Антон Тамонов
Два призрака во мгле

Эта история произошла некоторое время назад, уже можно сказать давно. Тогда мир был другим, это все еще был мир «без covid», никто не знал такого слова, как «covid», но жизнь текла своим размеренным чередом. И очень выдалась ранней, и нельзя сказать, что слишком дождливой, но холодная водяная хмарь, которой казалось, был пропитан воздух, постоянно висела в воздухе.

«Все, на сегодня хватит… – Дмитрий устало откинулся в кресле и медленно потянулся к мышке, чтобы нажать на своем компьютере кнопку «Пуск», чтобы наконец-то запустить выключение компьютера… На экране светилось окно с заданиями, в котором желтые строчки «невыполненные» густо перемежались с красными – «просроченные» … хватит…» Дмитрий уверенно нажал на кнопку пуск.

Часы на стене показывали уже половину шестого, хотя регламентный рабочий день заканчивался в пять: «Сегодня не буду пытаться выполнить все это…» – Дмитрий устало взглянул на погасший экран и с наслаждением выслушал, как перестал гудеть системник. Тишина офиса вдруг стала осязаемой – гудели только холодильники серверной где-то за стеной да звучали чьи-то торопливые шаги в коридоре в коридоре. Он вдохнул запах пыли и старой бумаги, смешанный с легким металлическим привкусом от перегретой техники. Последняя задача сегодня – выбраться отсюда.

– Дмитрий Викторович, вы сегодня так рано… устало, но с юмором проговорила Галина, наблюдая, как Дмитрий, стоя у шкафа, одевает свою кожаную куртку, подаренную себе же к тридцати пятилетию. Куртка от VELESWAY была практичным выбором для сезона. Качественная мягкая кожа обеспечивала долговечность и комфорт, при этом удобно сидела на плечах и не промокала даже в этот мелкий, постоянно идущий осенний дождь. Ее гладкая поверхность, чуть прохладная под пальцами – тактильное напоминание о дорогой покупке, которая должна была придать ему уверенности, но сейчас лишь подчеркивала его обыденную усталость. Он ощущал ее плотное прилегание на спине, легкий запах дубленой кожи, смешанный с сыростью из открытого окна секретарши.

– Да уж, Галина Васильевна, – он потянул за молнию резким движением, – сегодня пятница, и мой план – добраться до дома до темноты.

«Хватит на сегодня, я думаю,» – мысль прозвучала четко, почти осязаемо, когда Дмитрий нажал кнопку лифта. Его пальцы дрогнули от усталости – не физической, а той, что копится годами в позвонках и висках. Он вспомнил желто-красную мозаику задач на экране, эту электронную версию Сизифова камня. Лифт прибыл с тихим звоном, и Дмитрий шагнул внутрь, унося с собой запах офиса: пыль, бумага, напряжение.

Зеркальные стены кабины исказили его фигуру, подчеркивая накопленную за день усталость. Он невысокий, худой силуэт в практичной кожаной куртке расплылся, стал шире в плечах, но одновременно как будто прогнулся под невидимым грузом. Линии его лица в отражении выглядели еще глубже, серые глаза под припухшими веками казались почти бесцветными, выцветшими. Он машинально провел пальцем по щеке – шершавость небритости, которую пропустил утром в спешке. Зеркало не лгало: перед ним был человек, чья жизнь измерялась не годами, а просроченными отчетами и ритуалами выживания. Жужжание лифта, гулко отдававшееся в металлическом корпусе, на мгновение заглушило тиканье часов в его голове – отсчет до дома, до пустоты и.… короткого отдыха перед завтрашним днем Сизифа. Воздух в кабине был спертым, пахнул озоном и чьими-то духами – резкими, дешевыми.

Дверь лифта разъехалась с глухим щелчком, и его встретил тот самый холодный водяной хмарь, пробирающий до костей. Он не просто висел в воздухе – он лез в легкие, обволакивал лицо влажной, ледяной пленкой, просачивался сквозь ткань джинс к коленям. Туман окутал серые корпуса бизнес-центра, превратив фонари в размытые желтые шары, свет которых растворялся уже в метре от источника, не давая ни тени, ни ориентира. Крыши соседних зданий исчезли, сливаясь с грязно-свинцовым небом. Дмитрий резко застегнул куртку до самого горла, ощутив холодную металлическую змейку молнии на подбородке. Руки он автоматически засунул глубоко в карманы куртки, пальцы нашли там лишь мятый платок и ключи. Холод пронизывал мгновенно, будто кожаная куртка, столь надежная днем, стала тонкой бумагой перед этой всепроникающей сыростью. Он поежился, чувствуя, как капли конденсата собираются на ресницах, затуманивая и без того скудный свет фонарей. Шагнул вперед, и резиновая подошва его полуботинок глухо шлепнула по мокрому асфальту тротуара, звук был приглушенным, словно поглощенным ватой тумана.

«Все, как всегда», – мысль скользнула привычной тропинкой, пока Дмитрий пересекал плиточную площадку перед бизнес-центром. Его шаги отдавались глухо в сыром воздухе, будто он шел по вате. Туман цеплялся за его куртку холодными пальцами, оставляя на искусственном мехе воротника мельчайшие капли, сверкавшие в свете размытых фонарей. Впереди вырисовывались контуры машин на стоянке – темные силуэты, похожие на спящих зверей. Его цель была в самом углу, за пожелтевшей березкой, уже сбросившей последние листья. Там стоял его «ХБМ». Так он сам называл свою «семерку» – ВАЗ 21074. «Хочу Быть Мерседесом», – подшучивали друзья из-за специфической решетки радиатора его «семерки», но Дмитрий лишь пожимал плечами: «У моей машины – главное достоинство – она исправно ездит… и ездит на работу и домой, а не все время в сервис, как некоторые…» – Для него это была машина честного труда, купленная на первые сбережения, верой и правдой служившая уже двенадцать лет. Металл кузова отзывался знакомым скрипом при прикосновении руки к холодной ручке двери. Запах внутри – старый кожзам, бензин и еще что-то неуловимо родное, домашнее, несмотря на всю ветхость салона.

Он сел в водительское кресло и запустил двигатель, который, привычно заурчав, чуть завибрировал всем кузовом. Звук был знакомым рыком старика-зверя, просыпающегося от короткого сна. Дмитрий прислушался – стук клапанов в такт, глухой рокот выхлопа, никаких подозрительных шумов. Хорошо. Он провел ладонью по шершавому кожзаму руля, потертой панели приборов – здесь все было предсказуемо, знакомо до каждой щелчки тумблера. Включил дворники, чтобы стереть с лобового стекла влажную пленку тумана и грязи. Щетки заскребли противно, оставляя разводы. Он потянул рычаг печки на максимум.

Надрывно завыл отопитель салона, честно пытаясь продуть мгновенно запотевшие стекла. Горячий, спертый воздух, пахнущий пылью, нагретым пластиком и старым клеем, ударил в лицо. Он был почти осязаемым, густым и влажным, как дыхание спящего гиганта. Стекла покрылись молочной пеленой еще гуще – холодное стекло встретило горячий поток. Дмитрий сжал зубы, терпеливо ждал. Сквозь эту завесу фонари превратились в расплывчатые сияния, похожие на призрачные светлячки в болотном тумане. Звук вентилятора стал пронзительным, вибрирующим воем, отдающимся в грудной клетке. Он знал этот ритуал – пять минут борьбы с физикой, прежде чем влага начнет отступать, оставляя узоры на стекле. Его пальцы постукивали по рулю в нетерпении, а взгляд автоматически скользнул к пассажирскому сиденью, где обычно лежал портфель. Сегодня там было пусто.

«Ну и хрен с ним,» – подумал Дмитрий, глядя, как дворники с трудом процарапывают полукруги на лобовом стекле. Мысль промелькнула неожиданно четко, будто вырвалась наружу после долгого заточения. Не сегодня. Не сегодня эти отчеты, эти желто-красные строчки электронного Сизифа труда. Сегодня – только дорога домой, пусть она и будет такой же предсказуемой, как путь муравья по садовой дорожке. Рука сама потянулась к рычажку коробки передач. Холодный металл под пальцами заставил его слегка вздрогнуть, но движение было отработано до автоматизма – плавно выжать сцепление, первая передача… Рычаг подался с привычным глухим щелчком. Он чуть отпустил педаль сцепления, почувствовал, как мотор напрягся, готовый к движению. Сама машина будто замерла в ожидании знакомого толчка.

«Домой…» – прошептал он беззвучно, выруливая со стоянки и подъезжая к самому краю проезжей части. Поток машин был густым, плотным, как кисель в час пик. Красные огни стоп-сигналов впереди сливались в непрерывную горячую ленту, отражаясь в лужах на асфальте и влажном воздухе. Туман делал свет фар размытым, зловещим. Дмитрий приоткрыл боковое стекло – резкий запах выхлопных газов, мокрого асфальта и городской сырости ворвался в салон, смешавшись с пыльным теплом печки. Он смотрел на эту реку металла и света, выжидая момент, чтобы влиться в нее. Пальцы нервно перебирали руль, ощущая каждую трещинку на кожзаме. Казалось, весь город спешил куда-то, торопясь прожить этот вечер. Он не торопился. Его дом ждал в тишине окраины.

Движение вперед было прерывистым, толчкообразным. Десять метров газа – педаль тормоза в пол. Жужжание двигателя его «семерки» сливалось с глухим ворчанием дизеля фургона справа и пронзительным визгом тормозов маршрутки слева. Шум двигателей сливался в монотонное гудение, прерываемое нервными гудками нетерпеливых водителей где-то в хвосте колонны. Каждый рывок вперед отдавался легкой болью в пояснице. Туман сгущался, превращая фонари в призрачные нимбы, а силуэты зданий – в театральные декорации на темном заднике. Дмитрий включил радио – классическую музыку, чтобы заглушить суету за стеклом. Чистые, чуть печальные звуки скрипок Вивальди попытались заполнить пространство салона. Но даже скрипки Вивальди не могли полностью перекрыть скрежет тормозов и урчание дизеля в соседнем фургоне. Они звучали как диссонансная нота поверх мелодии барокко.

На перекрестке перед главным проспектом движение окончательно встало. Красный свет горел неестественно долго. Он опустил руку на рычаг стояночного тормоза, ощущая холодную металлическую кнопку под большим пальцем. Туман уже не просто висел – он обволакивал машину плотным коконом, просачиваясь сквозь щели уплотнителей ветрового стекла и оседая тонкой морозной изморозью на внутренней поверхности стекол там, где горячий воздух от печки не успевал его растопить. Запах старого кожзама салона смешивался с резким привкусом бензина и машинного масла, вдыхаемого через приоткрытое окно. Дмитрий потянулся к тряпке, лежащей на торпеде – куску старой фланелевой рубашки – и провел ею по запотевшему боковому стеклу. На мгновение мир за окном прояснился. Сквозь протертое пятно он увидел фары встречных машин, пробивающихся сквозь молочную пелену короткими желтыми лучами. Они были похожи на глаза невиданных зверей в тумане.

«Сколько же смысла…» – мысль вертелась упрямо, как назойливая муха, пока он смотрел, как очередная капля конденсата медленно сползает по свежепротертому кругу стекла …в этом стоянии в пробке. Она мелькнула ярко, окрашенная усталостью, которая копилась не неделями, а годами однообразного движения по кругу: дом – работа – пробка – дом. Он тут же прогнал ее резким движением головы, ощутив знакомый хруст в шейных позвонках. Не сегодня. Сегодня – только путь сквозь этот застывший поток. Туман сгущался с каждым выдохом города, превращая фонари на столбах в расплывчатые золотые нимбы без границ. Силуэты высоток с рекламными билбордами, теряющимися выше линии тумана, стали похожи на смутные театральные декорации, подвешенные на темном небе. Он чувствовал усталость в каждом суставе – в локтях, согнутых под углом на руле, в коленях, затекших от постоянного чередования газа и тормоза, знакомое онемение в основании черепа. Нервное напряжение часа пик сжимало виски стальными обручами.

Слева, сквозь влажную пелену, вдруг прорвался назойливый мерцающий свет – огромный рекламный щит автосалона «Toyota». Яркие буквы то вспыхивали белым, то гасли, сменяясь изображением новой модели внедорожника, разрезающего горную реку с кристально чистой водой под небом неестественной голубизны. Стеклянные витрины салона светились неестественно ярко в сумерках, словно гигантские аквариумы со светящимся акрилом, выхватывая из тумана ряды новеньких машин с идеально гладкими кузовами, блестящими как черная смола под софитами.

«Заехать?» – мысль возникла внезапно, резко, как щелчок выключателя, ощутимо осязаемая в тишине салона поверх воя печки. Бессмысленно, конечно. Но двигатель его «ХБМ» работал чуть громче обычного, с легким подвыванием под капотом, будто старый пес чувствует волнение хозяина. «Все равно полчаса стоять в пробке… и дернуло меня уйти с работы пораньше… знал ведь, что попаду в этот ад.» Он взглянул на часы: семнадцать сорок пять. Ему предстояло как минимум сорок минут этой каторги до окраины. Рука сама потянулась к рычагу указателя поворота. Движение было почти рефлекторным – сигнал поворота налево замигал желтым глазком в боковом зеркале, отражая туманную мглу и его собственное расплывчатое отражение. Колонна машин перед ним сдвинулась еще на метр. Он резко вывернул руль влево, чувствуя, как резина шин с глухим шипением съехала с мокрого асфальта основной дороги. Его «семерка» зарычала глубже, будто протестуя против такого поворота событий, когда он вынырнул из потока на свободную полосу, ведущую к освещенному порталу салона. Запах нагретого пластика из дефлекторов печки стал резче, смешиваясь с запахом горячего масла от мотора и влажной сырости с улицы.

Машина плавно катилась по идеально гладкому асфальту подъездной аллеи салона, мимо стройных пальм в высоких бетонных кадках, их перистые листья неподвижно свисали в сыром воздухе. Его «ХБМ» – с потускневшей краской голубоватого оттенка, подкрылками, густо забрызганными коричневой грязью, и характерным дребезжащим звуком глушителя на холостых оборотах – казался здесь случайным гостем из другого мира, нелепым уродцем среди этих сияющих, безупречных форм. Дмитрий припарковался в дальнем углу почти пустой стоянки, подальше от сияющих новинок белого и серебристого металлика, рядом с одинокой скамейкой под огромным плакатом. Выключил двигатель. Тишина навалилась мгновенно, давящая, неестественная после городского гула, лишь ветер шелестел в кронах экзотических деревьев да из салона доносились приглушенные аккорды поп-музыки – слащавый женский голос пел о вечной любви. Он глубоко вдохнул воздух – чистый, холодный, пахнущий резиной новых шин, воском для полировки и дорогим новым пластиком салонов. Совсем не то, что выхлопная смесь городской пробки. Он резко открыл дверь, тот самый знакомый металлический скрип старой петли прозвучал особенно громко, почти вызывающе, в этой стерильной тишине богатства. Подошвы его полуботинок глухо стукнули по мокрому, идеально чистому асфальту, оставляя слабые отпечатки на его темной поверхности. Он плотнее застегнул молнию на куртке до самого подбородка, почувствовав резкий холодок металла на коже шеи под челюстью, и направился к огромным стеклянным дверям салона, за которыми плыл мягкий свет люстр и безупречные силуэты машин, похожие на застывшие капсулы будущего. Его тень в отражении стекла была маленькой, темной и угловатой. Он потянул за тяжелую ручку. Теплый воздух, пахнущий дорогим парфюмом и кожей премиум-класса, мягко обволакивает лицо при входе.

Дмитрий замер на секунду на пороге, ощущая контраст как физический удар по коже. Теплый воздух салона Toyota был не просто теплым – он был мягким, бархатистым, нагретым до идеальной комнатной температуры, без единого сквозняка. Он пах не просто полиролью – это был сложный букет: свежий воск для паркета под ногами, дорогая кожа новых кресел, какой-то едва уловимый, но дорогой парфюмерный оттенок в воздухе и абсолютная чистота – отсутствие пыли, выхлопа, сырости. Шум улицы исчез мгновенно, словно кто-то захлопнул гигантскую звуконепроницаемую крышку. Гулкая тишина просторного зала оглушала после городского ада. Звук его шагов по идеально отполированному паркетному полу отдавался мягким эхом под высокими потолками. По периметру стояли новенькие автомобили – не просто машины, а статуи современного культа потребления. Их гладкие, идеально выровненные кузова отражали свет десятков точечных софитов, встроенных в подвесной потолок, создавая иллюзию собственного внутреннего свечения. Они казались живыми, дышащими новизной и недоступностью. Черный седан Camry блистал как черный алмаз под светом. Дмитрий машинально потянулся рукой, проводя кончиками пальцев по холодному, идеально ровному капоту. Ощущение было странно-гипнотизирующим: абсолютная гладкость без единой царапины или вмятины, холодная жесткость металла под ладонью, резко контрастирующая с теплым, ласковым воздухом вокруг. Его собственные пальцы – с загрубевшей кожей на подушечках от работы с чертежами и старыми гаечными ключами, с едва заметным коричневатым оттенком под ногтями от технической смазки – казались здесь грубыми, неуместно земными на фоне этой безупречности. Он вдруг почувствовал себя школьником, случайно забредшим на выставку роскоши, которую никогда не сможет себе позволить. Его собственная практичная куртка от VELESWAY, внезапно ощутимо пахнущая офисной пылью и старым кофе, стала казаться ему немодным, дешевым рубищем в этом храме безупречного стиля. Он неловко отвел руку от капота, оставив на нем слабый отпечаток пальцев, который тут же стал тускнеть на холодном металле. Чувство неловкости нарастало волной.

Его взгляд скользил по линиям кузова очередной машины – плавные, хищные изгибы крыла нового Land Cruiser, агрессивная решетка радиатора, напоминающая клыки – но мысли упорно возвращались к желто-красной мозаике незавершенных задач на мониторе в опустевшем офисе. Этот великолепный зал казался вдруг не просто огромным, а подавляющим своей пустотой и бессмысленным блеском. Гул фоновой музыки – какой-то ненавязчивый электронный бит с синтезаторными пассажами – и приглушенные голоса пары молодых консультантов где-то у стойки администратора слились в монотонный белый шум, лишь подчеркивая гнетущую тишину внутри него самого. Эта внутренняя усталость была тяжелой и осязаемой, как свинцовая плита на плечах, придавленная годами отчетов и пробок. Он даже не заметил, как остановился прямо перед огромным черным внедорожником «Land Cruiser Prado». Его массивный бампер находился почти на уровне его глаз, холодный и грозный, как скала. Дмитрий машинально сравнил его внушительные габариты – широченный кузов, высокий клиренс, агрессивные колесные арки – со скромными размерами его старой «семерки», припаркованной где-то там, в дальнем углу под искусственным кипарисом. Чувство легкой, но навязчивой досады начало подниматься из глубины груди – на жизнь с ее вечными отчетами и просроченными сроками, на обстоятельства, словно цепями приковавшие его к рутине, на этот внезапный, абсолютно бессмысленный визит в храм чужого благополучия и недостижимых желаний. Зачем он сюда зашел? Убить время в пробке? Чтобы сильнее ощутить пропасть между его миром отчетов в желто-красных строчках и этим сияющим царством новизны и силы?

Его рука, будто не принадлежащая ему, потянулась к массивной ручке двери водителя внедорожника. Он ожидал сопротивления – ведь она была закрыта, разумеется. Но нет. Слабый щелчок замка – тихий, но отчетливый, как замкнувшийся умело сделанный механизм дорогих часов, – и дверь мягко отъехала на себе. Никакого привычного металлического скрипа старой петли или усилий, чтобы ее приоткрыть. Дверь открылась плавно, на удивление легко, почти невесомо, как крыло огромной птицы. Он замер, внимая этому звуку открытия: низкому, плотному, бархатистому гулу, завершающемуся мягким, но уверенным щелчком фиксатора. Это был звук не просто функциональности, а роскоши и надежности, звук дорогих материалов и идеальной подгонки деталей. Он дышал воздухом салона, вырывающимся наружу – чистым, свежим, пахнущим дорогой кожей нубук и каким-то неуловимым новым пластиком без химического оттенка. Этот запах мгновенно перекрыл офисную пыль и выхлопы пробки, заполнив его ноздри обещанием чего-то совершенно иного. Он благоговейно задержался на пороге этого нового мира, впитывая этот звук и запах, ощущая их физически, как прикосновение холодного чистого ветра после душного помещения.

Дмитрий осторожно уселся за руль. Кожа обивки холодно и упруго поддалась под ним. Она была не просто мягкой – она ощущалась живой, плотно облегающей тело, с идеальной степенью поддержки в пояснице. Новизна запаха ударила в нос с неожиданной силой – резкий, чистый аромат дорогой кожи, смешанный с запахом свежего пластика и чего-то неуловимого, химически-стерильного, что всегда ассоциировалось у него с недоступной роскошью и фабричной упаковкой. Запах был настолько интенсивным, настолько отличающимся от старого кожзама его ВАЗа, пыли и бензина, что на мгновение перекрыл даже знакомое ощущение внутренней усталости, как ледяная вода окатывает лицо. Он машинально потянулся к рулю и обнаружил электрорегулировки сиденья – совершенно недоступную роскошь в его старой «семерке». Пальцы нашли кнопки – щелчок микрореле под подушечкой указательного пальца. Сиденье плавно поплыло вперед, чуть приподнимаясь, подстраиваясь под его рост, исчезая ощущение неловкости от сидения в глубоком кресле гиганта. Затем он настроил руль – плавно опуская его к себе. Обод был идеально гладким, прохладным под пальцами, толщина точно соответствовала ладони. Он ощутил мелкие продольные желобки на нижней части руля, предназначенные для надежного хвата. Он слегка повернул его – руль ответил мгновенно, без малейшего люфта, как будто он был прямым продолжением передних колес, с ощущением дорогой точности механики и гидроусилителя нового поколения. На секунду перед его внутренним взором мелькнул образ этой машины на пустой утренней дороге – полная тишина салона, плавный ход подвески, отсутствие вибраций на холостых оборотах… Но картинка тут же рассыпалась, уступая место знакомой реальности: дребезжание стекол его ВАЗа на кочках, запах бензина и старого кожзама, навязчивый стук клапанов на холодную. Разочарование, острое и внезапное, колыхнулось в груди. Его ладонь с силой легла на идеальный кожзам руля.

Он закрыл глаза, позволив себе эту маленькую иллюзию контроля над чем-то прекрасным и новым. Пальцы сжали руль чуть сильнее – гладкая кожа под ними казалась бархатистой и первозданно чистой, лишенной следов чужой жизни или времени. Это были не просто руки инженера – это были руки человека, пусть на минуту, хозяина этой совершенной машины. Ему, вообще-то, даже и не хотелось покупать новую машину – старый «ХБМ» был частью его, как привычная куртка или знакомый маршрут на работу. Это была рутина, безопасность, предсказуемость скрипа тормозных колодок. Но ощущение дорогой новой машины здесь и сейчас было гипнотизирующим и обманчиво сильным. Здесь все было чисто, предсказуемо и безмолвно величественно. Никаких неожиданных скрипов, нетерпеливых гудков или запахов чужих жизней. Только абсолютная, стерильная новизна. Запах нового пластика и кожи заполнял легкие, создавая странный, почти болезненный контраст с запахом его старого автомобиля – смесью пыли, масла, выхлопа и чего-то неуловимо человеческого, и усталого. Он глубоко вдохнул, пытаясь удержать это ощущение – чистоты, порядка, недостижимого совершенства. Оно было таким же мимолетным, как образ пустой дороги. Ощущение было теплым, как обещание другого мира, но быстро таяло под напором реальности – он сидел в чужом автомобиле в автосалоне посреди вечернего тумана, а дома ждала пустая квартира и отчеты завтрашнего дня. Его пальцы бессознательно начали барабанить по гладкому кожаному ободу руля – короткие, нервные постукивания подушечками.

– Чем могу помочь? – Голос прозвучал совсем рядом, мягкий, бархатистый, но отточенный как лезвие. Дмитрий резко открыл глаза, вздрогнув. Он не услышал приближения. Он повернул голову и увидел ее. Она стояла в нескольких метрах от него, молча наблюдая за ним с выражением мягкого любопытства на лице. Она была одета в элегантный серый костюм с узкой юбкой до колена, который подчеркивал ее тонкую талию и плавную линию бедер. Высокие каблуки делали ее походку легкой и уверенной. Ее светлые волосы были собраны в строгую, но изящную прическу, открывая шею и серебряные серьги с небольшими жемчужинами. В ее серо-голубых глазах было что-то спокойное и оценивающее, как будто она видела его сидящим в этой машине каждый вечер и давно уже составила свое мнение. Она не улыбалась, но и не выглядела осуждающей. Ее руки были сложены перед собой, длинные пальцы с безупречным маникюром слегка переплетены. Он заметил тонкое золотое колечко на безымянном пальце левой руки и дорогие, но не кричащие часы на тонком запястье. От нее исходил легкий аромат – что-то свежее и цветочное, возможно, пионы или ландыши, смешанное с запахом дорогой кожи ее тонкой папки, который она держала в руках. Он застыл, чувствуя, как тепло приливает к лицу.

Она остановилась у открытой двери автомобиля, не наклоняясь внутрь, сохраняя почтительную дистанцию. Ее глаза, те самые пронзительные серо-голубые глаза, встретились с его взглядом. Они были гораздо ярче при близком рассмотрении – не просто серо-голубые, а с глубокими вкраплениями льдисто-стального цвета вокруг зрачков, создающими впечатление хитрой глубины. Они не сверлили и не испытывали на прочность; скорее, они «читали». Читали его растерянность, его мгновенное желание выпрыгнуть из машины и исчезнуть, его усталость, притаившуюся в уголках глаз – ту самую, что он видел сегодня вечером в отражении зеркал в лифте. Он заметил крошечную, едва различимую родинку над левой бровью, почти скрытую идеально уложенными светлыми волосами. Ее кожа действительно была необыкновенно белой, гладкой и безупречной, как фарфор, подчеркивая темноту ресниц и мягкий румянец на щеках. Она не торопилась говорить, давая ему время собраться с мыслями. Эта пауза была одновременно неловкой и странно комфортной. Он почувствовал, как его дыхание замедлилось.

«Кристина Зайкова», – прочитал он на бейджике, прикрепленном к лацкану ее пиджака. Буквы были выдавлены на матовом пластике четким шрифтом. Его губы непроизвольно повторили имя беззвучно. Оно показалось ему одновременно звонким и странно тяжелым, словно обладало собственным весом. Зайкова. Змеиное шипение в начале и мягкий, почти нежный ударный слог в конце. Он поднял взгляд обратно на ее лицо. Она все еще смотрела на него с тем же спокойным любопытством. Казалось, она ожидала чего-то большего, чем простое прочтение имени – возможно, комментария, шутки или немедленного вопроса о машине. Но он молчал, завороженный этой внезапной близостью и тем, как ее аромат – тот самый цветочный с ноткой кожи – смешивался с запахом новенького салона и его собственной куртки. Он уловил еще одну ноту – тонкую, сладковатую, возможно, дорогой парфюм или шампунь. Она стояла так уверенно, так неприступно элегантно в своем сером жакете и на высоких каблуках, что его собственная неподготовленность к этому столкновению ощущалась физически – старая водолазка под курткой, усталость в позе, мозоли на пальцах.

– Наверное, пока ничем… просто смотрю на новую машину, – выдохнул он наконец. Голос прозвучал глухо, как будто сдавленный мягкой кожаной обивкой салона. Он даже не попытался добавить энтузиазма или интереса покупателя. Слова повисли в воздухе между ними – усталые, немного равнодушные, откровенно честные в своей бесцельности. Он чувствовал себя глубоко не в своей тарелке в этой роскошной обстановке, словно школьник, забравшийся на трон в музее. Он сам в этот момент не понимал, чего хочет: раствориться ли в этом запахе новой кожи и пластика, хоть на минуту почувствовать себя хозяином этой чужой жизни в сверкающем салоне и роскошном автомобиле? Или просто исчезнуть обратно в туман и старый «ХБМ»? Его взгляд невольно скользнул по ее фигуре – тонкая талия, плавная линия бедер под юбкой карандашом, безупречная осанка. Он заставил себя поднять глаза обратно к ее лицу, ощущая легкий прилив тепла к щекам.

«Она разглядывает меня, как экспонат в витрине», – подумал Дмитрий с внезапной остротой. Ее серо-голубые глаза не изучали его с презрением или жалостью – нет, это был взгляд человека, привыкшего классифицировать и оценивать. Он чувствовал себя так же нелепо и неприкаянно, как старый грязный самовар, неожиданно выставленный напоказ среди хрустальных люстр и антикварной мебели в музее – нежеланный артефакт из другого времени. Этот спокойный, отстраненный взгляд словно сканировал его куртку, морщинки у глаз, чуть неуклюжую посадку в дорогом кресле внедорожника. Он представил, как она видит его внутреннюю усталость – ту самую тяжесть, которую он носил годами, как привычный рюкзак. Ее молчание было неловким, но не неловким для нее. Она просто ждала его реакции на ее вопрос. Она словно изучала его реакцию на внезапное появление незнакомого человека рядом с ним в салоне роскошного автомобиля.

– Нравится машина, – она наклонилась к нему чуть ближе, нарушая ту дистанцию, что держала секунду назад. Ее тонкая рука с безупречным маникюром легла на спинку пассажирского сиденья рядом с его плечом. И в этот момент ее грудь, великолепная и упругая под тонкой шелковистой блузкой серого костюма, едва коснулась его предплечья, лежащего на руле. Контакт был мимолетным, почти случайным, но ощутимым – теплое, мягкое давление, исчезнувшее так же быстро, как возникло. Она указывала аккуратной кистью на мультимедийный экран на центральной консоли, – эта модель довольно популярна среди клиентов, ценящих комфорт и надежность, – сказала она голосом, похожим на песню сирены – низким, бархатистым, чуть с хрипотцой на последних слогах.

Аромат ландышей и пионов смешался с запахом ее кожи и дорогого парфюма, став осязаемым облаком между ними. Он вдохнул этот запах глубоко, почти неосознанно, чувствуя, как он перекрывает запах своей куртки и пыли офиса.

– Не хотите ли ощутить ее на дороге? Взять на тест-драйв? – Она улыбнулась: уголки ее губ приподнялись в легком, но не лишенном тепла изгибе, и вы знаете, у нас прямо сейчас акция! Первый тест-драйв – бесплатный для новых клиентов. Ее взгляд – острый и внимательный – скользнул по его лицу, как будто она сканировала каждую морщинку вокруг глаз каждую микроскопическую реакцию его зрачков или мышц щеки под кожей лица Дмитрия. Она знала свое дело – он понял это почти мгновенно – она знает, как продавать не только машины, но и обещания чего-то большего. Он почувствовал себя одновременно привлеченным и пойманным в ловушку своими собственными противоречивыми импульсами.

Дмитрий почувствовал внезапный прилив тепла к щекам и шее – стыдливая реакция на ее близость и этот мимолетный контакт тела. Она видела его смятение. Он видел это в ее глазах – не насмешку, а понимание. Ее внимание было похоже на фокусировку лазерного луча микроскопа на его внутренней неуверенности и усталости от жизни, которую он носил годами как тяжелую сумку по пути на работу. Ее серо-голубые глаза с льдистыми вкраплениями вокруг зрачков читали его словно открытый отчет с желто-красными отметками о просроченных сроках выполнения задач. Она видела не просто мужчину в дорогой машине в салоне Тойоты – она видела Дмитрия. Инженера, который десять лет работает на одном месте. Владельца старого ВАЗа под искусственным кипарисом за окном. Человека, чьи пальцы еще пахнут технической смазкой под ногтями, и чья куртка пахнет офисной пылью и старым кофе. Эта ее пронзительная внимательность парадоксально испугала его сильнее чем любое осуждение или неловкость могли бы сделать. Быть увиденным до глубины души без масок и ритуалов было страшнее чем быть осмеянным за старую одежду или неуместный визит сюда в тумане этого вечера. Ее молчаливое знание об его внутреннем состоянии чувствовалось как физическое вторжение в его пространство безопасности рутины и привычного мира отчетов и пробок.

Он до боли почувствовал внезапный спазм в горле – сухой и болезненный ком, который мешал сделать вдох как надо – и он попытался сглотнуть его, но ком не поддавался, застревая где-то посередине между дыхательным горлом и пищеводом как непрожеванный кусок сухой овсяной каши из утра этого дня. Он попытался ответить ей что-нибудь обычное: «Да машина хорошая» или «Спасибо акция интересная». Но слова застряли там же где и ком в горле – на полпути к губам, которые оставались сухими и неподвижными как двери его «жучки» после зимы, когда они примерзали к уплотнителям автомобиля, насквозь промерзшего за ночь на парковке под открытым небом. Его пальцы на гладком кожаном руле чуть сжались, нервно, и он почувствовал подушечками ладоней мельчайшие неровности дорогой кожи – маленькие бугорки и ложбинки, которые на ощупь были похожи на топографическую карту неизведанной земли, которую он боялся исследовать.

Он еще раз осмотрел салон автомобиля – идеальную кожу сидений, безупречный пластик приборной панели, холодный металл руля под его ладонью. Он еще раз посмотрел на Кристину – на ее безупречную кожу, которая казалась еще белее под ярким светом софитов автосалона, на ее каштановые волосы, собранные в строгую прическу, на ее серо-голубые глаза, которые теперь казались ему глубокими озерами, скрывающими неизвестные глубины. Он чувствовал острую смесь желания и безнадежности: «Да, было бы неплохо взять эту машину», – подумал он, и его взгляд невольно скользнул по линии ее бедер под юбкой-карандаш. «И хорошо бы взять эту машину в комплекте с этой Кристиной… но денег не хватит». Мысль была резкой, как удар под ребра. Он почти слышал скрежет металла своего старого «ХБМ» на парковке. «Но, даже если и без Кристины, то все равно не хватит… даже если по специальному предложению…, то все равно не хватит» …

Он оглянулся на нее. Кристина увлеченно рассказывала о том, какой у них крутой автосалон, какие у них отличные условия для покупки автомобилей и в какой классной машине он сейчас сидит. Ее голос был мелодичным и убедительным, но для него он звучал как музыка из другого мира. Условия кредита казались ему китайской грамотой, а премиальные опции – золотыми путами на ногах. «Тогда, может быть…» – подумал он о чем-то другом, смутном и неопределенном, что не имело отношения к машинам или деньгам. Может быть, о самой возможности вот так стоять рядом с ней еще минуту, вдыхая ее аромат и чувствуя странную электризацию воздуха? Кристина не дала ему закончить мысль:

– Ну что, вы сделали свой выбор? – спросила она, ее глаза возбужденно блестели, словно отражая блики от сверкающего кузова машины. Голос Кристины звучал чуть выше обычного, с легким металлическим отзвуком азарта, будто она держала на кону что-то большее, чем просто продажу. Ее пальцы нервно перебирали край кожаной папки, безупречный маникюр мерцал под софитами. Он заметил, как напряглись тонкие мышцы ее шеи под прозрачно-белой кожей, как будто она ловила каждое его движение, каждую тень на его лице. Аромат ландышей смешался с чем-то острым – потом? Адреналином? – создавая странно возбуждающую смесь. Она не просто ждала ответа; она «предвкушала» его, как охотник видит дрожь в глазах загнанного зверя. Ее рука снова коснулась спинки сиденья рядом с ним, на этот раз намеренно, весомо. Тепло от ее ладони казалось почти осязаемым через воздух.

– Да, – выдохнул Дмитрий, и слово выскользнуло изо рта само, как пузырь воздуха из глубины. Голос был глухим, неестественно плоским на фоне ее оживления. – Я выбираю вас…

Он сам не понимал, что говорит. Он действительно не хотел выбирать машину, особенно сегодня. И то, что он сказал, вырвалось просто само собой, слова сами слетели с губ. Он видел, как всего на долю секунды взлетели ее брови. Кристина пару раз моргнула, не переставая улыбаться. Но эта улыбка застыла, превратилась в маску. В ее серо-голубых глазах мелькнул острый холодок – недоумение? Испуг? Или… расчет? Ее губы оставались растянутыми в профессиональной полуулыбке, но уголки напряглись, стали жестче. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот под старой водолазкой. Тишина между ними стала плотной, как туман за стеклами автосалона. Она не отвечала. Она не двигалась. Она просто «смотрела», и ее взгляд теперь был другим – не оценка автомобиля или покупателя, а скальпель, вскрывающий нечто непредвиденное и… возможно, опасное. Он заметил, как слегка сжались ее пальцы на кожаном уголке папки, безупречный маникюр впился в дорогую кожу. Легкий аромат пионов вдруг показался ему слишком сладким, почти удушливым. Он хотел объясниться, сказать что-то о машине, что это была глупая шутка или оговорка, но язык как будто прилип к нёбу. Он чувствовал себя обнаженным под софитами салона – усталый инженер в поношенной одежде, сидящий в чужом царстве и произнесший тихий взрыв в центре тишины. Ее молчание давило больше крика.

– Неплохой выбор… – наконец немного озадаченно сказала она, и голос потерял бархатную убедительность, стал чуть выше, тоньше. Он звучал как трещинка на идеальном фарфоре. Она сделала крошечный шаг назад, почти незаметный, но расстояние между ними вдруг ощутимо увеличилось. Ее рука медленно соскользнула со спинки сиденья, оставляя после себя призрачное тепло. Ее глаза – теперь это были просто очень светлые, холодные озера – скользнули по его лицу, потом вниз, к его старому свитеру, к его рукам, сжимающим руль с белесыми костяшками пальцев. Она снова подняла взгляд. Губы ее сложились в тонкую линию. – Довольно… неожиданный поворот, – продолжила она, и в ее интонации появилась осторожная отстраненность, словно она говорила через стекло. – Обычно клиенты выбирают именно эту модель для тест-драйва. А не менеджера салона… это первый случай в моей практике, – она слегка наклонила голову, свет софита поймал золотистый отлив в ее светлых волосах возле виска. Аромат ландышей вдруг смешался с запахом чего-то нового – чего-то резкого и металлическим, как сталь на морозе. Ее пальцы нервно постукивали по краю папки с брошюрами. Он понял, что она не знает, что делать дальше. Ее безупречный сценарий продажи дал трещину.

– Извините, вырвалось… – Дмитрий проговорил глухо, почти задыхаясь. Слова казались ему комьями глины, застревающими в горле. Он оторвал взгляд от ее ледяных глаз и опустил его на мультимедийный экран перед собой. Черный прямоугольник отражал его собственное лицо – бледное, с растерянно опущенными уголками губ, с глубокими тенями под глазами. Он увидел там и ее отражение – оно было нечетким, размытым, как призрак в зеркале автомобиля после выключения света салона. – Я хотел сказать… про машину… просто мысли путаются. Туман, усталость… – Он махнул рукой в сторону огромных запотевших окон автосалона, за которыми сливался с темнотой туманный хаос парковки. Этот жест был беспомощным и неуклюжим. Он почувствовал на щеках жар, который казался еще ярче на контрасте с ее ледяной сдержанностью. Его любимая черная водолазка под курткой внезапно вдруг показалась слишком простой и неудобной. Ему хотелось исчезнуть сквозь роскошную кожу сиденья прямо в бетон пола автосалона Тойота.

Кристина молчала еще несколько секунд. Воздух вокруг них стал плотным, наполненным невысказанным напряжением. Он слышал собственное дыхание – шумное и неровное. Затем она медленно перевела взгляд куда-то поверх его плеча, в пустоту между сверкающими машинами салона. Губы ее дрогнули, словно пытаясь сформировать слова, которые не хотели складываться в звуки. Когда она заговорила, ее бархатный голос прозвучал неожиданно, потеряв официальные нотки:

– Я заканчиваю работу сегодня в семь… – Фраза оборвалась внезапно, резко, как перерезанная струна гитары на самом высоком звуке. Он увидел, как ее безупречно подведенные серо-голубые глаза чуть расширились – трещина в фарфоровой маске спокойствия и профессионализма. Ее тонкие пальцы с безупречным маникюром впились в край гладкой кожаной папки так, что костяшки побелели под прозрачной кожей. Аромат ландышей и дорогой кожи салона вдруг приобрел горьковатый, почти удушливый оттенок, словно цветы начали вянуть прямо здесь, в стерильной прохладе воздуха.

Сердце Дмитрия вдруг пропустило удар, замерло на мгновение в ледяной пустоте, а потом забилось с такой бешеной силой, что горячая волна крови ударила в виски, заставив мир слегка поплыть перед глазами. Этот мимолетный контакт ее груди с его предплечьем – флирт? Или случайность? Воздух вокруг них гудел от напряжения, как натянутый канат перед разрывом. Его горло пересохло, стало шершавым, как старый наждак. Он попытался сглотнуть, но слюны не было. Звук ее голоса, оборвавшаяся фраза – они висели между ними, странные и невероятные. Не предложение встретиться – слишком абсурдно! – но и не завершенная профессиональная отписка. Это было нечто промежуточное, тревожное, как открытая дверь в темную комнату. Он почувствовал знакомую тяжесть в груди – страх перед неизвестным, перед нарушением привычной колеи. Но под ней забилось что-то новое, острое и пугающее: искра азарта? Надежды? Она стояла перед ним чуть бледнее, чем минуту назад, ее безупречная осанка казалась неестественно напряженной. Ее взгляд избегал его, устремленный куда-то в ярко освещенную даль салона, но он чувствовал ее внимание всей кожей – как будто она ловила каждый его микродвижение, каждый вздох.

– Может быть… мы могли бы зайти в кафе? Поужинать? – слова сорвались с его губ прежде, чем он осознал их формирование. Голос звучал чужим – он пытался вложить в него непринужденность, но где-то внутри он сорвался на хриплый шепот, будто его пытались вырвать силой. Каждое слово казалось огромным, неуклюжим камнем, выпадающим изо рта прямо на блестящий пол салона между ними. Он чувствовал, как щеки пылают под колючими щетинками двухдневной щетины, будто он выставил напоказ всю свою бедность и это жадное, неуместное желание одновременно. Он немедленно пожалел о сказанном, ощутив ледяной ужас в желудке. Руки его сжали руль так, что побелели костяшки пальцев. Он ждал отказа, насмешки, холодного удивления – того самого мгновенного восстановления профессиональной дистанции, которая должна была разорвать этот абсурдный момент. Его взгляд упал на ее руки, все еще сжимающие папку, на белеющие под кожей суставы пальцев. Они дрожали. Почти незаметно. Как лист на ветру. Этот признак ее собственной растерянности поразил его сильнее слов.

Улыбка Кристины вдруг стала шире – профессиональная, гладкая маска уступила место чему-то более мягкому, будничному:

– Я бы с удовольствием, – ответила она легким, почти кокетливым голосом, который звенел в напряженном воздухе салона, как хрупкое стекло. Эта внезапная легкость была обманчивой. Ее глаза, эти серо-голубые озера, оставались неподвижными, холодными, где плавали льдины расчета или страха. – Но мне нужно домой… Я ужинаю дома, с родителями. Сегодня пятница, и мы обычно проводим ее вместе, – она сделала паузу, ее взгляд скользнул по его синей водолазке, на поношенные джинсы, задержался на его руках, сжимающих воздух там, где был руль машины. Он почувствовал прикосновение этого взгляда физически – как легкое касание скальпеля по коже. – «Ну, знаешь, семья…» Эти слова мягко опустились между ними, как барьер из бархатных веревок – красивый, но непреодолимый. Дмитрий почувствовал странную смесь разочарования и глубокого облегчения, как будто его оттолкнули от обрыва, на который он сам полез в порыве безумия. Он кивнул один раз, резко, понимая эту границу – четкую, непреодолимую, социально прописанную. Он взглянул на свои дешевые электронные часы: без четверти семь. Время его железной рутины звало обратно, к холоду старой «жучки» и пустой квартире с запахом одиночества и пыли. Но эта граница – она была слишком гладкой, слишком предсказуемой для той искры недоумения и почти испуга, что мелькнула в глубине ее глаз мгновение назад. Его взгляд уловил мельчайшую дрожь ее нижней губы, прежде чем она снова застыла в линии профессиональной полуулыбки. Ее пальцы отпустили папку, оставив крошечные вмятины на дорогой коже. Она словно отряхивала с себя невидимую пыль этого странного разговора.

– Хорошо, я подожду тебя снаружи, – сказал он, и надежда, дикая и нелепая, забурлила у него внутри, прорываясь сквозь осторожность, – слова выскользнули сами, обтекая ее вежливый отказ, как вода обтекает камень. Он не взял машину. Он не предложил ничего конкретного. Он просто… плыл по течению. Он почувствовал, как пол салона под его ногами вновь стал твердым, реальным, как будто он нашел точку опоры в этом водовороте недосказанности. Он видел ее ответную реакцию: легкое замешательство, мгновенное расширение зрачков в ее серо-голубых глазах. Она не ожидала настойчивости в такой форме. Ее губы приоткрылись, словно для возражения, но звука не последовало. Ее профессиональная броня дала микроскопическую трещину. Он почувствовал странную власть в этой паузе – власть того, кто нарушил сценарий и не ушел.

– У меня «семерка» … – добавил он глухо. Кристина кивнула:

– Хорошо, подожди, – сказала она прежде, чем исчезнуть в подсобке, чтобы закончить свою работу. Ее голос звучал ровно, но с легкой хрипотцой на последних словах.

Двери закрылись за ней с мягким щелчком, оставив Дмитрия одного в царстве стекла и металла. Воздух внезапно стал тяжелым от тишины, нарушаемой лишь гудением холодильника для напитков и далекими шагами продавцов. Он почувствовал себя незваным гостем в этом храме потребления, музейным экспонатом, случайно упавшим с подиума. Его руки вспотели, ладони стали влажными и липкими. Он вытер их о колени поношенных джинсов, оставив легкий след от нервного трения на ткани. Стена стекла перед ним отражала его фигуру – сутулую, худую, одетую в старую синюю водолазку под темной курткой – призраком на фоне сверкающих внедорожников с их агрессивными решетками, которые теперь казались ему насмешливыми гримасами. Аромат нового пластика и безупречной кожи внезапно обрёл металлический привкус тревоги.

Он зашагал вдоль ряда машин, его шаги глухо отдавались на полированном бетонном полу. Зачем он это сделал? Она была недосягаема – элегантная, уверенная, окружённая ореолом дорогого парфюма и безупречного стиля. А он? Человек рутины, чья жизнь измерялась отчетами, утренней овсянкой и скрипом турника в ванной. Мысль о том, что он сейчас будет ждать её у выхода, казалась абсурдной, почти навязчивой. Он представил себе её реакцию, когда она увидит его «семерку» – старый ВАЗ 21074, стоящий рядом с новыми Тойотами на этой парковке статуса. Металл кузова будет холодным, краска тусклой под слоем городской грязи и соли. Руль с протертой кожей. Знакомый запах масла, бензина и старости внутри. Он почувствовал жжение стыда на щеках под щетиной. Каждый шаг по салону казался преступлением против порядка этого места.

Его ноги сами понесли его к главному входу – огромной стеклянной двери, за которой лежал промозглый вечер. Он остановился перед ней, словно перед пропастью. Его шаги эхом отдавались в пустом зале, каждый звук – щелчок его поношенных ботинок по мрамору, скрип подошв на идеально чистой поверхности – преувеличенно громким. Он остановился перед огромным окном, за которым лежала пустая парковка, окутанная вечерним туманом. Там, в самом углу, тускло поблескивал потускневшей краской его старый ВАЗ – жалкий, согбенный, как старая лошадь на бойне, ожидающая неизбежного конца. Контраст был оскорбительным. Внутри – сверкающий мир недостижимого совершенства, где даже воздух пах деньгами и новизной; снаружи – его реальность, въевшийся запах бензина, масла и безнадежности, которая теперь казалась ему таким же знакомым тониром, как и запах собственной квартиры. Он прижал лоб к холодному стеклу, ощущая ледяную твердость под кожей. В отражении мелькнуло его лицо – усталое, с глубокими тенями под глазами, морщинами у губ, которые сейчас казались ему не просто следами возраста, а трещинами в фасаде нормальности. «Безумец», – пронеслось в голове сквозь гул собственной крови, – она выйдет, увидит тебя и твою старую калошу, и что тогда? Вежливо улыбнется и помашет ручкой? Или позовет охрану?

Он вздохнул – глубокий, сдавленный звук, как будто выжимал воздух из самых глубин легких, – и решительно толкнул тяжелую стеклянную дверь. Резкий холод влажного тумана обжег лицо, мгновенно затуманил очки. Он снял их, сунул в карман куртки, и мир превратился в расплывчатые пятна света и темноты. Он направился к своему «пепелацу», к этой металлической капсуле времени его обыденности. Под ногами лежал идеальный асфальт парковки, звук его шагов был странно громким в этой относительной тишине. Туман, как живой, обволакивал его, цеплялся за одежду влажными пальцами, проникал под воротник водолазки. Аромат нового пластика и дорогой кожи из салона был мгновенно смыт знакомой городской вонью – выхлопными газами, влажной землей и чем-то кислым, гниющим поодаль.

Он нащупал ключ в кармане куртки, холодный металл успокаивающе лег в пальцы. Старый ВАЗ стоял в самом углу, как приговоренный – тусклый, с протертой краской на крыльях, с пятнами ржавчины у колесных арок. Он открыл дверь с характерным скрежетом петли и упал на холодное, жесткое сиденье водителя. Запах внутри ударил в нос – старый кожаный салон, пропитанный потом и пылью, дешевый освежитель воздуха с ароматом «сосны», который давно выдохся и стал пахнуть химической тоской. Он вставил ключ в замок зажигания. Рука дрожала. «Зачем я это сделал?» – мысль была острой, как лезвие. «Она выйдет, увидит эту развалюху, и всё… конец.» Он представил ее – стройную фигуру в элегантном пальто, выходящую из сияющих стеклянных дверей салона, ее безупречный силуэт на фоне роскоши. На его фоне – в этой ржавой коробке. Стыд сжал горло горячим комом. Он почувствовал резкий привкус металла во рту – адреналин смешался с горечью стыда. Его пальцы сжались в карманах джинсов в кулаки. Воздух внезапно стал слишком тяжелым для дыхания, слишком насыщенным ожиданием катастрофы. Он стоял на краю своей привычной реальности, готовый шагнуть либо в пропасть унижения, либо в неведомую пустоту неизвестности.

Двигатель завелся с первым же поворотом ключа – старый, верный, но с хриплым подвыванием, которое всегда было чуть громче в холод. Он притушил фары, оставив только габаритные огни – тусклые желтые точки в серой пелене. Так он был менее заметен. Так ему было менее стыдно. Он прислушался к звукам снаружи – только капли конденсата, падающие с крыши на металл капота, да далекий гул трафика за забором автосалона. Время тянулось медленно, мучительно. Каждая минута растягивалась в вечность. Он смотрел на светящееся табло электронных часов на приборной панели – цифры менялись с невыносимой неторопливостью: 18:58… 18:59… Каждый щелчок переключения секунды отдавался эхом в тишине салона. Его руки лежали на руле, пальцы нервно постукивали по холодному пластику. Он чувствовал биение собственного сердца где-то в горле – неровное, частое. «А что, если она уже ушла другим выходом?» – внезапная мысль принесла странное облегчение, смешанное с горьким разочарованием. «Нет, она сказала… подожди.»

Он закусил губу, ощущая металлический привкус крови. Туман сгущался, превращая парковку в призрачное царство. Очертания здания автосалона стали расплывчатыми, нереальными, как декорация из плохого сна. Только яркий свет над главным входом пробивал серую пелену, создавая неестественно четкий круг на мокром асфальте. Именно туда он уставился, не моргая, ожидая появления ее силуэта в этом световом пятне. Каждый силуэт, проходивший мимо вдалеке, заставлял его сердце бешено колотиться, но это были незнакомые люди – продавцы, охранники. Ничего общего с ее легкой, уверенной походкой. Тревога нарастала, смешиваясь с отчаянием. Он уже решил, что подождет еще пятнадцать минут и уедет, чтобы наконец спастись от этого унизительного ожидания, когда…

Стеклянные двери салона плавно раздвинулись с мягким шипящим звуком – звуком дорогой автоматики, звуком другого мира. И она вышла. Элегантное длинное пальто цвета теплой карамели, безупречно сидевшее по фигуре, подчеркивало тонкую талию и плавные очертания груди. Демисезонное, двубортное, плотное и мягкое – оно само по себе было декларацией статуса и вкуса. Изящные сапожки на высоких каблуках отчетливо цокали по мокрой плитке крыльца, каждый звук отдавался в звенящей тишине опустевшей парковки как маленький выстрел, пронзая туманную пелену. Легкий шарфик сливочного оттенка мягко окутывал шею и верхнюю часть груди. Она остановилась на верхней ступеньке, как статуя на пьедестале, высоко подняв подбородок. Ее взгляд – острый, пронизывающий – методично скользил по расплывчатым силуэтам машин, затянутых серой хмарью. Ветер порывом закрутил полы пальто, и она инстинктивно прижала их одной рукой к бедру, не нарушая осанки. Дмитрий, сидевший в своей старой машине, затаив дыхание, видел, как ее идеально очерченные брови чуть сдвинулись, как она слегка нахмурилась, напряженно вглядываясь в серую мглу, пытаясь разглядеть «семерку» среди призрачных очертаний других автомобилей, стоявших вдоль забора автосалона.

… Неизвестно, о какой «семерке» думала Кристина, но увидеть «жигули» седьмой модели она явно не ожидала. Она остановилась, озадаченно глядя на машину, когда Дмитрий встал с водительского места и, медленно обойдя свою машину, галантно открыл перед ней пассажирскую дверь. Кристина посмотрела на него с удивлением и нескрываемым недоумением. Взгляд ее скользнул по ржавому порогу и потертому салону машины. Затем она вновь посмотрела на Дмитрия. Между ними повисла напряженная пауза. В ее глазах мелькало что-то странное – не презрение, а скорее удивление и даже некий интерес.

Наконец она медленно направилась к машине. Пока она шла, Дмитрий заметил, как ее тонкие пальцы непроизвольно сжали ручку сумки. Она остановилась в метре от него, в самом центре туманного пятна света от фонаря. Ее дыхание превращалось в маленькие облачка пара в холодном воздухе. Она стояла так близко, что он различил мельчайшие детали: капли тумана на ее безупречно гладких щеках, легкую дрожь ресниц от холода, газовый шарфик на груди. Ее серо-голубые глаза, холодные и оценивающие, изучали его лицо так пристально, что ему захотелось отвернуться. Но он выдержал взгляд. Ее губы сомкнулись в тонкую линию без признаков прежней профессиональной улыбки.

– Это что, шутка такая? – спросила она резко. Голос звучал выше обычного, пронизанный металлической ноткой недоумения и тревожной настороженности. Ее глаза скользнули от его лица к открытой дверце старого ВАЗа и обратно. Тонкие брови чуть приподнялись в немом вопросе – вопросе не к нему, а к абсурдности всей этой сцены. Она сделала маленький, почти незаметный шаг назад, отстраняясь не только от машины, но и от него самого. Бархатистый голос теперь был полон ледяных иголок. Она обвела взглядом полупустую, затянутую серой пеленой парковку, будто ища невидимых свидетелей, а пальцы судорожно сжимали ручку кожаной сумки. В ее взгляде мелькнуло что-то неуловимое и дикое – не страх, но острая, животная настороженность, как у зверя, учуявшего невидимую ловушку в знакомом лесу. Казалось, она видела не просто неуклюжее предложение и старую машину. Она видела опасность, скрытую в этой туманной пустоте и в его потухших глазах – нечто непредсказуемое, нарушающее все ее правила безопасности. Этот мгновенный сдвиг в ее обычно безупречном спокойствии был куда страшнее презрения. Он почувствовал, как холодный пот стекает у него по спине под колючим свитером. Воздух стал плотным, как вода на дне колодца. Она стояла перед ним – эфемерное видение элегантности в его мире ржавчины и изношенности.

– Нет, это не шутка… Я просто хотел убедиться, что ты благополучно добралась домой, – ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал беспечно и легко, как будто это была самая естественная вещь на свете – ждать ее у работы и предлагать подвезти на развалюхе. Но внутри все сжалось в ледяной ком.

Он увидел, как ее взгляд метнулся к яркому входу автосалона, где свет пробивал туман теплым прямоугольником, словно она искала спасения от этого безумия. Ее губы сжались в тонкую, жесткую линию, уничтожив даже тень улыбки. Он заметил легкую дрожь в ее руке, держащей сумку. Аромат ее духов – холодный ландыш и жасмин – вдруг показался ему горьким, как пепел. Она медленно покачала головой, ее светлые волосы скользнули по отворотам пальто.

– Это… совсем не нужно, – сказала она тихо, но каждое слово падало с веской отчетливостью, как камень, – я вызову такси. – Ее взгляд скользнул по его лицу, задержался на глубоких морщинах у глаз, на щетине – и в ее глазах Дмитрий прочел нечто окончательное: границу, проведенную лезвием. Это был не просто отказ – это был приговор его надежде, его поползновению выйти за пределы рутины. Он почувствовал пустоту в груди, будто ему вырвали что-то живое и теплое. Холодный ветер свистнул между ними, пронизывая его теплую куртку. «Ей, наверно, тоже холодно», – подумал Дмитрий, разглядывая ее фигуру в элегантном пальто в мелкой измороси дождя.

Он не двинулся с места. Его рука все еще держала холодную ручку двери своей «семерки». Его собственное дыхание превращалось в пар, сливаясь с туманом. Внутри машины запах старой кожи и затхлого освежителя казался теперь символом всей его жизни – выдохшимся, унылым. Аромат ее духов – холодный, дорогой – уже отступал, уносимый ветром вместе с ее присутствием. Он видел ее тонкую спину под пальто, как она начала поворачиваться, чтобы уйти обратно к свету и безопасности салона. В его сознании мелькнул призрак завтрашнего утра: обычная овсянка, скрип турника, усталые глаза в зеркале ванной. Бесконечный круг бессмысленности. И этот образ был невыносим.

– Прошу, – проговорил он уже тише, но с какой-то новой, незнакомой ему самому силой в голосе. Слова повисли в холодном воздухе, смешавшись с паром от его дыхания, белесыми клочьями, таявшими в тумане.

Его рука немного дрогнула, распахивая пассажирскую дверь шире. Этот жест был не только приглашением, но и отчаянным выпадом против всей своей прошлой осторожности. Запах старого салона – кожа, пыль, бензин – вырвался наружу с новой силой, навязчиво наступая на тонкий, почти исчезнувший шлейф ее духов. Он замер, ожидая нового ледяного отказа, ее разворота и решительного ухода обратно под яркие огни автосалона. Его тело напряглось, готовясь к финальному удару отвержения.

К его удивлению – и ужасу – она вдруг медленно, как в замедленном кино, вновь повернулась к нему лицом и резко кивнула. Короткий, отрывистый жест. Без улыбки, без единого возражения, словно автомат, запрограммированный на неожиданную команду, она скользнула на потертое пассажирское сиденье. Движение было резким, почти механическим, лишенным привычной грации. Ее длинные ноги исчезли под приборной доской в тени. Ее пальто из дорогой шерсти на мгновение распахнулось от движения – он успел мельком увидеть стройные ноги в тонких прозрачных колготках и краешек юбки из плотного серого шерстяного крепа. Она поспешно запахнула длинные полы, скрыв от Дмитрия то, что видеть ему не полагалось. Она не смотрела на него, ее взгляд был устремлен прямо в туманное лобовое стекло, ее профиль в тусклом желтоватом свете салонного плафона казался вырезанным изо льда – резким, безупречным и бесконечно недоступным. Ее руки лежали скованно на коленях, пальцы, в тонких серых перчатках судорожно сжимали ручку кожаной сумки. Она словно вжалась в сиденье, пытаясь занять как можно меньше места, отстраниться от всего, что ее окружало – от него, от скрипучих пластиковых панелей салона, от самой абсурдной нелепости ситуации. Он услышал ее короткий, сдавленный вдох, будто ей не хватало воздуха в этой внезапной тесноте.

«Зачем она это сделала?» – вихрем пронеслась мысль в голове Дмитрия. Он уже представлял, как, почти с облегчением проследит за удаляющейся от него ее изящной фигурой, сядет в свою «семерку» и уедет… один… как обычно… Но решение Кристины, даже неожиданное, ударило его как удар током, ведь он уже даже и не надеялся…

Со скрежетом и глухим стуком металла Дмитрий закрыл дверь. Скрип петель прозвучал оглушительно в звенящей тишине. Ему показалось, эхо этого скрипа прокатилось по всей пустой парковке и вернулось обратно, ударившись о барабанные перепонки. Он обошел машину, чувствуя каждую небольшой камешек под подошвами ботинок, каждый взгляд сверкающих светом окон автосалона, осознавая этот неожиданный поворот событий. Вокруг не было ни души, лишь камеры видеонаблюдения были похожи на холодные глаза хищников, следящих за его неуклюжими движениями в этом мире не его правил. Его тело казалось чужим, тяжелым и неуклюжим. Дмитрий сел за руль. Холод пластика руля обжег ладони, как лед. Он сжал его так, что онемели пальцы. Тусклый желтый свет салонного плафона отбрасывал длинные, дрожащие тени на лицо Кристины.

Она сидела неподвижно, как статуя, уставившись в запотевшее лобовое стекло. Только легкое движение ее грудной клетки под пальто говорило о том, что она дышит. Он осторожно повернул ключ в замке зажигания. Стартер взвыл протяжно, жалобно, несколько раз прокрутил коленвал с усилием прежде, чем старый, но надежный двигатель завелся, отозвавшись ровным гулом. Дмитрий привычно ощутил мощь всех его семидесяти пяти «лошадей» через сиденье, через руль, через подошвы – она входила в него как физическое подтверждение его реальности рядом с ее недоступностью. Запахи усилились в тесном пространстве, спрессованные двигающимся воздухом от слабого вентилятора печки – старое масло, пыль от древней обивки, дешевый освежитель воздуха с приторным «сосновым» ароматом, который давно превратился в запах затхлости и химической тоски. И поверх всего – холодный, чистый и теперь неумолимо навязчивый аромат её духов: ландыш и жасмин. Он обволакивал её, создавая невидимый барьер из другого мира, мира свежести и денег. Этот контраст был физически ощутим, как стена.

– Где вы живете? – спросил он, заводя машину и стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

Рев двигателя заглушал все остальные звуки, превращая его слова в хриплый шепот. Он чувствовал каждую вибрацию руля под ладонью, каждое покачивание кузова на неровностях асфальта, когда машина тронулась с места с легким подпрыгиванием. Сиденье рядом с ним казалось вдруг неестественно близким, ее присутствие – подавляющим. Она сидела неподвижно, ее профиль резко очерчивался в свете уличных фонарей – тонкий нос, напряженная линия губ. Он не видел её глаз – она смотрела прямо в туманное лобовое стекло, где фары выхватывали из серой мглы лишь ближайшие метры дороги и стены капель на стекле. Пауза после вопроса затянулась, наполненная гудением мотора, скрипом подвески на кочках, тиканьем поворотника, который он включил, выезжая на пустынную ночную улицу. Только дыхание стало чуть слышнее. Он бросил быстрый взгляд в её сторону. Она была не просто молчалива – она была застывшей и напряженной, словно раздумывая, зачем она согласилась и села в этот древний агрегат, который, как минимум морально, уже пережил свое время. Дмитрий вдруг заметил, как пальцы ее рук в тонких серых перчатках, напряженно сжимают ручку сумки, лежавшую на коленях, как костяшки выступали острыми углами даже сквозь ткань.

– Недалеко отсюда, – ответила Кристина напряженным и осторожным голосом. Каждое слово было четким, отточенным, как лезвие.

Она не поворачивала головы, продолжая смотреть в запотевшее лобовое стекло. Дмитрий заметил, как она сидела, скрестив руки на коленях в защитном жесте, словно создавая непроницаемый барьер между ними. Он почувствовал острый укол сожаления о своей самонадеянности – этот ее жест, как ему казалось, был яснее любых слов, красноречивее, презрения. Она казалась ему бесчувственной и отрешенной, чувствующей себя неуютно в его машине, напрочь лишенной привычного ей современного комфорта. Аромат ее духов – холодный ландыш и жасмин – теперь казался ему чужим, агрессивным в тесном пространстве, пропитанном затхлостью старой кожи, дешевым освежителем и горькими испарениями машинного масла. Он смешивался с холодным запахом ее страха, создавая удушливую смесь близости и отчуждения. Он увидел краем глаза, как ее плечи слегка подрагивали – от холода или от напряжения? Оттенок ее кожи в тусклом салонном свете казался еще белее, почти фарфоровым.

Некоторое время они ехали в молчании, нарушаемом лишь дребезжанием стекол и ревом двигателя. Рев двигателя заглушал все остальные звуки, превращая салон в вибрирующую капсулу неловкости. Каждый рывок или скрип подвески на кочках заставлял ее вздрагивать. Она сидела неподвижно, как статуя, ее профиль казался резким в мерцающем свете уличных фонарей и неуместным в его этой машине. Только ее глаза, широко открытые, следили за мелькающими за окном темными фасадами домов, будто искали путь к бегству. Напряжение висело в воздухе густым, липким туманом, тяжелее, чем влажная мгла за стеклом. Ее дыхание было поверхностным, почти неслышным над рычанием мотора, но он чувствовал его ритм – быстрый, прерывистый. Вдруг она резко наклонилась вперед, напряженно всматриваясь в темноту перед машиной. Ее рука мельком коснулась ручки дверцы – легкое, инстинктивное движение, словно проверка пути к отступлению. Дмитрий замер, ожидая приказа остановиться или крика. Но она лишь глубже вжалась в сиденье. Вентилятор печки слабо гнал струю теплого воздуха на лобовое стекло, оставляя лишь узкий просвет чистого стекла в центре, через который она смотрела не мигая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.