животное, к которому был сильно привязан.

Мой муж подошёл ко мне со словами ободрения и надежды, но о! Каким отчаяньем было отмечено его лицо. Таким я мужа никогда прежде не видела.

Индейцы попросили муки, и мы дали им провизии, сколько они хотели. Муку они высыпали на землю, сохранив лишь мешок. Они разговаривали с нами отчасти знаками, отчасти на ломаном английском, с которым некоторые из них были вполне знакомы, и, поскольку мы стремились подстраиваться под их прихоти и сохранять дружеское общение как можно дольше, мы позволяли им брать всё, что они желали, и предлагали им много подарков сверх того. Погода, как я уже говорила, была чрезвычайно теплой, но они заметили, что от холода им необходимо раздобыть одежду, и попросили немного из наших запасов, что было разрешено без малейшего возражения с нашей стороны. Я, с видом небрежности, сказала, что они должны дать мне мокасины в обмен на некоторые предметы одежды, которые я только что передала им, и один молодой индеец весьма охотно дал мне хорошую пару, богато вышитую разноцветными бусами.

Наше стремление умиротворить их росло с каждым моментом, ибо надежда на помощь, прибывающую откуда ни будь, крепла, пока они медлили, и, увы! это была наша единственная надежда. Они становились всё смелее и наглее в своих действиях. Один из них ухватился за ружьё моего мужа, но, мистер Келли отогнал его.

Вожак, наконец, дал понять, что желает, чтобы мы продолжили свой путь, пообещав, что нас не побеспокоят. Мы повиновались, не доверяя им, и вскоре караван вновь пришёл в движение, причём индейцы настаивали на том, чтобы гнать наше стадо, и становились зловеще фамильярными. Вскоре мой муж приказал остановиться. Он видел, что мы приближаемся к скалистому ущелью, в мрачных глубинах которого он предвидел смертоносную атаку и откуда бегство было бы совершенно невозможно. Наши враги всё ещё подталкивали нас вперёд, но мы решительно отказались тронуться с места, и тогда они попросили, чтобы мы приготовили ужин, который, как они сказали, разделят с нами, а затем уйдут в холмы спать. Мужчины из нашей компании решили, что лучше всего устроить для них пир. Мистер Келли приказал нашим двум темнокожим слугам немедленно готовиться устроить пир для индейцев.

Энди сказал: «Кажется, уж я-то знаю, они уже поужинали;» – поскольку они ели сахарные крекеры из наших фургонов уже час или больше. Оба темнокожих были рабами у индейцев Чероки и знали характер индейцев по опыту. Их страх и ужас перед дикарями были безграничны.

Каждый мужчина был занят приготовлением ужина; мистер Лаример и Фрэнк разводили огонь; мистер Уэйкфилд доставал провизию из фургона; мистер Тейлор ухаживал за своей упряжкой; мистер Келли и Энди пошли на некоторое расстояние собирать хворост; мистер Шарп раздавал сахар среди индейцев; ужин, который они просили, быстро готовился, как вдруг наши ужасные враги сбросили маски и явили свои поистине демонические натуры. Прогремел одновременный залп из ружей и револьверов, и когда облако дыма рассеялось, я смогла разглядеть отступающую фигуру мистера Ларимера и медленные движения бедного мистера Уэйкфилда, ибо он был смертельно ранен.

Мистеру Келли и Энди чудесным образом удалось спастись бегством. Мистер Шарп был убит в нескольких футах от меня. Мистер Тейлор – я никогда не смогу забыть его лицо, когда я увидела, как в него выстрелили через лоб из винтовки. Он посмотрел на меня, когда упал замертво на землю. Я была последней, кто встретил его умирающий взгляд. Наш бедный верный Фрэнк упал у моих ног, пронзённый множеством стрел. Я припоминаю эту сцену с тошнотворным ужасом. Я нигде не видела своего мужа и не знала его судьбу, но боялась и трепетала. Окинув взглядом окружение, я, казалось, на время потеряла чувства, но я могла лишь ждать и терпеть.

У меня было мало времени на размышления, ибо индейцы быстро вскочили в наши фургоны, срывая покрытия, ломая, круша и уничтожая все препятствия для грабежа, взламывая замки, сундуки и ящики и разбрасывая или уничтожая наши вещи с удивительной проворностью, используя свои томагавки, чтобы вскрывать ящики, которые они раскалывали в дикой ярости.

О, какие ужасные зрелища предстали моему взору! Перо бессильно изобразить сцены, происходившие вокруг меня. Они наполняли воздух ужасными воинственными воплями и отвратительными выкриками. Я старалась спрятать свои страхи и вела себя как можно тише, зная, что неосторожный поступок с моей стороны может поставить под угрозу наши жизни, хотя я была почти уверена, что мы, две беспомощные женщины, разделим смерть от их рук; но с видом безразличия, на какой только была способна, я сохраняла спокойствие, надеясь продлить наши жизни, даже если лишь на несколько мгновений. Мне не дали побыть в этой тишине и мгновения, как двое самых дикого вида из банды ворвались в мой фургон, с занесёнными томагавками в правых руках, а левыми схватили меня за обе руки и грубо стащили на землю, очень сильно повредив мне ноги, почти сломав их, от последствий чего я впоследствии сильно страдала. Я обернулась к моей маленькой Мэри, которая, с протянутыми руками, стояла в фургоне, приняла её на руки и помогла ей спуститься на землю. Затем я повернулась к вождю, положила руку на его руку и умоляла его о защите для моей спутницы-пленницы и наших детей. Сначала он не дал мне никакой надежды, но казался совершенно равнодушным к моим мольбам. Частично словами, частично знаками он приказал мне сохранять спокойствие, положив руку на свой револьвер, висевший в кобуре у его пояса, в качестве аргумента, обеспечивающего повиновение.

На небольшом расстоянии позади нашего каравана показался фургон. Вождь немедленно отправил отряд из своей банды, чтобы захватить его или отрезать от нас, и я видела, как они понеслись в погоню за небольшой группой, состоявшей лишь из одной семьи и мужчины, ехавшего верхом впереди фургона. Всадник был почти мгновенно окружён и убит залпом стрел из луков. Мужчина, правивший фургоном, быстро развернул повозку и пустил еёе во весь опор, передав кнут и вожжи жене, которая прижимала к груди своего младшего ребёнка. Затем он перебрался к задней части своего фургона и стал выбрасывать ящики, сундуки, всё, чем владел. Его жена тем временем всеми силами и мыслями старалась гнать лошадей вперёд, спасаясь бегством от смерти. Индейцы к этому времени подобрались очень близко, так что они испещрили полог фургона пулями и стрелами, одна из которых прошла через рукав платья ребёнка в объятиях матери, но не причинив ему телесных повреждений. Испуганный мужчина держал индейцев на расстоянии с помощью своего револьвера, и в конце концов они оставили его и помчались обратно к месту убийства нашего каравана.

Глава III
Спасение моего мужа – Погребение убитых – Прибытие выживших на Дир-Крик – Несвоевременный бал

Когда индейцы произвели свой роковой залп в середину нашей маленькой компании, в то время как те еще готовились оказать им гостеприимство и накормить ужином, мой муж находился на некотором расстоянии от места ужаса; но, пораженный неожиданными выстрелами, он поспешно огляделся, увидел бледные, объятые ужасом лица своей жены и ребенка, а также падение преподобного мистера Шарпа с фургона, когда тот тянулся за сахаром и другими продуктами, чтобы умилостивить наших диких гостей. Безнадежность ситуации леденила его сердце. Он отложил свое ружье, чтобы помочь в приготовлении пира, и тщетность борьбы в одиночку против такой толпы взбешенных демонов была слишком очевидна. Его единственная надежда, и то очень слабая, заключалась в том, что индейцы могли пощадить жизни его жены и ребенка, чтобы получить выкуп. С этой надеждой он решил предпринять усилия для спасения собственной жизни, чтобы впоследствии иметь возможность попытаться спасти нас, либо с помощью преследования и хитрости, либо выкупа.

В него стреляли, и оперенные стрелы со свистом пролетали мимо, некоторые пронзили его одежду. Он видел, как упал мистер Уэйкфилд, и знал, что тот ранен, если не убит. Мистер Лаример промчался мимо него в своем бегстве к спасительному лесу неподалеку.

Мистер Келли тогда бросился в высокую траву и полынь, где и укрылся, чему способствовала быстро надвигающаяся темнота. Почти не смея дышать, с умом, истерзанным мучительными страхами за судьбу жены и ребёнка, ему чудились их крики о помощи, и в какой-то момент он решил броситься к ним на выручку или умереть вместе с ними; любая участь казалась лучше таких мучительных сомнений. Но, осознав в конце концов полную безнадежность попытки спасения и зная, что у индейцев иногда в обычае щадить жизни взятых в плен белых женщин и детей ради выкупа, он вновь решил, если возможно, спасти свою собственную жизнь, чтобы посвятить все свои силы и остатки состояния, которые дикари еще не успели у него отнять, делу спасения жены и ребенка.

Лёжа в своем опасном укрытии, он видел, как тьма медленно окутывала холмы, смыкаясь над сценой убийства и разорения, словно занавес милосердия, опущенный, чтобы скрыть ужасное зрелище. Он слышал звуки ломаемых и разбиваемых ящиков и голоса индейцев, перекликающихся друг с другом; затем наступила кульминация его ужасного ожидания. Индейцы снова сели на лошадей и, подняв ужасную боевую песнь, затянули ее зловещие ноты, отправляясь в путь через холмы и унося с собой его тоскливые мысли. Перо бессильно описать ту агонию, которую он пережил в те страшные мгновения.

Всё ещё боясь пошевелиться в темноте, он различил шаги рядом с собой и по крадущейся поступи понял, что это шаги индейца. Затаив дыхание, он прижался к земле, ожидая каждое мгновение удара томагавка и блеска скальпирующего ножа, когда, как ни странно, ядовитая змея пришла к нему на помощь, и дикарь бежал от неё. Огромная «гремучка», одна из многих, коими кишат те края, подняла свою изогнутую шею прямо рядом с мистером Келли и, выставив ядовитые клыки, издала предупреждающий треск хвостом-погремушкой. Крадущийся индеец встревожился этому звуку; другие змеи, встревоженные за безопасность своего потомства в норах вокруг, повторили его, и дикарь, зная, что продвигаться дальше – верная смерть, отступил, оставив моего мужа в безопасности там, где он укрылся; ибо, хотя он, должно быть, лежал рядом с отвратительной рептилией, он не пострадал, и больший ужас перед врагом-человеком сделал его почти равнодушным к опасностям окружения.

Осторожно он выполз из сорняков и травы и, поднявшись на ноги невредимым, быстро двинулся в восточном направлении. Ему пришлось уйти далеко в холмы, чтобы избежать дикарей, и, пройдя много миль окольным путем, он наконец добрался до большого обоза, с которым ранее укрылась та маленькая группа, за которой я видела погоню.

Они уже объединялись с другими обозами для обороны и не решались присоединиться к мистеру Келли, хотя он горячо умолял о помощи, чтобы отправиться на выручку своим друзьям и семье, если кто-то из них еще остался в живых.

Вскоре к ним присоединился темнокожий Энди. Он прибежал в сильном возбуждении и уже собирался сообщить, что вся компания перебита, как к радости своей обнаружил мистера Келли.

Весть о резне вызвала великое смятение и тревогу, и страх за личную безопасность помешал кому-либо присоединиться к моему несчастному мужу в попытках спасти его жену и ребенка или помочь его пропавшим спутникам.

Обоз не двигался вперед, пока к нему не присоединились многие другие по дороге; и даже тогда принимались все меры предосторожности для обеспечения безопасности и предотвращения внезапного нападения. Женщины во многих случаях сами управляли упряжками, чтобы их мужья или отцы не были застигнуты врасплох; оружие было в руках каждого мужчины, и бдительные глаза были устремлены на каждый утес или ущелье в ожидании атаки.

Немного времени и пути привели их к первому месту убийства, где они нашли тело спутника того человека, который так удачно спасся со своей семьей. Они положили тело в фургон и продолжили путь к тому страшному месту, где произошло избиение нашей группы.

Фургоны все еще стояли на месте, а перья, мука, остатки многого, что было лишь наполовину уничтожено, были разбросаны по земле.

Мистер Келли, с неуверенными шагами, поддерживаемый сильной рукой Энди, был среди первых, кто обыскал это место; его стресс из-за неизвестной судьбы его семьи гнал его вперед, хотя он боялся думать о том, что это кровавое место может ему открыть.

Были обнаружены тела мистера Шарпа, мистера Тейлора и нашего темнокожего слуги, Франклина, лежащие там, где они упали. Бедный Фрэнк был поражен стрелой, которая пронзила обе его ноги, скрепив их вместе, и в таком состоянии был добит безжалостными негодяями, размозжившими ему череп.

И мистер Шарп, и мистер Тейлор оставили дома большие семьи, чтобы оплакивать их утрату. Мистер Лаример подошёл с раной от стрелы в руке. Он провел ночь, пытаясь ускользнуть от своих преследователей-дикарей, и был очень утомлен и изможден, а также сильно опечален судьбой своей жены и сына, крепкого мальчугана лет восьми-девяти.

Но мистера Уэйкфилда нигде не было видно. После непродолжительных поисков в кустарнике, на расстоянии четверти мили от места нападения, они обнаружили его еще живым, но пронзенного тремя стрелами, которые он тщетно пытался извлечь, сумев вытащить лишь древки, но оставив стальные наконечники глубоко в теле. Мистер Келли взял его к себе и ухаживал за ним со всем возможным умением и добротой. Никакие братья не могли быть нежнее привязаны друг к другу, чем они. Затем он достал для них самый удобный экипаж, какой смог, и подобрал несколько реликвий из нашего разгромленного каравана. Среди них был дневник нашего путешествия, который он вел со дня нашей свадьбы и до того часа, когда на нас напали индейцы. Он дорожил им, как он говорил, больше собственной жизни.

Следующей необходимой задачей после заботы о раненых было погребение мертвых. Выкопали широкую могилу, и четыре тела торжественно, без гробов, предали земле. Сверху положили бизонью шкуру, а затем земля легла на их нечувственные груди.

В то время вопрос о цвете кожи вызывал много раздоров, и споры о допустимости предоставления цветным людям права сидеть рядом со своими белыми братьями были жаркими. Бедный Франклин разделил смерть с нашими спутниками и не был сочтен недостойным разделить общую могилу со своими товарищами по несчастью. Они лежат вместе в долине Литл-Бокс-Элдер, где наши друзья оставили их с опечаленными сердцами, вспоминая о высоких надеждах и неустрашимой энергии, с которыми они начинали свой путь, каждый чувствуя себя уверенным в успехе, который ждал их впереди, и ни на мгновение не помышляя о могиле в дикой местности, которая должна была сомкнуться над ними и их земными надеждами. Они были похоронены на пустынной равнине, в тысяче миль от своих любимых жен и детей, которые оплакивают их печальную, безвременную судьбу.

Мистер Келли нашел часть своего стада, пасущуюся неподалеку; скот мистера Шарпа все еще был привязан к колу, где тот его тщательно спрятал. Индейцы забрали наших лошадей, но оставили скот, как они обычно поступают, когда находятся на тропе войны, или если им не нужно мясо для немедленного использования. Однако они подстрелили некоторых из них и оставили гнить на равнине. Много стрел было разбросано по земле, их особые отметки показывали, что их владельцы все принадлежали к одному племени, хотя и к разным группам. Они были схожи по форме и отделке; древки были круглыми и трех футов длиной, с желобками по бокам, чтобы кровь жертвы могла свободно вытекать; у каждой было по три полоски перьев на конце, около семи дюймов длиной, а на другом конце – стальной наконечник, слабо прикрепленный, чтобы легко отделяться в плоти, которую он пронзает. Глубина раны зависит от расстояния выстрела, но иногда они проходят насквозь через тело, хотя обычно их сила иссякает после проникновения на несколько дюймов.

Сделав раненых по возможности удобно, обоз покинул это место вечером и двинулся вперед к лагерю в миле от печального места, где путь наших потерянных спутников окончился навсегда, чьи видения золотой страны, должно быть, стали теперь выше и ярче, чем те, что доступны земным очам.

На следующий день путешественники прибыли в форт Дир-Крик, где мистер Келли нашел медицинскую помощь для раненых, достал палатку, чтобы укрыть их, и посвятил себя облегчению их страданий, и с помощью добрых людей форта ему удалось устроить их с возможными удобствами.

Капитан Райнхарт был командующим офицером в Дир-Крике и приказал передать ему имущество погибших, что мистер Келли и сделал.

История о нападении и резне распространилась быстро. Гарнизон узнал о ней до прибытия обоза от некоторых солдат, возвращавшихся из форта Ларами, куда они ездили за деньгами к казначею, который услышал рассказ о нападении в пути и мельком увидел ужасное поле бойни.

В тот вечер, когда большой обоз прибыл в форт, офицеры устроили бал, и женщин-переселенок из караванов, расположившихся лагерем поблизости, пригласили присоединиться к этим несвоевременным празднествам.

Мать того ребёнка, который так удачно избежал смерти, лишилась своего гардероба во время бегства от индейцев и одолжила платье у дамы, проживавшей в форте; она посетила это мероприятие, танцуя и участвуя в веселье, в то время как погребение их спутника и наших бедных мужей только что завершилось. Таковы последствия изоляции от социального и гражданского влияния, а также столкновения с опасностью, ужасом и смертью.

Люди становятся безрассудными и часто теряют нежные чувства симпатии, которые облегчают страдания, из-за частого соприкосновения с ними в их худших формах.

Глава IV
Начало моего плена

Факты, изложенные в предыдущей главе и касающиеся событий, произошедших с мистером Келли и его приключений после нападения на наш караван, были рассказаны мне им самим после моего освобождения и воссоединения с мужем.

Теперь я возвращаюсь к повествованию о моих собственных ужасных испытаниях.

Меня с Мэри отвели на небольшое расстояние от фургона и приказали сохранять спокойствие; я пыталась подчиниться; но о, какое же сильное желание бежать возникло в моем сердце, ведь я надеялась, что моему мужу это удалось! Но множество бдительных глаз следило за мной, враги были со всех сторон, и я понимала, что любая попытка к бегству тогда обернулась бы неудачей и, вероятно, стала бы причиной смерти всех пленников.

Миссис Лаример с сыном подошла к нам, дрожа от страха, и сказала: «Мужчины все сбежали и оставили нас на милость дикарей». Я ответила: «Я искренне надеюсь, что это так. Какую пользу нам бы от их присутствия, чтобы они страдали от этого страха и опасности вместе с нами? Их бы убили, и тогда всякая надежда на наше спасение исчезла бы».

Её волнение было чрезвычайным. Её горе, казалось, достигло апогея, когда она увидела, как индейцы уничтожают её имущество, которое в основном состояло из предметов для создания дагерротипов. Она мечтала сколотить капитал, занимаясь этим искусством в шахтёрских городках Айдахо. Увидев, как уничтожаются её химикаты, футляры для картин и прочее имущество, относящееся к её профессии, она издала такой отчаянный крик, что привлекла внимание вождя банды, который сверкающим ножом пригрозил положить конец всем её дальнейшим земным страданиям. Этот момент был для нее критическим. Индейцы были упоены легкой победой над слабой группой; они «вкусили крови», и малейшего повода было достаточно, чтобы пролить её снова.

Моя собственная агония не могла быть меньше, чем у моей спутницы по несчастью. Я не придавала никакого значения потере нашего мирского имущества, которое было немалым и состояло из большого стада скота, бакалеи и товаров, особо ценных в горнодобывающих регионах. Возможная судьба моего мужа; мрачное, страшное будущее, маячившее передо мной и маленькой Мэри, за чье возможное будущее я тревожилась больше, чем за своё собственное, – вот мысли, которые проносились в моём сознании.

Но моя бедная спутница была в большой опасности, и, возможно, эгоистичная мысль о будущем одиночестве в плену заставила меня вступиться за её жизнь. Я подошла к вождю и решительно принялась упрашивать его пощадить её жизнь.

Я всячески старалась снискать расположение нашего дикого похитителя, но не получала никаких свидетельств доброты или смягчения, которые могла бы тогда понять. Однако он подарил мне венок из ярких перьев со своей головы, который я приняла, считая его просто украшением, тогда как на самом деле, как я узнала позже, это был знак его благосклонности и защиты. Затем он оставил нас, чтобы обеспечить себе свою долю добычи, но мы видели, что нас охраняли вооружённые люди, и в отчаянии сели на землю. Пока мы сидели там, наступила ночь, и тьма скрыла сцену разорения и смерти ещё до того, как они собрались уехать.

Первым намёком на то, что немедленная расправа над нами не планировалась, стало кое-что из одежды, подаренных нам молодым индейцем по имени Вечела, который дал понять, что это нам понадобится. Жалко выглядели испуганные лица наших беспомощных детей, которые цеплялись за нас в поисках защиты, которую мы не могли дать. Миссис Лаример не знала о гибели кого-либо из нашей группы. Я не сказала ей о том, что видела сама, боясь, что она не выдержит этого, а старалась ободрить и приободрить её, чтобы её волнение не ускорило ее смерть или не вызвало гнев наших похитителей.

Мы обе боялись, что когда индейцы завершат приготовления к уходу, с нами быстро расправятся с помощью скальпирующего ножа; или даже если мы избежим гибели на этот раз, мы не видели никаких перспектив освобождения из неволи. Меня охватил ужас самой ужасающей природы за судьбу детей, и все ужасы индейского плена, о которых мы когда-либо слышали, обрушились на наш разум с новым и страшным смыслом – медленные огни, безжалостный нож, отравленные стрелы, пытки голодом и тысяча невнятных фантомов агонии пронеслись перед нашими смятенными душами, наполняя нас такими мучительными страхами, что смерть по сравнению с нашими страхами должна была бы стать облегчением. Может показаться почти невозможным в таком хаосе страха собрать душу для молитвы, но

Когда приходит горе, душа нема,

Что не взывает к Богу,

и единственной передышкой, на которую мы могли претендовать от отчаяния, было вознесение наших трепещущих сердец к Богу милосердия.

Те часы страданий никогда не будут забыты. Нас угнетали ужасы, которые мы не могли ни объяснить, ни осознать. Внезапная разлука с теми, кого мы любили и на кого полагались; наша собственная беспомощность и мрак неопределённости, нависший над будущим – несомненно, никто не может лучше свидетельствовать о ценности упования на Бога, чем те, чья земная надежда, казалось, исчезла; и, сколь слаба и мала ни была наша вера, она спасла нас от гибельной тьмы отчаяния.

Из смешанной массы предметов, разбросанных вокруг, тот же молодой индеец, Вечела, принес мне пару туфель; а также пару туфелек маленькой Мэри. Он выглядел добрым, когда клал эти вещи передо мной, жестами давая понять, что нам сохранят жизни и что нам понадобится и другая одежда во время нашего долгой дороги плен. Он также принёс мне несколько книг и писем, все из которых я с благодарностью приняла. У меня тут же созрел план, как использовать их с пользой, и спрятала как можно больше в своей одежде. Я сказала миссис Лаример: «Если мне удастся сохранить эти бумаги и письма, и нас увезут в неизвестные края, я буду бросать их через определённые промежутки вдоль пути, по которому нас поведут, как ориентир, и уповаю на Бога, что наши друзья найдут их и последуют по ним к нам на выручку, или же, если представится возможность бежать, мы ею воспользуемся и с их помощью найдём обратный путь».

Имущество, которое индейцы не могли унести с собой, они собрали в кучу и подожгли. Свет пламени показал нам фигуры наших похитителей, занятых погрузкой своей добычи на своих и наших лошадей и приготовлениями к отбытию. Когда их приготовления были завершены, они подошли к нам и дали понять, что мы должны следовать за ними, указывая на подведённых к нам лошадей и жестом приглашая нас сесть на них. Лошадь, назначенная мне, принадлежала мистеру Ларимеру и была повреждена в спине. Я попыталась объяснить это дикарям, но безуспешно. Это было первым надёжным подтверждением того, что наши жизням пока ничто не угрожало, и в нас вновь возродилась надежда и вера в то, что Бог не оставил нас и что мы ещё можем воссоединиться с нашими друзьями, которые никогда не казались такими дорогими, как в тот момент, когда нас вот-вот должны были увести в плен враждебные сыны леса.

Многие люди впоследствии уверяли меня, что для них смерть была бы предпочтительнее жизни с такими перспективами, говоря, что они скорее покончили бы с собой, чем позволили бы увести себя дикарям на погибель. Но только те, кто заглядывал в тёмную бездну смерти, знают, как душа страшится встречи с неизвестным будущим. Опыт – великий учитель, и мы тогда познали, что пока надежда не угасла окончательно, мы замираем на страшном краю вечности и оглядываемся в поисках спасения.

Миссис Лаример вскарабкалась в своё седло, её мальчика посадили позади неё на ту же лошадь, и они тронулись в путь в сопровождении группы индейцев. Я тоже забралась в седло, но не успела я там оказаться, как лошадь рухнула на землю, а я оказалась под ней, что усугубило уже полученные мною ушибы и причинило мне сильную боль. Это задержало меня на некоторое время. Ужас от мысли быть разлучённой с единственной белой женщиной в этом страшном диком краю переполнил наполнял меня.

Индейцы оседлали для меня другую лошадь и помогли мне на неё взобраться. Я оглянулась в поисках моей маленькой Мэри. Она стояла там, бедная беспомощная овечка, посреди кровожадных дикарей. Я протянула к ней руки с мольбой. На мгновение они замешкались; затем, к моей невыразимой радости, уступили и отдали мне моего ребёнка. После этого они тронулись в путь, ведя мою лошадь под уздцы; они также дали мне верёвку, привязанную к недоуздку лошади.

Воздух был прохладен, и небо было ярким от блеска звёзд. Вода, низвергающаяся на скалах вдали, доносилась до наших жаждущих ушей слабым, приятным журчанием. Вся природа казалась мирной и безмятежной в своём покое, не сознавая нашего бедствия; крики ночных птиц и стрекотание насекомых доносились с болезненной ясностью, когда мы повернули, чтобы покинуть долину Литл-Бокс-Элдер. Напрягая глаза, я пыталась проникнуть взглядом в тени леса, где могли скрываться наши бежавшие друзья. Тлеющие останки нашего имущества превращались в пепел, и дым рассеивался; ночь покрыла следы смятения и борьбы своим покровом, и всё казалось тихим и нерушимым миром.

Я обернулась, чтобы бросить последний взгляд. Теперь даже дым исчез. Величественные деревья, журчащая вода, мягкий ночной ветер и звёздный свет не говорили ничего об погроме и смерти, что разразились здесь недавно; и я поехала дальше в своём беспомощном состоянии, с моим ребёнком, прижимающимся ко мне, без проводника или опоры, упова лишь на Бога.

Глава V
План побега для маленькой Мэри – Пытки неопределённостью – Неудачная попытка побега

Индейцы покинули место своего преступления, двигаясь на север и распевая свою монотонную боевую песнь. Проехав две мили через высокие травы и кустарники, мы покинули низменности и поднялись на несколько холмов, вскоре после чего вышли к ручью, который легко перешли вброд, и где индейцы утолили свою жажду. Холмы впереди становились всё труднее для подъёма, а ущелья казались пугающе глубокими, когда мы вглядывались в чёрные тени, не освещённые даже слабым светом звёзд.

Во время нашей поездки в темноте у меня возник план побега маленькой Мэри.

Я прошептала в её детское ушко: «Мэри, мы всего в нескольких милях от нашего лагеря, и ручей, который мы пересекли, ты легко можешь перейти вброд. Я бросала письма по пути, ты знаешь, чтобы направлять наших друзей в том направлении, куда нас повели; они помогут тебе вернуться обратно, и это может быть твоим единственным шансом спастись от гибели. Соскользни потихоньку вниз и полежи немного на земле, чтобы тебя не заметили; затем возвращайся обратно по нашим следам, и да пребудет с тобой Бог в милости Своей. Если смогу, я последую за тобой».

Дочка, чьё суждение было не по годам развитым, с готовностью согласилась с этим планом; её глаза заблестели, и юное сердце забилось чаще при мысли об его успехе.

Выбрав момент, я мягко, осторожно и незаметно опустила её на землю, и она осталась лежать там, пока индейцы продолжали свой путь, не ведая о своей потере. Описывать мои чувства при этой разлуке было бы невозможно. Испытываемая мною агония была неописуема. Я была твёрдо убеждена, что поступила мудро – дала ей единственный шанс к бегству, который был в моих силах; однако неизвестность относительно того, что может ожидать её на пути, была почти невыносимой. Я продолжала мучительно размышлять об этом и в конце концов отчаялась и решила последовать за ней, несмотря на риск. Выбрав момент, я тоже соскользнула на землю под покровом ночи, а лошадь пошла дальше без всадника.

Однако мой план не увенчался успехом. Моё бегство вскоре было обнаружено, индейцы развернулись и поскакали назад за мной. Пригнувшись в подлеске, я, возможно, и смогла бы скрыться в темноте, если бы не их хитрость. Выстроившись в линию по сорок или пятьдесят человек в ряд, они фактически прочесали местность. Они бы проехали мимо, но лошади выдали меня, испугавшись моей пригнувшейся фигуры, они поднялись на дыбы и тем самым указали на моё укрытие.

Усилием воли я заставила себя подняться, поняв, что обнаружена, и, рассказав свою историю, выдуманную за мгновение, я частично смягчила гнев дикарей. Я сказала им, что ребёнок заснул и упал с лошади; что я пыталась привлечь их внимание к этому, но тщетно; и, боясь, что не смогу найти её, если мы поедем дальше, я спрыгнула и попыталась найти её сама. Индейцы сказали, что если я попытаюсь ещё раз бежать, меня мое наказание будет жестоким. Затем они пообещали послать отряд на поиски ребёнка, когда рассветёт.

Бедная маленькая Мэри! Одна в дикой местности, маленький, беспомощный ребёнок; кто может описать её ужас! С верой, чтобы доверять, и мужеством, чтобы дерзать, эта маленькая, дрожащая фигурка в течение долгих ночных часов оставалась в засаде. Одинокий крик ночной птицы не был страшен своим меланхоличным визге для маленькой странницы, притаившейся в прерийной траве. Вой серого волка, когда он пробегал мимо, мог испугать, но не мог изгнать веру из её сердца.

Воистину, Бог справедлив, и ангелы направят неуверенные шаги к друзьям и дому. Невинная, как она могла не верить, что незримые руки духов выведут ее из окружающих опасностей!

Глава VI
Продолжение нашего пути – Страдания от жажды и усталости – Исчезновение моей спутницы-пленницы – Потеря трубки старого вождя и последствия для меня – Сцена ужаса

Вновь вернусь к повествованию о моих собственных злоключениях и продолжении моего пути с дикарями после той незабываемой ночи, когда я рассталась с маленькой Мэри и сама попыталась бежать. Читателю предстоит увидеть опасные и крутые тропы среди великих холмов, к которым мы приближались, и головокружительные, страшные высоты, ведущие через тёмную пропасть или мрачное, ужасное ущелье, куда отважится ступить лишь индеец. Мрак ночи и страх перед нашими дикими спутниками добавляли ужаса этой рискованной поездке. Позади осталось редколесье.

Я помню, как с тоской смотрела на смутные убежища этих дружественных деревьев и была охвачена почти неудержимым желанием спрыгнуть с лошади и бросить вызов судьбе, пытаясь достичь их защитной тени; но винтовки индейцев за моей спиной и мой страх перед мгновенной смертью удерживали меня. Я взирала на дикую и пугающую природу вокруг, по которой наши грозные похитители ехали с лёгкостью, хотя казалось невозможным для человека или животного удержаться на таких скалистых пиках и среди таких суровых оврагов. Прохладный воздух и звук журчащей воды сказали нам о близости реки; и вскоре дикари повернули своих лошадей вниз по крутому склону, который, словно могучая стена, замыкал великое ложе Норт-Платт.

Я увидела, что река была быстрой и глубокой, но мы пересекли пески и и бросили вызов течению.

От мыслей о ребёнке к мыслям о муже был лёгкий переход; действительно, когда я думала об одном, другой тут же возникал в моей голове; отмечать путь нашего отступления письмами и бумагами, которые я бросала по пути, казалось моей единственной надеждой на то, что кто-нибудь сможет прийти мне на выручку.

Когда лошади входили в вздувшуюся реку, я тайно бросила ещё одно письмо, которое, молила я, могло бы стать ключом к лабиринту, по которому нас вели; ибо по всем мерам предосторожности индейцев я видела, что их движения были направлены на то, чтобы сбить с толку любого, кто осмелится попытаться нас отбить. Они избрали тропы, недоступные для белых людей, и переправились в таком месте, где было бы невозможно пройти обозам, чтобы избежать встречи с переселенцами. Достигнув противоположного берега, они разделились на группы и двинулись во всех направлениях, кроме южного, чтобы ввести преследователей в заблуждение или запутать их различными следами.

Группа, что окружала и направляла нас, держалась немного к западу от северного направления. Я старалась четко запоминать стороны света, ибо это казалось частью надежды, что поддерживала меня.

Мистер Келли говорил, что наша позиция на Литл-Бокс-Элдер находилась примерно в двенадцати милях от станции Дир-Крик, которая лежала к северо-западу от нас. Отмечая наш нынешний курс, я пыталась, вычисляя расстояние, удерживать в уме то местоположение, ибо к нему была обращена моя страстная жажда помощи и облегчения.

Переправившись через реку и выбравшись из холмов, мы вышли к яркому, прохладному ручью воды в прелестной долине, которая протекала по ее сердцу, распространяя вокруг восхитительную свежесть.

Яркие цветы раскрывали свои великолепные чаши навстречу восходящему солнцу, а нежные бутоны прятались среди пышных кустарников и у мохнатых корней величественных старых деревьев.

Просыпающиеся птицы взмывали вверх с громкими и радостными мелодиями, и природа ликовала при приближении дня.

Красота и прелесть сцены насмехались над моими бессонными глазами, а отчаяние дергало за струны моего сердца; все же я прилагала сверхчеловеческие усилия, чтобы выглядеть бодрой, ибо моим единственным прибежищем была покорность и практика примирения. Мой страх перед ними был слишком силен, чтобы позволить себе поддаваться эмоциям хоть на мгновение.

В разных местах были расставлены часовые, чтобы поднять тревогу в случае чьего-либо приближения для спасения, и впоследствии я узнала, что в таком случае меня бы мгновенно убили.

На следующее утро я узнала с помощью знаков, что индейцы отправились на поиски маленькой Мэри, рассыпавшись группами по холмам. Оставшиеся постоянно перебирали свою добычу и разворачивали свертки, взятые из наших фургонов. Они предавались восхищению своими трофеями в громких разговорах.

Индейцы, казалось, выбирали, с ясным пониманием природной красоты, такие места, которые больше всего подходили для отдыха и успокоения.

Пейзажи, через которые мы прошли, были дико величественны; теперь они стали безмятежно прекрасными, и для любителя природы, с умом, свободным от страха и тревоги, вся картина была бы мечтой о наслаждении.

В ночь моего плена мне приказали лечь на землю рядом с раненым индейцем. Кругом меня стояла охрана, а трое свирепых воинов сидели рядом с занесенными томагавками.

Читатель, представьте мои чувства после ужасных сцен предыдущего дня; одинокая белая женщина во власти мстительных дикарей, не смеющая заговорить, дабы их ярость не обрушилась на мою беззащитную голову.

Моей главной заботой теперь было сохранить рассудок, которому угрожала опасность, если я не заставлю себя надеяться и не отгоню чувство отчаяния, которое временами подкрадывалось ко мне. Мое сердце непрестанно возносилось к «Отцу нашему», и теперь я начала с уверенностью чувствовать, что молитва будет услышана и что Бог избавит меня в свое время. Это придавало мне сил терпеть и казаться покорной.

На рассвете меня разбудил от моего мнимого сна военный вождь, который послал меня ловить лошадей – наши американские лошади боялись дикарей – и, поскольку животные принадлежали нашему каравану, предполагалось, что я смогу сделать это легко.

Вернувшись, я обрадовалась виду моей спутницы-пленницы, которая сидела со своим мальчиком на земле и ела бизонье мясо и крекеры. Я немедленно подошла к ней, и мы заговорили вполголоса, и я рассказала ей о своем намерении бежать при первой же возможности. Она казалась очень подавленной, но я постаралась ободрить ее и, призвав ее надеяться на лучшее, вернулась туда, где индейцы делали веревки и упаковывали свои вещи и добычу более надежно, готовясь к последующему маршу, который должен был начаться ранним утром.

Мы продолжили наш путь почти до полудня, когда остановились в долине недалеко к северу от станции Дир-Крик, и я снова встретила эту даму. Это была ясная и прекрасная долина, где мы отдыхали, пока палящие лучи солнца не поблекли на горизонте.

Будучи обременена ружьем, луком и стрелами вождя, мои уставшие руки получили облегчение, и я умоляла о привилегии остаться здесь на ночь по многим причинам. Одна из них была в том, что нас могут догнать друзья, посланные нас спасти, и расстояние для возвращения было бы меньше, если бы моя следующая попытка к бегству увенчалась успехом.

Мои мольбы были тщетны; дикари были полны решимости двигаться вперед, и вскоре мы снова были в седлах и тронулись в путь. Мы ехали до заката, затем остановились на ночь в уединенной долине; казалось, мы вошли в эту долину вдоль подножия стены, сложенной из холмов или пиков. Внутри этих окружающих холмов она лежала, зеленое, прохладное место отдыха, орошаемое ярким сверкающим ручьем и приятно усеянное кустами и подлеском.

Луна зашла рано, и в тусклом, неверном свете звезд тяжелые холмы, казалось, замыкали нас со всех сторон, мрачно возвышаясь, словно стражи, над нашими заключенными рядами. Были расстелены одеяла, и на них отдыхали индейцы.

Затем меня отвели на некоторое расстояние в лагере и надежно привязали на ночь. Но до этого я сказала моей спутнице-пленнице о своем решении бежать этой ночью, даже если бы пришлось поплатиться жизнью, ибо в каждом ветерке мне чудился голосок маленькой Мэри, зовущий меня. Она умоляла меня не оставлять ее, но, пообещав помочь ей, если мне посчастливится освободиться, я с грустью пожелала ей спокойной ночи и отправилась на отведенное мне место.

Утром, когда мне позволили подняться, я узнала, что она исчезла. Ужасное чувство изоляции сомкнулось вокруг меня. Никто не может понять этого ощущения, не испытав его в какой-то мере.

Я и прежде была одинока, но теперь, когда я узнала, что разлучена с моей единственной белой спутницей, это чувство удесятерилось и, казалось, тяготило меня своим ужасным мрачным ужасом.

В сердце дикой природы, окруженная существами, с которыми у меня не было ни единой струны симпатии, – вдали от дома, друзей и интересов цивилизованной жизни, – от привлекательности общества и, более того, разлученная с мужем и любимыми, – казалось, во всей тьме отчаяния остался лишь один проблеск света, и это было бегство.

Я прислушивалась к каждому звуку, в то время как минуты казались часами, и мне казалось, что смерть в самой ужасной форме не была бы так тяжела, как мучительная агония, которую я тогда испытывала.

Я бормотала сломленные молитвы. Мне чудились голоса моего мужа и ребенка, зовущие меня, и, бросаясь вперед с дикой верой, что это реально, я вновь опускалась, подавленная новой агонией.

Затем были сделаны приготовления к продолжению нашего пути, и вскоре мы снова двинулись в поход. К моей почти изможденной фигуре добавилась еще одна ноша – ведение непокорной лошади; и мои руки были так заняты вещами, которые я была вынуждена нести, что я выбросила трубку старого вождя – трубку длиной почти в три фута, которую мне поручили беречь, – что оказалось для меня очень неудачным, вызвав у вождя ужасный гнев и ярость.

Теперь они, казалось, смотрели на меня с подозрительной неприязнью и были не так добры, как прежде.

Местность, по которой они проходили, была высокой, сухой и бесплодной. Я ехала на одной лошади и вела другую; и когда наступил вечер, они остановились отдохнуть в роще больших деревьев, где было сухое русло ручья.

Воду добывали, копая в песке, но запас был скудным, и мне не позволили ни капли.

Солнце начало садиться, и вождь был так разгневан на меня, что дал мне понять знаками, что я больше не увижу его восхода.

Скрежеща зубами от гневной ярости, он дал мне понять, что мне нельзя доверять; что я уже раз пыталась бежать; заставила их потерять моего ребенка и что я поплачусь за это жизнью.

Был разведен большой костер, и они все танцевали вокруг него. Ночь начала сгущаться надо мной, и я стояла, дрожа и ужасаясь, не зная, не предназначено ли пламя, вокруг которого скакали дикари, поглотить мою замученную плоть.

Трубка вождя нигде не находилась, и от меня потребовали ее предъявить. Он использовал индейские слова «chopa-chanopa», произнесенные громоподобным голосом, сопровождая их жестами, значение которых было слишком угрожающим, чтобы его можно было не понять.

Я оглядывалась вокруг со страхом и смятением, совершенно не зная, чего от меня ждут, но опасаясь последствий невыполнения приказа.

Вечела, молодой индеец, который был так добр ко мне, теперь подошел и сделал движение губами, как при затяжке, чтобы помочь мне; и тогда я вспомнила, что накануне сломала трубку и выбросила ее, не ведая об их благоговении перед трубкой и о её ценности как символа мира.

Вождь объявил, что я умру за то, что стала причиной потери его трубки.

Привели необъезженную лошадь, и они сказали мне, что меня посадят на нее в качестве мишени для их самых смертоносных стрел, и тогда животное может бежать, куда пожелает, унося мое тело с собой.

Беспомощная и почти умирающая от ужаса перед моим положением, я опустилась на каменное сиденье среди них. Они все были вооружены и с нетерпением ждали сигнала. У них были пистолеты, луки и копья; и я заметила, как некоторые наклонились и подняли пылающие головни, чтобы напугать бьющее копытами животное, которое должно было нести меня к смерти.

В безмолвной агонии я вознесла свою душу к Богу! Скоро она предстанет перед Его престолом, и со всей страстью молитвы моя угасающая душа молила о прощении и благоволении в Его драгоценной крови, Того, кто пострадал за мои грехи и воскрес для моего оправдания.

В одно мгновение целая жизнь мыслей сконденсировалась в моем уме, и я могла видеть свой старый дом и слышать голос матери; и контраст между любовью, от которой меня так безжалостно оторвали, и сотнями диких лиц, сверкающих свирепостью и возбуждением вокруг меня, казался подобным свету и теням какой-то причудливой картины.

Но я должна была умереть, и я желала всей силой своей души ухватиться за обетования Божьей милости и освободить свой отходящий дух от всех мстительных, земных мыслей.

Тем, что я почти считала своим последним вздохом, я молилась о своем собственном спасении и о прощении моих врагов; и вспомнив о кошельке с деньгами, который был у меня в кармане, и зная, что он сгниет вместе с моим телом в дикой местности, я вытащила его и, с глазами, полными слез, разделила его между ними, хотя мои руки уже слабели и зрение отказывало. Сто двадцать долларов банкнотами я отдала им, объясняя при этом их ценность, когда, к моему изумлению, их лица изменились. Они положили свое оружие на землю, казалось, довольные и стремящиеся понять, прося меня объяснить стоимость каждой банкноты, поднимая пальцы.

Стремясь повиноваться, я уловила надежду, которую сулил их смягчившийся вид; но мои холодные руки бессильно упали вдоль тела, мой язык отказался издавать звуки, и, бессознательно, я опустилась на землю, совершенно нечувствительная к окружающим предметам.

Когда бесчувственность уступила место возвращающимся ощущениям, я все еще была на земле, где упала, но приготовления к смертельной сцене исчезли, и дикари спали на земле рядом со мной при тусклом свете костра. Подобравшись в сидячее положение, я осмотрела лагерь и увидела сотни спящих тел, лежащих группами вокруг, с караулами на своих постах, и никакой возможности бежать, даже если бы силы позволяли.

Слабая и дрожащая, я опустилась и лежала молча до рассвета, когда лагерь снова пришел в движение, и, по их приказу, я села на одну лошадь и повела другую, как делала накануне.

Это было непростой задачей, так как вьючная лошадь, ещё не объезженная, часто так сильно тянула назад, что стаскивала меня на землю, отчего вождь приходил в страшный гнев, угрожая убить меня на месте. Проявляя большую осторожность и прилагая сильные усилия, я старалась оставаться в седле, чтобы избежать затрещин и ударов. Всякий раз, когда поводья нечаянно выскальзывали у меня из рук, богохульные слова вождя были сплошь на английском. Пьянство, сквернословие и распутные привычки – вот уроки цивилизации для краснокожих, и когда оружие, которым мы их снабжаем, обращается против нас самих, его лезвие оказывается поистине острым.

Чувствуя, что я лишилась благосклонности индейцев, и зная, что моя жизнь висит на волоске, я не смела жаловаться, хотя меня терзали голод и всепоглощающая жажда.

Путь по-прежнему лежал через сухие и песчаные холмы, на которые солнце палило истощающим жаром и, казалось, выжигало жизнь и влагу из всего, на что падали его лучи. Насколько хватало глаз, не было видно ничего, кроме обжигающего песка, увядшей полыни или колючего кактуса. Все мое окружение лишь усугубляло жажду, которую ужасная жара этого долгого дня пути довела до безумия.

Когда я в изнеможении от отчаяния закрывала глаза, чаша прохладного, восхитительного питья, казалось, подносилась к моим губам, лишь чтобы быть жестоко отнятой; и эта пытка казалась мне подобной агонии богача, который умолял Лазаря об одной капле воды, чтобы охладить свой иссохший язык.

Я думала обо всем, с чем была разлучена, как мне казалось, навсегда, и мучения этого часа довели меня до отчаяния. Я желала умереть, чувствуя, что муки смерти не могут превзойти агонию моей живой смерти. Мой голос почти пропал, и мне с трудом удавалось удерживаться в седле.

Обратив в отчаянии глаза к своим похитителям, я произнесла слово «minne», означающее воду на их языке, и продолжала умоляюще повторять его с перерывами. Они, казалось, припустили вперед, и, как раз на закате, увидели травянистую долину, через которую текла река, и вид ее стал подобен надежде для моих почти угасших глаз.

Небольшой ручеек с холмов выше впадал в воды этого более крупного потока, и здесь они спешились и, сняв меня с лошади, положили в его мелкое русло. Я была почти без сознания, и прохладная, восхитительная стихия вернула меня к жизни. Сначала я не могла пить, но постепенно мои силы восстановились, и я нашла облегчение от неописуемых мук жажды.

Ручей, у которого индейцы разбили лагерь той ночью, был Паудер-Ривер; и здесь, в 1866 году, был построен форт Коннор, который в следующем году был переименован в форт Рино.

Глава VII
Паудер-Ривер – Ещё одна попытка бежать – Разоблачение и отчаяние – Ссора – Моя жизнь спасена Скачущим Медведем

Название, данное индейцами реке Паудер-Ривер, – Чахали Вакпола». Она пересекает местность к востоку от гор Биг-Хорн, и с её берегов видна покрытая снегом вершина Клауд-Пик, величественно возносящаяся над окружающими холмами. Между этими хребтами, которые венчаются царственной, сияющей коронованной высотой, получившей своё имя от облаков, которые она, кажется, пронзает, лежат плодородные долины, изобилующие дичью и восхитительными дикими плодами самых разных видов, некоторые из которых по богатству и вкусу не уступают садовым продуктам, хотя и созревают по соседству с вечными снегами. В этих долинах земля как бы перекатывается пологими склонами, представляя взору нескончаемую красоту.

Паудер-Ривер очень мутная река, она берёт начало с южной стороны гор Биг-Хорн и течёт в юго-восточном направлении, поэтому она не является частью того яркого русла, которое объединяется, чтобы питать реку Миссури от хребта Биг-Хорн. Этот хребет Скалистых гор обладает двумя ярко выраженными особенностями. Во-первых, есть центральный, или основной хребет, который увенчан вечными снегами, где величественно возвышается Клауд-Пик, как глава всех его гордых вершин. Постепенно понижаясь к южной долине, за ним находятся сходные хребты гор Винд-Ривер. Между этими хребтами, варьируясь в ширине от двенадцати до двадцати пяти миль, находятся прекрасные охотничьи угодья, изобилующие благородными рощами диких фруктов различных видов и виноградом, а также дичью самого изысканного рода для охотника. Несмотря на близость к снегам, там есть пологие склоны, представляющие черты особой прелести. В нескольких милях к северо-западу, следуя изгибу более высокого северного хребта, и в шести-восьми милях от его общего основания, открывается новая местность. Полынь и кактусы, которые на протяжении почти двухсот миль в значительной степени покрывают землю, быстро исчезают. Перемена, хотя и внезапная, очень красива. Пересекается лишь один узкий водораздел, и переход совершается примерно за один день пути от вышеупомянутой реки. Достигаются прозрачные, чистые и шумные воды Дир-Форк, и лошади с трудом преодолевают быстрое течение. Река настолько прозрачна, что каждый камешек и рыба отчетливо видны на дне, а вода настолько прохладна, что лед в разгар лета не является желанным объектом.

Сцены природной красоты и очарования, которые сделали эту страну любимой для дикаря, в будущем будут манить переселенца, ищущего дом в этой новой и неосвоенной земле.

Этот чистый ручей – подлинный исток из гор Биг-Хорн, и он является прототипом многих других, не менее чистых и ценных, берущих начало от тающих снегов и бесчисленных источников в горах. Затем следует Рок-Крик, с гораздо меньшими претензиями, но схожий по характеру. Дневной переход на север приводит путешественника к ручью Крейзи-Вуманс-Форк. Этот вечно текущий поток получает свой жёлтый оттенок от вод Паудер-Ривер, ответвлением которой он является. Местность испещрена бесчисленными тропами бизонов, так что то, что часто называют индейской тропой, является лишь следом копыт этих животных.

Покинув Паудер-Ривер, мы прошли через большие сосновые леса и через долины, богатые прекрасными травами, с чистыми источниками и, казалось бы, вечной зеленью.

Я продолжала бросать бумаги по пути, надеясь, что они могут привести к моему обнаружению, что оказалось бы фатальным, если бы кто-то попытался спасти меня, поскольку индейцы предпочитают убивать своих пленников, нежели отдавать их.

На пятую ночь моего пребывания с индейцами я оказалась под плакучими ивами Клир-Крика. Мужчины, уставшие от путешествия и рады найти такое хорошее место для лагеря, легли спать, оставив достаточную охрану возле своей пленницы. Их путь сюда был опасным для меня, непривыкшей к скалистым тропам между узкими ущельями и через груды обломков камней, по которым их индейские пони карабкались с готовностью и легкостью.

Мне довелось отметить разницу между этими пони и американскими лошадьми, которые лишь с трудом находили опору для ног на такой скалистой местности, в то время как пони прокладывали путь, подбираясь по почти отвесным кручам с поклажей на спинах.

На шестую ночь я лежала на камне, укрывшись в каких-то кустах, и размышляла о возможности побега.

Путь предстоял длинный, далеко за пределами моего понимания, и леса, где мы сейчас находились, могли кишеть дикими зверями; но желание выбраться и освободиться от дикарей застилало мне глаза на ужасы голодной смерти и от когтей хищных животных.

Тихо я поднялась и попыталась прокрасться к растущему вдали лесу; но бдительный вождь не хотел рисковать своей добычей, его зоркий глаз следил за мной, и его железная рука мгновенно схватила моё запястье и оттащила меня назад. Яростно швырнув меня на землю, он сквозь стиснутые зубы прошипел угрозу, которую готов был привести в исполнение в любое мгновение, пока лежала трепеща у его ног.

С этого времени я почувствовала, что мой плен – на всю жизнь, и мной овладело тупое отчаяние. Сон приносил лишь кошмары, в которых рисовалось страшное будущее; и тогда голоса моего мужа и ребёнка, казалось, звали меня к себе, увы! напрасно, ибо, просыпаясь, я обнаруживала себя на траве посреди дикого лагеря, под присмотром безжалостной охраны, и отрезанной от надежды на дом или цивилизованную жизнь.

Мои ноги были обуты в добротные туфли, а шурин вождя дал мне пару чулок из своих запасов, которые я с радостью приняла, ни на мгновение не подозревая, что, поступая так, я нарушаю обычай народа, среди которого оказалась. Вождь увидел подарок и не сделал замечания в тот момент, но вскоре после этого он застрелил одну из лошадей своего шурина, на что тот решительно возмутился, и завязалась ссора.

Понимая, что я стала причиной ссоры, я затаила дыхание, но примирить соперников было не в моих силах. Вождь не потерпел бы никакого вмешательства, равно как и не предложил бы никакого возмещения за причинённый ущерб. Его шурин, взбешённый своеволие вождя, натянул свой лук и нацелил стрелу в моё сердце, полный решимости получить удовлетворение за потерю своей лошади. Мне оставалось лишь взывать к Богу и готовиться встретить смерть, которая давно висела над моей головой, когда молодой Черноногий по имени Скачущий Медведь спас меня от приближающейся гибели, ловко вырвав лук у соплеменника и швырнув его на землю. Его назвали Скачущим Медведем за невероятную ловкость и за его подвиги.

Это обстоятельство и упомянутый индеец были, по моему мнению, инструментами в руках Провидения. Его активность при нападении на наш караван и энергия, проявленная им в убийствах и грабежах при том случае, несмотря на его усилия убедить меня в обратном, не позволяли мне думать, что в он вмешался из симпатии ко мне.

Целившийся в меня индеец подчинился Скачущему Медведю настолько, что не стал вновь натягивать лук. Я с облегчение вздохнула, когда вождь подарил лошадь шурину, и это успокоило обиженного дикаря.

С самого начала я была лишена малейших удобств, которые могли бы сделать моё существование сносным. Никакой палатки для меня не ставили, никакого коврика или покрывала не предлагали мне, чтобы лечь. Твёрдая земля, скудно покрытая травой, служила мне ложем, а опасения и сожаления лишали меня отдыха, которого требовала моя полная тягот жизнь. Они не предлагали мне еды, и сначала я не смела просить её. Это было отчасти из-за полного отсутствия естественного аппетита, лишь огромная слабость и постоянная жажда были единственными признаками затянувшегося поста, изнурявшего меня. Полная безнадёжность моей изоляции изматывала меня, доводя почти до безумия, и видения мужа и ребёнка преследовали мой мозг; иногда видения наполнялись надеждой и были дразняще счастливы; в других случаях я видела их умирающими или мёртвыми, но всегда вне моей досягаемости и отделёнными непреодолимым барьером моего, вероятно, пожизненного плена

В моём ослабленном состоянии ужас перед столбом пыток, который с каждым днём становился всё ближе по мере продвижения индейцев домой, казались мне страшным призраком. Мне угрожали этим с моей первой попытки к бегству, и меня убедили в том, что такое наказание было неизбежным следствием моей попытки удрать от них.

Ужасная дневная жара продолжалась, и дорога, которую они избрали, была удивительно бедна водой. Индейцы, напившись вдоволь перед отправлением, носят во рту маленькие палочки, которые постоянно жуют, создавая таким образом слюну и предотвращая ощущение пересыхания, которое я терпела из-за незнания этой хитрости.

На седьмую ночь они вошли в странный каньон, по-видимому, хорошо им известный, так как они нашли там лошадей, которые, очевидно, были оставлены во время прошлой стоянки там. Я не могла не удивляться выносливости и терпению этих индейских пони, которые были готовы ждать прихода своего хозяина и пастись на скудных пастбищах.

В тот день индейцы убили антилопу, и мне в качестве еды был выделен кусок сырого мяса. Они проделали кружной путь на многие мили, чтобы достичь устья этого каньона, и вошли в него сразу после захода солнца. Мрачная тень каньона принесла облегчение после солнечного зноя и одновременно наполнила мой чувствительный ум благоговейным страхом. Солнце, казалось, никогда не проникало в его глубины, и влажный воздух поднимался вокруг меня, словно дыхание подземелья. Дикари спускались всё ниже, словно погружаясь в недра земли, и наклонное дно, по которому они ступали, было покрыто красным песком на протяжении, возможно, полумили. Затем они вышли на каменную дорогу, от которой взмывали вверх стены; но когда они сделали ещё один поворот и очутились в большом замкнутом пространстве, стены там нависли над нами, как карнизы. Они поднимались над каньоном так, что почти смыкались над головой, и со своими бесчисленными выступами и неровностями имели вид резных колонн, поддерживающих могучие руины.

Время от времени слабый луч угасавшего света боролся с мраком, в который мы погружались всё глубже и глубже, и тогда осторожные копыта их лошадей задевали кости антилопы или оленя, притащенные сюда прячущимся волком, чтобы накормить детёнышей в своём логове. Я вздрогнула от ужаса при этом зрелище, боясь, что это могут быть человеческие кости, с которыми скоро смешаются мои. Сгущавшаяся тьма заставила индейцев зажечь факелы, и теперь огонь освещал странное великолепие земли и скал, через которые двигался отряд.

Достигнув места, выбранного ими для лагеря, они разожгли костры, на скалистых стенах заплясали фантастические отсветы и добавляли волшебный блеск их удивительному узору. Призрачное величие этих безлюдных теней не поддаётся описанию, но впечатление от этого было необычайной силы.

Здесь я нашла воду для своих пересохших губ, и не могло в мире найтись ничего более благодатного для моих усталых чувств. Опустившись на поросший мхом камень у журчащего ручейка, который терялся в песке вдали, я обрела сон в той странной, фантастической пустыне.

Меня разбудил свистящий звук и, собравшись с силами, я со страхом огляделась вокруг. Два пылающих глаза, казалось, пронзали тьму, как меч. Я содрогнулась и затаила дыхание, пока длинная, гибкая змея не проползла мимо меня, протащив своё блестящее тело через влажный песок и медленно скрывшись из виду среди сочащихся лиан. После этого я больше не спала и когда увидела, как борющийся свет дня пронзает скалистое отверстие наверху, я с радостью приветствовала солнечный свет, который, казалось, нёс безопасность, хотя и при нём люди страдали, испытывали горе и страдание.

Когда мы поднялись утром, индейцы покинули каньон тем же путём, каким вошли, так как, казалось, другого выхода не было, и затем продолжили свой путь.

Глава VIII
Буря – Прибытие в индейскую деревню – Жена старого вождя – Проявленная ко мне некоторая доброта – Участие в пиршестве

20 июля мы почти достигли индейской деревни, когда остановились на ночь, как обычно, в таком месте, где можно было найти хорошую воду, на берегу ручья.

Здесь был поток искрящейся, журчащей воды, свежей от тающего в горах снега. Ночь была тёплой и безветренной. Вскоре небо стало странно темнеть, и большие рваные массы облаков низко нависли над окружающими холмами. Воздух стал тяжёлым, изредка нарушаемый порывами сильного ветра, которые затихали, сменяясь зловещим затишьем. Затем низкий, грохочущий гром болезненно отозвался в ушах. Мои расшатанные нервы содрогнулись от ожидания надвигающейся бури. С детства я боялась молний, и теперь их раздвоенные вспышки наполняли меня ужасом в моем беззащитном положении.

Индейцы, видя приближающуюся грозу, приготовились к ней, собрав и привязав своих лошадей, укрыв своё огнестрельное оружие и боеприпасы и сами распластавшись на земле. Я тоже пригнулась, но не могла спрятаться от ужасного блеска молний, грохот грома становился оглушительным. Буря надвигалась с пугающей скоростью, и грозная артиллерия небес гремела над головой, сопровождаемая ослепительными вспышками света; и ярость вихря, казалось, нарастала в своей мощи, добавляя опустошение к ужасной сцене.

Когда яркие вспышки озаряли воздух, можно было видеть, как огромные деревья гнутся под яростью порывов, и великие белые ливни изливались из туч, словно намереваясь затопить мир. Все стихии природы объединились в ужасающем противостоянии, и безопасность земли, казалось, была мне недоступна, пока я цеплялась за её залитую потоками воды грудь и, ослеплённая молниями и потрясённая непрестанным рёвом грома и диким неистовством неукротимого ветра, чувствовала себя лишь брошенной частицей в великом хаосе и могла лишь в безмолвной молитве держаться за вспоминающую жалость Бога. Огромные деревья пригнулись к земле и сломались, другие, отломленные, как прутики, носились в неистовом воздухе. Некоторые лесные великаны остались обнажёнными от листьев и ветвей, подобно опустошенной старости, лишенной своих почестей.

Дождь уже превратил маленький ручей в могучий поток, который яростно катил свои тёмные, гневные воды и добавлял свой мрачный рёв к завываниям бури. Я кричала, но мой голос был заглушён даже для меня самой более мощными голосами разъярённых стихий. Три часа – три долгих, незабываемых часа – буря бушевала с такой яростью, и за эти часы мне казалось, что я прожила целую жизнь! Затем, к моей радости, она начала стихать, и вскоре я увидела мерцающие звёзды в разрывах несущихся облаков, в то время как сверкающие молнии и грохочущий гром, постепенно становясь всё менее и менее различимыми для глаза и уха, говорили мне, что опустошительная буря мчится на восток; и когда на рассвете воды утихли и гром замолк, передо мной предстала сцена неописуемого опустошения. Ветер утих; дневной свет усмирил его из яростного гиганта в кроткого пленника и повел, стеная, в его пещеру в восточных холмах. Странно-торжественное спокойствие, казалось, заняло место дикого конфликта; но след разрушения был налицо, и вздувшаяся вода, и поваленные деревья, и разбросанные ветви, и вырванные с корнем молодые деревья рассказывали историю беспощадной бури.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.