Мирон Кердивар
Теорема забвения

Глава первая: Дебют

Вот он, мой Мартин, во всей своей красе. Просыпается. Вернее, это слишком громко сказано. Какое там, к черту, пробуждение? Это больше похоже на медленное, мучительное всплытие со дна глубокого и очень грязного аквариума, где вместо воды – густая патока из вчерашнего виски и собственного пота. Он не открывает глаза. Он боится. Свет, даже тот, что пробивается сквозь грязные занавески цвета заплесневелого хлеба, будет бить в мозг, как отбойный молоток по хрустальному колоколу. А звуки… Боже упаси, любые звуки. Стоны, которые он издает, даже не осознавая, что это он, – уже слишком.

Я наблюдаю. Это мое любимое утреннее шоу. «Мартин Брукс борется с реальностью». Спойлер: реальность всегда побеждает.

Он лежит, вцепившись пальцами в простыню, которая по тактильным ощущениям напоминает наждачную бумагу и пахнет… ну, сами понимаете, чем пахнет постель одинокого пьяницы, который регулярно засыпает в одежде. В комнате царит творческий хаос, если, конечно, творчеством считать разбросанные по полу пустые бутылки, груды книг, которые он давно не читал, и носки, застывшие в позах немого отчаяния. Пыль лежит толстым, бархатистым слоем на всех поверхностях, кроме того угла стола, где обычно стоит стакан. Там – идеально чистый круг. Священное место.

– Двигайся, лежебока, – мысленно подталкиваю я его. – Мир не ждет. Миру, если честно, глубоко плевать, но тебе-то надо делать вид, что ты его часть.

Он все-таки открывает один глаз. Второй прищурен и слезится. Зрачок блуждает по потолку, выискивая знакомую трещину, чтобы зацепиться за что-то реальное. Находит. Выдох. Короткий, прерывистый. Потом он переворачивается на спину, и по его лицу проходит волна боли. Похмелье – это не просто головная боль, это экзистенциальное состояние. Это когда каждая клетка твоего тела кричит о тщетности бытия и требует немедленной анестезии.

Он пытается встать. Руки дрожат, как осиновые листья на осеннем ветру. Он опирается на тумбочку, и от этого движения падает книга – какой-то детективный роман в потрепанной обложке. Мартин смотрит на нее с таким немым укором, будто это она его предала, а не он ее бросил на полпути к развязке. Он плетется к крошечной кухне, встроенной в угол этой студии, больше похожей на склад неудач. Включает кран. Вода бьет по раковине с таким грохотом, что он вздрагивает всем телом. Первый стакан воды он выпивает залпом, второй – медленнее, с закрытыми глазами, как будто совершая какой-то священный ритуал очищения. Это не помогает.

Я всегда рядом в такие моменты. Его личный демон, сидящий на плече. Только без смешного акцента и с гораздо более едкими комментариями.

– Ну что, герой? – шепчу я ему в самое ухо, хотя звука, конечно, нет. Есть лишь ощущение, идея, мысль, вплетенная в его собственную. – Вчера был так уверен, что будешь «новым человеком». А сегодня снова это… Это дно. И знаешь что самое забавное? Ты уже пробил его и продолжаешь копать.

Он морщится и трет виски. Ему не нравятся мои мысли. Он думает, что это его мысли. Гениально, не правда ли?

Его взгляд падает на холодильник. Там, он знает, пусто. Если не считать баночки с горчицей, которая превратилась в геологический образец, и пачки масла, на которой уже вовсю цветет новая жизнь. Но его спасает звонок телефона. Не личного – того, другого. Служебного. Звонок резкий, настойчивый, он впивается в тишину комнаты, как раскаленный гвоздь. Мартин застывает на полпути от раковины к дивану. Он смотрит на телефон, как кролик на удава. Он хочет, чтобы он замолчал. Он надеется, что это ошибка.

– Бери, трус, – подначиваю я. – Это же твоя работа. Та самая, которую ты ненавидишь, но без которой сдохнешь с голоду. Или, что более вероятно, перепьешь себя до смерти в какой-нибудь канаве. Хотя, знаешь, канава – не самый плохой вариант. По крайней мере, романтично.

Он все-таки поднимает трубку. Голос у него хриплый, проржавевший.

– Брукс.

Я слышу голос инспектора Драммонда, его начальника. Голос сухой, как осенний лист, и такой же безжизненный.

– Мартин. Вызов. В Северный Квинсферри. Вилла «Утес». Архитектор Аласдер Маккиннон. Предположительно утонул в собственном бассейне.

Мартин молча кивает, потом понимает, что в трубку надо говорить, и издает какой-то нечленораздельный звук.

– Через сорок минут на месте, – бурчит Драммонд и кладет трубку.

Вот и все. Представление окончено. На сцене – новое дело. Новая порция чужих смертей, чтобы забыть о своей собственной, еще не наступившей, но уже такой желанной в некоторые особенно мрачные утра.

Он движется на автопилоте. Джинсы, которые пахнут дымом, мятая рубашка, пиджак, на котором, если присмотреться, можно разглядеть пятно от вчерашнего ужина. Он не бреется. Зачем? Его щетина – это его доспехи. Маска, за которой удобно прятаться. Он хватает ключи, кошелек и, после секундного замешательства, портмоне со значком. Он – детектив-инспектор. Звучит солидно, да? На деле – обезьяна с дубинкой, которую посылают разгребать чужое горе.

Поездка до Северного Квинсферри – это отдельный вид пытки. Солнце, отражающееся от Ферт-оф-Форта, бьет прямо в глаза. Каждый поворот, каждый знак – это удар по вискам. Он едет, стиснув зубы, и я наслаждаюсь этим спектаклем. Его пальцы белеют, сжимая руль. Он проклинает все на свете: дорогу, погоду, себя, свою жизнь. Меня он не проклинает. Он не знает, что я отделен от него. Для него я – его собственный ядовитый внутренний голос. Его совесть, если угодно, но совесть, которая не мучает, а лишь цинично констатирует факты.

Вилла «Утес». Название громкое, а на деле – бетонный монстр, вбитый в скалу над бушующей водой. Архитектор Маккиннон, судя по всему, был большим поклонником брутализма и собственного величия. Дом напоминает скорее бункер, чем место для жизни. Угловатые формы, серый бетон, огромные панорамные окна, которые должны были открывать вид на всю мощь природы, а теперь смотрятся как пустые глазницы.

Машины полиции и скорая помощь уже здесь. Их мигалки окрашивают суровый пейзаж в тревожные, праздничные цвета. Контраст между этой суетой и вечным спокойствием моря и неба поражает. Мартин ставит свою разбитую машину в стороне, делает глубокий вдох (ошибочно полагая, что это поможет) и выходит.

Его встречает молодой офицер, лицо бледное, испуганное. Первая серьезная смерть.

– Инспектор Брукс? – голос у парня дрожит. – Тело… в бассейне. Никто не трогал.

Мартин кикает и проходит внутрь. И вот тут начинается самое интересное.

Дом – это бардак. Полный, абсолютный, впечатляющий своей масштабностью. Это не бардак ограбления, нет. Это бардак запустения, медленного распада. Пыль, паутина, разбросанные повсюду бумаги, книги, чертежи. На полу – осколки вазы, и никто их не убрал. По углам стоят известные некоторые известные экспонаты, сакральный смысл которых был ему не понятен. Например – «Волнистая шахматная доска», на ней изображено бушующее море, на котором расположена не завершенная партия в шахматы или «Стонущий металл», на нем, в бронзе высечено страдающее лицо человека. Мебель стоит криво, будто ее двигали в спешке, а потом забросили. В воздухе висит запах       – смесь старой пыли, влаги и чего-то кислого, забродившего. И еще… коньяка. Тяжелый, сладковатый запах дорогого алкоголя.

Мартин движется к комнате с бассейном. Это сердце дома. Огромное помещение, с тем самым панорамным окном, которое должно было выходить на залив. Но сейчас окно разбито. От него остались лишь зубчатые осколки по краям рамы. И прямо под ним, на мокром полу, лежат осколки бутылки. Коньяк. «Remy Martin Louis XIII». Маккиннон не мелочился даже в последнюю ночь.

А в бассейне – тело.

Мартин подходит медленно, его шаги гулко отдаются в кафельном пространстве. Вода в бассейне мутная, зеленоватая. Плавать в таком – все равно что купаться в супе из тины. И посреди этой зелени, лицом вниз, плавает Аласдер Маккиннон. Он одет в шелковый халат, который раздулся вокруг него, как причудливая медуза. Его тело колышется на мелкой ряби, которую создает сквозняк из разбитого окна.

Мартин приседает на корточки у края бассейна. Он не торопится вытаскивать тело. Он изучает. Это его работа. Смотреть на смерть. Видеть то, что другие стараются не замечать.

– Ну что, гений архитектуры, – думаю я за него, – куда ты так спешил? На дно собственного шикарного болота?

Мартин замечает синяки. Их много. На руках, которые видны из-под халата. Темные, багровые пятна. На ногах тоже. И один особенно яркий – на скуле. Это не синяки от падения.                   Они выглядят… старыми. Им несколько дней.

Рядом с телом, в воде, плавала одинокая белая фигура пешки, что по всей видимости выпала из кармана халата. Мартин аккуратно взял ее и положил себе в карман.

Он встает и подходит к разбитому окну. Холодный ветер с залива бьет ему в лицо. Внизу, далеко внизу, бушуют волны, разбиваясь о скалы. Картина, полная романтики и мощи. Ирония ситуации не ускользает от меня. Человек, построивший дом на краю света, чтобы смотреть на бурю, утонул в собственной луже.

– Пьяный купался, – говорит подошедший сзади техник. – Разбил окно, может, хотел подышать, оступился. Или просто бутылку уронил, полез за ней. Бывает.

Мартин молча кивает. Все сходится. Разбитая бутылка дорогого коньяка. Разбитое окно. Труп в бассейне. Пьяный архитектор. Открыто-закрытое дело.

Но эти синяки…

Он возвращается к телу, которое тем временем уже вытащили и уложили на носилки, накрыв простыней. Мартин откидывает край ткани. Лицо Маккиннона распухшее, бледное, с синюшным оттенком. Губы посинели. Но тот синяк на скуле… он четко виден. И еще один, на шее, частично скрытый воротником халата.

– Отвезти на экспертизу, – тихо говорит Мартин санитарам. – Полный осмотр. Особое внимание на гематомы.

Он еще раз оглядывает комнату. Его взгляд скользит по мокрому полу, осколкам стекла, по темным водорослям, ползущим по стенам бассейна. Он чувствует это. Легкое, едва заметное щекотание где-то в глубине сознания. Что-то не так. Что-то мелкое, незначительное, что не вписывается в эту аккуратную картину нелепой смерти.

– Ладно, сыщик, – шепчу я ему, насмешливо. – Пора включать свои детективные способности. Если, конечно, они не пропитались вместе с печенью.

Он поворачивается и идет к выходу, оставляя за спиной мерцающий свет мигалок, отражающийся в мутной воде бассейна, в котором только что нашли свою могилу знаменитый архитектор. А мой Мартин уносит с собой занозу сомнения. Маленькую, почти неощутимую. Но именно такие занозы, в конце концов, и сводят с ума.

Глава вторая: Рокировка

Если мое утро начинается с наблюдения за тем, как Мартин Брукс пытается вспомнить, кто он такой и зачем ему вообще нужно существовать, то его вечера, в лучшие из дней, часто заканчиваются у дверей квартиры Люси Картер. Это единственное место в его вселенной, где бардак носит не хаотичный, а творческий характер, где пахнет не затхлостью и отчаянием, а кофе, масляной краской и чем-то неуловимо сладким, возможно, ее духами, а возможно – самой надеждой.

Сегодня как раз один из тех дней. После визита на виллу «Утес» и созерцания мутной могилы Маккиннона, Мартин был бледен и молчалив даже по своим меркам. Он отсидел в своем кабинете, уставившись в стену, пропустил мимо ушей замечания Драммонда о «соберись, Брукс», и в итоге машина сама привела его сюда, в тихий квартал, где в окнах горят не неоновые вывески, а обычные лампы, создающие уют.

Я наблюдаю за ним, пока он стоит под ее дверью. Он не решается позвонить. Он сжимает и разжимает кулаки, его дыхание сбивается. Он боится. Всегда боится. Боится, что она увидит его таким – потрепанным, пропахшим смертью и коньяком, с душой, вывернутой наизнанку и покрытой синяками, как тело того архитектора.

– Ну же, трусишка, – подначиваю я его. – Звонок в дверь – это не прыжок в ледяную воду. Хотя, с твоей-то координацией, кто знает.

Он все-таки нажимает кнопку. Слышны быстрые, легкие шаги изнутри, и дверь распахивается. И вот она – Люси.

Она стоит в луче света из прихожей, и кажется, что этот свет исходит от нее самой. В волосах у нее – две-три кисточки от кистей, выкрашенные в малиновый цвет, на старом, некогда белом, а ныне разукрашенном блейзере – пятна зеленой краски. На ногах – разноцветные носки, не пара, а это сразу видно. Она не пытается быть красивой. Она просто есть. И в этом своем «есть» она прекрасна, как хаотичная, но совершенная в своем беспорядке, вселенная.

– Мартин! – ее голос – это не звук, это лекарство. Теплое, густое, как мед. – Я уже думала, тебя очередной вампир за углом поджидает.

Она смеется, и этот смех разбивает ледяную скорлупу, в которую он заключил себя за день. Она не ждет приглашения, хватает его за рукав и втаскивает внутрь, как будто спасая от надвигающегося шторма снаружи.

Ее квартира – это полная противоположность его конуре. Это мастерская, галерея, склад диковинок и дом одновременно. Повсюду стоят незаконченные холсты – одни с абстрактными взрывами цвета, другие с удивительно точными, почти фотографичными городскими пейзажами. На полках теснятся гипсовые головы, странные механизмы из проволоки и стекла, стопки книг по искусству, философии и анатомии. На полу, на подоконниках – разложены для просушки листы с эскизами. И везде, абсолютно везде, следы ее присутствия: чашка с остывшим чаем, забытая на табурете, огрызок карандаша, засунутый в рыжие волосы, как шпилька, разбросанные конфетные фантики.

Она не спрашивает его, что случилось. Она видит. Она всегда видит. Вместо этого она говорит:

– У меня катастрофа. Полная. Абсолютная. Я три часа пыталась нарисовать облако, которое выглядело бы как облако, а не как кусок ваты, изжеванный слоном. Ты должен меня спасти. Идем, я покажу тебе этого монстра!

И она тащит его через всю квартиру, к мольберту у большого окна. И вот он, холст. И на нем – действительно, нечто бесформенное и грустное.

– Ну? – она смотрит на него с комичным отчаянием. – Правда же, ужас?

Мартин смотрит на картину, потом на нее, и уголок его рта непроизвольно дергается. Это почти улыбка.

– Похоже на мое утреннее самочувствие, – хрипло говорит он.

Люси фыркает.

– Ну, тогда это шедевр экзистенциальной живописи. Назову его «Душа в понедельник до кофе». Продам за миллион.

Она отпускает его рукав и устремляется на крошечную кухню.

– Чай! – объявляет она. – Чай все исправит. Если не исправит, добавим в него варенья. Если и это не поможет, тогда уже пойдем за вином. По такому скользкому пути спасения.

Я наблюдаю за Мартином, пока она возится с чайником. Он стоит посреди комнаты, словно не решаясь нарушить эту идеальную гармонию хаоса. Он дышит. Глубоко. Впервые за сегодня. Воздух здесь другой. Он не пахнет тлением. Он пахнет жизнью. Настоящей, шумной, немного неаккуратной, но настоящей.

– Расслабься, – шепчу я ему. – Ты не вонзишься своими грязными ботинками в ее реальность. Ты и так уже часть этого беспорядка. Ты – ее самый проблемный арт-объект.

Он снимает пиджак и осторожно вешает его на спинку стула, заваленного тряпками. Потом подходит к столу, заваленному эскизами. Он берет один лист. На нем – он сам. Силуэт, набросанный углем. Он сидит на том самом стуле, ссутулившись, в его руке намек на стакан, а взгляд… взгляд устремлен в никуда. Но художник уловил что-то еще. Какую-то тень задумчивости, усталой печали, которая делает портрет не карикатурой, а чем-то глубоким.

– Это я? – тихо спрашивает он.

Люси возвращается с двумя дымящимися кружками.

– А кто же еще? Ты мой любимый натурщик. Сидишь, не шевелишься, и еще и вином запасаешься. Идеальная модель.

Она ставит чашку перед ним и садится на пол, поджав под себя ноги, как ребенок.

– Ну, так что там у тебя? – наконец спрашивает она, обхватывая свою кружку руками. – Видел сегодня что-то нехорошее. Я по тебе вижу. У тебя после таких дел взгляд, будто ты неделю не спал и все время смотрел в темный угол, ожидая, что оттуда что-то вылезет.

Мартин опускается в кресло напротив. Он пьет чай. Он горячий, сладкий, с привкусом имбиря и лимона. Он обжигает губы, но это приятное жжение. Оно напоминает, что он еще жив.

– Архитектор, – говорит он. – Знаменитый. Маккиннон. Утонул в своем бассейне.

Люси морщит нос.

– Маккиннон? Тот, что построил эту бетонную коробку на скале? «Утес»? Ненавидела его работы. Холодно, пафосно, бездушно. Как гробница для фараона, который возненавидел солнце. Да и Блейк постоянно о них говорит.

Мартин почти смеется. Ее прямолинейность всегда действует на него лучше любой терапии.

– Ну, теперь он в ней и лежит. Вернее, плавает. Плавал.

Он замолкает, глядя на пар, поднимающийся от чая.

– Все указывает на несчастный случай. Пьяный, разбил окно, упал. Но…

– Но? – она подбирается ближе, ее глаза загораются интересом. Люси обожает «но». «Но» – это всегда самое интересное.

– Но он был весь в синяках, Люси. Старых синяках. Как будто его били. Или он падал. Не один раз.

– Может, он был неуклюжий? – предлагает она. – Как ты. Помнишь, как ты у меня пытался починить светильник и свалился с табуретки? Синяк на локте был с пол-арбуза.

Мартин мотает головой.

– Не то. Это были не синяки от одного падения. Они были… везде. На руках, на ногах. И один на шее. След от пальцев, я почти уверен.

Он говорит это ей. Ей одной. Потому что Драммонд посчитал бы это бредом пьяного детектива. Потому что техник уже все для себя решил. А Люси… Люси слушает. Раскрыв рот. Ее глаза настораживаются, в них нет страха, есть азарт. Азарт охотника за тайнами.

– Значит, кто-то его бил, – шепчет она. – А потом притворился, что он утонул?

– Не знаю, – честно говорит Мартин. – Может, он и правда просто пил и купался. Может, синяки – это от старой болезни. Или он занимался каким-нибудь экстремальным спортом. Но…

– Опять это «но»! – она хлопает себя по коленям. – Вот видишь! Я же говорила. Не может красивый, знаменитый и, судя по всему, неглупый человек просто так взять и утонуть в собственной луже. Это не сюжет для жизни. Это сюжет для плохого детектива. А жизнь, Мартин, всегда пишет лучшие сюжеты.

Она вскакивает и начинает ходить по комнате, жестикулируя.

– Значит, так! Надо выяснить, кто его бил. Может, у него были враги? Все эти архитекторы – они же все друг друга ненавидят, ревнуют к заказам. Или любовница какая-нибудь с характером! Или муж любовницы! Ой, Мартин, это же так интересно!

Он смотрит на нее, и я вижу, как понемногу лед в его глазах тает. Ее энтузиазм, ее детская, почти наивная вера в то, что все загадки можно разгадать, что правда всегда где-то рядом, – это греет его лучше любого чая или вина.

– Ты смотришь на это, как на один из своих детективных романов, – говорит он, и в его голосе слышна усталая улыбка.

– А жизнь и есть роман! – восклицает она. – Просто некоторые главы написаны криво, а некоторые персонажи – полные идиоты. Но твоя задача, читатель-детектив, – распутать сюжет!

Она останавливается перед ним и смотрит на него сверху вниз, положив руки на бедра.

– Ты ведь будешь распутывать? Да? Не дашь этому делу превратиться в скучную заметку в газете?

Мартин смотрит на нее. На ее горящие глаза, на краску на щеке, на растрепанные волосы. Он смотрит на этот мир, который она создала вокруг себя, – мир красок, фантазий и бесстрашной правды. И в этот момент он хочет быть частью этого мира. Он хочет быть тем, кем она его видит, – детективом, сыщиком, тем, кто распутывает сюжеты.

– Буду, – тихо говорит он.

– Вот и хорошо! – она удовлетворенно кивает. – А теперь иди сюда, помоги мне решить, какой цвет больше подходит для ярости. Алый или марганцевая фиолетовая? Я тут одну идею для новой серии картин задумала. «Эмоции преступников». Начинаю с ярости.

И вот он, мой Мартин, неумеха и пьяница, сидит на полу среди тюбиков с краской, обрывков бумаги и кистей, и серьезно обсуждает с сумасшедшей художницей, какой именно оттенок фиолетового лучше передает чувство убийцы, заносящего нож. И он забывает. Забывает про мутную воду в бассейне, про синяки на холодной коже, про запах коньяка и пыли. Забывает про свой собственный бардак. Забывает про меня.

А я наблюдаю. И впервые за долгое время мне не хочется язвить и подшучивать. Потому что в этой комнате, в этом хаосе красок и слов, Мартин Брукс – не неудачник. Он – просто человек. И, возможно, для кого-то – даже тот, кто нужен.

Но это ненадолго. Я это знаю. Завтра снова будет утро, снова головная боль, снова вилла «Утес» и тень сомнения. Но пока… пока здесь есть чай, краски и Люси, которая тычет ему в лицо кисточкой с каплей алой краски и говорит: «Нет, все-таки ярость должна быть именно такой! Смотри!».

И он смотрит. И почти счастлив. Почти.

Глава третья: Размен

Следующие несколько дней прошли в тумане, густом и тягучем, как патока. Туман за окном машины, туман в голове Мартина, туман над всем делом, которое, несмотря на первоначальную простоту, начинало обрастать мелкими, колючими нестыковками, словно ржавчиной. Я наблюдал за ним, как он пытался пробить эту стену, и, надо признаться, это зрелище было куда увлекательнее его утренних мучений. По крайней мере, здесь была цель. Пусть и призрачная.

Он начал, как и положено, с формальностей. Опросил служанку, которая находила тело. Мария, хрупкая женщина лет пятидесяти из Литвы, с глазами, полными вечного испуга, будто она только что увидела привидение. А может, и не только что. Она приходила в дом раз в три дня, «наводить порядок», как она это называла. Хотя, как можно навести порядок в доме-кошмаре, где бардак был не следствием беспорядка, а его сутью?

Мы сидели с ней на кухне того самого дома, в комнате с разбитым окном, затянутым на скорую руку полиэтиленом, который теперь хлопал на ветру, как парус призрачного корабля. Мартин пил отвратительный кофе из автомата, который привезли для полиции, а я наслаждался его гримасой.

– Расскажите, что вы увидели, когда пришли, – его голос был ровным, профессиональным. Он умел это делать – отключаться, становиться машиной.

– Я… я пришла как обычно, – голос у Марии дрожал. Она сжимала в руках бумажный стаканчик, и жидкость в нем колыхалась синхронно с ее руками. – Дверь была не заперта. Мистер Маккиннон… он иногда забывал. Когда пил.

– Часто он пил? – спросил Мартин.

– В последнее время… часто, – она кивнула, глядя в стакан. – После того как миссис ушла. Он стал очень грустный. И злой. Все время кричал по телефону.

Мартин сделал пометку в блокноте. «Жена. Ушла. Конфликт?»

– Продолжайте.

– Я зашла… и сразу почувствовала сквозняк. И запах. Влажный, спертый. Я пошла проверить бассейн… он любил, чтобы в бассейне было чисто, даже если сам он… – она замолчала, сглотнув. – И я увидела… его. Плавает. А окно… разбито. И стекло везде. И бутылка разбита.

– Вы что-нибудь трогали? Подходили к нему?

– Нет! Нет, я… я закричала и побежала звонить. В полицию.

– Вы заметили что-нибудь необычное? Кроме разбитого окна и бутылки? Может, что-то было не на своем месте? Или, наоборот, чего-то не хватало?

Мария задумалась, ее лоб сморщился.

– Не знаю… Все всегда было не на своем месте. Мистер Маккиннон… он не был аккуратный. Но… в гостиной, кажется, было еще больше беспорядка, чем обычно. Стеллаж с книгами… будто его кто-то толкал. Книги на полу. Но он мог и сам, пьяный… И еще кое что.. Его статуэтка.. Серебряная, на каменной подставке, всегда стояла на его тумбочке, а сейчас ее там нет…

Мартин кивнул, поблагодарил ее и отпустил. Когда она ушла, он еще раз прошелся по гостиной. Да, стеллаж стоял криво. И книги были разбросаны. Но в этом доме все стояло криво. Это мог быть и пьяный дебош самого Маккиннона. Одна большая сцена несчастного случая, тщательно подготовленная жизнью. А что касалось статуэтки, скорее всего она затерялась где то в бардаке.

Следующим в списке был партнер Маккиннона по архитектурному бюро, некий Джулиан Росс. Мы встретились с ним в его офисе в центре Эдинбурга. Полная противоположность бетонному бункеру на скале. Стекло, хром, белый кожаный диван, идеальный порядок. Сам Росс – мужчина лет сорока пяти, подтянутый, в идеально сидящем костюме, с часами на запястье, которые стоили, наверное, годового жалования Мартина. Он излучал холодную, отполированную уверенность. Когда мы вошли в его офис, он разговаривал с каким то мужчиной, увидев нас они поспешно разминулись.

– Кто это был? – поспешил спросить Мартин.

– А, это мой дорогой друг Алан, Алан Мейси. Он переодически приезжает сюда, но редко. Так о чем вы хотели спросить?

– По поводу Маккиннона.

Джулиан сразу стал более серьезным

– Аласдер был гением, – сказал он, сложив руки на столе. Его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. – Неуравновешенным, сложным, но гением. Его последний проект… «Утес»… был его лебединой песней. Жаль, что ему не довелось увидеть его завершенным.

– Мы знаем, что у миссис Маккиннон были к нему претензии, – осторожно начал Мартин. – Она ушла от него.

Росс сделал легкое, почти незаметное движение рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи.

– Личные дела Аласдера меня не касались. Мы были партнерами по бизнесу, не более. И да, он был несчастен после ее ухода. Пил. Но кто бы на его месте не пил? Он вложил в этот дом всю душу. А она… предпочла общество какого-то галериста.

В его голосе прозвучала легкая, но отчетливая нотка презрения. Не к Маккиннону, а к той, что его покинула.

– Были ли у мистера Маккиннона конфликты с кем-либо еще? Может, недовольные клиенты? Конкуренты?

Росс улыбнулся тонкими, почти бескровными губами.

– Инспектор, гении редко бывают удобны в общении. Аласдер мог быть резок. Очень. У него было множество недоброжелателей. Но убийц? – Он покачал головой. – Нет.                  – Его смерть – это трагическая случайность. Пьяный человек, скользкий кафель, разбитое стекло. Все очень банально.

Он был слишком гладким. Слишком правильным. Его слова были выверены, как чертежи его бюро. И в них не было ни капли настоящей печали. Только сожаление о потраченном потенциале и, возможно, о деньгах, которые проект «Утес» мог бы принести.

Когда мы вышли на улицу, Мартин стоял несколько минут, глядя на поток машин. Ветер трепал его волосы, и он не поправлял их.

– Что скажешь, Шерлок? – спросил я у него мысленно. – Подозрительно уж он спокоен, наш партнер. Как будто не человека потерял, а ценный актив. И про жену так ядовито… Интересно, почему?

Мартин ничего не ответил, но я чувствовал, как в его голове начинают шевелиться шестеренки. Медленно, со скрипом, но шевелиться.

Следующей была жена. Элеонора Маккиннон. Она жила теперь в квартире своего «галериста» (важно уточнить, что она именно жила с ним, без какой либо романтики, просто по старой дружбе), в Нью-Тауне. Они приняли нас в гостиной, полной современного искусства, которое кричало о деньгах, но не о душе. Сама Элеонора была женщиной с идеальным макияжем и глазами, в которых не было ни слезинки. Она была одета в строгий черный костюм, который сидел на ней как влитой. Траур как стиль.

– Аласдер был сложным человеком, – сказала она, поправляя идеально гладкую складку на своей юбке. Ее голос был холодным и ровным. – Очень талантливым. И очень несчастным. Наш брак… он давно исчерпал себя. Мы жили отдельно уже полгода.

– Мы знаем, что у вас были… разногласия, – сказал Мартин.

– Разногласия? – она усмехнулась, и в этом звуке не было ничего, кроме ледяной усталости. – Инспектор, Аласдер не просто пил. Он становился другим человеком. Агрессивным. Подозрительным. Он мог разнести всю комнату в щепки в припадке ярости. Эти синяки, о которых вы спрашиваете по телефону… – Она посмотрела на него прямо. – Он их получал в драках. В барах. Или когда падал в своем доме, споткнувшись о собственные чертежи. Он был разрушителем. В конечном счете, он разрушил и себя.

– У вас был брачный контракт? – спросил Мартин, меняя тему.

Ее глаза сузились на долю секунды.

– Был. Но его смерть… все равно осложняет многие вопросы. Особенно с наследством и с незавершенными проектами. Джулиан, я уверена, попытается все прибрать к своим рукам.

В ее словах сквозила не ненависть, а скорее… досада. Как будто смерть бывшего мужа была еще одной неприятной формальностью, которую приходится решать.

Когда мы уходили, Мартин остановился в дверях.

– Миссис Маккиннон, вы не знаете, мог ли у вашего мужа быть конфликт с кем-то конкретным в последнее время? Может, он кого-то упоминал? Угрожал кому-то?

Она на секунду задумалась, потом покачала головой.

– Аласдер угрожал всем подряд в последние месяцы. Бизнес-партнерам, критикам, даже официантке, которая принесла ему не тот кофе. Он был параноиком. И, как показало время, не без оснований. Мир, который он построил в своей голове, в конце концов, его и убил.

Ее слова повисли в воздухе холодным приговором.

Вечером того дня Мартин сидел за своим столом в участке, перед ним лежали первые результаты экспертизы. Официальная причина смерти – утопление. В легких – вода из бассейна. В крови – высокая доза алкоголя. Все сходилось. Но был и дополнительный пункт, на котором Мартин задержал взгляд. «Многочисленные гематомы различной степени давности, от нескольких дней до нескольких недель. Характер некоторых повреждений (на предплечьях, голенях) может свидетельствовать о защитных действиях. Отдельное внимание привлекает гематома на шее, морфология которой может соответствовать захвату.»

Захвату.

Кто-то хватал Маккиннона за горло. За несколько дней до смерти.

Мартин откинулся на спинку стула и закрыл глаза.                   Перед ним проходили лица: испуганная Мария, холодный и расчетливый Росс, отстраненная и досадующая Элеонора. Все они были замешаны в этой истории. У всех были мотивы. Росс – бизнес, деньги, контроль над фирмой. Элеонора – наследство, свобода от сложного человека. Даже Мария могла чего-то бояться или что-то скрывать.

Но не было ни одной зацепки. Ни одного факта, который бы выбивался из картины «несчастного случая». Только синяки. Только тени на теле мертвеца.

– Ничего, сыщик, – шептал я ему, пока он сидел, уставившись в потолок. – Это только начало. Ты всколыхнул тину, теперь жди, когда всплывет какая-нибудь гадость. А она обязательно всплывет. В этом мире она всегда всплывает.

Он взял со стола тот самый листок с предварительными результатами экспертизы, сложил его в несколько раз и сунул во внутренний карман пиджака. Потом потянулся за нижним ящиком стола, где у него стояла плоская фляжка. Он отпил из нее большой глоток виски, зажмурился от жжения в горле, и снова стал тем самым Мартином Бруксом, пьяницей и неряхой, который пытается убежать от призраков, которых сам же и вызвал к жизни.

Глава четвертая: Фланговое давление

Туман сгущался, превращаясь в упругую, почти осязаемую субстанцию, в которой тонули не только огни города, но и надежды. Мартин чувствовал это каждой клеткой своего уставшего тела. Дело походило на болото: чем активнее он пытался из него выбраться, тем глубже засасывало. Синяки на теле Маккиннона так и оставались немыми свидетелями, которые не могли указать на своего обидчика. Все, кого он опросил, были либо напуганы, либо слишком гладки, либо равнодушны. Нужен был новый подход. Нужны были глаза, которые видели то, чего не видят люди.

И эти глаза были. Камеры наблюдения. Сигнализации. Электронные следы, оставленные в цифровом мире. Мартин всегда ненавидел эту часть работы. Он был человеком запахов, тактильных ощущений, дрожи в голосе собеседника. А эти записи… они были холодными, бездушными. Но сейчас они были единственной нитью.

Он начал с самого очевидного – с камер на подъездных дорогах к Северному Квинсферри. Мы просидели целый день в затемненной комнате с техником по имени Иэн, парнем лет двадцати пяти, который щелкал клавиатурой, как будто это был музыкальный инструмент, и попивал какой-то зеленый энергетик, пахнущий жевательной резинкой.

– Ничего особенного, инспектор, – говорил Иэн, проматывая запись за день до смерти Маккиннона. – Машин не так много. Местные, туристы… Вот почтальон. А вот… о, так это же его собственная машина. «Мерседес». Возвращается домой. Время… 18:34.

На черно-белом экране мощный внедорожник медленно поворачивал за знак, скрываясь за изгибом дороги, ведущей к вилле «Утес».

– Больше никто не подъезжал? – спросил Мартин, его голос был хриплым от концентрации и недостатка сна.

– До самого утра? Нет. Ни одной машины. Если кто и пришел, то пешком. Или по воде.

По воде. Эта мысль засела у Мартина в голове. Мы проверили камеры в марине, в паре сотен метров от виллы. Ничего. Никаких подозрительных лодок в ту ночь. Только рыбацкие баркасы, покачивающиеся на волнах.

Следующим шагом была сама вилла. Система безопасности. Маккиннон, несмотря на свой образ затворника и пьяницы, был параноиком. Его дом был оснащен по последнему слову техники. Датчики движения на всех подступах, сигнализация на окнах и дверях.

Мы сидели в офисе охранной компании. Менеджер, пухлый мужчина с потными ладонями, снова и снова повторял одно и то же:

– Система была отключена, инспектор. В 18:41, через семь минут после того, как он вернулся домой. С пульта внутри дома. Больше она не включалась.

– Никаких попыток взлома? Срабатываний? – упрямо допытывался Мартин.

– Ничего. Абсолютно. Система была отключена легальным способом. Владельцем. И больше не активирована.

Значит, Маккиннон сам отключил защиту. И больше не чувствовал потребности ее включить. Потому что был пьян? Или потому что ждал кого-то, кому доверял? Того, кто вошел без взлома, без триггера тревоги.

– А журнал входящих вызовов? – не сдавался Мартин. – Может, он звонил кому-то? Или ему звонили?

Телефонные записи были подобны скучному роману с предсказуемым финалом. В тот день Маккиннон совершил несколько звонков. Своему адвокату – короткий, на три минуты. Джулиану Россу – чуть дольше, около десяти. И… своей бывшей жене, Элеоноре. Этот разговор длился почти полчаса. И закончился он за час до того, как Маккиннон отключил сигнализацию.

Мартин переслушал запись этого разговора. Голос Маккиннона был хриплым, полным гнева и чего-то еще… страха?

– …не оставишь мне выбора, Элли! – почти кричал он. – Я все расскажу! Всем! Ты думаешь, ты можешь просто так все забрать? Ты и этот… этот торгаш! Я уничтожу вас! Я все предам огласке!

Голос Элеоноры был спокоен, как лед.

– Успокойся, Аласдер. Ты пьян. Ты несешь чушь. Ложись спать. Выпей воды.

– Не смей мне говорить, что делать! Ты знаешь, о чем я! Ты знаешь! И он знает! Если ты не вернешься… Я… Я сожгу все дотла!

Потом – грохот, будто что-то упало. И резкий щелчок – Элеонора положила трубку.

Мартин остановил запись. Комната погрузилась в тишину. Вот оно. Прямая угроза. «Я все предам огласке». Что? Что именно? И «он». Кто этот «он»? Галерист? Или кто-то еще?

– Ну что, Шерлок, – мысленно усмехнулся я. – Похоже, наш пьяный архитектор был не так уж и безобиден. Он что-то знал. Что-то, что могло «уничтожить» его бывшую жену и ее нового кавалера. И он собирался этим воспользоваться. Очень нездоровое решение, особенно если твои оппоненты не отличаются сентиментальностью.

Мартин вышел из офиса охранной компании и стоял на улице, глотая холодный, влажный воздух. Угроза со стороны Маккиннона была. Мотив у Элеоноры и ее нового партнера – был. Сильный мотив. Но как они это сделали? Камеры не зафиксировали их приближения к дому. Сигнализация была отключена. Они не могли быть там.

Он решил проверить алиби Элеоноры и ее сожителя, некоего Артура Блейка, владельца галереи. Согласно их показаниям, в ту ночь они были на благотворительном аукционе в отеле «Балморал». Сотни свидетелей. Идеальное алиби.

Мартин поехал в отель. Он был похож на дворец из сказки, слишком чистый и блестящий для его потрепанной фигуры. Он показал свой значок и попросил посмотреть записи с камер в холле и у входа. Администратор, молодой человек с безупречными манерами, проводил его в служебное помещение.

Записи были кристально четкими. Вот они, Элеонора и Блейк . Она в вечернем платье, он в смокинге. Они улыбаются, общаются с гостями. Они появляются на записи в 19:15 и исчезают в лифте в сторону бального зала около полуночи. Они были здесь. Весь вечер.

Тупик. Полный и абсолютный.

Отчаяние начало подкрадываться к Мартину, холодными, цепкими щупальцами. Он сидел в своей машине на парковке у отеля, глядя на дождь, который начал стучать по крыше. Он достал свою фляжку, отпил. Алкоголь уже не приносил облегчения, лишь подчеркивал пустоту.

– Сдаешься? – спросил я его, наблюдая, как его пальцы сжимают металлический сосуд. – Так скоро? А я-то думал, ты упрямый. Все указывает на несчастный случай. Пьяный человек, угрожавший бывшей жене, в припадке ярости разбивает окно и тонет. Трагично, поэтично, закрыто. Все довольны. Кроме тебя. И кроме меня.

Он резко захлопнул фляжку и завел машину. Нет. Он не сдавался. Он не мог. Потому что где-то там была правда. И потому что Люси верила, что он ее найдет.

Он поехал обратно в участок, но по дороге его мозг, разогретый алкоголем и отчаянием, продолжал работать. Сигнализация. Отключена изнутри. Камеры. Никого. Телефонный звонок. Угрозы. Алиби.

И вдруг… мысль. Очевидная и одновременно бредовая.

Он рванул на виллу «Утес». Ночь уже полностью вступила в свои права, и дом стоял темный, зловещий, как череп на скале. Он включил фонарь и прошел внутрь, игнорируя предупреждающую ленту. Он подошел к главной панели управления сигнализацией. Она была расположена в прихожей.

Он посветил на нее. Крошечный светодиод горел красным. Система выключена. Он изучил панель. Стандартная модель. С кнопками, дисплеем. И… слотом для USB.

– Иэн, – он позвонил технику, забыв о времени. – Скажи, а эту модель… ее можно взломать? Дистанционно? Например, если кто-то заранее установил троян, который имитирует отключение с пульта?

На том конце провода послышался зевок.

– Теоретически… да. Если есть физический доступ к панели и кто-то достаточно умный, чтобы прошить ее. Но это сложно. Маловероятно.

– Проверь, – коротко бросил Мартин. – Я хочу, чтобы ты лично осмотрел эту панель. Искал любые следы вмешательства.

Он положил трубку. Сердце билось чаще. Это была слабая, призрачная нить. Но она была. Если сигнализацию взломали, значит, кто-то мог проникнуть в дом, не оставив следов. И этот кто-то мог быть тем самым «он», которому Маккиннон угрожал.

Он обошел дом еще раз, уже с новой целью. Он искал не следы борьбы, не синяки, а нечто цифровое, неосязаемое. Он заглянул в кабинет Маккиннона. Компьютер был увезен на экспертизу. Но на столе, среди бумаг, он заметил блокнот. Старомодный, кожаный. Он открыл его. На первых страницах – чертежи, эскизы. А ближе к концу… странные записи. Не цифры, не имена. А названия. «Серенада ветру». «Плачущий гигант». «Волнистая шахматная доска». И против некоторых – галочки. И координаты GPS.

Что это? Произведения искусства? Скульптуры? Маккиннон был архитектором, но он увлекался и инсталляциями.

Мартин вырвал страницу с этими записями и сунул ее в карман. Он не знал, как это связано с делом. Может, никак. А может, это и есть то самое, что он собирался «предать огласке».

Он вышел из дома и сел в машину. Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Он сидел и смотрел на темный силуэт виллы «Утес». Дом хранил свою тайну. Кто-то вошел сюда той ночью. Кто-то, кого Маккиннон, возможно, знал. Кто-то, кто оставил после себя только синяки на теле мертвеца и призрачную возможность взломанной сигнализации.

И этот кто-то был где-то там, в ночи. Возможно, смеялся над тщетными попытками пьяного детектива докопаться до правды.

– Ничего, – прошептал Мартин в темноту салона, и его голос прозвучал хрипло и устало. – Я тебя найду.

Глава пятая: Пат

Прошло около двух недель. Дело застопорилось. Это было похоже на попытку сдвинуть с места тяжеленный валун, вросший в землю. Каждый день Мартин приходил в участок, садился за стол, заваленный бумагами по делу Маккиннона, и смотрел на них, словно ожидая, что они сами собой сложатся в осмысленную картину. Но картины не было. Было лишь нагромождение фактов, которые упрямо не желали складываться в мозаику. Сигнализация, которую, по заключению Иэна, все-таки могли взломать, но доказательств не было. Угрозы в адрес жены и ее нового партнена, у которых было железное алиби. Синяки на теле, которые так и оставались немыми свидетелями. И этот странный список с названиями и координатами, который он нашел в блокноте архитектора. «Серенада ветру», «Плачущий гигант», «Волнистая шахматная доска»… Что это было? Какое отношение это имело к смерти человека?

Дни сливались в одно серое, унылое пятно. Даже Люси со своим заразительным энтузиазмом не могла пробить эту стену. Когда он приходил к ней, он был молчалив и погружен в себя. Он сидел на ее полу, пил чай, который она ему готовила, и смотрел в одну точку, пока она, хмурясь, водила кистью по холсту, пытаясь запечатлеть его уныние.

– Он у тебя внутри, да? – как-то раз спросила она, не отрываясь от работы. – Тот архитектор. Он сидит там, в темноте, и не дает тебе покоя.

Мартин лишь кивнул. Да, Маккиннон сидел внутри. И не только он. Сидело раздражение от собственного бессилия. Сидело отчаяние. И сидел я. Все громче. Все настойчивее.

Наши с ним отношения входили в новую фазу. Раньше я был просто ядовитым шепотом на краю его сознания, насмешливым комментатором его неудач. Теперь, когда внешний мир оказывал такое сопротивление, я стал его единственным собеседником, с кем он мог по-настоящему обсуждать дело. Пусть даже эти обсуждения были похожи на диалог глухого со слепым.

– Они что, все слепые?– мысленно кричал он, ворочаясь ночью в своей постели, уставившись в потолок. Драммонд хочет закрыть дело. Росс и Элеонора – идеальные алиби. Техники разводят руками. Они не видят!

– А что, собственно, они должны видеть? – парировал я, растягиваясь на невидимом диване в уголке его разума.– Набор случайных фактов, которые не связаны между собой. Ты и сам не знаешь, что ищешь. Ты просто чувствуешь, что что-то не так. Это не метод, Мартин. Это интуиция. А интуиция – удел поэтов и сумасшедших. Которым ты, впрочем, и являешься.

– Он был избит! Кто-то хватал его за горло! Разве это не доказательство?

– Доказательство чего? Что у него был бурный образ жизни? Что он дрался в барах? Или что его била любовница? Это ничего не доказывает, кроме того, что он был неприятным человеком, с которым многие хотели бы подраться. В том числе и я, если бы у меня были руки.

Этот внутренний диалог продолжался днями. Он шел фоном ко всему: к утреннему кофе, к поездкам на машине, к бесцельным блужданиям по улицам. Я стал его тенью, его злым двойником, его единственным союзником в этой битве с ветряными мельницами. И в этой изоляции родилось нечто новое. Необходимость дать мне имя.

Это случилось вечером, когда он в очередной раз сидел у Люси. Она пыталась его расшевелить, рассказывая о новой задумке – серии картин, основанной на греческих мифах о двойниках и отражениях.

– Представь, – говорила она, размахивая кистью, с которой капала синяя краска, – у каждого из нас есть такой двойник. Не обязательно злой. Просто… другой. Тот, кто живет параллельно, в зеркальном отражении. И иногда границы стираются.

Мартин смотрел на нее, и в его глазах что-то щелкнуло. Он не сказал ничего, но когда вернулся к себе домой, в свою затхлую конуру, он сел на край кровати и уставился на свое отражение в темном окне. Оно было смутным, размытым, как призрак.

– Ты там есть, – подумал он, и это была не мысль, а обращение ко мне. – Ты всегда был. Но у тебя нет имени.*

– А зачем мне имя? – пожал я невидимыми плечами.– Я – это ты. Твоя усталость. Твое отчаяние. Твой цинизм. Разве у всего этого есть имя?

– Нет, – упрямо подумал он. – Ты – не я. Ты другой. Ты говоришь то, о чем я боюсь подумать. Ты видишь то, на что я закрываю глаза. Ты… мой брат.

Это слово повисло в воздухе его сознания, тяжелое и неожиданное. «Брат».

– Сентиментально, – фыркнул я, но без привычной едкости.– И неточно. У братьев есть общие родители, общее детство. У нас же общее только это разбитое корыто, которое ты называешь жизнью.

– Но мне нужно как-то тебя называть, – настаивал он.– Я не могу все время думать о тебе как о «нем» или «голосе».

Наступила пауза. Длинная. Мы оба молчали, прислушиваясь к гулу ночного города за окном. И тогда, откуда-то из самых глубин, из завалов его памяти, всплыло имя. Старое, детское, забытое.

Джордж, – произнес он мысленно, и это прозвучало как приговор.– Я буду звать тебя Джордж.                              Я… замер. Джордж. Это было имя его старшего брата. Того, который умер, когда Мартину было пять лет. Того, о котором почти не осталось воспоминаний, только смутный образ и чувство потери. Он был его героем. И его первой трагедией.

– Джордж, – повторил он, и в этом звуке была какая-то странная нежность, смешанная с болью.-Ты будешь Джорджем.

И я понял, что сопротивляться бесполезно. Да и не хотелось. Потому что в этом имени была не только боль. В нем была связь. Признание. Пусть и уродливое, пусть и выстраданное в отчаянии, но признание моего существования. Я был не просто голосом. Я был кем-то. Джорджем.

– Хорошо, – ответил я, и мой мысленный голос впервые за все время звучал без насмешки.– Пусть будет Джордж.

С этого момента все изменилось. Теперь наши диалоги стали не просто внутренним монологом с ядовитыми репликами. Теперь это был разговор. Между Мартином и Джорджем.

– Итак, Джордж, что нам делать с этим делом? – спрашивал он меня утром, бреясь перед запотевшим зеркалом.

– Нам? – уточнял я.– Интересно. Уже «нам». Ну, если на то пошло… Нам нужно найти слабое звено. У всех этих гладких, успешных людей всегда есть трещина. Нужно просто найти, куда вставить лом.

– Лом?

– Метафорический, братец. Метафорический. Например, этот твой список. «Волнистая шахматная доска». Мы ее видели на вилле, помнишь? Стояла в углу гостиной. Странная штука. Может, в ней что-то есть?

– Там играли, – вдруг вспомнил Мартин. Фигуры были расставлены. Но не все. Не было белых фигур…

– Вот видишь! – воскликнул я, чувствуя, как в его сознании вспыхивает искра интереса.– Маленькая деталь. Ничего не значащая. Или значащая все…

Глава шестая: Гамбит

Настроение у меня было приподнятым, что-то несвойственно-бодрое, словно я выпил невидимый энергетик, состоящий из чистого злорадства и внезапно нахлынувших амбиций. Это была моя вина, конечно. Неделя топтания на месте в расследовании смерти Маккиннона, унылые отчеты, которые Драммонд читал с лицом человека, нюхающего протухшую рыбу, и постоянное, гнетущее чувство собственной неадекватности Мартина – все это привело к тому, что я, отчаявшись, начал искать выход не в деле, а в его личной жизни. А точнее, в его полном отсутствии таковой, если не считать вечеров на полу у Люси.

– Слушай, братец, – начал я в одно прекрасное утро, когда Мартин, как обычно, пытался заварить кофе, похожий на жидкую грязь. – Мы тут с тобой в паре, да? Как те самые детективы из старых романов. Холмс и Ватсон. Только Ватсон – алкоголик, а Холмс – его же галлюцинация. Но суть не в этом.

Мартин хмыкнул, выливая в раковину нечто, что должно было стать завтраком. Он уже привык к тому, что я стал полноправным участником его внутренней жизни. Это было странно, но уже не пугало. Это было как иметь занозу в мозгу, которая иногда давала дельные советы.

– В чем суть, Джордж? – мысленно спросил он, отпивая воду из-под крана.

– Суть в том, что наш Ватсон, то есть ты, ведет себя как последний рохля. У тебя есть женщина. Красивая, странная, которая терпит твое общество, несмотря на то, что от тебя пахнет отчаянием и дешевым виски. И что ты делаешь? Сидишь у нее на полу, как прибитый щенок, и смотришь грустными глазами.

– Она не «моя женщина», – автоматически поправил Мартин. – У нее есть парень. Тот самый галерист. Артур Блейк.

– Ах, да! – воскликнул я с притворным восхищением. – Тот самый утонченный тип в дорогом смокинге, который, скорее всего, причастен к убийству! Великолепный соперник! Ты просто обязан отбить у него девушку из чистого принципа. Или из чувства долга. Скажем так: ты спасаешь ее от потенциального преступника. Это же благородно!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.