Скользкий Вилли
Новая редакция

Стоял ноябрь. На улице было холодно и промозгло. Деревья сбрасывали последние, уже не золотые, а коричнево-серые листья. Температура воздуха была ещё приемлемой, но холодный ветер заставлял застегнуть пальто потуже и мимолётом вспомнить про шарф, висящий в шкафу с прошлой весны.

Этот день был абсолютно непримечательным. Артём проснулся в восемь часов утра, встал с кровати и пошёл в ванну, чтобы умыться. Открыв кран, ему на мгновение показалось, что из него потекла жёлтая густая жидкость, но, переведя взгляд, он не увидел ничего подозрительного.

Выйдя из ванной, я отправился на кухню. Заварив себе чай и приготовив овсянку, я не мог не отметить странный вкус воды – солоноватый, с металлическим привкусом.

«Опять что-то мудрят, лишь бы не отключили воду совсем», – подумал и достал бутылку бутилированной воды.

Меня зовут Артём. Мне двадцать три, и я живу один в съёмной однушке, пахнущей старым линолеумом и тоской. Моя жизнь – это замкнутый круг: дом, работа, дом. Офис, где я провожу дни, настолько обычен, что его можно использовать как декорацию в фильме про серость. Ничего не происходит. Никогда.

Иногда, обычно вечером, когда за окном темнеет раньше, чем успеваешь понять, что день прошёл зря, ко мне приползают воспоминания. Они вязкие, как патока. Учёба в техникуме… Тогда у меня была девушка, с которой мы могли часами смеятся над ерундой. Были друзья, с которыми мы пропадали в спортзале до седьмого пота. Была мечта – выиграть областные соревнования. Я был другим. Живым.

А потом как-то незаметно всё это кончилось. Реальность оказалась прочной и безразличной, как бетонная стена. Амбиции стерлись в порошок, и теперь главное, о чём я думаю к концу месяца – хватит ли денег, чтобы заплатить за эту самую квартиру, которая стала моей клеткой.

Сегодняшний день с утра был точной копией вчерашнего. Скучным. Предсказуемым. Если бы не одно «но» – погода. Она менялась. Небо за окном было не просто серым, а каким-то грязным, низким, давящим.

На работу я всегда хожу пешком. Коллеги недоумевают, особенно в такую погоду. Говорят, я мученик. А я и сам не могу толком объяснить, почему. Может, мне просто противно втискиваться в автобус с толпой таких же кислых, как я, людей. А может, в этих двадцати минутах тишины и одиночества – единственное, что ещё напоминает мне, что я хоть что-то решаю сам. Последний островок свободы в моём море рутины.а)

Собравшись и одевшись, я вышел из дома. Улица встретила меня серым, но ослепляющим после домашнего мрака светом. Ледяной ветер тут же ударил в лицо, заставив спрятать подбородок в воротник пальто.

«Может, на автобусе?..» – прошептал я вслух, но, вопреки своим словам, побрёл в противоположную от остановки сторону.

Подойдя к дверям офиса, я, как обычно, встретил вахтёра Петра Сергеевича, поздоровался с ним и протянул пропуск.

– Это ты чё, пешком что ли шёл? – удивлённо спросил охранник.

– Ну да, а что?

– Дождь вон какой обещают, не ливень, а целый ураган!

– Повезло мне, видимо, сегодня, – отшутился я, не желая продолжать бессмысленный разговор.

День проходил на удивление быстро. Сидя за компьютером и выполняя монотонную работу, я начал замечать, что и без того мрачные тучи стали ещё темнее, поглотив последний свет за окном.

Окно располагалось достаточно низко, чтобы я мог видеть всё происходящее на улице, не вставая с кресла.

Немного погодя и правда хлынул дождь. Ближе к пяти часам вечера всё на улице стало непроглядно тёмным, за исключением редких бликов от мокрой земли. Рабочий день близился к концу, и я, предвкушая неприятный путь домой и долгожданное возвращение, краем глаза то и дело замечал, что грязь будто ожила и шевелилась, сворачиваясь в клубки, словно переплетённые змеи.

Списав это на усталость глаз и богатое воображение, я перестал обращать на это внимание. Закончив с работой, я вызвал такси. Поездка домой была недолгой, но достаточно неприятной. Таксист то и дело пытался завести разговор, а я был погружён в свои мысли, глядя на ливень за окном. В голову лезли воспоминания о временах учёбы: девушка, друзья, интриги, расставание, страсть. Всё то, чего я был лишён сейчас. Водитель сделал ещё несколько неловких выпадов.

– Помню, месяц назад тоже вёз парнишку… – сказал он и усмехнулся куда-то в сторону окна.

Я сделал вид, что это было адресовано не мне, но не мог не отметить странную тревожность в голосе таксиста, будто он хотел отвлечься разговором.

Поездка растянулась на пару десятков минут, но по ощущениям – на несколько часов. Я молча слушал стук капель дождя о крышу автомобиля, всё так же погружённый в воспоминания.

«Какая же сладкая штука – эта ваша ностальгия…» – прошептал я про себя.

Мои размышления прервал голос таксиста, сообщивший, что мы приехали. Я быстро расплатился и побежал под козырёк подъезда, нащупывая ключи в кармане. Закрыв за собой дверь, я включил в коридоре свет и прошёл в комнату. Редко когда я включаю свет здесь – мне больше по душе полумрак, потому что глаза, чувствительные к свету, быстро устают и начинают болеть от постоянного яркого источника над головой.

Я подошёл к окну, раздвинул жалюзи и посмотрел на улицу. Дождь стремительно падал в лужи, заставляя воду пузыриться и извиваться, словно кипяток. Чёрные, скрюченные ветви деревьев прогибались под напором воды, сбрасывая последние листья. Под светом жёлтого, почти красного уличного фонаря я видел плотный поток дождя, под которым уже образовалась лужа, из которой почему-то ещё торчала редкая зелёная трава. Не знаю, как она называется, похожа на газонную, не пропадает даже зимой, если отыскать её под снегом.

Эта картина заставила меня ещё острее ощутить груз одиночества, и я снова погрузился в воспоминания. Тогда я тоже стоял у окна, совершенно один, и мне хотелось, чтобы осеннюю хандру разбавила компания девушки, с которой мы лежали бы под одеялом, согревая друг друга. Она бы сменила эту недружелюбную атмосферу на уютную, тёплую, пропитанную запахом корицы и глупыми шутками. Она бы сделала время не депрессивным, а таким, каким должно быть время сбора урожая. Она была бы со мной, но она испарилась.

Стоя у окна, я почти физически ощутил, как она подошла сзади, положила руки на плечи, как прильнула горячей грудью к спине. Но я не обернулся. Я знал, что её там нет. Больше ничего нет. Сейчас мне остаётся только вспоминать: её объятия, смех, скучные пары, которые скрашивались шутками друга, запах спортзала, пота, крови и железа, первую эйфорию от нового рекорда. Сейчас я лишь тень, заточённая в скорлупу винтика, который работает на благо системы.

Я пошёл на кухню, приготовил ужин и собрался лечь спать после тяжёлого рабочего дня.

Я залез в постель. Холодное одеяло вовсе не казалось дружелюбным – наоборот, оно враждебно обняло меня, высасывая тепло. Я поёжился и решил подождать, пока оно согреется. Проваливаясь в сон, я слышал вибрации дома: стены, сжимаясь от холода, издавали странные звуки; сосед хлопнул дверью; из подвала доносился гул, почти человеческий, утробный скрип. Я уснул. Мне снился мой двор: погода была пасмурной, но не холодной, красные тучи висели над горизонтом, и тогда я заметил худую высокую фигуру, возвышавшуюся вдали над домами и деревьями.

Утро встретило меня таким же собачьим холодом. Одеяло не согрело, а, казалось, поселило холод в костях. За окном всё ещё шёл дождь, уже не такой сильный, но неприятный. Я встал и пошёл в ванну. Глядя на себя в зеркало, я заметил на периферии зрения что-то тёмное, чего обычно не было. Переведя взгляд на стену, я увидел, что это не исчезло. Это была тонкая паутинка на стене, бордово-коричневого цвета, произрастающая из стыка кафельной плитки. На секунду мне почудилось, что она пошевелилась, но я быстро отогнал эти мысли.

Я осмотрел её вдоль и поперёк. Не желая прикасаться к ней руками, я ткнул в неё ватной палочкой. Белая вата пропиталась сероватой жидкостью. Я решил поднести к ней зажигалку. Субстанция затрещала, но не исчезла, наполнив ванную ароматом жжёных волос.

Взяв душевую лейку, я направил на неё струю горячей воды и с помощью губки полностью избавился от следов.

«Мало ли какие сорта плесени могут обитать в этой квартире, – подумал я. – Постоянная влага и темнота очень располагают к тому, чтобы какая-нибудь колония проросла прямо из стены».

Собравшись на работу, я решил снова потратиться на такси. Всё вокруг было слишком сырым, липким, гниющим и отвратительным. Я не мог понять, как за одну ночь влага от дождя заставила листву гнить и источать знакомый запах. Едва не упав в лужу, я добрался до машины, сел и поехал. В этот раз таксист не был настойчивым, но его настороженность никуда не делась.

Я его отчасти понимал: целый день кататься в такую погоду – кому это понравится?

Я даже усмехнулся про себя: «Нервный таксист – к дождю».

Зайдя в офис, я заметил на каждом лице недовольство или, скорее, обеспокоенность.

«Прям как в 2012 году, когда все обещали апокалипсис. Никто не оставил свои обязанности, но переживал», – подумал я.

Рабочее место встретило меня спёртым воздухом, запахом мокрой шерсти и остывшим кофе.

Я сел в кресло и включил компьютер. На секунду экран погас, и я увидел своё размытое отражение. Будто вся вселенская грусть свалилась на плечи.

Однако меня не отпускала мысль, что что-то не так, что есть нечто, о чём я не знаю, и что заставляет коллег переживать. Словно в подтверждение моим словам, в дверях появился начальник и попросил пройти в кабинет.

Он выглядел уставшим и, что важнее, очень обеспокоенным.

– Артём, ты случайно не замечал ничего странного?

– Что вы имеете в виду?

– Может, вода тебе показалась необычной? Или что-то на улице привлекло внимание?

– Ну, может быть. Но ничего выходящего за рамки я не заметил. Это как-то относится к работе?

– Нет-нет-нет, что ты… – сказал он и спрятал руку под стол, но я успел заметить, что из-под рукава на запястье виднелась такая же паутинка, как у меня в ванной.

Затем он спросил что-то про отчёты, но, видимо, только для галочки, о чём я догадался. Я ушёл в свой кабинет, однако это произвело на меня впечатление. Неужели что-то действительно происходит? Я так сильно был погружён в свои мысли, что не заметил очевидно ненормальных вещей? Теперь я насторожился. Я хотел спросить у кого-нибудь, что происходит, но никто не ответит, так как сам не знает.

Наступило время обеда. В кухонной зоне, кроме меня, были только два человека из другого отдела. Они не разговаривали, уставившись в контейнеры с едой, казалось, вот-заплачут. Атмосфера была тяжёлой, вязкой и почти осязаемой.

Я закончил обед как можно скорее и поспешил вернуться в кабинет.

Сидя за компьютером, я то и дело поглядывал на лужи на улице. Они были уже не такими, как раньше. Будто грязь срослась с водой, убрав все границы и создав жуткий симбиоз.

Рабочий день наконец-то закончился. Я начал собираться и увидел, что коллеги не спешат на улицу. Они сидели. Молча, делая вид, что заняты, но на их лицах были гримасы непонимания. Я тоже сел за стол. Я не мог структурировать происходящее, найти логическое объяснение.

Меня наполнила злоба. По отношению к ним.

«Вас что-то гложет и беспокоит, но вы сидите, как овечки с испуганными глазами, вместо того чтобы разобраться или хотя бы спросить, в чём дело. А может, вы все знаете, но молчите? Так почему вы засунули языки в жо…»

Мои размышления прервало что-то за окном. Я не успел разглядеть, но что-то нырнуло за дерево. Белёсое и тонкое, совсем не похожее на логичное продолжение истории с паутинкой. Оно было чётко осязаемо, твёрдое и имело конкретную форму, в отличие от аморфной плесени и непонятных луж.

Я не стал больше ждать непонятно чего. Вызвал такси и поехал домой. Списал это на всеобщую усталость или ожидание сдачи какого-то важного проекта, о котором я не знаю. Таксист молчал. Глядя в окно, я рассматривал знакомые деревья, мелькавшие за стеклом. Берёзы вдоль проспекта Ленина. Вот эта – самая высокая, а вот эта – с самой густой листвой, эта – угловатая, а это – самая старая, а эта… Раньше её здесь не было. Резко повернув голову, я увидел, что она не была похожа на берёзу. Что-то подозрительно тонкое, с ветвистыми отростками, раскинувшимися в стороны. Я отмахнулся от этих мыслей и снова списал всё на усталость.

Приехав домой, я не стал перебирать в голове прошлое. Поставил чайник, кастрюлю с водой. Стоя над плитой, я смотрел на мутную жидкость, которая едва кипела и пахла чужим потом. Я проглотил пельмени, почти не жуя.

Выйдя из ванной, мне показалось, что дом наполнился сладким, приторным запахом гниения.

«Завтра надо выкинуть мусор», – сказал я себе и отправился в кровать.

Сон не шёл. Я то и дело отвлекался на стуки из соседней квартиры, на гул из подвала, к которому добавился ещё один голос. Такой же гул мне мерещился из крана в ванной.

Ещё сильнее меня отвлекал стук ветвей в окно.

Я лежал с закрытыми глазами, пока в голову не пришла мысль: «У меня нет деревьев под окном…»

Поняв это, я замер. Всё тело парализовала ледяная паутина страха. Я хотел повернуться, встать и закричать. Словно в ответ на мои чувства, стук прекратился, но его сменил другой звук. Скрипучий, будто кто-то вылизывает окно языком. Я лежал неподвижно минут десять, пока не нашёл в себе силы резко встать и посмотреть, что за шутник решил меня побеспокоить.

Отодвинув жалюзи, я успел разглядеть руку и спину неясной твари: серая длинная конечность, покрытая язвами и отвратительными наростами, держалась за подоконник, но через секунду скрылась, оставив за собой тонкую, костлявую, словно обваренную спину. На стекле, несмотря на дождь, осталась мерзкая коричнево-жёлтая субстанция с кусочками чего-то мелкого, но не менее отвратительного.

Я отключился.

Разбудил меня будильник. За ночь на холодном полу спина затекла, я еле разогнулся. Сразу подбежал к окну и не увидел ничего, даже следа.

«Значит, это приснилось? Я хожу во сне, а это был просто кошмар… Но что если нет? Всю ночь и до сих пор идёт дождь, следы могли смыться».

Я решил, что первый вариант более рационален.

Начал собираться на работу. Сегодня я решил идти пешком: деньги заканчивались, а такси в такую погоду я не мог позволить себе каждый день.

Взял зонт и отправился на улицу.

Она встретила меня ещё большей сыростью и вонью. Мозг, отчаянно цепляясь за нормальность, выдавал идиотские, отрывистые мысли: «Зонт. Надо было взять зонт. Купи молока». А тем временем ноги несли по размягчающемуся асфальту, и я уже не мог сказать, где кончается чавкающая грязь и начинается подошва ботинка. Нормальность кончилась. А песенка из рекламы – нет, она крутилась в виске, жужжа назойливой осой, последний обломок сломанного мира.

Идя вдоль проспекта Ленина, я вспомнил, что видел здесь странное дерево. Я шёл, пытаясь найти его глазами, и наконец увидел.

Оно действительно было таким. Теперь уже глупо называть его деревом – на вид у него не было ни коры, ни корней, ничего, что обычно есть у деревьев. Это было длинное создание, торчащее из земли. Оно покачивалось из стороны в сторону не как дерево, а как нечто живое. Две «руки» выходили из середины корпуса и расплетались на тонкие, игольчатые отростки. Шеи почти не было, две тонкие дырочки вместо глаз и какая-то расщелина на месте рта. Оно было абсолютно реальным, безмятежно занимало место в пространстве, словно притворяясь деревом. Я бы поверил, что сошёл с ума, если бы в этот миг рядом не выбежала собака – и тут же была пронзена тысячами тонких отростков.

Я попятился и побежал. Через пять минут лёгкие горели, боль в боку стала невыносимой. Меня чуть не вырвало, а в глазах потемнело.

Я дополз до ближайшей скамейки, и хрипя пытался отдышаться. Горло по ощущениям распухло, заставляя меня почти выплёвывать свои лёгкие кашлем.

Подняв голову, я увидел, пожалуй, самое яркое доказательство, что что-то не в порядке. На небе разверзлась огромная коричневая трещина, словно паутина. Она источала противный розовый живой свет. Облака приобрели почти кроваво-красный оттенок, полностью заволочив небо и лишив землю солнечного света. Я замер.

Дождь, капавший на лицо, наконец вызвал отторжение. Я понял, что это не вода, а нечто иное, зловонное и не из нашего мира. Я снова побежал вперёд, на этот раз не останавливаясь, добежал до офиса и влетел в него.

Там никто не работал. Все просто сидели с пустым взглядом. Кто-то плакал, кто-то успокаивал другого, кто-то молился, а кто-то смотрел в окно. Среди последних был мой начальник.

Я подошёл к нему и тоже уставился в окно. Там я увидел нечто, что снова заставило меня отшатнуться. Из огромной чёрной лужи вылезали и заползали обратно длинные серые конечности, угловатые, разного размера, с разным количеством суставов. Они шарили по земле, словно в поисках чего-то. Словно лапы немыслимого паука, который не может выбраться из-под земли из-за своих чудовищных габаритов.

Немного успокоившись, я отметил ещё одну деталь. Рядом лежал труп человека – вернее, то, что от него осталось. Полностью покрытые грязью куски тела, ещё свежей плоти. Существо не обращало на него внимания, оно продолжало упираться лапами в землю и с огромной силой, оставляя борозды, возвращало их в лужу, размазывая по земле останки несчастного, распутав его кишки и частично намотав их на себя. Хуже того, я разглядел полуистлевший клочок одежды с жёлтыми буквами: «ОХРАНА».

Я спросил у начальника:

– Это Пётр Сергеевич?

– Да, – ответил он сдержанно, будто сдерживая рвоту.

– Почему? Что это за тварь? И как вообще… Зачем он туда пошёл?

– А ты думаешь, я знаю больше тебя? Пётр Сергеевич пошёл туда не специально. Не знаю подробностей, но вроде бы он просто проходил мимо, а потом появилась эта тварь.

– Ясно… – тихо выдохнул я. Помолчал, глядя на стену. – Этой ночью… ко мне в окно тоже ломилось. Что-то… похожее. А на проспекте Ленина…

– Видел, – начальник рубанул воздух ладонью. Его голос был плоским, как лезвие. – Думаешь, те, кого нет, просто дома сидят? Сидят, наверное. Только я сомневаюсь, что у них там тихо и спокойно.

Я молча кивнул. Какой смысл был что-то говорить?

– Это не конец, – вдруг произнёс он, не глядя на меня. – Не вторжение. Это… новая редакция. Мира. Без нашего согласия. Один знакомый человек прислал письмо. Он достаточно хорошо разбирается…

Наш диалог прервал резкий женский крик из глубины офиса.

Я повернул голову и увидел девушку. Она стояла, а из стены рядом с ней торчали белёсые тонкие усики, которые словно змеи шевелились в такт ее учащенному дыханию, а затем перешли к действию. Я не видел всей картины, но часть их ощупывала стены и пол, а другая устремилась к её лицу, растянувшись, как леска. Девушка закричала ещё громче, а из её спины вылезли концы этих усиков. Это была не просто смерть. Это был акт богохульного творчества, разрыв последних договорённостей между плотью и миром. А пахло при этом дешёвым кофе и остывшей котлетой из столовой. Девушка рухнула на пол, корчась от боли, а они продолжали манипуляции с передней частью её тела, скрытой от нас спиной.

В этот момент я замер, будто окатили ледяной водой.

Колени резко стали ватными, не моими. Я подкосился, но удержался взявшись рукой за стол.

Офис, казавшийся безопасным местом, перестал быть таковым. Реальность показала, что даже здесь мы не в безопасности.

Мои раздумья снова прервало резкое движение: усики дёрнулись и вытащили что-то большое, тёмно-красное, шевелящееся и корчащееся, но не похожее на человека.

Эти отростки утащили добычу в тонкую дыру в стене, которой секунду назад не было. Будто само здание ему подыгрывало. И только красный след на полу из крови, мочи, фекалий и лимфы говорил о том, что это не сон, как и бесформенная куча плоти и одежды, где ещё минуту назад была девушка.

Начальник подбежал к ней, а я последовал за ним.

Мы обошли её сзади, чтобы увидеть лицо. Лучше бы мы этого не делали.

Девушки там уже не было. На её месте лежала аккуратно сзади и абсолютно небрежно спереди разорванная, разрезанная плоть. Её вытащили из её же кожи за секунды.

Наши коллеги были в смятении не меньше моего. Кого-то вырвало, кто-то рыдал, а кто-то просто застыл.

Начальник склонился над её шкурой, а я не мог издать ни звука.

Тени в углу заплясали, будто от свечи с неровным пламенем. Да и откуда в комнате взяться теням? Аварийный свет давно погас, а свет из окна не мог обеспечить достаточно освещения, чтобы тени были в каждом углу. Мы были как на блюдце, и то, что мы повторим судьбу девушки, – лишь вопрос времени. А может, нас ждёт нечто ещё страшнее.

Словно в ответ на мои мысли, я услышал булькающий, утробный стон. Стон той девушки. Она была ещё жива. Что-то не давало ей умереть. Стон раздавался не откуда-то, а будто из всех стен и пола сразу. Будто пол проглотил её, её страдания и плоть.

Я подошёл к начальнику и сказал:

– Уходим.

– Куда? – сглотнув слюну, а может, рвоту, спросил он.

– Да насрать куда! Нам здесь точно конец…

Наш диалог прервали крики коллег. Тени стали хватать их за горло, разрывать на части, втягивать в стены и, что хуже, склеивать в безобразную живую массу, потерявшую идентичность, – агонизирующий обелиск из плоти и крови тех, кто ещё вчера смеялся, плакал и мечтал.

– Бежим! – закричал я.

На этот раз начальник побежал за мной вниз по лестнице. Стены плыли, шатались и смеялись над нами, цепляясь за плечи. Лестница стала мягкой и живой, но мы уже спустились достаточно, чтобы спрыгнуть. Наше внимание привлекла дверь пожарного выхода, и тут же, словно читая мысли, рядом материализовался силуэт ростом не больше метра, бесформенный и коричневый, и бросился на нас. Успев отпрянуть, мы увидели, как он пронёсся мимо и набросился на секретаршу, бежавшую за нами.

Он разорвал на ней одежду, вгрызся в живот, вывалил органы на пол и устроился в выпотрошенном, но ещё живом теле, словно щенок в тёплом гнезде, начав ритмично пульсировать и издавая утробный звук, похожий на мурлыканье.

Мы не стали смотреть на это зрелище и кинулись к двери.

Я взялся за ручку, а она взялась за мою руку, выпустив под рукав тёплый склизкий отросток, похожий на язык. К счастью, дверь не была заперта, и мы выбежали на улицу.

Небо едва освещало путь. На земле виднелись кратеры, наполненные водой и жизнью, их обитатели то и дело пытались схватить нас за ноги трёхпалыми конечностями.

Мы побежали.

– Куда? – закричал я.

– К машине! – прохрипел начальник, задыхаясь.

Вдруг мы поравнялись с чёрной субстанцией – бесформенной грудой слизи, усеянной жёлтыми, осмысленными глазами, светящимися в темноте. Тварь протянула что-то в сторону начальника и попала ему в руку. Он закричал, замедлился, но не остановился.

Мы добежали до машины, он кинул мне ключи, и мы сели. Машина не заводилась, а асфальт неподалёку вздымался и бурлил, явно намереваясь лишить нас шанса уехать и затянуть в себя.

Наконец двигатель завёлся, и я вдавил педаль в пол. Я не знал, куда ехать, поэтому понёсся в сторону дома. Фары, на удивление, работали и освещали путь.

Начальник стонал, пытаясь снять пиджак, чтобы осмотреть травму. Когда ему это удалось, он застонал, привлекая моё внимание.

Я был сосредоточен на дороге, пытаясь развить максимальную скорость и не разбиться из-за случайных существ на трассе и скользкого, почти живого покрытия.

Я взглянул на начальника. Его рука срослась с туловищем, образуя безобразную живую массу, которая пузырилась и причиняла неимоверную боль.

Я хотел его приободрить, но в этот момент за окном появилась уродливая длинная конечность, покрытая чем-то вроде хитина. Я не понимал, как это возможно: на скорости больше сотни она должна была двигаться с такой же скоростью или находиться на крыше. Она разбила стекло, вцепилась в начальника, вытащила его наружу, словно плюшевую игрушку. Машину бросило из стороны в сторону, но я сумел выровнять её. В зеркале заднего вида я увидел искажённое ужасом лицо начальника. Через пару секунд зеркало треснуло.

Фары выхватывали из темноты немыслимых существ, груды тел людей, ещё живых, но склеенных между собой. Клубы сплетённых кишок, шевелящихся, как черви, запутавшиеся друг в друге. Дождь перестал быть собой. Теперь это был ливень из крови, гноя и кусков жира, закрывавший обзор дороги. Сквозь шум ветра и рёв мотора я слышал ужасную симфонию тысяч утробных стонов, скрежет когтей по ржавому металлу. Я видел людей без голов, которые просто шли. Видел разорванные части людей, которые шевелились и агонизировали. Одна такая – туловище с рукой – заползла под колёса.

Я заехал в свой двор. Там было относительно тихо. Я посидел в машине минуту, затем выбежал и побежал к подъезду. Дверь была открыта, потому что электричества не было.

Я вбежал в подъезд, на свой этаж. Жалкий луч фонаря телефона едва освещал путь. Через минуту телефон зашипел и покрылся паутиной трещин, обжигая руку.

Нащупывая дорогу, я наступил на лестничной клетке на что-то мягкое и скользкое. Ожидая увидеть гнойную слизь, я посмотрел вниз, едва различив очертания в темноте, я понял что я увидел… кучу органов. Присмотревшись, я понял, что они соединены жилами и венами. Все они принадлежали человеку, который был здесь, был жив. Он и был этими органами, соединёнными необходимым минимумом для поддержания жизни: лёгкие, сердце, печень, желудок, почки, селезёнка – всё было связано чёрными трубками вен и артерий, ведущими к мозгу, лежащему на полу. Спинной мозг, словно хвост, был отогнут в сторону, а глаза, оставленные, чтобы он видел свою судьбу, уставились на меня. Это был мой сосед. Об этом говорил кровавый след, ведущий к его квартире.

Я не стал раздумывать и ворвался к себе, забившись в угол. Здесь, на удивление, было тихо и спокойно. Воздух не пах гнилым мясом, по крайней мере, не так, как на улице. Я прислонился спиной к стене и попытался осмыслить всё происходящее. В голову не приходило ничего, что могло бы хоть как-то объяснить это.

Я невольно начал вспоминать: юность, девушка, спорт, друзья, запах корицы… Сам не заметив, как провалился в сон.

Но отдохнуть мне не дали. Я ощутил, как мою шею оплело что-то холодное и мерзкое, словно мицелий гриба пророс на коже. Я рефлекторно вскочил и ударил по выключателю, держась за горящее место контакта. Электричества, разумеется, не было, но лампа зажглась. Точнее, не лампа. Комнату наполнил желтоватый биолюминесцентный свет. Я огляделся. Стены были живые, покрытые той самой плесенью, которую я недавно счистил в ванной. Её комки висели в углах и пульсировали, распуская корни по стенам и потолку, как раз там, где я уснул. Я поднял голову и увидел, что на месте люстры теперь красовался бугор живой плоти, а вместо ламп – шары со светящейся жидкостью.

Я закричал и выбежал на улицу, падая с лестницы и снова поднимаясь. Я вывалился из подъезда, ноги подкашивались, спина была ободрана о ступени. Я замер.

Тишины не было. Её не было вообще. Её вырвали, растоптали и устроили на её месте дикий, вселенский базар.

Воздух гудел. Не от ветра – его давно не было. Он гудел от голосов. Тысячи глоток – нечеловеческих, металлических, булькающих, визгливых – сливались в сплошной рёв. Это был не хаос. Это была симфония, написанная для сломанных инструментов в честь конца всего.

И они плясали.

В свете багрового неба, бившего в глаза, как прожектор, кружились, корчились и бились в конвульсиях самые мыслимые и немыслимые формы. То, что я видел раньше, было лишь намёком. Здесь же была вывернута наизнанку сама суть жизни.

Вот нечто, сотканное из спинных хребтов, сцепленных в кольцо, катилось по мостовой, как колесо, а из каждого позвонка торчала человеческая голова, и все они хором выводили похабную частушку на несуществующем языке.

Рядом, на месте детской песочницы, пульсировала гора жира и слизи, усеянная глазами. Из её вершины бил фонтан не то крови, не то желчи, и десятки мелких, похожих на скунксов, тварей с лапами-граблями подпрыгивали, ловили эту жижу ртами и, обжигаясь, визжали от восторга.

А в центре, на площади, где когда-то стоял памятник Ленину, возвышалось Нечто. Древо? Башня? Оно было из плоти, но не человеческой. Огромные мускулы, прожилки, сочащиеся чёрным, и бесчисленные руки, растущие из ствола, как ветви. Эти руки хлопали в ладоши, задавая ритм всему этому шабашу. Хлопок – и визг тварей взмывал вверх. Хлопок – и гул на секунду стихал, чтобы обрушиться с новой силой.

Это не был хаос. Это был порядок. Новый порядок. Порядок гниения, распада и бесконечного, ликующего безумия.

Я стоял, прижавшись спиной к стене подъезда. Мой побег, мои страхи, тоска по прошлому – всё это было смешно и ничтожно. Я был песчинкой на пиру титанов, последним зрителем в зале, где сама реальность сошла со сцены.

Их взгляды – те, что были, – скользили по мне с тем же интересом, с каким мы смотрим на муравья, ползущего по краю бокала. Не со злобой. С лёгким, безразличным любопытством.

Один из тех «скунсьих» существ, прыгавших у фонтана из гноя, оступился и покатился ко мне. Оно встало на костлявые лапки, отряхнулось и уставилось на меня. Его морда без рта исказилась подобием улыбки. Оно протянуло ко мне лапу, сжатую в кулак, и разжало её.

На ладони лежал чей-то глаз. Светло-голубой, ещё влажный, с обрывками нервов.

Тварь подпрыгнула, сунула глаз себе в то место, где должно быть ухо, и, весело повизгивая, побежала обратно к фонтану.

И вот тогда, под оглушительный рёв нового мира, я понял. Понял, что стою не в стороне. Что я уже на арене.

Первый звук пришёл не снаружи, а изнутри. Глухой, рокочущий стук в висках, подстраивающийся под ритм, отбиваемый гигантскими руками. Тук-тук. Тук-тук. Хлоп-хлоп. Моё сердце подхватило ритм.

Нога дёрнулась первой. Резко, против воли, швырнув тело вперёд. Не бегство. Пляс. Неуклюжий, вымученный спазм, который тут же подхватили десятки голосов. Визг «скелетного колеса» взметнулся выше, их похабная песня обрела новый, ликующий куплет – про последнего человека, пустившегося в пляс.

Всё завертелось. Багровое небо, пляшущие твари, бьющееся в конвульсиях здание моего дома – всё смешалось в карусели адского карнавала. Ко мне прильнуло что-то мягкое и липкое, с запахом мёда и разложения, и поволокло в хоровод. Его щупальца обвили талию, не удушая, а направляя, заставляя онемевшее тело выписывать нелепые па.

Я не кричал. Звук, вырвавшийся из горла, был не криком. Это был хриплый, надрывный смех. Смех ужаса, отчаяния и странного, немыслимого прозрения.

Они не уничтожали меня. Они приглашали.

Всё громче. Всё быстрее. Рёв становился физической субстанцией, он давил, проникал в лёгкие, вытесняя последний глоток старого воздуха. Свет и тьма пульсировали в такт. Вихрь конечностей, глаз, ртов и щупалец закрутил меня в своём центре, стирая границы. Где заканчиваюсь я и начинается этот новый, безумный мир?

Границ не было.

И не будет.

«Кому надо в такую погоду ездить в такие дебри?» – спросил я сам у себя, высаживая пассажира, который среди ночи заказал такси в полузаброшенную промзону нашего города.

Мне 43 года, зовут Сергей. Я работаю таксистом – это мой хлеб. В жизни больше ничего не умею. Ну, не задалось. Пока мои сверстники уже открыли свой бизнес и обзавелись детьми, я кручу баранку за скромные, но честно заработанные.

Иногда накатывает тоска: уже давно «перезрелый» мужчина, да и совсем один. В старости некому будет даже стакан воды подать.

В молодости не думал, что время так быстро пролетит. Пока тебе двадцать, можно перебиваться случайными заработками, не думая о стаже и карьере. Времени много. Но время, падла, имеет свойство пролетать быстро и незаметно. Я даже сейчас не могу сказать, на что потратил свою жизнь. Вроде бы жил, а вроде и нет. Сейчас морщины на лице и пузо – единственные мои верные спутники, которые напоминают, что я уже давно не юнец.

Не могу сказать, что жизнь меня обделила. Наоборот, я вырос в полной семье, ни в чём не нуждался. К сожалению, отец умер, когда мне было 19 лет. Через восемь лет умерла и мама – от болезней, обострённых хронической депрессией после его смерти.

Тогда-то я и понял, что остался совсем один.

В наследство мне досталась двухкомнатная квартира близко к центру, в которой я живу до сих пор. Ничего в ней не менял. То есть ремонт не делал – то ли из-за отсутствия денег, то ли чтобы почтить память родителей, оставив всё как при них.

Ноябрьская погода «радовала» постоянным дождём, грязью и слякотью.

«Как же, радовала…» – подумал я, вспомнив, что мой старенький «Рено Логан» давно лишился благородного серого цвета и отлично замаскировался под кусок грязи.

«И не стыдно мне клиентов так развозить?» – спросил я себя.

«А что стыдного? Сейчас заеду, помою, отвалю несколько сотен, а через час опять буду радовать горожан своим исключительным видом», – ответил я сам себе.

Разрезая светом фар ночную дорогу, я думал о том, как приеду домой, разомну кости и наконец поем. В последний раз ел днём, в машине. С тех пор в салоне витает запах лука и столовской котлеты.

Опять же, наверное, должно быть стыдно перед пассажирами. Но что мне делать? Если хотят качества и комфорта, пусть заказывают «бизнес», а я не зря в «экономе» работаю.

«Ну и пассажиры пошли в последнее время», – проворчал я.

И действительно, последние дней десять они какие-то странные: дёрганные, тревожные, молчат как рыбы. Я им слово, а они мне – шиш. Раньше хоть поболтать можно было: они мне про семью, про работу, я им – про машину, про погоду, про остеохондроз. А сейчас… Вот этот, которого я только что высадил, – ни «спасибо», ни «до свидания». Юркнул из машины и пошёл к ржавым воротам, будто его там ждут.

Мои размышления прервал вид, открывшийся перед машиной: лужи, а в них – чёрные пятна, будто кто-то носки покидал. Но нет, присмотревшись, я увидел, что это вороны. Целая стая. Словно утопиться решили все разом.

«Ну и ну, чудеса природы», – буркнул я, слушая, как под колёсами хрустят косточки несчастных птиц. Жуть какая. Может, дождь отравленный, или бедолаги под облучение вышек натовских попали. Не знаю.

Вскоре я выбрался из этой дыры, и дорогу начали освещать уже привычные, почти красные фонари.

Небольшая пробка хоть и не радовала перспективой задержаться, но успокаивала. После той недружелюбной промзоны чувство единения с внешним миром было как глоток свежего воздуха. Ну, так, на периферии.

Перед домой я заехал в магазин. Стоя с корзиной продуктов – пельмени, хлеб, сметана, гречка и пачка самого дешёвого куриного фарша, – я сверлил взглядом ценник зефира.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.