Уэйд Дэвис
В тишине Эвереста
Гонка за высочайшую вершину мира

Посвящается моему деду, капитану Дэниелу Уэйду Дэвису, военному врачу медицинской службы Королевских сухопутных войск, служившему в 1915–1916 гг. во Франции в 80-м полевом госпитале, 32-й дивизионный обоз, и в Англии в составе медицинского корпуса Канадской армии в 1916–1918 гг.

© Into the Silence: The Great War, Mallory, and the Conquest of Everest

© 2011 by Wade Davis

© Бойко С.В., перевод и научная редактура, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие

Утром 6 июня 1924 года на высоте 7 километров на ледовом уступе высоко над ледником Восточный Ронгбук и чуть ниже Северного седла Эвереста руководитель экспедиции подполковник Эдвард Нортон попрощался с двумя восходителями. Эти двое готовились предпринять последнюю отчаянную попытку штурма вершины. Джордж Ли Мэллори в свои 37 был самым известным британским альпинистом. Двадцатидвухлетнему студенту Оксфорда Сэнди Ирвину альпинистского опыта недоставало. И время играло против них. Погода пока держалась, но на юге виднелись огромные гряды облаков, означавшие, что муссон достиг Бенгалии, подбирается к Гималаям и, как выразился один из альпинистов, скоро накроет все. Мэллори, впрочем, сохранял свойственный ему оптимизм. В письме домой он сообщал: «На этот раз мы нацелились прямо на вершину, и, надеюсь, Бог на нашей стороне, иначе будем пробиваться, идя против ветра».

У Нортона настрой был не столь оптимистичный. «Несомненно, – сказал он Джону Ноэлю, ветерану гималайских исследований и фотографу экспедиции, – Мэллори знает, что пошел на безнадежное дело». Возможно, Нортона тяготили воспоминания о потерях. Семь шерпов погибли на горе в 1922 году, еще двое – в этом, а во время разведки подступов к Эвересту в 1921 году умер врач экспедиции Александр Келлас. Да и сейчас опасных ситуаций было предостаточно. Сам Мэллори, техничный и сильный альпинист, трижды едва не погиб на Эвересте.

Нортон на собственном опыте знал, как жестока гора. Очевидный маршрут к вершине со стороны Тибета идет от Северного седла по Северному, а затем по Северо-восточному гребню. Всего день назад Нортон и Говард Сомервелл предприняли попытку добраться до вершины из штурмового лагеря с отметки 8168 метров. Чтобы избежать ураганного ветра на гребне, они поднимались траверсом до большого кулуара, который разделяет Северную стену Эвереста и идет от основания вершинной пирамиды до ледника Ронгбук, лежащего тремя километрами ниже. Сомервелл сдался на высоте 8534 метра. Нортон пошел дальше, дрожа от холода так сильно, словно у него начался приступ малярии. Чуть ранее, карабкаясь по скалам, он по глупости снял солнцезащитные очки. Теперь же, в кулуаре, в глазах стало двоиться, и все, что он мог сделать, – попытаться не сорваться. Нортон добрался до отметки 8573 метра, отсюда до вершины оставалось еще 275 метров по вертикали. Сомервелл спас подполковника, сведя его вниз по покрытым льдом скалам. Но на подходе к седлу сам Сомервелл упал на снег не в состоянии сделать ни единого вдоха. Из последних сил он ударил себя в грудь, выбил комок слизи, заблокировавший дыхательное горло, и смог откашляться.

Вскоре Нортон совсем перестал видеть из-за снежной слепоты. Мучаясь от сильнейшей боли в глазах, начальник экспедиции обдумывал план штурма вершины. Мэллори решил подниматься не по кулуару, а по гребню, где путь преграждали два серьезных препятствия: хорошо различимая скала, прозванная Первой ступенью, и дальше за ней – Вторая ступень, по сути сорокаметровый взлет, который тоже придется преодолеть. Нортон беспокоился из-за неопытности Ирвина, но не стал менять состав штурмовой связки. Мэллори был одержимым. Он участвовал в трех первых экспедициях на Эверест и знал гору лучше всех.

Утром 8 июня Мэллори и Ирвин вышли из палатки штурмового лагеря и направились к вершине. Яркий утренний свет вскоре сменился мягкими тенями – над горой поплыли облака. Ноэль Оделл, блестящий альпинист из группы поддержки, в последний раз разглядел штурмовую связку в 12:50: две темные точки двигались вверх по гребню. Затем снова надвинулся туман, словно занавес опустился. Оделл стал последним и единственным свидетелем. Больше живыми Мэллори и Ирвина никто не видел. Их исчезновение стало притчей во языцех и величайшей загадкой в истории альпинизма.

Оделл не сомневался, что они достигли вершины и погибли на спуске. Также никогда у него не возникало сомнений относительно величия цели, к которой стремились альпинисты. Они преодолели сотни километров пешком по Индии и Тибету, только чтобы добраться до подножия горы. Оделл так сказал о погибших друзьях: «Я последний раз увидел того, кто обладал столь замечательным характером, что нравился всем, и чьи природные дарования позволили подняться выше всех и разделить с другим прекрасным человеком такое видение великого, которое мало кому из смертных доводилось иметь. Познавая запредельное, они растворились в нем».

Глава первая
На другой горе

В день, когда Джордж Мэллори и Сэнди Ирвин пропали без вести на Эвересте, другая группа британских альпинистов медленно поднималась к вершине другой горы и при совсем иных обстоятельствах. Грет-Гейбл высотой почти 900 метров, несложная для восхождения, но ее называют «самым прекрасным из английских пиков». Это одна из вершин Кембрийских гор, отделяющих Уэльс от Англии, и с нее видно с десяток холмов и скалистых обрывов Озерного края, где многие британские альпинисты впервые почувствовали свободу открытого пространства и испытали на себе силу ветра, дождя и снега, нащупывая замерзающими руками надежные зацепы на стенах из гранита и сланца.

Печальная процессия состояла примерно из 80 мужчин и женщин, в основном членов альпинистского клуба Fell and Rock Climbing, основанного в 1906 году любителями восхождений исключительно в английских холмах. Среди присутствующих были секретарь клуба Лесли Сомервелл, чей брат Говард поднимался сейчас на Эверест, и Артур Вейкфилд, президент клуба с 1923 года. Вейкфилд работал врачом в экспедиции на Эверест в 1922 году и был первым, кто пришел на помощь альпинистам, сметенным лавиной на Северном седле, которая заживо похоронила семерых шерпов-носильщиков. Что такое смерть, Вейкфилд знал не понаслышке.

Наиболее заметной фигурой на Грет-Гейбл в тот день был Джеффри Уинтроп Янг. Он шел позади всех, поддерживаемый своей супругой Элеонорой, и медленно перебирался по мокрым скользким валунам. Дождь лил так сильно, что сорвал накидку со спины Янга. Многие считали его величайшим английским альпинистом своего времени, он был наставником Мэллори, и именно благодаря ему Мэллори и Вейкфилд получили приглашение в экспедицию на Эверест. Для Янга восхождение на Грет-Гейбл стало первым после потери ноги от взрыва австрийского снаряда в ночь на 31 августа 1917 года на горе Сан-Габриэль в битве при Изонцо в Италии. Тогда после ампутации он самостоятельно преодолел более 25 километров, чтобы не попасть в плен. Впоследствии Янг, одаренный поэт и прекрасный оратор, взойдет на Маттерхорн с протезом собственной конструкции, но пока он пытался сохранить равновесие и не отставать от других. Янг отправился на Грет-Гейбл по приглашению Вейкфилда, чтобы участвовать в открытии мемориальной бронзовой доски с именами погибших на войне членов клуба и освятить в их память участок земли, купленный оставшимися в живых и переданный британскому народу. Несколькими месяцами ранее, 13 октября 1923 года, Вейкфилд вручил документы на землю представителю Национального треста на традиционном ежегодном ужине клуба в близлежащей деревне Конистон.

«Эти бумаги, – сказал он, выступая в тот вечер перед собравшимися, – напоминание о наших друзьях, которые погибли за страну, с которыми мы ходили по этим горам и чьей дружбой дорожили. Они заплатили высочайшую цену. Мы вверяем вам память об этих людях, надеемся и верим, что грядущие поколения будут вдохновляться тем же чувством самопожертвования и преданности великой цели». Затем в полной тишине зачитали имена погибших.

Многие из присутствовавших на октябрьской встрече теперь собрались на вершине Грет-Гейбл. Мемориальную доску прикрывал промокший от дождя «Юнион Джек» – тот самый флаг, который развевался на мостике линкора «Бархэм» 5-й эскадры Королевского флота в Ютландии[1]. Артур Вейкфилд решил предварить открытие памятника речью. Он говорил о родине, о красоте окружающих пустошей, о духе свободы, который побудил людей отправиться на войну. Присутствовавший репортер газеты Manchester Guardian напишет позднее, что это были «вдохновляющие слова, которые напомнили о страшных годах испытаний и самопожертвования».

Риторика Вейкфилда была проникновенной и искренней, однако Янга поразила его внешность. Последний раз они виделись еще до войны. Оба были представителями британской элиты. Они родились с разницей в полгода в 1876-м, вместе учились в Тринити-колледже во время, когда не менее 190 членов британского парламента, то есть треть палаты, были выпускниками Кембриджа, и 68 из них – из Тринити. Янг запомнил Вейкфилда как невысокого широкоплечего парня с привлекательной улыбкой и вьющимися волосами, который нравился всем. Он порекомендовал Вейкфилда капитану Перси Фаррару из Альпийского клуба и Комитета Эвереста как кандидата в экспедицию из-за его недюжинной силы. Вейкфилд, известный в кругу друзей как Неспящий, очень любил ходить. В 1905 году он установил рекорд в Озерном краю, за 22 часа и 7 минут пройдя по горам 95 километров, поднявшись и спустившись в общей сложности более чем на 7 километров. Восхождениями Вейкфилд начал заниматься в Швейцарии в 1893 году, а весной 1894-го впервые попробовал свои силы на скалах Озерного края. Мощный, осторожный, методичный, он всегда лазал надежно, без срывов.

Но теперь рядом с Янгом стоял и готовился стянуть с монумента флаг совсем другой человек: будто тень прежнего Вейкфилда, мужчина со взглядом, устремленным в прошлое, сосредоточенный на том, что невозможно забыть, от чего невозможно избавиться. Неожиданно тучи ненадолго расступились. Как писал Янг, «лучи солнца пробились к земле, и в туманном ореоле моросящего дождя я на несколько мгновений снова увидел Вейкфилда таким, каким он был в беззаботной юности». Другие вспоминают, как Вейкфилд, когда монумент открыли, внезапно прекратил говорить, словно запнулся, а затем начал всхлипывать. На мемориальной доске теперь были видны имена погибших – тех, кто превратился в кровавый туман, застрял навсегда в колючей проволоке, утонул в грязи, задохнулся в маслянистой слизи газа, повис с переломанными конечностями на таких же обломанных ветвях сожженных деревьев; имена тех, чьи тела, раздувшиеся и почерневшие от мух, с черепами, обглоданными крысами, лежали в окопах, и чья кожа быстро стала цвета серой земли – цвета смерти. По словам сына Вейкфилда, на Грет-Гейбл его отец последний раз проявил эмоции. До конца жизни он ни разу не заговорил о войне, но был снедаем лютой ненавистью ко всему немецкому.

Один из присутствующих начал медленно читать вслух фамилии погибших: Бейнбридж, Бенн, Блэр, Клей, Флетчер… Всего их было 20. 20 членов клуба, в котором состояли 450 мужчин и женщин – от юных до пожилых. Такие списки стали слишком обыденными. Свою последнюю книгу «О горном ремесле», опубликованную в 1920 году, Янг посвятил 50 безвременно ушедшим друзьям, лишь немногие из них погибли в горах, остальные – в окопах. В другой книге, «Горы Сноудонии», он вспоминает веселое довоенное время, когда альпинизм был свеж, как рассвет, и таких же юных альпинистов того поколения – Джорджа Мэллори, Зигфрида Херфорда, Джона Кейнса и Джеффри Кейнса, Котти Сандерс, Дункана Гранта, Роберта Грейвса, Джорджа Тревельяна и многих других[2]. Они часто собирались в Уэльсе, у перевала Ланберис, в месте, известном как Пен-и-Пасс. Днем занимались скалолазанием, а по вечерам пели, декламировали стихи, спорили и даже ссорились. Они были до невозможности наивны, их помыслы и устремления в новом веке – чисты, а значение имели искренность и красота, верность и дружба. Янг был вдохновителем и организатором этих собраний и с самой первой встречи в 1903 году фиксировал каждое событие в фотоальбоме, названном «Дневник Пен-и-Пасс». Красивые, с тонкими чертами лица, невинные взгляды – 23 героя фотоальбома погибнут на войне, еще 11 – получат такие тяжелые ранения, что либо навсегда оставят альпинизм, либо им придется преодолеть огромные физические трудности, собственно, как и самому Янгу.

В числе имен, прочитанных с мемориала в этот холодный и ветреный день, было два, которые особенно занимали мысли Янга. Первое – Хилтон Лоуренс Слингсби, брат его жены Лен, стоявшей сейчас недвижно рядом. Джеффри был старше ее на 20 лет, и, вглядываясь в скалы и туман, он видел лицо Хилтона – тогда девятилетнего мальчика, которого впервые привел на эту самую гору. Затем Янг вспомнил 20 августа 1917 года, когда в Италии получил письмо с сообщением, что Хилтон после трех лет на фронте, уже получивший тяжелое ранение, «пал в бою» – формулировка, которая могла означать какую угодно смерть.

Второе имя – Зигфрид Херфорд. Зигфрид, погибший под Ипром в 1915 году, – друг Мэллори и, возможно, лучший скалолаз своего времени. По воспоминаниям Янга, он был «поэтом в душе», человеком, который появлялся и исчезал, «словно ветер, и был настолько близок к свету и духу гор, что его мастерство на скалах казалось совершенно естественным». Херфорд более других завсегдатаев Пен-и-Пасс вдохновлял Янга мечтать. «Когда мы собирались здесь, – пишет он, – то оказывались выше всех забот, которые оставались внизу, как облака по обе стороны перевала».

Памятные мероприятия, подобные тому, в котором сейчас участвовал Янг, проводились, чтобы уменьшить боль переживаний. В августе 1917 года, когда всем казалось, что война будет продолжаться вечно, Янг записал в дневнике перечень погибших друзей – 25 имен и оставил место для 25, кого считал знакомыми. Но еще в Ипре в 1915 году он обходился без перечней и говорил о погибших на гораздо более личном уровне, что отмечено в его книге «Благодать забвения»:

«Я знал, что в моем окружении на фронте было много юношей, которые могли бы стать лидерами как в альпинизме, так и в политике. Я видел Твигги Андерсона, отличного наездника и яркого ученого, кстати, он окончил Итон; Теренса Хикмана из Кингса, который дружил со многими альпинистами; футболиста Дж. Рафаэля, которого я как-то пригласил в Уэльс на восхождение и который бегал по крутым склонам, пружиня на мысках и объясняя мне, что это самый правильный способ подъема на гору.

Все они погибли неподалеку от нас, и новости об этих смертях поступали постоянно и неотвратимо. Число потерь, и не только среди друзей-скалолазов, продолжало расти. Самые дорогие из ушедших – Уилберт Спенсер из Ла-Басе, замечательный спортсмен Кеннет Пауэлл, мой близкий друг Найджел Мэдан, Вернер из Кингса, двоюродные братья Джон и Хорас Кеннеди. На других фронтах от нас ушли К. К. Карфри, Гай Батлин, братья Руперт и Бэзил Брук, Джулиан и Билли Гренфелл… Гилберт Хузгуд, красивый высокий юноша, прибежал ко мне взволнованный, он случайно встретил своего брата, когда тот с ротой маршировал через Ипр, и они, разговаривая, шли рядом довольно долго. А вскоре после этого я повез Гилберта на юг, чтобы он мог навестить могилу брата – его похоронили в тихом красивом месте, и Ги дю Морье, полковник, под началом которого служил брат Гилберта, был более чем любезен с нами. Едва мы успели вернуться в Ипр, как узнали о гибели дю Морье. Хузгуд вскоре занял место брата и тоже пал на поле брани».

Летом 1914 года Янг был в Церматте – совершал восхождение вместе с Херфордом. Во всей Европе держалась такая прекрасная погода, что ее будет вспоминать целое поколение – последние тихие дни до того, как мир превратился в грязь, а солнце в небе стало просто свидетельством того, что ты пока еще жив. Ошеломленный мешаниной чувств и эмоций – ужаса, недоверия, растерянности, ожидания катастрофы, Янг примчался в Лондон. Он вспоминал: «Я присутствовал на митинге за мир на Трафальгарской площади, последнем протесте тех, кто вырос в эпоху цивилизованного мира, затем псы войны взвились на дыбы». Сорок лет спустя, незадолго до своей смерти, он напишет: «После двух мировых конфликтов люди ожесточились, и теперь едва ли кто вспомнит колоссальный крах жизненных устоев, коим стал для нашего поколения рецидив варварской войны».

Янг – второй сын сэра Джорджа Янга, баронета Формоза-Плейс, родился в семейном доме XVIII века на берегу Темзы. Его мать была ирландкой, великолепной рассказчицей и прекрасной хозяйкой. В доме постоянно принимали множество гостей, в числе которых были далеко не безызвестные личности: и Роберт Баден-Пауэлл, британский военачальник, основатель скаутского движения; и поэт-лауреат лорд Альфред Теннисон; и Роджер Кейсмент, британский дипломат, ирландский националист и борец за права человека, который в 1911 году был посвящен в рыцари за разоблачение зверств работорговцев в Бельгийском Конго, а в 1916-м повешен в Лондоне за государственную измену. Детство Янга нельзя назвать спокойным, он жил за городом и днями напролет пропадал на улице в любую погоду и в любое время года, играя и гуляя средь серебристых буков, плакучих ив, могучих тисов и старых вишневых деревьев, плоды которых были до невозможности кислы. Благодаря такому времяпрепровождению он полюбил все краски и проявления природы – реки и ветер, горы и дождь… Янг не был религиозен в ортодоксальном смысле этого слова, но все существо его было пронизано радостным стремлением к чуду красоты и дружбы, жаждой жизни.

В Мальборо, в школе, 733 выпускника которой погибли в окопах, он был популярен: красивый юноша, обладавший поэтическим даром и выдающимися спортивными способностями. В Кембридже он стал альпинистом, лазая как по горам, так и по готическим крышам университетских колледжей. Это он написал анонимный «Путеводитель скалолаза по крышам Тринити», положив, таким образом, начало долгой традиции незаконных полуночных вояжей по черепице, водосточным трубам и горгульям. По окончании университета в 1898 году Янг уехал за границу, прожил три года во Франции и Германии и выучил оба языка. Германия захватила его сердце; он перевел баллады Шиллера и стихи немецкого лютеранского теолога Дитриха Бонхёффера, ставшего впоследствии участником антинацистского заговора. В 1902 году Янг вернулся в Англию, чтобы занять должность преподавателя в Итоне, где познакомился с молодым Джоном Мейнардом Кейнсом, с которым позже стал заниматься восхождениями в Альпах.

Джорджа Мэллори Янг впервые увидел в 1909 году на ужине в Кембридже. На Пасху он позвал Мэллори в Пен-и-Пасс, а следующим летом пригласил отправиться в Альпы, где к ним присоединился Дональд Робертсон, близкий друг Янга. Они поднялись на несколько вершин, и на одной из них, на юго-восточном гребне Нестхорна, Мэллори чуть не погиб. На том восхождении он лидировал, пробираясь по неровному льду в поисках пути в обход третьей из четырех огромных скальных башен, преграждавших путь по гребню. Как позже вспоминал Янг: «Внезапно я увидел, как сапоги Мэллори совершенно беззвучно соскочили со скалы; и так же бесшумно что-то промелькнуло мимо меня и исчезло из виду. В момент срыва Мэллори проходил нависающую часть стены, так что зацепиться ему было не за что. Я успел подумать, бросившись всем телом на связывавшую нас веревку, что она не выдержит такого рывка. В следующий момент меня дернуло и потащило, веревка терлась о скалу вместе с моими руками. Я даже не успел сообразить, что делать дальше, – настолько быстро пролетели в голове мысли».

Чудом веревка выдержала, и Мэллори остался невредим. В другой своей книге – «На высоких холмах» – Янг восхищался своими спутниками на том драматическом восхождении: «Оба они ценили жизнь, она для них была сокровищем, но одновременно и талантом, который тратился на благо других. Ни один из них не задумался бы рискнуть и потерять ее, если бы таким образом смог помочь сохранить в мире великий дух приключения».

Робертсон погиб через год, сорвавшись со скалы в Уэльсе. В память о нем построили часовню, воздвигли памятник недалеко от места гибели и учредили фонд для привлечения молодежи в горы. Такими были чувства и убеждения в предшествовавшие войне годы. Это было время, когда сильные и мужественные мужчины могли без стеснения говорить о любви и красоте, а закаты и рассветы еще не стали, как напишет художник Пол Нэш, «насмешками над человеком».

В свои 38 Джеффри Янг не подлежал призыву 1914 года. Но в течение недели после возвращения из Швейцарии он устроился корреспондентом в газету Daily News и 2 августа, за два дня до официального вступления Великобритании в войну, отправился во Францию. К тому времени пять немецких армий, насчитывавших более миллиона человек, начали широкое наступление через Бельгию. Целью был Париж. На юге французы попали в немецкую ловушку, направив свои армии на восток, в Арденны и Эльзас. Сотни тысяч французских солдат, одетых в ярко-красные брюки и мундиры цвета электри`к, браво маршировали по открытой местности, словно на параде. Результатом стала резня невиданных масштабов в военной истории. За две недели в так называемом Приграничном сражении Франция потеряла более 300 тысяч человек. За три дня, начиная с 20 августа, когда Янг вел репортаж из Намюра на бельгийском фронте, погибло около 40 тысяч французов, причем первые 27 тысяч только за сутки 22 августа. К Рождеству, после четырех месяцев конфликта, Франция потеряет около миллиона человек. А впереди были еще четыре года войны.

Немцы атаковали 86 дивизиями, французы – 62 дивизиями, а британцы собрали всего 4, которые спешно бросили в бой под Монсом в Бельгии. Здесь, среди шлаковых отвалов и выработок угольных месторождений, 100 тысяч солдат и офицеров британских регулярных войск вступили в сражение со всей немецкой Первой армией, втрое большей по численности. Сразу же пришлось отступать, сражаясь и захлебываясь в собственной крови. И так англичане бились, отходя на протяжении более чем 270 километров почти без отдыха. Ноги у солдат распухали до такой степени, что снятые сапоги невозможно было надеть снова.

Пока британцы отступали, сражаясь в арьергардном бою у Ле-Като, немецкий командующий Гельмут фон Мольтке потерял самообладание и приказал трем своим армиям повернуть на юг, отказавшись от попытки окружить Париж с запада, и тем самым обнажил фланг перед французами до реки Марна. В результате французской атаки 5 сентября в бой вступило более двух миллионов человек, и с каждой стороны полегло более чем полмиллиона. Немцев удалось остановить, но не разбить, и началась гонка за море – армии двинулись на север и запад, постоянно пытаясь обойти друг друга и повернуть линию фронта, которая с каждым днем все глубже врезалась в территорию Франции. Последняя отчаянная попытка немцев достичь портов Дюнкерка, Булони и Кале была сорвана британцами у средневекового города Ипр, в сражении, которое немцы назвали «Резней невинных»[3].

Лобовые атаки на британцев начались 20 октября и не прекращались до третьей недели ноября. Линию фронта удалось удержать ценой огромных потерь. Когда зимние дожди, самые сильные за последние сорок лет, заставили замолчать орудия с обеих сторон, британские экспедиционные силы, то есть почти вся регулярная армия империи, прекратили свое существование. Треть из 160 тысяч человек погибли. Батальоны, отправившиеся во Францию в августе в составе сорока офицеров на тысячу солдат, в среднем сократились до одного офицера и тридцати солдат. Седьмая дивизия, прибывшая во Францию в октябре, насчитывала 400 офицеров и 12 тысяч солдат, за 18 дней она потеряла 9 тысяч человек.

Стратегический и тактический ход, который решил судьбу десятков тысяч человек, позволил британцам занять оборонительные позиции в Ипре на гряде невысоких пологих холмов, огибающих город с востока. Тем самым был создан выступ в линии фронта, который на протяжении всей войны будет обстреливать немецкая артиллерия, расположенная на господствующих возвышенностях с трех сторон. Оборона Ипрского выступа, не превышавшего 6,5 километра в глубину и 19 в ширину, в течение войны обошлась британцам в 90 тысяч человек убитыми и 410 тысяч ранеными. Еще почти 90 тысяч просто исчезли, утонув в грязи или превратившись в ничто от взрывов снарядов. Немецкие потери были сопоставимы. За четыре года на территории, которую можно обойти за день, погибло не менее 1,7 миллиона человек. В этом котле смерти средневековый центр Ипра с красивыми зданиями и известной Палатой суконщиков – одним из крупнейших светских готических сооружений Европы постройки XIII века – попросту исчез. Остались лишь почерневшие от огня руины, а гражданское население и военные жили буквально под землей – в подвалах и погребах на уцелевших улицах, где дождь, нефть и кровь смешивались воедино, смывая любые воспоминания о мирной жизни.

Так за последние недели 1914 года сложилась топография Армагеддона. Линии окопов протянулись на 740 километров от швейцарской границы до Ла-Манша. В британской зоне ответственности находились самые трудно обороняемые участки местности. Низменности Фландрии с пропитанной водой почвой почти не имели высот – наивысшая точка не превышала 60 метров. Малейший холмик приобретал стратегическое значение, и люди тысячами гибли за высоту, которая в графстве Суррей с его холмами осталась бы попросту незамеченной. Линия британских окопов оказалась поразительно короткой. От Ипра до Ла-Манша оборону держали бельгийские войска. На юге французы контролировали фронт от Пикардии и Соммы до швейцарской границы. Британский сектор, опирающийся на города Армантьер, Аррас и Альбер, простирался от Ипра на юг и немного на восток в северную Францию, через шахты Ланса, к хребту Вими, через реку Скарпе у Арраса и вниз к Сомме. На протяжении большей части войны длина этой линии составляла всего 136 километров и ни разу она не превысила 200.

Британская зона боевых действий, в которой жили, учились воевать и умирали миллионы человек, имела размеры всего 80 на 96 километров. На западе было море и крупные перевалочные порты и базы – Этапль, Гавр и Руан. На востоке стояли немцы. Для снабжения и обороны примерно 160 километров линии фронта британцам пришлось вырыть более 9600 километров траншей. Стандартный запас лопат для армии в военное время составлял 2,5 тысячи штук, а в грязи Фландрии их потребуется более 10 миллионов. Тысячи британских шахтеров круглосуточно рыли туннели под линией фронта к германским укреплениям и устанавливали заряды, а грохот от взрывов был слышен в Лондоне.

Янг писал в дневнике в феврале 1915 года: «Историй о сумасшествии очень много. Долго выносить тяжесть артобстрела, по всей видимости, не может никто. Например, в одной нашей траншее почти все люди оказались мертвы, когда через четыре дня удалось отбить атаку. Оставшийся в живых младший офицер спасался тем, что пил бренди, чтобы вынести все это, – ему пришлось заколоть штыком своего командира, который обезумел и пытался застрелить его».

Янг пробыл в Ипре с ноября 1914 по конец июля 1915 года. Его отчеты и заметки, собранные в книге «Из окопов», стали одними из первых и ярчайших свидетельств очевидца конфликта, не похожего ни на один из известных ранее.

«Это не война, – писал он. – Это чудовищное извращение цивилизации. Называть это войной – значит подразумевать, что где-то еще есть солнце и свет. А мы существуем под вспаханным разрывами небом чернильных ночей и дождя».

Однажды ночью он ехал на машине, время от времени тьму прорезал колеблющийся свет церковных свечей, горящих в придорожных святилищах. В какой-то момент Янг заглушил двигатель, и во внезапно опустившейся тишине послышался лишенный эмоций женский голос, вопросивший: «Это что, смерть?»

Потоки человеческого страдания – беженцы, спасающиеся от немецкого террора, заполонили дороги Бельгии. В развалинах Ипра раненые и контуженные британские солдаты, покрытые грязью, пробирались по изрытым взрывами улицам. Неподалеку, на выжженной, словно пятнами проказы покрытой земле, лежали распухшие и почерневшие трупы тысяч человек, и над всем висел ужасающий смрад разложения.

«В полуразрушенном помещении, которое ранее, возможно, было ризницей, молодой хирург Медслужбы королевских войск в одиночку с ураганной скоростью работал с ранеными. Их лежало бесконечно много на залитом кровью и разбитом полу, а с улицы заводили и заносили новых. Я запомнил его лицо – неподвижную, застывшую маску и стальной взгляд голубых глаз. Точность, с которой он разрезал одежду, перевязывал раны, бинтовал конечности и переходил к следующему пациенту, делая все это молча, была столь же поразительна, как и скорость его работы. Внутри помещения, более походившего на разделочную, было тесно, шум снаружи отвлекал, все вокруг покрывала горячая пыль от шрапнели, рвущейся над разрушенными стенами. Часто те, кто приводил или приносил пострадавших, сами получали ранения, пока добирались до медпункта. Поразительно, как мог доктор выдерживать все это в течение многих часов, да еще в одиночку».

Янга поражало количество страданий. Налицо была острая необходимость в увеличении медицинской поддержки войск. Янг бросил журналистику и начал работать в им самим созданном подразделении неотложной помощи. Он вовсю использовал связи, чтобы держать медперсонал ближе к линии фронта – так можно было сохранить больше жизней. Сначала во Фландрии, а затем в Италии Янг и его коллеги за четыре года спасут более 100 тысяч раненых солдат, прежде чем сам он получит тяжелое ранение. Если можно так выразиться, источником вдохновения здесь стал Ипр. Янг был в городе 22 апреля 1915 года, когда немцы впервые в истории атаковали с применением отравляющего газа[4].

«В тот день бомбардировка казалась особенно тяжелой… Я в беспокойстве ходил по кабинетам и палатам. В одной палате лежал раненый солдат. Он был в полукоматозном состоянии, которое впоследствии назвали «снарядным шоком», за ним ухаживали, а он непрерывно бормотал: «Белые лица… лунный свет… белые лица». Я вышел на улицу и увидел солдат на фоне каких-то бледно-желтых облаков – фигуры в хаки бежали через поля к северо-востоку от нас… Потом начали поступать первые жертвы газа. Сперва происходящее было слишком чудовищным, чтобы в него поверить. Но когда это случилось, когда стало понятно, как далеко мы ушли от цивилизованного мира, в котором жили всего несколько месяцев назад… Вид людей, лежащих на полу медпунктов и в полях, задыхающихся и исходящих пеной, заставил меня бушевать с такой яростью, которая никогда более не проявлялась, даже когда род человеческий деградировал до создания лагерей смерти в Германии. Ведь вначале мы все еще считали всех людей – людьми».

* * *

Артур Вейкфилд прошел свой путь через отчаяние и агонию. Он попал на войну глубоко верующим человеком, ярым приверженцем англиканской церкви, соблюдавшим все предписания: никогда не брал в рот спиртного и не пропускал воскресную службу. Как вспоминал Джеффри Янг, Вейкфилд при росте 1 метр 173 сантиметра, весе 72,5 килограмма был очень сильным и стал чемпионом по боксу и гребле в университете. Жажда приключений заставила его в 1900 году прервать учебу на медика, записаться кавалеристом в 70-й эскадрон Имперской йоменской армии и отправиться на Англо-бурскую войну. Год жизни в Южной Африке выковал в нем имперский характер и заставил уверовать в высокое предназначение христианина и европейца. По завершении медицинского образования в Эдинбурге и Гейдельберге Вейкфилд начал работать в Королевской национальной ассоциации рыбаков и свел знакомство с миссионером Уилфредом Гренфеллом, основавшим не одну миссию на скалистых берегах Ньюфаундленда и Лабрадора, первого и старейшего владения британской империи[5].

Вейкфилд прибыл в Ньюфаундленд в 1908 году, когда море еще было черно от трески, а мойва ходила на нерест в таком количестве, что ее икра покрывала всю прибрежную полосу. Шесть лет он вел полную лишений жизнь: страшные морозы зимой, тучи комаров летом, рацион из муки, сала, патоки, чая, мяса карибу и соленой рыбы. Он патрулировал на собачьих упряжках, лошадях и оленях, пешком или на лодке все побережье Лабрадора – изрезанную береговую линию протяженностью почти 8 тысяч километров. Будучи одним из двух дипломированных врачей в огромном регионе, Вейкфилд лечил любые болезни – от цинги и туберкулеза до травм от нападения медведя и пулевых ранений. В один приснопамятный день он удалил 149 зубов. Преданный Богу и королю, невосприимчивый к физическим страданиям, умеющий лечить и потому считавшийся всемогущим у всех, кого он спас, Вейкфилд стал одним из столпов колониализма на дикой окраине империи. На фотографии из семейного альбома он сидит на айсберге в трусах и майке, собираясь прыгнуть в темные океанские воды, чтобы поплавать – одна из обязательных составляющих его утреннего моциона.

Весть о войне пришла в Ньюфаундленд летом, когда все население края находилось в море на промысле трески. Едва новости достигли Лабрадора, Вейкфилд немедленно отплыл в столицу Сент-Джонс на первом же рыболовецком судне. 10 августа он присутствовал на заседании местного правительства, поскольку, будучи в чине капитана, принимал непосредственное участие в создании ньюфаундлендского подразделения Легиона пограничников – общеимперского ополчения, появившегося во времена Англо-бурской войны. На собственные средства Вейкфилд экипировал и снабдил оружием все местные силы.

В 1914 году винтовки в Ньюфаундленде были в дефиците, и когда 21 августа правительство объявило о призыве 500 добровольцев с хорошим жалованьем и бесплатным проездом до Сент-Джонса из любого уголка колонии, стало очевидно, что первыми откликнутся те, кого Вейкфилд отбирал и вооружал. Это были молодые люди, многих из них он знал еще подростками, – учителя, звероловы, фермеры и рыбаки из сотни бухт и речных долин, небольших городков и миссионерских постов. Так, благодаря чувству долга и высокого предназначения Артура Вейкфилда возникла легендарная Первая пятисотка, ядро Ньюфаундлендского полка, в составе которого на войну отправится более 7 тысяч человек, и каждый второй из них будет ранен или убит.

Ни сам Вейкфилд, ни его парни, проходившие мимо толпы на улицах Сент-Джонса 3 октября 1914 года, не представляли, какими будут потери. У причала стояло военное транспортное судно Florizel, которое должно было доставить новобранцев в Англию. Юноши с нетерпением взяли винтовки с примкнутыми штыками и промаршировали на борт корабля под полковым знаменем. Толпа ликовала, и все присутствующие, включая солдат, радостно исполнили «Auld Lang Syne»[6].

Переход через Атлантику занял 11 дней. После высадки в Плимуте будущих бойцов перевезли в тренировочный лагерь на Солсберийской равнине. Здесь они пробыли долгую осень и сырую зиму, промокнув на всю оставшуюся жизнь, так как за четыре месяца, пока они маршировали и отрабатывали навыки, которые старые учебники по военной подготовке называли необходимыми и лишь немногие из которых пригодились на войне, выпало более 600 миллиметров осадков – вдвое больше нормы.

* * *

Британия уже 100 лет не вела большой континентальной войны, высшее командование давно оторвалось от реальности, и отрыв был настолько сильный, что граничил с преступлением. Этот культ дилетанта и воинствующий антиинтеллектуализм привели к тому, что военное руководство, за редким исключением, было недалеким, нетерпимым к переменам и оказалось неспособно мыслить и действовать по-новому. Военачальники, участвовавшие в 1898 году в битве при Омдурмане – колониальном сражении, в котором британцы, потеряв всего 48 человек, уничтожили из пулеметов Максима 11 тысяч суданцев и ранили еще 15 тысяч, тем не менее в 1914 году не считали пулемет подходящим для войны оружием. В марте 1916 года, после 20 месяцев боев, британский главнокомандующий Дуглас Хейг, который в 1898 году служил в Судане штабным офицером лорда Китченера – на тот момент командующего англо-египетскими войсками, пытался ограничить количество пулеметов на батальон, опасаясь, что их наличие «ослабит наступательный дух бойцов». По той же причине он выступал против введения стальных касок, которые, как было доказано, снижали травмы головы на 75 процентов. Летом 1914 года Хейг раскритиковал применение аэроплана, назвав его переоцененным устройством, и разрешил лишь в небольших количествах использовать легкие минометы, которые со временем стали самым эффективным видом оружия в окопной войне. Даже винтовка оказалась под подозрением. Главными, по мнению, Хейга, были конь и сабля.

ОПРОС, ПРОВЕДЕННЫЙ ЗА ТРИ ГОДА ДО НАЧАЛА ПЕРВОЙ МИРОВОЙ, ПОКАЗАЛ, ЧТО 95 ПРОЦЕНТОВ БРИТАНСКИХ ОФИЦЕРОВ НЕ ЧИТАЛИ НИ ОДНОЙ КНИГИ ПО ВОЕННОМУ ДЕЛУ.

Они отплыли поздним вечером и вскоре присоединились к флотилии из 31 судна в сопровождении крейсера Princess Royal. На этих судах в Англию отправились первые канадские воинские подразделения вместе с почти 7 тысячами лошадей. В воскресенье, когда все на корабле собрались на молитву, именно Вейкфилда выбрали читать ее.

«Необходимо усвоить следующее, – говорится в учебном пособии для кавалерии 1907 года, – винтовка, как бы ни была действенна, не может заменить эффект, который дает скорость лошади, стремительность атаки и ужас от вида холодной стали».

На протяжении всей войны Хейг держал в резерве три полные кавалерийские дивизии численностью 50 тысяч человек, готовых в любое время воспользоваться прорывом на фронте, которого, однако, так и не произошло. В 1926 году, когда нация оплакивала гибель почти миллиона человек, Хейг писал о грядущих войнах: «Я считаю, что ценность лошади и ее возможности, скорее всего, будут так же востребованы, как и прежде. Аэропланы и танки – лишь вспомогательные средства для кавалериста, и я уверен, что в будущем породистая лошадь будет так же необходима». Но те, кто непосредственно воевал, знали лучше. Один из ветеранов как-то обмолвился о кавалерийском резерве: «С таким же успехом их можно было посадить на чертовых карусельных лошадок, может, было бы больше пользы».

Ничего этого бойцы Ньюфаундлендского полка, усердно тренировавшиеся на Солсберийской равнине, разумеется, не знали. Их учили, что члены сплоченного отряда, готовые к умеренным потерям, «обладающие отвагой, решимостью и упорством преследователя», могут легко захватить пулеметную позицию. Важнейшим условием успеха, отмечалось в официальном учебном пособии 1909 года, является сохранение бойцами на протяжении всей атаки «спортивного духа, присущего каждому представителю британской нации». Во время атаки нужно кричать как можно сильнее, «чтобы громкими звуками действовать на нервы неприятеля». «Основное оружие – штык, который должен быть направлен в горло противника, так как острие легко входит на несколько сантиметров и наносит смертельную рану, а если противник видит штык перед глазами, это заставляет его отступать. Другими уязвимыми и незащищенными частями являются лицо, грудь, нижняя часть живота и бедер, а также область почек, если враг стоит спиной. Проникновения на глубину от 10 до 15 сантиметров достаточно, чтобы обезвредить противника и быстро отступить. Если же штык вогнать глубоко, часто вытащить его невозможно. В таких случаях следует выстрелить, чтобы разрушить препятствие». На практике в Первую мировую штыковые ранения составляли лишь сотые доли одного процента потерь. Треть убитых и раненых приходилась на пулеметный и винтовочный огонь, остальные две трети – на снаряды и бомбы. Большинство жертв войны беспомощно ожидали своей участи, цепляясь за грязные стены окопов, когда с неба обрушивался шквал раскаленного металла.

Вейкфилд, ставший военным медиком, строго следил за порядком в лагере и настаивал на том, что чистота и порядок – обязательное условие хорошего здоровья и сильного морального духа. За глаза его называли Мусорщиком из-за одержимости чистотой. Каждое утро подчиненные содрогались, глядя, как Вейкфилд вне зависимости от времени года выливал на себя несколько ведер холодной воды. Будучи ветераном другой, почти позабытой войны и уже в возрасте – многим солдатам он годился в отцы, Вейкфилд проявлял большую заинтересованность в их здоровье. Однако 17 августа 1915 года он отправил срочный запрос о переводе его в Медицинскую службу Королевских сухопутных войск.

Причины ухода Вейкфилда из полка неясны, но, безусловно, не страх перед передовой заставил его принять решение, поскольку уже через неделю он был прикомандирован к 29-му полевому лазарету, который участвовал в самых тяжелых боях во Франции. Вейкфилд стал работать в лазарете, когда британцы только начинали осознавать масштабы потерь и медицинских проблем.

В первые месяцы войны количество убитых и раненых было невероятным, люди получали травмы и ранения невиданной ранее тяжести, а осложнения не поддавались классификации. Тем не менее медики пытались сделать хоть что-то. Поначалу раненые, принесенные с поля боя, лежали на носилках на голом полу или на земле, но в их ранах быстро поселялись непонятные патогены из богатых органикой почв Фландрии. Стерильные пески Южной Африки быстро стали для армейских хирургов лишь приятным воспоминанием. Теперь им приходилось иметь дело с газовой гангреной и чудовищными инфекциями, а вонь от таких ран проникала всюду и вызывала рвоту даже у самых стойких и видавших виды медсестер.

Ампутации и радикальная хирургия стали нормой, поскольку врачи старались опередить распространение инфекции. Об антибиотиках тогда, конечно, никто не слышал, и доктора почти ничего не знали о микробной теории инфекций. Рентгеновская технология тоже была еще слишком примитивной, и поиск железа в теле раненого, изрешеченном шрапнелью, представлял серьезную проблему. Британские мобильные станции переливания крови стали прорывом в ходе войны, и близкий друг Мэллори Джеффри Кейнс сыграл в этом большую роль, но во время первых таких попыток тысячи человек просто истекли кровью. Вейкфилд и его коллега по Эвересту Говард Сомервелл, были, по сути, следующим поколением врачей после старомодных докторов-ортодоксов, которые большинство болезней лечили пиявками, тиф – слабительным из ревеня, а сифилис – комарами[7].

Первостепенной задачей являлась эвакуация раненых с линии фронта. Кто мог идти или ползти, добирались самостоятельно до полевого медпункта, обычно расположенного неподалеку от поля боя или во второй линии окопов. В медпункте санитар сортировал раненых, маркируя лоб каждого несмываемыми чернилами с указанием подразделения и характера ранения, чтобы врачи могли отличить тех, кто может выжить, от тех, кто наверняка умрет; затем вводил обезболивающее, при необходимости отрезал остатки конечностей, которые невозможно было спасти, часто с помощью обычного ножа, и перевязывал раны. Тем же, кто остался на поле боя и был не в состоянии двигаться, приходилось ждать наступления темноты в надежде на санитаров. В основном такие раненые солдаты были обречены, поскольку в каждом батальоне из тысячи человек имелось 32 санитара – всего 16 команд, соответственно, эвакуация всех раненых в битве являлась непосильной задачей. Санитары постоянно подвергались смертельной опасности. Пробираясь во тьме по грязи и через заваленные трупами окопы, спотыкаясь о разложившуюся плоть лошадей и людей, убитых в предыдущих боях, они несли раненого зачастую час и более до медпункта или до дороги, откуда пострадавшего могли доставить на санитарной машине до ближайшего полевого лазарета – ключевого звена в логистической цепи спасения.

Полевые лазареты находились вне непосредственной зоны обстрела, но как можно ближе к линии фронта и функционировали одновременно как госпиталь и как распределительный центр. Здесь медицинские бригады – как правило, восемь хирургов, работавших круглосуточно, по два человека в шестичасовую смену, отделяли тех, кто мог быть немедленно эвакуирован по железной дороге в стационарные госпитали, от тех, чьи ранения требовали срочной операции. В третью группу попадали безнадежные. Таких бойцов помечали красным и помещали в палаты для умирающих, где их успокаивали, обмывали и утешали медсестры, делавшие все возможное, чтобы отвлечь парней от мыслей о неизбежном. А наутро похоронщики зашивали изуродованные останки в одеяла или рогожу и увозили их, чтобы закопать в братских могилах, на которых через много лет аккуратными рядами установят кресты, создав иллюзию нормальности для живых.

Нагрузка на медиков в лазаретах была огромной. Они делали все возможное, чтобы сохранить рассудок и поддерживать хорошее настроение, однако приходилось иметь дело с нескончаемым потоком живого мяса – итогом очередного боя, работать по ночам, под грохот орудий, в неровном свете осветительных ракет и вспышек от разрывов, выхватывавших из тьмы призрачные силуэты в хаки и окровавленных одеялах. А мерцающие ацетиленовые фонари давали так мало света, что едва получалось определить характер ранений у вновь прибывающих пациентов.

Врачи в заскорузлых от крови халатах в тошнотворной смеси запахов сепсиса, сгоревшего пороха и экскрементов, наполнявших операционные, резали, кромсали, пилили и прижигали такие раны, которые никогда не видели в обычной жизни. Пулеметные пули, летящие со скоростью более 3,5 тысячи километров в час, могли раздробить толстое дерево или отрезать ноги человеку. Наибольший урон наносила шрапнель – зазубренные раскаленные осколки стали загоняли в раны обломки, куски обмундирования и плоти трупов на поле боя. Взрывы снарядов разрушали внутренние органы так, что люди без внешних повреждений лежали мертвые рядом с теми, чьи тела были изуродованы до неузнаваемости.

Травмы лица были самыми тяжелыми: юноши с безгубыми ртами, кровавыми дырками вместо ноздрей, копной светлых волос, выросших на сожженной коже головы… Пластическая хирургия – детище войны. Она возникла из необходимости восстановить, насколько возможно, лица, искалеченные столь сильно, что до конца своих дней эти люди жили под масками и собирались в специальных лагерях в сельской местности, где могли ощутить ветер и солнце на своих горгульих чертах, не боясь насмешек или жалости. В дополнение к 108 миллионам бинтов и повязок Медслужбе сухопутных войск Великобритании к концу войны потребовалось более 22 тысяч искусственных глаз.

В ответ на нечеловеческое напряжение, посреди вакханалии безумия хирурги пытались уйти в собственный внутренний мир. Некоторые просто отключались от войны и сосредоточивались исключительно на долге, будто все, что находилось за пределами света мерцающих ламп и вне досягаемости скальпелей, не имело смысла и не было реальным. Однажды ночью уже в конце войны друг Мэллори Джеффри Кейнс оперировал в подземелье цитадели в Дуллане молодого солдата, гениталии которого изуродовало осколком снаряда. Когда он на мгновение остановился, чтобы вытереть пот со лба, то увидел короля Георга V, который стоял подле него и наблюдал за операцией. Не промолвив ни слова, Кейнс вернулся к работе, полностью игнорируя своего государя.

* * *

Говард Сомервелл, один из близких друзей Мэллори на Эвересте, на войне служил в 34-м полевом лазарете в Векмоне между Амьеном и Альбером в битве на Сомме[8]. Как и Вейкфилд, Сомервелл был верующим юношей из Озерного края. Он родился в 1890 году в городе Кендале, графство Вестморленд, в пресвитерианской семье, владевшей процветающей компанией по производству сапог. Сомервелл рос в мире природы, музыки и искусства, был физически крепок, склонен к творчеству. В юности он, не задумываясь, проехал на велосипеде из Рая, Восточный Сассекс, в Лондон, чтобы послушать в Квинс-холле произведения Бетховена, Шопена и Шумана. Путь туда-обратно составил около 240 километров.

После окончания школы Регби Сомервелл получил возможность учиться в колледже Киз, одном из самых старых и престижных в Кембридже, где почти сразу стал заигрывать с атеизмом – вступил в общество «Еретики». «Здесь все мои религиозные убеждения разнесли в пух и прах, так что в течение двух лет я упорно отказывался верить в Бога», – вспоминал он. Однако в конце второго года обучения Сомервелл случайно попал на молитву в местной церкви в Кембридже, пережил откровение и стал ярым и страстным евангелистом. «Прошло совсем немного времени, – отмечал он, – и я с дрожью в коленях и сильно бьющимся сердцем уже проповедовал на открытых собраниях, проходивших на площади, где обычно для жителей Кембриджа устраивали ярмарки». Повзрослев, Сомервелл пришел к заключению, что этот период жизни представлял собой «посев своего рода духовного дикого овса, что стало заменой увлечению противоположным полом и естественным выплеском юношеской энергии, перенаправленной в духовное русло». Поздне´е религиозное рвение уменьшилось, тем не менее он оставался человеком глубоко верующим, убежденным в силе молитвы.

В начале войны Сомервелл, будучи студентом-медиком, испытывал искушение сразу же пойти на фронт, но прислушался к мудрому совету своего наставника, сэра Фредерика Тревеса, который понимал, что потребность в хирургах будет только расти. Сомервелл продолжил обучение в Королевской коллегии хирургов Англии. В 1915 году он закончил учебу в звании капитана и поступил в Медслужбу сухопутных войск. Его медицинские записи, одни из немногих уцелевших во время Большого Блица[9], рассказывают о каждой операции, которые он проводил в Первую мировую. Например, 18 августа 1915 года к Сомервеллу поступил младший капрал Дикенсон из 1-го Линкольнского полка. Этот крепкий парень 20 с небольшим лет получил множественные ранения глаз, лица, рук, плеч, груди и брюшины. Сомервеллу пришлось удалить раненому правый глаз и ампутировать несколько пальцев.

Выборка из записей показывает, что в следующие два дня Сомервелл лечил ранение в плечо, затем ранение левой руки, после чего отправился в палату к рядовому Гриффитсу из 2-го Королевского Уэльского полка фузилёров, которому требовалась «ампутация из-за раздробленного коленного сустава». Затем Сомервелл занялся огнестрельным ранением в голову рядового Рида из 6-го Дорсетского полка, а после ампутировал левую ногу младшему капралу Торнтону из 10-го Западного йоркского полка.

На следующее утро эта «рутина» продолжилась. В записях значатся рядовой Рассел из 7-го Линкского полка с раздробленной левой рукой, затем рядовой Смит из 10-го Западного йоркского полка с перебитыми взрывом снаряда бедрами, затем Сомервелл удалил осколки кости из легких младшего офицера 1-го Линкольнского полка, после чего обработал еще несколько ран, а затем бросился в палату № 5, чтобы сделать хоть что-то для спасения рядового Филтона из 15-го Уэльского полка, у которого в результате огнестрельного ранения оказались сломаны обе челюсти и перебиты лицевые артерии. Далее на очереди был рядовой Ганн из 10-го Западного йоркского полка с запущенной раной правой ягодицы. Затем Сомервелл перешел в 9-ю палату, чтобы обработать огромную рану груди и раздробленные ребра рядового Манна также из 1-го Линкольнского полка. Оттуда он отправился к другому рядовому с огнестрельным ранением в спину – пуля раздробила лопатку и третье ребро. Наконец, Сомервелл возвращается в 5-е отделение, чтобы заняться ранением левой ягодицы рядового Ричардса. Двенадцать серьезных операций за два дня, в том числе две ампутации, тяжелое ранение лица, раздробленные кости и так далее. Все мыслимые и немыслимые травмы, и это всего за 48 часов начала карьеры военного врача. Карьеры, которая в таком темпе и с такой нагрузкой продлится почти четыре года.

По всей видимости, Сомервелл смог не лишиться рассудка, так как начал смотреть на происходящее как бы со стороны – исключительно с профессиональной точки зрения. Он просто стал хирургическим механизмом, который к своим 28 годам имел дело почти со всеми возможными травмами и ранениями. В свободные от работы минуты Совервелл рисовал, более всего, как он позже напишет, его «привлекала природа, а сердце радовало даже самое малое живое существо». Он по-прежнему верил в Бога, но теперь по-новому понимал и чувствовал хрупкость человеческой натуры. Во время дежурства он заходил в госпиталь или палатку-лазарет и видел там десятки тел умерших или груды ампутированных ног и рук. Ночью из палат слышались стоны и проклятия раненых – мальчишек, мечущихся в бреду и кричавших «Заряжай!» во всю силу своих легких. Обычно к утру, когда вставало солнце и бабочки садились на обгоревшие коряги и выжженную траву, неиссякаемый поток умирающих и искалеченных спадал. В свободное время Сомервелл вместе с сослуживцами отъезжал далеко от линии фронта и устраивал пикники в дубовых и кленовых рощах. Здесь, вне пределов досягаемости снарядов, пели жаворонки и малиновки, а ужас, тревогу и боль можно было ненадолго забыть. Так война превратилась в дурной сон, в инверсию реальности.

Артур Вейкфилд находился у линии фронта на Сомме с конца 1915 года. За несколько недель до начала битвы он был прикомандирован к 29-му полевому лазарету в городке Жезенкур к юго-западу от Дуллана и менее чем в дне пути от места, где работал Сомервелл. Суровая простота дневниковых записей Вейкфилда отражает ценности и мировоззрение поколения мужчин, которые не особо вдавались в размышления и не занимались анализом своих эмоций. Он описывает распорядок дня: пробежка по пересеченной местности ранним утром, горячая ванна и завтрак. Затем следует обход, потом начинается неизбежный «парад» больных. Обрабатывая раны, Вейкфилд по мере сил следит за отправлением религиозных обрядов, посредством которых на фронте пытались придать хоть какую-то нормальность бесконечным похоронным процессиям. Вечером он читает и пишет письма, а за ужином беседует и обменивается новостями в столовой. Как и Сомервелл, Вейкфилд по возможности уезжает подальше от передовой в поисках красок жизни вместо безнадежности и мрачности фронта. Он сажает сад, ставит силки на кроликов, наслаждается полевыми цветами французской весны, но фоном постоянно идут звуки далекой и не очень канонады. Ежедневно Вейкфилд заполняет одну страницу дневника, каждая запись завершается описанием погоды.

О своей работе и раненых он упоминает мало, и только официальные военные записи 29-го полевого лазарета раскрывают масштабы потерь – от 50 до 100 человек в день, и это ранней весной 1916 года, когда на фронте было сравнительно тихо. Постоянную гибель людей, которую высшее командование, сидевшее в своих замках далеко от фронта, обозначало как «сопутствующие потери», можно относительно нормально воспринимать только в контексте войны, которая продолжалась четыре года и четыре месяца. В эти тихие дни только в британской армии в среднем погибали около 600 человек в день, еще 1700 получали ранения.

4 апреля в дневнике Вейкфилда появилась запись о прибытии 29-й дивизии, в составе которой, к его удивлению и восторгу, были бойцы Ньюфаундлендского полка. Он не видел своих парней с Лабрадора почти год: он остался во Франции, а полк отправили в Египет, а затем перебросили для участия в Дарданелльской операции. Вейкфилд знал из сводок, что парни высадились в бухте Сувла и около полугода провели на чужбине, где свирепствовали холера, дизентерия, тиф и траншейная стопа[10], пока наконец уцелевших не эвакуировали из района Дарданелл в первые дни 1916 года. И 22 марта они прибыли в Марсель. По удивительному совпадению лазарет Вейкфилда располагался на том же участке фронта, где сражались его земляки. С чувством гордости Вейкфилд стоял на обочине дороги в Жезенкуре и высматривал знакомые лица. Зрелище было впечатляющее: 12 тысяч человек, 6 тысяч лошадей, тяжелая и легкая артиллерия, повозки с припасами, санитарные машины и полевые кухни растянулись на 25 километров. Весь день шел холодный дождь, и подразделениям потребовалось пять часов только на то, чтобы пройти через город. «В местечке атмосфера ожидания, ходят разные слухи, – записал Вейкфилд в дневнике в тот вечер. – Отпуска отменены, а те, кто успел уехать отдыхать, отозваны обратно».

Во вторник, 16 мая, Вейкфилд смог оторваться от работы и на велосипеде проехал через Бокен и Марьё, чтобы посетить полк, расквартированный в городе Луванкур. Позже он напишет, что великолепно провел время: обед со старшими по званию, осмотр штаба батальона, где удалось пообщаться с младшими офицерами и поболтать с новобранцами. После чаепития в штабе в шесть вечера Вейкфилд отправился назад и добрался до своего лазарета за час – получилась «совершенно замечательная поездка» в безоблачную погоду при легком южном ветре. Он не подозревал, что больше никогда не увидит этих людей. Месяц спустя все дороги в окрестностях были забиты оружием и боеприпасами. 21 июня Вейкфилд записал: «Все готово к приему большого количества пациентов в результате наступления. Настроение у всех приподнятое. Ветер юго-западный, умеренный, хорошо и солнечно. Потеплело».

* * *

Атака на Сомме планировалась шесть месяцев. После всех провалов 1915 года, неудачной попытки прорыва у Нев-Шапель в марте, разочарования у Дарданелл, самоотверженного сопротивления канадцев при Ипре в апреле, краха в битве за хребет Обер и сентябрьской катастрофы, названной немецкими историками «Поле трупов в Лоосе»[11], британцы возлагали надежды на одно большое наступление, которое должно прорвать немецкую оборону, превратить позиционную войну в наступательную, тем самым облегчив положение французских войск и в целом избавив людей от мучений в окопах. Слово «наступление» звучало как обещание для полумиллионной так называемой Четвертой армии. Все было готово к атаке.

В условиях, когда исход войны и судьба империи, можно сказать, стояли на карте, ничего нельзя было оставлять на волю случая. Боевые приказы для битвы на Марне в 1914 году – масштабном сражении, которое спасло Францию, – были изложены в шести абзацах. Для Соммы британский генеральный штаб в составе примерно 300 офицеров, работавших под командованием Хейга в его роскошном замке далеко за линией фронта – в Монтрёе, разработал огромный документ. На 57 страницах скрупулезно, до мелочей, были расписаны сроки, учтена каждая деталь, прописаны все действия, предвиден каждый поворот событий. Британская армия с 1914 года выросла с 4 до 58 дивизий. На Сомме британцы должны были превосходить немцев по численности в семь раз. Для предварительной бомбардировки Хейг хотел пустить в ход около 3 миллионов снарядов. За неделю планировалось выпустить больше снарядов, чем британцы до сих пор использовали с начала войны, – около 20 тысяч тонн стали обрушатся на немецкие линии. Затем войска пойдут в атаку: 13 дивизий, 66 тысяч человек в первой волне наступления поднимутся из окопов по всей линии фронта протяженностью 22,5 километра. Победа была гарантирована, хотя, как предупреждалось в штабном документе, «требуется быть готовым и к потерям». На бумаге это был мастерский план, который обязательно увенчается успехом. Однако историки считают, что именно он привел к колоссальным потерям.

Генералы не доверяли своим солдатам и считали их неспособными контролировать ситуацию на поле боя. В этой войне все силы промышленности были брошены на увеличение огневой мощи армии, однако коммуникации оставались на совершенно примитивном уровне. Радио только начинали применять, а телефонные кабели редко выдерживали бомбардировку. Поэтому, когда артиллерийский заградительный огонь стих и бойцы пошли в наступление, они буквально оказались предоставлены сами себе. Связь с командованием ограничивалась лишь сигналами и сигнальными ракетами, а также сообщениями, наспех нацарапанными карандашом на клочках бумаги и переданными курьерами или с почтовыми голубями. План по идентификации подразделений с воздуха посредством пришивания к военной форме ромбовидных кусочков светоотражающей жести провалился полностью и привел к тому, что отдельные солдаты стали хорошими мишенями. Приказ из штаба в подразделение на передовой мог идти до шести часов. Зачастую такие депеши были полностью оторваны от реальности и приносили больше вреда, чем пользы. Их по возможности игнорировали, если, конечно, они не содержали спасительного приказа об отходе.

Для Хейга и генерального штаба самой большой неопределенностью являлось качество войск. Регулярная армия, солдаты, с которыми эти генералы получили славу в Южной Африке и Судане, на Северо-западной границе Индии и на многих других окраинах империи от Гибралтара до Барбадоса, лежали мертвые в грязи Фландрии. Из бойцов, спешно набранных из различных местных ополчений, добровольцев и йоменов, к концу 1914 года сформировали 14 пехотных дивизий и 14 кавалерийских бригад. Изначально этих людей отправили за границу, чтобы высвободить регулярные войска для войны во Франции, но в итоге почти все новобранцы тоже оказались в окопах. Смерть стала настолько обыденным явлением, что физические критерии для принятия на службу менялись ежемесячно. Например, в начале войны рост военнослужащего должен был составлять не менее 1 метра 72 сантиметров, но уже к ноябрю 1914 года в армию охотно брали мужчин ростом 1 метр 60 сантиметров.

Фельдмаршал лорд Китченер, военный министр, оказался единственным среди британских лидеров, кто с самого начала предвидел долгую, тяжелейшую войну промышленностей, которая поглотит все богатства сторон. Он мало верил в территориальные воинские подразделения, называя их «армией городских клерков», и постарался сформировать из 2 миллионов добровольцев, вставших под знамена в течение первых 18 месяцев войны, «новую армию», способную побеждать. К середине 1916 года, когда Китченер погиб – крейсер, на котором он отплыл в Россию на встречу высшего военного руководства союзников, подорвался на мине, – его армия была готова – самая большая за всю историю страны и лучше всего оснащенная. Основой ее стали новобранцы 1914 года, обычные юноши и мужчины из городов и весей, набранные из всех гильдий, клубов и добровольных гражданских объединений и обществ. Из 143 батальонов, отправленных в битву на Сомме, 97 представляли эту самую новую армию. Многие молодые люди записывались на службу вместе, привлеченные обещанием Китченера, что смогут сражаться в одном подразделении. Их объединяли почти мистический патриотизм, чувство долга и чести, которые сегодня трудно вообразить. Эти мужчины действительно были цветом британской нации.

Но главнокомандующий Дуглас Хейг сомневался. Ни один из солдат Китченера не прошел испытание боем, а они должны были противостоять немецкой армии, находящейся на пике своей мощи. Офицеры «новой армии» были молодыми и неопытными либо набирались из числа, как выразился Хейг, «профессиональных любителей» – отставных командиров Индийской армии и пенсионеров. В 1916 году почти любой британский джентльмен теоретически мог приобрести патент, но это не гарантировало, что он будет знать, как воевать[12]. Уцелевших ветеранов старой, довоенной армии рассредоточили по атакующим подразделениям, но ни в одном батальоне, отправленном на Сомму, не набралось и четверти состава военнослужащих регулярной армии. Из одиннадцати дивизий Четвертой армии, вступивших в сражение, шесть никогда не участвовали в боях.

Хейг относился к сражению в целом как к сложным учениям, военному параду под реальным огнем. В приказах Четвертой армии это требование было четко сформулировано: «Солдатам надлежит подчиняться инстинктивно, не задумываясь. Продвижение вперед должно осуществляться, как на учениях». То есть, согласно требованию командующего, британские войска не должны были предпринимать никаких попыток застать врага врасплох. После предварительной бомбардировки, беспрецедентной по масштабам и разрушительной силе, армия в соответствии с планом будет наступать ровными рядами. Два батальона, по тысяче человек в каждом, выберутся из окопов и траншей по лестницам, сформировав четыре линии. Линии пойдут друг за другом на расстоянии 20 метров, расстояние между бойцами в цепи не должно превышать 2 метра. Каждый солдат должен нести, помимо винтовки со штыком, 30 килограммов снаряжения, в частности кусачки, чтобы перерезать проволочные заграждения, 220 патронов, котелок и ложку, пустые мешки для грунта, необходимые для создания фортификационных укреплений, сигнальные ракеты, саперную лопатку, индивидуальную аптечку, 2 противогаза и 2 гранаты. Очевидно, что при такой нагрузке ряды атакующих сформируются небыстро, поэтому порядок будут поддерживать офицеры при помощи тростей – стеков, сделанных из полированного терновника (для ирландских полков), ротанга и ясеня (для всех остальных). В бою эти стеки оказались так же полезны, как дирижерская палочка. Обязанностью командного состава было руководить, а не убивать, поэтому из оружия у офицеров имелись только табельные револьверы. Чтобы гарантировать дисциплину и порядок, Хейг приказал осуществлять наступление нарочито неспешным маршем. Расстояние между параллельными линиями солдат варьировалось по всему фронту и местами достигало 2,5 километра. Но командование не беспокоилось по этому поводу, так как артобстрел гарантировал, что вражеские проволочные заграждения будут уничтожены и ни один немец не выживет.

В воскресенье, 25 июня, в дневнике Вейкфилда появилась единственная короткая запись: «Вчера вечером началось большое наступление. Мы почти ничего не слышали, но поздно вечером в небе беспрестанно виднелись вспышки от стрельбы из орудий. Несильный западный ветер. Прекрасная погода, лишь несколько раз шел дождь. Жарко».

В ТЕЧЕНИЕ СЛЕДУЮЩИХ СЕМИ СУТОК НА НЕМЦЕВ БЕСПРЕРЫВНО ЛИЛСЯ С НЕБА СТАЛЬНОЙ ДОЖДЬ. ВОЗДУХ НАД ЛОНДОНОМ ПУЛЬСИРОВАЛ ОТ КАНОНАДЫ, ЕЕ ТАКЖЕ БЫЛО СЛЫШНО ПО ВСЕМУ ЮГУ АНГЛИИ. НА ФРОНТЕ СОЛДАТЫ НЕ МОГЛИ МАРШИРОВАТЬ – ТАК СИЛЬНО ДРОЖАЛА ПОД НОГАМИ ЗЕМЛЯ. ОДИН КАНАДСКИЙ РЯДОВОЙ ПИСАЛ: «ВСЕ ТЕЛО СОТРЯСАЛОСЬ В БЕЗУМНОЙ ПЛЯСКЕ СМЕРТИ… КАЗАЛОСЬ, МОЖНО ПОДНЯТЬ РУКУ И ДОТРОНУТЬСЯ ДО ЗВУКА – ОН СТАЛ ОСЯЗАЕМ».

Начавшись, бомбардировка сразу перешла в крещендо, и ураган несмолкающего грохота понесся над всей линией фронта. Ничего подобного не было в истории войн. Наполеон в битве при Ватерлоо выпустил 20 тысяч снарядов, у англичан на Сомме было более 1,5 тысячи батарей, каждая из них могла выпускать по тысяче снарядов в день. Сержант 22-го Манчестерского полка так описывал канонаду: «Грохот отличался не только по силе, но и по качеству от всего, что доводилось слышать до сих пор… Он был всюду. Казалось, пространство заполнено огромной агонизирующей страстью – то стонами и вздохами, то пронзительными криками и жалобным воем. Все вибрирует, словно от мрачной пульсации огромных крыльев, а земля содрогается под страшными ударами, раздираемая неземными кнутами. Это сверхъестественное буйство не имеет направления, начала или конца. Оно висит в воздухе – недвижная звуковая панорама – и кажется природным катаклизмом, а не делом рук человека».

Опытные бойцы жалели врага, ведь они на собственной шкуре знали, что такое ожидание атаки под артобстрелом. Лежать в окопе в разгар бомбардировки, по воспоминаниям одного солдата, это все равно что оказаться привязанным к железному столбу и подвергнуться нападению врага с кувалдой. Вот следует замах, и кувалда летит вперед, «но не попадает по голове, а со страшной силой врезается рядом в столб; и тебя засыпает осколками, и дрожь от удара передается всему телу». В постоянном грохоте взрывов кровь приливает к голове, жар сжигает тело, нервы, натянутые до предела, не выдерживают. Люди теряют контроль над собой, начинают стонать и плакать, а их глаза проваливаются глубоко в глазницы, чтобы никогда более не узреть света.

Канонада наполнила британцев надеждой. Однако им не суждено было сбыться. Хейг выбрал Сомму для наступления отчасти потому, что местность позволяла войскам избежать заросших дерном полей и жидкой грязи Фландрии и сулила возможность прорыва. Но условия Пикардии, привлекшие его внимание, были на руку и немцам, которые буквально вгрызались в землю, устраивая блиндажи и укрытия в меловой почве на глубину до 20 метров, вне пределов досягаемости даже небольшого количества тяжелых гаубиц, задействованных британцами. Имелась и другая проблема: подавляющее большинство британских орудий стреляли шрапнелью, которая очень эффективна против пехоты, но она не уничтожала проволочные заграждения и уж точно не пробивала землю. Более того, треть снарядов оказались болванками. Британцы не предполагали, что немцы, безусловно ошеломленные массированным обстрелом, страдающие от кровотечений из ушей и носа и дрожащие от страха смерти, тем не менее не собирались сдаваться. Немецкие войска сидели глубоко под землей в ожидании наступления.

У германского командования было два года на подготовку обороны, а Хейг был не из тех, кто действует инстинктивно или под влиянием импульса, при этом он обладал поразительной способностью выбирать для атаки наиболее сильные места в обороне противника. Немцы создали три линии обороны на возвышенностях. Помимо этого они превратили равнинные сельскохозяйственные угодья в заросли колючей проволоки, за которыми в глубине на расстоянии более 3,5 километра располагались огневые точки, находящиеся далеко за пределами досягаемости британской артиллерии. Чтобы наступление удалось, британцам пришлось бы не только перейти линию фронта и резервные траншеи, но еще прорваться через ряд серьезных препятствий. На тридцатикилометровой линии фронта немцы сделали неприступными редутами девять деревень, названия которых навсегда войдут в анналы истории: Монтобан, Маме, Фрикур, Ла-Буассель, Овилле, Тиепваль, Бомон-Амель, Серр и Гоммекур. Каждая возвышенность стала укреплением. Было установлено более тысячи пулеметов. И атакующие оказались перед губительным выбором: штурмовать опорные пункты в лоб непосредственно под огнем или предпринять обход по флангам, подвергаясь обстрелу со всех сторон.

В отличие от британцев немцы в полной мере поняли, насколько мощное оружие пулемет. Даже самый лучший стрелок из винтовки должен выбрать цель, отключиться от отвлекающих факторов, сосредоточиться только на стрельбе, и лишь в этом случае он будет выпускать 15 пуль в минуту. Пулемет же представляет собой концентрированную сущность войны. Пулеметчики не целились и даже, по сути, не стреляли. Они просто своевременно подавали ленты с боеприпасами в механизм, следили за его охлаждением и точными движениями перемещали ствол пулемета в заданном диапазоне. Поток выпускаемых пуль был настолько плотным, что на расстоянии 1,5 километра никто не мог остаться в зоне обстрела целым. Пулемет механизировал смерть. Такое оружие, правильно откалиброванное, в считаные секунды сметало бруствер окопа. И немцы постарались, чтобы их пулеметы работали как следует.

В ночь на 30 июня 1916 года, накануне атаки, Вейкфилд писал: «Небо усеяно вспышками, но почти не слышно звуков взрывов. Один из пациентов рассказал, что мы использовали много чрезвычайно ядовитого газа – один вдох этого газа вызвал у него отравление. Утверждает, что, согласно донесению разведгруппы, немецкие окопы полны трупов. Ветер несильный, юго-западный, дождь в первой половине дня, вечером штиль, затем ясная ночь». Накануне Вейкфилд узнал другие новости от своих старых друзей, Грина и Стронга, молодых офицеров Ньюфаундлендского полка, которые были тяжело ранены при атаке на немецкие позиции. Грин лично убил шестерых врагов. Вейкфилд отметил: «Немного поболтал с ними, затем отправился на станцию и подождал, пока их не посадили в поезд. Потом совершил обход. После обеда осмотрел новых раненых и немного поработал в саду. Ветер северо-западный умеренный, облачно, но день хороший». Новых раненых поступило 135, то есть вдвое больше обычного. Это заставило Вейкфилда задуматься – он начал понимать, что вскоре последует. Конечно, он не мог знать тогда, что Грин и Стронг, так же как командир и его адъютант, будут единственными офицерами Ньюфаундлендского полка, пережившими первый день битвы на Сомме.

Днем 30 июня Дуглас Хейг верхом в сопровождении адъютантов на прекрасных скакунах с великолепными седлами и сбруей, начищенной до блеска, быстрой рысью пронесся по платановой аллее, уходящей вдаль от его штаб-квартиры в замке Монтрёй. Он не любил нарушать распорядок, и послеобеденный прием всегда становился одним из самых ярких событий дня. Хейг на любимом коне с впечатляющей свитой в безупречном костюме для верховой езды был воплощением иллюзии, что мир по-прежнему создан для джентльменов, что в нем царит порядок и что война – это праздник, парад, не утративший блеска и славы. За четыре года руководства самой большой армией, которую Британская империя выставляла на поле боя, армией, которая потеряла более 2,5 миллиона убитыми только во Франции и Бельгии, Хейг ни разу не побывал на линии фронта и ни разу не навестил раненых. Уже после войны его сын пытался дать хоть какое-то объяснение: «Страдания людей в Великую войну причиняли моему отцу огромную боль. Полагаю, он считал своим долгом воздерживаться от посещения лазаретов, потому что вид этих страданий делал больным его самого».

Накануне битвы на Сомме Хейг был убежден, что ключ к сражению – в руках Провидения и что Бог на его стороне. «Я чувствую, что каждый пункт плана, – говорил он жене, – написан с Божьей помощью. Войска в прекрасном расположении духа… Никогда еще проволочные заграждения врага не были так хорошо перерезаны, а наш артиллерийский обстрел никогда не был столь планомерным и тщательным». Боевой дух британских войск после долгих месяцев подготовки и ожидания действительно был на высоте. Но с проволокой дело обстояло куда хуже. Точнее, даже на протяжении 43 километров – непосредственной длины линии немецкого фронта – она почти везде осталась целой.

В последние часы перед атакой на немецкие укрепления обрушилось более четверти миллиона снарядов. А затем ненадолго наступила своеобразная тишина. Ошеломляющие оглушающие мгновения внезапной пустоты и ожидания, словно сама Земля получила отсрочку от смертного приговора. Время встало. Британские солдаты, столпившиеся у лестниц, ведущих из окопов наверх, в этот туманный день вдруг услышали стоны раненых во вражеских траншеях, жужжание огромного количества мух, отвратительный писк крыс и даже где-то высоко едва различимые голоса жаворонков и горлиц, которые воевавший поэт Зигфрид Сассун позже опишет как «пение, что принято звать небесным».

Пепельно-серые лица, секунда в секунду идущие часы, последний глоток бренди, последнее письмо родным, приколотое ножом к стенке окопа, вполголоса произнесенная молитва, взгляд на товарища, кривая улыбка, которая тоже наверняка станет последней. В окопах пахло страхом, потом, кровью, рвотой, дерьмом, сгоревшим порохом и разлагающейся плотью.

Ровно в 7:30 утра пронзительные свистки возвестили о начале атаки. 84 батальона, 66 тысяч человек, зажатых в траншеях неделями напролет, рванули по лестницам наверх. В тот же момент из глубины блиндажей, сложность и масштаб которых британцы не могли себе даже представить, к солнечному свету устремились уцелевшие бойцы шести немецких передовых дивизий. За минуту, которая потребовалась им, чтобы достичь брустверов, итог сражения был предрешен.

Немцы, разумеется, знали о готовящемся наступлении. В течение нескольких недель их агенты в Лондоне неоднократно слышали разговоры о «Большом ударе». Невозможно было скрыть наращивание сил в районе Соммы, строительство сотен километров путей, дорог и траншей, накапливание миллионов снарядов, концентрацию в одной точке фронта 2 тысяч орудий и десятков тысяч человек Четвертой армии генерала Генри Роулинсона. Артобстрел предвещал штурм. Хейг всегда атаковал в 7:30 утра, после того как смолкали орудия. Сделать что-то более хитроумное, например приостановить обстрел, чтобы немцы выбрались из укрытий и заняли окопы, и обрушить на их головы новую порцию снарядов, было недоступно его воображению. Более того, сообщение Роулинсона, отправленное ночью в 34-ю дивизию, немцы перехватили. Они не просто знали, что будет атака, они знали время ее начала с точностью до минуты.

Немцев поразила британская тактика. Пулеметчик 169-го полка Карл Бленк писал: «Когда англичане начали наступать, мы испугались; казалось, они одолеют нас. И мы крайне удивились, когда поняли, что они идут, а не бегут в атаку, мы никогда такого не видели. Они были повсюду – сотни, тысячи. Впереди шли офицеры. Я разглядел одного из них, он спокойно шагал, держа в руках стек. Когда мы открыли огонь, единственное, что приходилось делать, – заряжать и перезаряжать. Англичане падали тысячами. Даже целиться не требовалось, мы просто стреляли. Если бы они атаковали бегом, мы бы проиграли».

Зигфрид Сассун был свидетелем того, как бойцы выбирались из траншей, у некоторых из них поклажа превышала 40 килограммов, строились в цепи, а затем плечом к плечу с винтовками наперевес с примкнутыми штыками наклонялись и шли вперед, в бурю свинца. В 7:45 он увидел в резервном окопе солдат, которые подбадривали своих товарищей криками, словно болельщики на футбольным матче. Два часа спустя он писал: «Птицы выглядят растерянными. Жаворонок устремляется вверх, но почти сразу идет к земле, словно передумав, и как бы нехотя пролетает мимо. Другой порхает над траншеей с жалобными криками, будто ослабел на крыло». В 10:05 новая запись: «Я гляжу на освещенную солнцем картину ада, и ветерок по-прежнему качает желтые одуванчики, маки алеют вдалеке, где несколько минут назад взрывались снаряды». В 2:30 пополудни: «Я вижу, как человек двигает руками вверх-вниз, лежа на боку; вместо лица у него темно-красное пятно».

Из батальонов первой волны 20 были полностью уничтожены на нейтральной полосе. В течение первого часа, возможно, первых минут атаки, погибли либо были ранены более 30 тысяч человек. К концу дня в пределах видимости от немецких проволочных заграждений не осталось в живых ни одного британского солдата. Британцы не смогли взять ни одной деревни, не достигли ни одной из поставленных целей. Пулеметы косили людей, как траву. Те немногие, кто достиг немецких укреплений, подорвались на минах либо были изрешечены пулями и сожжены из огнеметов. Тела их повисли на проволоке, «как подстреленные вороны на изгороди», и оставались там, пока плоть не отпала от костей.

Это была самая большая катастрофа в истории британской армии. В тылу не хватало «канцелярской силы», просто чтобы записать погибших – перечисление 19 240 имен заняло 212 страниц журнала. Раненых было более 35 тысяч, это число удвоится к концу третьего дня сражения, которое продлится четыре месяца. Потери полков, расположенных вдоль линии фронта, составляли более трех четвертей личного состава. К концу утра 1 июля 1916 года «Новая армия» Китченера перестала существовать. Ее солдаты лежали рядами, их кители покраснели от крови. «Нас создавали два года, – писал рядовой Пирсон из батальона приятелей[13], – и уничтожили за десять минут».

В полевых лазаретах за линией фронта санитары и врачи, в том числе Говард Сомервелл и Артур Вейкфилд, ждали наплыва пациентов. 1 июля было единственным днем за всю войну, когда Вейкфилд пренебрег дневником. 2 июля он вспоминал часы ожидания: «Мы чувствовали: в воздухе что-то витает, все вокруг было наэлектризовано. Всего в нескольких километрах от нас люди гибли тысячами и, возможно, решалась судьба и войны, и империи, а мы по-прежнему ничего не слышали и не видели».

Первые раненые стали прибывать около 14:30, и поток не спадал, пока более 2 тысяч человек не скопились вокруг лазарета. «Было очень трудно игнорировать их крики и стоны, – вспоминал один из санитаров, – но мы должны были сосредоточиться на тех, кого могли спасти».

«Я работал изо всех сил, – писал Вейкфилд, – останавливаясь лишь на пару минут, чтобы съесть что-нибудь… Но мы не успевали – приток пострадавших был нескончаем… Очередной подвоз раненых был около 9:30 вечера, и я перевязывал раны до 2:30 ночи, затем, когда прибыло больше врачей и медсестер, мы стали работать посменно. Я наконец смог пойти вздремнуть в три ночи. В четыре меня подняли – привезли еще одну партию, к 5:30 мы сумели их всех принять, я снова лег и проспал до половины одиннадцатого утра. Ветер переменный, слабый, тепло, солнечно. Ночью очень холодно».

Сомервеллу в 34-м полевом лазарете в Векмоне сообщили, что в первый день сражения будет не более тысячи пациентов. Вместо этого он и еще один хирург оказались словно на кладбище страданий – сотни и сотни юношей и мужчин лежали с побелевшими лицами, холодные и неподвижные, в залитой кровью униформе и бинтах: «Никогда за всю войну мы не видели такого ужасного зрелища. Очереди санитарных машин длиной в 1,5 километра ждали разгрузки… Раненых укладывали не только в наших палатках и хозяйственных постройках. Вся территория, примыкающая к лазарету, – поле площадью около двух с половиной гектаров было сплошь покрыто носилками с ранеными и умирающими. Санитары раздавали питье и еду и перевязывали раны, какие могли. Мы, хирурги, были заняты в операционной – хижине, вмещавшей четыре стола. Закончив с очередным пациентом, мы бросали быстрые взгляды по сторонам, чтобы выбрать из тысяч лежавших немногих счастливчиков, чьи жизни или конечности успеем спасти. Это была страшная работа. До сих пор меня преследуют ждущие взгляды этих парней, они просто смотрели на нас, когда мы проходили вдоль рядов. Никто из них не произнес ни слова, разве что просили воды или облегчения боли. Ни один не потребовал спасти себя вместо лежащего рядом. Они умоляли молча, а мы быстро осматривали их, чтобы понять, кого спасать. Бойцов с ранениями в брюшину и другими травмами, требующими длительных трудных операций, мы просто оставляли умирать. Приходилось в первую очередь думать о спасении жизни путем ампутации или о сохранении конечностей посредством широкого раскрытия ран. Такие операции можно сделать за несколько минут. Вокруг нас лежал искалеченный цвет британской нации».

Всю ночь, пока грохотали орудия и вспышки от далеких разрывов неверным светом освещали поля, Сомервелл и его коллеги трудились, их руки и халаты были залиты кровью 12 тысяч раненых. В первый день битвы на Сомме только в Четвертой армии ранения получили 32 тысячи человек. Общая вместимость всех медицинских учреждений у линии фронта составляла всего 9,5 тысячи человек. А пострадавшие все прибывали и прибывали: одни на своих двоих, другие на носилках, третьи в повозках или на листах гофрированной жести, которые несли легкораненые. Вновь прибывшие лежали на земле как попало, словно небрежно сваленные дрова, вспоминал один солдат, – брошенные на произвол судьбы, корчащиеся в агонии, их некому было лечить. И все очень надеялись, что не пойдет дождь.

Из дневника Вейкфилда следует, что для осознания масштаба катастрофы потребовались не дни – недели. Лондонские газеты, попадавшие на фронт в течение суток, просто перепечатывали официальные военные сводки, которые имели мало общего с действительностью. «Сэр Дуглас Хейг телефонировал вчера вечером, – писала 3 июля газета Times, – и сообщил, что ситуация складывается благоприятная… Все идет по плану… Наблюдается хороший, даже существенный прогресс … Мы надлежащим образом осуществили первый удар, и есть все основания быть уверенным в успехе… Войска выполнили поставленные задачи, все контратаки отбиты, взято большое количество пленных». Этому сообщению вторил Observer: «Новые армии, сражаясь с непревзойденными доблестью и мужеством, превзошли наши лучшие надежды».

Daily Mail, как и многие другие газеты, описывала мертвых в цветистых выражениях, будто лживая риторика могла воскресить их: «Погибшие лежат как шли – устремленные вперед. Можно сказать, они умерли со светом ожидаемой победы в глазах». 4 июля Times объявила о полном успехе сражения, отметив, что раненые держатся «необычайно весело и стойко». Большинство ранений легкие, говорилось в отчете, а доля тяжелых травм невелика. Артиллерийский обстрел был очень эффективным, продолжала газета, хотя «были места, где траншеи и проволочные заграждения чудом уцелели; колючая проволока нанесла нашей пехоте ощутимые потери».

Эти самые ощутимые потери Артур Вейкфилд воочию наблюдал в своем полевом лазарете. Однако, когда он шел по бесконечному полю раненых, решая, кому жить, а кому нет, он так и не услышал хорошо знакомый ему говор. Ни один раненый не носил синих краг – отличительного знака Ньюфаундлендского полка, и ни на одной солдатской фуражке не было особого знака отличия – головы карибу. Казалось, полк просто исчез.

6 июля, почти через неделю после начала сражения, Вейкфилд впервые услышал рассказ очевидца о судьбе одного из своих ньюфаундлендцев. Он отправился пешком в Дуллан под проливным дождем, предусмотрительно надев плащ и резиновые сапоги, чтобы получить хоть какую-то информацию. «Киносеанс был в шесть вечера, – свидетельствует запись в дневнике, – но я не пошел. Прибыл лейтенант Бейли, рассказал о гибели капитана Даффа и о том, что его подразделение разнесло в клочья. Дафф возглавлял атаку, был ранен в руку, едва выбрался из окопа, но встал и пошел дальше. Получил новое ранение в грудь, но сумел подняться. Он добрался до немецкой траншеи с несколькими своими людьми. Дафф заранее взял много гранат, ими он убил 30 немцев, прежде чем ему взрывом оторвало голову. Ветер южный, легкий, днем дождь, вечером пасмурно, но без осадков».

Через два дня Вейкфилд обнаружил среди раненых еще одного знакомого – офицера по фамилии Саммерс, но тот был без сознания. Затем он лечил двух пациентов с газовой гангреной и узнал в одном из них парня по фамилии Гандинер: «Мы долго разговаривали, затем я написал для него письмо родным. Потом прогулялся, принял ванну перед ужином. Ветер северный, слабый, солнечно и тепло». Только 21 июля, как явствует из дневника, Вейкфилд узнал, что случилось с Ньюфаундлендским полком в первый день сражения на Сомме.

Именно это стало последней каплей – новости сломили его, тогда же стали появляться приступы ярости, которые останутся с Вейкфилдом до конца жизни. Полученная психическая травма заставила его скрываться в лесах Канады, привела к отчаянным, но безуспешным попыткам взойти на Эверест в 1922 году и к плачу на вершине Грет-Гейбл в тот самый день, когда Джордж Мэллори и Сэнди Ирвин поднимались к вершине Эвереста навстречу своей смерти. Ведь именно Вейкфилд привел на войну всех ньюфаундлендцев, которые погибли в Бомон-Амеле.

В день наступления на Сомме Ньюфаундлендский полк переподчинили 29‐й дивизии, одной из четырех дивизий 8-го корпуса, который должен был атаковать немецкие линии на пятикилометровом участке фронта на северном фланге. В центре немецкой обороны находилась крепость Бомон-Амель, откуда просматривалась долина, через которую планировали пойти в атаку британцы. Ширина нейтральной полосы здесь варьировалась от 180 метров на севере до 450 – на юге, это был открытый и полностью лишенный растительности участок местности. Поле боя, по сути, имело форму амфитеатра. С обеих сторон крепости располагались возвышенности, и на этих высотах немцы за два года построили блиндажи, бункеры и установили пулеметные гнезда, так что в зоне обстрела находился фактически каждый сантиметр долины. Из-за особенностей местности британцы пошли в бой частично вслепую, не имея возможности видеть участки немецких укреплений и определить степень ущерба от предварительного артобстрела.

За несколько недель до битвы саперы прорыли тоннели в 30 метрах от немецкой линии и заложили 18 тонн аммонала непосредственно под редутом Хоторн-Ридж, прямо напротив деревни Бомон. Вместо того чтобы активировать взрывчатку в момент атаки, британский генеральный штаб настоял на том, чтобы совершить подрыв ровно в 7:20 утра – идеальное время, чтобы предупредить немцев о предстоящем нападении.

В немецком полковом отчете отмечено следующее: «Земля вокруг побелела от меловой пыли, будто шел снег, а в склоне холма после взрыва зиял, как открытая рана, гигантский кратер около 50 метров в диаметре. Взрыв послужил сигналом к атаке пехоты, и все мы собрались и встали на нижних ступеньках блиндажей с винтовками в руках, ожидая окончания артобстрела. Через несколько минут канонада стихла, и мы бросились вверх и вышли на позиции. Впереди волна за волной британские солдаты выбирались из окопов и шли в нашу сторону шагом, их штыки блестели на солнце».

Взрыв поднял грязь и землю более чем на километр в воздух. И тут заговорили немецкие орудия. 66 артиллерийских батарей, не обнаруженные и не поврежденные, вели сильнейший огонь по британской пехоте, скопившейся в траншеях и готовой к атаке. Проходы, прорезанные в колючей проволоке для штурмующих, были слишком малочисленны и узки. Немецкие пулеметы били через каждую щель, уничтожая людей прямо на выходе из траншей, и вскоре британские проволочные заграждения стали настолько сильно завалены трупами своих же солдат, что следующим волнам пехоты приходилось перебираться через горы тел, просто чтобы попасть на нейтральную полосу. Физическое передвижение по траншеям стало невозможным. Люди корчились от боли, плакали и кричали. Безголовые тела, сожженные лица, кровь, текущая потоками, куски плоти, словно после разделки туш в мясной лавке, осколки стали в мозгах, раздробленные позвоночники – через все это приходилось пробираться, хлюпая по грязи.

В грохоте и хаосе битвы все коммуникации прервались. Ложное сообщение о славной победе привело к тому, что еще больше людей пошло на убой. В 9:15 утра Ньюфаундлендский полк получил приказ наступать. Его правый фланг оказался обнажен, потому что Эссекский полк – следующее подразделение в линии – задержался на исходной позиции из-за огромного количества погибших. Снаряды попадали в горы тел, и разлетающиеся фрагменты плоти и костей ослепляли живых. Некоторые бойцы от увиденного сходили с ума и начинали сражаться друг с другом. Солдаты любимого Вейкфилдом Ньюфаундлендского полка едва смогли выбраться из окопов, но не имели возможности пройти дальше бруствера, потому что все пространство простреливалось. Очень немногие бойцы продвигались вперед, но быстро замедлялись и падали, отягощенные поклажей, в попытке пригнуться ниже к земле, чтобы спастись от шквала свинца.

Британская артиллерия, действующая строго по плану, уже давно перенесла заградительный огонь вперед и в сторону от поля боя. Солдаты гибли на каждом метре, но полк все равно продолжал наступать. Несколько человек чудом достигли немецкой линии обороны, но полегли в грязи либо повисли на колючей проволоке, которая так и не была перерезана. Последним чувством многих этих храбрецов, задыхающихся от усталости, истекающих кровью и обезумевших от страха, был ужас оттого, что немецкая линия обороны не пострадала. Большинство укреплений не получили повреждений. Предварительная бомбежка прошла мимо. В ярости бойцы кидались к проволоке, бросая гранаты, но их крики быстро превращались в предсмертные хрипы.

Всего в то утро 810 военнослужащих Ньюфаундлендского полка сумели выбраться из окопов. Только 68 человек вышли из боя без травм и ранений. Погибли все офицеры, включая трех, которые вообще не должны были участвовать в атаке. Лишь командир и его адъютант выжили, чтобы услышать похвалу генерального штаба. «Это была великолепная демонстрация дисциплины и доблести, – сообщил один из штабных офицеров Хейга премьер-министру Ньюфаундленда, – атака не увенчалась успехом только потому, что мертвецы не могут идти дальше».

После 1 июля Хейг не мог отменить наступление на Сомме, не признав катастрофических потерь. Поэтому он просто пересмотрел цели кампании и заявил, что планировал истощение войск врага, а не прорыв. Битва на Сомме продолжалась 140 дней, ценой 600 тысяч раненых и убитых британские войска продвинулись на 10 километров и остановились в 6,5 километра от Бапума, который Хейг планировал взять в день начала атаки. Около 600 тысяч немцев также были убиты или ранены. Через четыре месяца сражений поле боя площадью в несколько десятков квадратных километров было покрыто трупами в несколько слоев. Тела вздувались, кости беспорядочно торчали из этой массы, плоть погибших была черной от падальных мух.

* * *

12 октября 1916 года, когда битва на Сомме еще продолжалась, служба Вейкфилда подошла к концу: после двух лет на войне его демобилизовали и отправили домой, в Канаду. В Булони 21 октября он впервые за год спал в кровати, а после недели пребывания в Лондоне отплыл на пароходе Ionian – потрепанном судне с палубами, все еще испачканными кровью после перевозки раненых в битве при Галлиполи. 13 ноября Вейкфилд прибыл в Монреаль. Но дома он оставался недолго. За два дня до Рождества он записался в канадскую армию и в течение следующего года служил сначала на госпитальном судне Letitia, а затем на судне Araguaya, плавая туда-обратно через Атлантику по линии Ливерпуль – Галифакс. Письма Вейкфилда, написанные в 1917 году, утеряны, как полагают члены его семьи – сожжены. Но в официальных отчетах об этих рейсах говорится о сотнях молодых людей, списанных после военных действий. Вейкфилд отвечал за самых тяжелораненых: лежачих больных, бойцов с ампутациями, за сумасшедших, которых при необходимости привязывали ремнями к койкам. Это была страшная и отупляющая рутина: бесконечные обходы палат, где лежали ослепшие от газа, искалеченные до неузнаваемости, потерявшие память. День начинался в 8:00 с завтрака с офицерами отделения, затем проводился осмотр больных, потом общее собрание в полдень, далее обед, работа с больными до полдника, физические упражнения на палубе перед ужином в шесть вечера.

С каждым трансатлантическим переходом Вейкфилд все больше погружался в депрессию, хотя по-прежнему был способен на подвиги. Так, он организовал спасение раненых 1 августа 1917 года, когда всего в 20 километрах от гавани Галифакса судно село на мель в тумане. Но Вейкфилд не мог избавиться от воспоминаний, его постоянно преследовали случаи, которые оставались почти незамеченными. Например, днем 19 сентября один из его пациентов, обезумевший от войны инвалид, прыгнул за борт. «В тот день штормило, – вспоминал Вейкфилд, – волны захлестывали палубу. Вахтенный увидел случившееся и сразу бросил два спасательных круга, один упал рядом с этим парнем, но он ушел под воду и больше не показался».

Вейкфилд оставался на службе на Araguaya до 12 декабря 1917 года. Через две недели он был в Англии, 29 декабря отправился в Кент, чтобы посетить своего хорошего друга по фамилии Легетт, единственного выжившего из четырех сыновей в семье. Трое остальных погибли во Франции.

Вейкфилду к этому моменту исполнилось 42. Он служил с самого начала войны и в любой момент мог вернуться домой. Но вместо этого вновь поступил на службу и к февралю 1918-го опять оказался во Франции в составе медподразделения Канадского полевого госпиталя, сначала на его резервной базе у моря, а затем в Утро́, недалеко от фронта. Уже к 1918 году ненависть к немцам сквозила почти в каждом письме Вейкфилда. В дневнике он писал о детях, застреленных при оказании помощи голодающему пленному, о жене врача, привязанной за волосы к дому, о десятках реальных и воображаемых поступков людей, которых он называл «звероподобными фрицами». Он ждал победы как шанса призвать к ответу всех, кого считал ответственными за войну: всю немецкую нацию, каждого мужчину и женщину, которых, по его мнению, не коснулись боль и последствия их поступков. Любой мести было мало. 4 декабря 1918 года Вейкфилд писал из Тюнгена, из Баварии: «Фрицы не знают, что такое война. Мы должны преподать им урок. Уверяю вас, я делаю для этого все возможное».

* * *

Шесть лет спустя Вейкфилд стоял на вершине Грейт-Гейбл. Когда туман рассеялся и, по словам репортера, «уступил место золотым лучам», собравшиеся сняли дождевики и подняли глаза к небу. Джеффри Янг ступил на камень над памятной бронзой и по знаку Вейкфилда заговорил. Его голос был глубоким, сильным и разносился далеко. Альпинисты, которые добрались только до вершины Грин-Гейбл, расположенной через седловину, говорили потом, что слышали каждое слово, звучавшее так же отчетливо, как горн на поминальной службе. «Они хотели стихов, – вспоминал позже Янг, – но я чувствовал, что лучше говорить прозой».

«Мы собрались, чтобы посвятить это пространство свободе. Здесь начертаны имена людей – наших братьев и товарищей, которые тоже считали, что нет свободы там, где дух человека в рабстве, и которые отдали себя и растворились в этих холмах, ветре и солнечном свете, чтобы свобода нашей земли осталась нетронутой… Этот символ означает освобождение духа через щедрое служение, и наша земля будет давать свободу снова и снова, и так будет всегда. Наследие, которое оставили по себе эти дети холмов, надлежит помнить вечно».

После речи группа кадетов из школы Сент-Бис исполнила гимны «Веди нас, добрый свет» и «Господь нам щит из рода в род». Распогодилось, и, как написал корреспондент газеты Advertiser, «в клубящемся тумане пение было самым впечатляющим моментом церемонии; затем один из присутствующих прочитал псалом “Возведу очи мои горе, откуда прибудет помощь”, а преподобный Дж. Смит произнес молитву».

Лишь Вейкфилд не молился и не склонял головы. Никогда более он не говорил о Боге и не посещал религиозные службы. И никогда не водил своих детей в церковь.

Церемония на Грет-Гейбл закончилась пением гимна «Боже, храни короля».

Глава вторая
Эверест воображенный

Одиннадцатый вице-король Индии Джордж Натаниэль Керзон страдал от врожденного искривления позвоночника, из-за чего носил корсет и испытывал боль при каждом шаге. Но это не мешало ему совершать долгие путешествия по Азии. В 1887 году Керзон отправился в кругосветную поездку по морю и железной дороге, побывал в Канаде, Японии, Гонконге, Индии и вернулся домой через Аден. Годом позже он попал в ханства Центральной Азии, отправившись по суше из Москвы, пересек Каспийское море, добрался до Бухары и Самарканда, а затем на конной повозке до Ташкента и Черного моря. В 1889 году он пересек Персию, проезжая по 120 километров в день по пустыне и заполняя наблюдениями сотни страниц записных книжек, которые опубликовал в 1892 году в виде двухтомника «Персия и персидский вопрос», имевшего большой успех. У Керзона был наметанный глаз, глаз шпиона. Казалось, ничто не ускользало от его внимания.

В 1894 году, после второй кругосветки, Керзон отправился в Индию и сумел добиться от индийского правительства разрешения прибыть с дипломатической миссией к новому эмиру Афганистана. Маршрут Керзон выбрал весьма извилистый. Он предпринял путешествие на север субконтинента – от Гилгита до Памира, увидел дикую красоту Хунзы и стал первым человеком Запада, попавшим к истоку Окса[14] в Русском Туркестане. Этот подвиг был удостоен золотой медали Королевского географического общества. Наконец Керзон с большой помпой въехал в Кабул. Он был облачен в прекрасный мундир с массивными золотыми погонами, сверкающими медалями и орденами, с огромной саблей на боку. Все это заранее было заказано у театрального костюмера в Лондоне. Наряд – чистая фантазия, однако требовалось произвести впечатление.

Лорд Керзон шел по жизни с высоко поднятой головой, компенсируя неуклюжую походку «абсолютной уверенностью в себе». Он во многом олицетворял суть и противоречия британского правления в Индии. Керзон был потомком семисотлетней аристократической фамилии, сыном холодного равнодушного отца и воспитанником няни-садистки, которая однажды заставила мальчика написать записку дворецкому, чтобы тот велел изготовить трость, которой можно было бы бить его. Учась в Итоне и Оксфорде, Керзон носил маску «непробиваемого превосходства». В лондонском обществе поговаривали, что его либидо соперничало с его интеллектом. Керзон унаследовал земли и титулы, получил вдобавок хорошее состояние, женившись на красавице американке Мэри Лейтер. В 1899 году, не достигнув еще сорокалетнего возраста, он воплотил свою мечту, став вице-королем Индии.

Являясь ярчайшим представителем британской имперской авантюры, Керзон был одновременно высокопарным, тщеславным, искренним, бескомпромиссным, находчивым и абсолютно преданным идее превосходства белого человека. Он писал книги об индийских коврах, восстановил Тадж-Махал, сохранил Жемчужную мечеть в Лахоре, королевский дворец в Мандалае и храмы Кхаджурахо. Он требовал чисто абстрактной справедливости и ответственности, наказывая, например, целые армейские полки за надругательство над одной индианкой, в то же время его правительство бездействовало, когда голод охватил Индию и стаи одичавших собак пожирали трупы детей на улицах. Как и английская королева, чьи знания об Индии были почерпнуты из донесений и наблюдения за слугами – Виктория, индийская императрица, ни разу не посетила жемчужину своей короны, – Керзон считал, что у него особое чутье на настоящих индийцев, колоритных и необычных крестьян, которые так не похожи на представителей образованных классов, которых вице-король откровенно презирал. «В правительстве Индии отсутствуют индийцы, – заметил он однажды, – поскольку из всех 300 миллионов жителей субконтинента не найдется ни одного, способного выполнять такую работу». Имперское воображение Керзона разжигала идея Индии, а не ее реальность.

Он единолично возглавлял штат из всего лишь 1300 британцев, состоявших на индийской государственной службе. Эти люди управляли пятой частью населения Земли. Индийская армия была сильной и хорошо обученной, но она насчитывала всего 200 тысяч человек, и только треть ее составляли британские полки, рассредоточенные на огромной территории от Сиама до Персии. На большей части Индостана основным представителем британской власти являлся окружной офицер. Эти люди весь день проводили в седле, переезжая из деревни в деревню, разрешая споры, взимая налоги, обеспечивая верховенство закона и поддерживая порядок на тысячах квадратных километров с населением, иногда исчисляемым миллионами. Нещадная эксплуатация, жестокое подавление любого инакомыслия, ниспровержение местных элит – вот на чем держалось британское правление. Но основным столпом его была дерзость и беззастенчивая наглость маленького островного государства, которое никогда не задавалось целью править миром, но тем не менее делало это с поразительным успехом.

Керзон прекрасно понимал, что его власть держится исключительно на презумпции силы. Эта сила демонстрировалась ежедневно, в том числе посредством законов и постановлений. Все было направлено на то, чтобы привить местным жителям чувство неполноценности. В этом и заключается суть колониализма. Имидж имел значение. Во дворце вице-короля в летней столице Британской Индии – Симле работало триста слуг и не менее сотни поваров. Обычно в сезон Керзон устраивал с десяток грандиозных приемов помимо примерно тридцати мероприятий, которые сопровождали важные события лета: государственный бал, второй, не менее роскошный бал-маскарад, детский бал. Кроме того, устраивались вечерние приемы, дневные приемы на открытом воздухе на тысячу персон и танцевальные вечера с сотнями приглашенных гостей. Будучи приверженцем ритуалов и протокола до мельчайших деталей, Керзон требовал, чтобы его слуги носили ливреи и шелковые чулки, и не гнушался лично измерять длину красных ковровых дорожек, разворачиваемых перед ним в торжественных случаях.

Бриллиантовый юбилей Виктории в 1897 году – шестидесятилетие с момента восшествия на престол – считается самым дорогим празднованием за всю историю человечества, но по красочности, пышности и экзотике он не шел ни в какое сравнение с Дурбаром 1903 года, организованным Керзоном в честь коронации сына Виктории Эдуарда VII[15]. Новый король не смог приехать, в Дели монарха представлял его брат герцог Коннаутский, и все двухнедельное празднество стало, по сути, данью уважения вице-королю, на что и рассчитывал Керзон. Более миллиона индийцев собрались на улицах Дели посмотреть на пышную процессию, двигавшуюся из центра на специальное поле в пригороде. Чтобы справиться с потоком приглашенных гостей, которых насчитывалось 173 тысячи, пришлось проложить 8 километров железной дороги, по ней людей доставляли на место празднества. На равнине построили большой амфитеатр и великолепные павильоны, в которых были представлены всевозможные образцы индийского искусства, первый раз в таком количестве собранные в одном месте: ковры и шелка, керамика и эмали, бесценные предметы старины… Каждое княжество Индии занимало отдельный павильон со своими красочными шелковыми знаменами, которые сверкали на солнце.

Вице-король принял всех правителей княжеств, многие эти навабы, низамы и махараджи увидели друг друга впервые. Молитвы и гимны ознаменовали вступление в должность десятков представителей местных элит – мужчин и женщин, удостоенных такой чести за верность и службу британцам. Огромное облако желтой пыли поднялось над равниной, когда первые из 67 эскадронов кавалерии и 35 батальонов пехоты, артиллерии и инженерных войск продефилировали перед собравшимися. Военный смотр продолжался около трех часов. Наконец к помосту и трону на нем подъехал глашатай на коне и велеречиво провозгласил коронацию нового правителя. Грянул залп имперского салюта из ста одного орудия. Не успели пушки умолкнуть, как Керзон выступил вперед и призвал толпу к верности британской короне и преклонению перед неоспоримым могуществом Англии. «В мировой истории никогда не было ничего более великого, – напишет он позже, – чем Британская империя – великолепный инструмент, созданный для блага человечества»[16].

Британцы действительно преобразили облик Индии, построив тысячи километров каналов и железных дорог и возведя города. Но на глубинном уровне присутствие чужеземцев оказалось лишь эфемерным покрывалом над древней цивилизацией, которая на протяжении 4 тысяч лет существовала как империя мысли и духа, а не территориальных владений. Индия часто уступала натиску захватчиков, но в конце концов всегда побеждала, впитывая принесенное извне, и, видимо, в силу мощи своей истории неизбежно превращала любое новое влияние в нечто неизгладимо индийское.

Однако как единое целое Индия была британским изобретением, воображаемой страной, с постоянно меняющимися и расширяющимися границами политических и коммерческих интересов. Эти интересы становились реальными благодаря математикам и сотрудникам Индийской геодезической службы. Карты стали ключом к понятию «Индия». Они вместили в два измерения географические и культурные особенности субконтинента и создали логическое обоснование для дальнейших завоеваний. Мифологический ландшафт огромного пространства, Индия как мечта становилась конкретной и осязаемой, когда ее переносили на бумагу. Не случайно одним из величайших научных исследований XIX века стало измерение и картографирование рельефа Индостана, и не случайно благодаря этому была открыта самая высокая гора в мире.

* * *

Географы давно знали, что Земля не является идеальной сферой. Но степень этих искажений, имеющих огромное значение для науки, никто не представлял. В 1802 году началось Великое тригонометрическое исследование, целью которого стало разгадать загадку кривизны земного шара посредством измерения дуги долготы через всю Индию. Математическая база такого исследования довольно проста: если можно на ландшафте отметить три видимые точки и если известно расстояние между двумя из них, то можно измерить угол наклона в каждой из них к третьей, неизвестной точке, и с помощью тригонометрии определить ее положение и расстояние до нее. Как только третья точка определена, она может образовать вместе с одной из известных точек основание нового треугольника, по которому можно установить координаты новой контрольной точки на горизонте, часто горы или другого заметного ориентира. Таким образом, со временем возникла цепь измеренных треугольников – Великая дуга, протянувшаяся более чем на 2,5 тысячи километров с юга на север через весь субконтинент.

Расстояние определялось с помощью калиброванных цепей и измерительных реек. Это предполагало наличие команд геодезистов, продирающихся сквозь джунгли, перебирающихся через болота, карабкающихся по ледникам. Для измерения углов с надлежащей точностью требовались тончайшие приборы – огромные латунные теодолиты, весившие до полутонны. Чтобы перемещать такую махину, привлекали до десяти носильщиков. Фактически это сложно сконструированные телескопы, которые могут поворачиваться вертикально и горизонтально, позволяя измерять все углы в плоскости. Теодолит устанавливали на круглой платформе, прикрученной к вершине десятиметровой опоры, которую вкапывали в землю и подпирали длинными стойками. Рядом устанавливали еще одну платформу с лесами и местом для наблюдателя, откуда он мог проводить измерения. Малейшее движение или смещение теодолита делало все расчеты бесполезными.

Более 40 лет сотрудники Индийской геодезической службы, сопровождаемые армиями рабочих, которые страдали и погибали десятками, перемещались с этими тончайшими инструментами по всему полуострову. Времени для работы всегда было отчаянно мало, ведь только с приходом муссона дымка над Индостаном рассеивается и появляется хорошая видимость. Страдая от тропических болезней, укрываясь от непогоды на заснеженных склонах гор или в безлюдных пустынях, исследователи скрупулезно записывали наблюдения. Ничто не могло заставить их свернуть с пути. Если требовалось установить точку триангуляции и правильно расположить теодолит, уничтожались целые деревни, священные холмы ровнялись с землей, сносились древние храмы.

К 1830-м годам Великая дуга, начавшаяся с юга Индии, достигла подножия Гималаев – гряды самых высоких и самых молодых гор на Земле, протянувшейся изгибом более чем на 2300 километров от Брахмапутры до Инда – расстояние, примерно равное дистанции от Лондона до Москвы. У Гималайского хребта геодезические группы повернули на восток и запад и пошли через предгорья и малярийные джунгли – тераи, где стали создавать новые точки отсчета. Исследователи возводили наблюдательные пункты из глинобитных кирпичей высотой все те же 10 метров, откуда всматривались в горные хребты. Над зноем и пылью индийской равнины, начиная от лесов Бирмы и далее на запад, вздымается свыше тысячи гор более 6 километров в высоту, – это едва ли доступно воображению.

Красота математической науки позволила рассчитать высоту этих вершин с огромных расстояний. В 1846 году группа исследователей под руководством Джона Армстронга обратила внимание на скопление пиков примерно в 225 километрах к западу от Канченджанги, которая в то время считалась высочайшей горой Земли. По сравнению с потрясающе красивым массивом Канченджанги, который доминирует в небе за Дарджилингом, эти далекие горы казались ничем не примечательными – просто белые выступы на горизонте. Армстронг обозначил самую высокую из них как Пик B. Несколько последующих сезонов она оставалась скрытой облаками и дымкой, и только в ноябре 1849 года другой сотрудник геодезической службы, Джеймс Николсон, смог провести серию наблюдений с шести различных станций, ближайшая из которых находилась примерно в 170 километрах от горы, известной к тому времени как Пик XV. Только в 1854 году в штаб-квартире Индийской службы в Дехрадуне и в Калькутте началась обработка полученных Николсоном данных.

Глава Геодезической службы Эндрю Во поручил эту задачу главному вычислителю – блестящему индийскому математику Радханату Сикдару. Учитывая расстояние до объекта и проблему атмосферной рефракции, задача была грандиозной. Сикдару потребовалось два года, чтобы определить, что высочайшая вершина в группе этих неизвестных пиков выше любой другой горы на планете – 8840 метров. Это был потрясающий вычислительный подвиг. Фактическая высота горы, измеренная сегодня с помощью спутниковых технологий, составляет 8849,4 метра. Но Гималаи поднимаются со скоростью примерно сантиметр в год. В 1850-х, когда Сикдар проводил свои расчеты, вершина была чуть ниже. Таким образом, используя карандаш, бумагу и математические премудрости, индиец ошибся всего примерно на 9 метров.

Последующее наименование горы вызвало споры. Британские исследователи по возможности старались давать таким объектам местные названия. Но в письме от 1 марта 1856 года, адресованном сэру Родерику Мёрчисону – президенту Королевского географического общества, Во предложил назвать гору в честь своего предшественника, сэра Джорджа Эвереста, руководившего исследованиями с 1829 года. Сам сэр Эверест принял предложение в штыки. Это выдающийся географ, в основном благодаря ему Великое тригонометрическое исследование оказалось столь успешным. Но Эверест был несчастным человеком, язвительным и раздражительным, имевшим мало друзей в Индии, отчасти из-за пренебрежительного отношения к религиозным памятникам, которые он считал храмами праздности, и к языческим суевериям, мешавшим работе. Фамилия правильно произносится «Иврист» с ударением на первом слоге, и есть некая ирония в том, что гору назвали, навсегда исказив слово. Хотя открытие высоты Пика XV стало достоянием общественности в 1858 году, Королевское географическое общество официально утвердило название только в 1865-м, за год до смерти Джорджа Эвереста.

Впрочем, спор о наименовании прошел почти незамеченным для британской элиты в Индии, недавно пережившей Восстание сипаев. Да и сама гора не вызвала тогда большого интереса. Пройдет почти 20 лет, прежде чем британец Уильям Вудман Грэм отправится в Гималаи исключительно с целью занятия альпинизмом, и еще 10 лет, прежде чем в 1893 году офицер 5-го гуркхского стрелкового полка Чарльз Брюс и молодой, но уже прославившийся своими путешествиями исследователь и политический агент[17] Фрэнсис Янгхазбенд встретятся в Читрале, на афганской границе, на поле для игры в поло и впервые обсудят идею восхождения на Эверест[18]. Сама гора, как писал Янгхазбенд, «необычайно отдаленная и малозаметная, скрытая за другими пиками». С индийской стороны – единственной площадки для наблюдения, так как Непал и Тибет были закрыты для иностранцев, – «вершина Эвереста виднеется среди могучего скопления других гор, которые ближе к наблюдателю и кажутся выше». Для британских властей Индии наибольший интерес вызывали территории за Эверестом. Тибет – таинственная страна, где великие реки зародились задолго до поднятия Гималаев, а непроходимые ущелья и труднодоступные долины стали убежищем для всего, что священно для буддистов, индуистов, джайнов и последователей религии бон.

* * *

Если карты можно назвать метафорой, с помощью которой британская власть в Индии обрела площадь, расстояния и границы, то фундамент, на котором держалась вся имперская авантюра, обеспечили знания и информация. Ботаник, археолог, торговец, геодезист и миссионер стали основными разведчиками империи. Антропология возникла вследствие необходимости изучить и понять народы и культуры, чтобы управлять людскими массами. «Если не рассматривать коммерческую и военную составляющие, – отмечал Керзон, – наш долг состоит в том, чтобы в равной степени заниматься раскопками и делать открытия, классифицировать, описывать, копировать, расшифровывать, а также беречь и сохранять».

Всего за десятилетие до того, как Керзон стал вице-королем, под контроль британцев перешли новые территории Индии, в 50 раз превышающие размеры старой доброй Англии. Британская империя, занимавшая четверть поверхности суши, была в шесть раз крупнее Римской империи в период ее расцвета и почти в сто раз больше, чем собственно Британские острова. Королева Виктория являлась повелительницей каждого четвертого жителя планеты, в общей сложности она правила землями с населением около 500 миллионов человек, а ее флот господствовал на море. На те регионы, куда руки британцев не дотягивались, они оказывали влияние вплоть до доминирования. Весь мир измерял время и долготу по Гринвичу, британские телеграфные и телефонные кабели опоясывали Землю. На английских почтовых марках изображался только профиль королевы, поскольку ни в какой иной национальной идентификации не было необходимости. «В империи, – писал Керзон, – мы нашли не только ключ к славе и богатству, но и призыв к долгу, и средство служения человечеству».

Индия называлась жемчужиной британской короны, павлином в золотой клетке, и для британцев было невыносимо, что самое ценное владение империи окружено малоизученными районами и горами. В начале XIX века предметом одержимости Лондона стали Афганистан и северо-западная граница империи, позднее стратегическую обеспокоенность начали вызывать независимые княжества и королевства на севере. В 1850-х Британия присоединила Ладакх к Кашмиру. Десятилетие спустя англичане аннексировали южные районы Сиккима, вмешались в гражданскую войну в Бутане и стали плести интриги в королевских дворцах Катманду. Однако основным поводом для беспокойства оставался Тибет.

«Границы – это лезвие бритвы, на котором стоит вопрос войны и мира и жизнь целых народов», – писал Керзон. Разочарование британцев обусловливалось тем, что обширные пространства Азии оставались белым пятном на карте, а распространить Великое тригонометрическое исследование на этот регион не представлялось возможным. Рубежи были слишком расплывчаты. Никто не знал, где заканчиваются Гималаи и начинается Гиндукуш. Горы Каракорума, Памира и Куньлуня были не исследованы, равно как и Тибетское нагорье. С 1750 по 1900 год лишь несколько человек с Запада достигли тибетской столицы Лхасы. В конце XIX века британцы все еще не открыли в Тибете дипломатическое представительство. Керзон, несмотря на свой статус, не мог наладить канал связи с тибетскими властями, хотя Лхаса находилась всего в 400 километрах от Дарджилинга, крупного британского торгового и сельскохозяйственного анклава на северо-востоке Индии, откуда чай попадал в каждую английскую деревню.

* * *

Тибет, ставший империей в VII веке, завоеванный монголами в XIII, затем, с 1642 года, находился под властью лидеров буддийской школы гелуг – далай-лам, которых тибетцы считают воплощениями Ченрезига, бодхисатвы сострадания[19]. Первым политический контроль над Тибетом получил Далай-лама V, или, как его называют, Великий Пятый, который дал своему духовному учителю, настоятелю монастыря Шигацзе, почетный титул Панчен-лама, Великий ученый. В дальнейшем эти две великие духовные фигуры, дополняющие друг друга, стали столпами тибетского теократического государства.

В буддизме Махаяны бодхисатвой называют просветленного, отказавшегося уходить в нирвану, остающегося в этом мире ради спасения всех живых существ. Бодхисатва Сострадания на санскрите называется Авалокитешвара, что значит «сострадательный взгляд» или «владыка, смотрящий с высоты», по-тибетски – Ченрезиг.

В 1720 году маньчжурская империя Цин, в состав которой входил Китай, начала проявлять большой интерес к тибетской и монгольской политике и учредила посольство в Лхасе, где постоянно находилась титулованная, но политически довольно номинальная фигура – амбань. Британцы признавали и использовали в своих целях фикцию маньчжурского владычества в Тибете, даже когда Цины стали терять могущество. Власть маньчжуров в Китае была свергнута в результате Синхайской революции 1911–1912 годов. Но еще в 1876 году англичане подписали Чифускую конвенцию, которой признали контроль маньчжуров над Тибетом в обмен на признание Цинами права Великобритании на колонизацию Бирмы. Тибет не был участником этого соглашения[20].

С ослаблением цинского влияния власть в Лхасе сосредоточилась в руках тибетской аристократии, здесь доминировали высшие ламы крупнейших монастырей школы гелуг – Гандена, Сера и Дрепунга. Регенты при молодых Далай-ламах назначались Национальным собранием и носили почетный титул Сикьонг Ринпоче, или Драгоценный защитник государства. Другим ядром правительства был Кашаг, Совет четырех, состоящий из трех мирян и одного монаха, которые осуществляли контроль над гражданской администрацией во всех вопросах – политических, судебных, финансовых. В подчинении Кашага находился церковный совет из четырех монахов, отвечавших за все монастыри страны. Тибет был разделен на округа, каждый из них возглавлял уполномоченный, под началом которого находились два окружных чиновника, или дзонгпёна, один – монах, а другой – мирянин. Дзонгпёны непосредственно отвечали за местное управление. Они поддерживали порядок, собирали налоги, разрешали споры и вершили правосудие.

Тибет конца XIX века, безусловно, обладал налетом таинственности, но еще не приобрел в полной мере ореол мистики, который в дальнейшем повлиял на восприятие этой страны иностранцами как на бытовом, так и на метафизическом уровне. В 1890‐х годах мало кто в дипломатических кругах считал Тибет просветленной меритократией и уже тем более не рассматривал его как рай на Земле, находящийся на Крыше мира. Это была просто далекая горная страна. На улицах Лхасы отсутствовали европейцы, но было много кашмирцев, непальцев, ханьцев, монголов, русских – купцов и торговцев, приехавших со всех концов Азии. Монастыри привлекали монахов и паломников из самых дальних уголков. На протяжении тысячи лет тибетское влияние ощущалось на огромном пространстве – от Пекина и степей Монголии до дворов персидских правителей и побережья Черного моря.

Вид на дворец Потала в Лхасе, гравюра на дереве

Как и в любом сложном обществе, в Тибете существовало огромное неравенство. Наказания были суровыми и по современным меркам совершенно несоразмерными преступлениям. Тибетское общество было неидеально, со своими противоречиями. Страна знала, что такое долгие войны, также тибетцам приходилось отбивать вторжения. И когда тибетские правители смотрели на юг, в сторону Индии, они видели в британцах нового геополитического игрока, грозную державу, вступившую в союз с давним врагом – воинственным Непалом, с которым Тибет неоднократно конфликтовал, последняя стычка имела место в 1855 году. Поэтому тибетские власти возмущались захватами индийских княжеств, отправкой британских шпионов на Тибетское нагорье и с большим подозрением относились к поползновениям англичан установить контакты.

В начавшейся шпионской игре, впервые описанной Редьярдом Киплингом в романе «Ким», британцы с 1851 года стали готовить индийцев, живших на севере региона, в качестве исследователей-геодезистов, маскировали их под паломников, монахов и торговцев и отправляли через Гималаи, чтобы узнать, что находится за стеной высочайших гор, в стране, которая отбивала любые дипломатические инициативы Лондона и Калькутты. Целью этих шпионов, или, как их называли, пандитов, то есть ученых, была Лхаса, они пытались выведать информацию о тибетском правительстве, силе армии, численности населения, объеме урожая и так далее. Но чаще пандитам поручали исследовать приграничные районы и собрать географические данные, в частности узнать высоту пиков, направление горных цепей, местонахождение и доступность основных перевалов, найти истоки и высчитать протяженность рек, текущих с Тибетского нагорья в Индию.

Инструменты для исследований пандитам давали самые простые, которые можно было замаскировать и носить с собой как монашескую утварь – в Тибете религиозные принадлежности, как правило, не досматривали. Будущих шпионов обучали ходить с точностью до 2 тысяч шагов на милю, выдавали буддистские четки со 100 бусинами вместо традиционных 108, чтобы можно было перебрасывать по бусине на каждые 100 пройденных шагов и так мерить расстояние. Вместо свитков с молитвами в ручные молитвенные барабаны вкладывали рулоны чистой бумаги, на которой тайно записывались полученные данные. Первого такого шпиона звали Наин Сингх, он прошел от Сиккима до Лхасы, а затем по всему Центральному Тибету, преодолев в общей сложности более 2500 километров и сделав 3 миллиона 160 тысяч шагов. Для определения координат он использовал ртуть, которую пронес через Гималаи в раковинах каури, запечатанных воском[21].

Но самый поразительный подвиг совершил пандит Кинтуп, посланный, чтобы разгадать одну из наиболее интересных географических загадок Гималаев. Англичане знали, что река Цангпо, исток которой находится в Западном Тибете в районе горы Кайлас, считающейся священной у индуистов, буддистов, джайнов и бонцев, течет на восток на протяжении почти 2 тысяч километров и исчезает в Гималаях. На другой стороне гималайского хребта Брахмапутра, одна из величайших рек Индии, появляется из гор в районе местечка Садия, примерно в 2 сотнях километров от места исчезновения Цангпо. Перепад высот очень большой, и исследователей давно мучил вопрос, не являются ли эти две реки одной. Если это так, то что за фантастическое ущелье, через которое столь полноводная река прорывается так стремительно и так быстро теряет высоту? Слухи о таинственных водопадах, превосходящих по высоте все известные на Земле, будоражили воображение англичан.

Ракушки каури (ципреи) были популярны во многих азиатских странах – использовались в качестве денег и в азартных играх.

В 1880 году Кинтуп получил задание проникнуть в Тибет под прикрытием и найти путь вниз по течению Цангпо до места, где он мог бы бросить в реку помеченные бревна, которые с другой стороны Гималаев в верховьях Брахмапутры высматривали бы специально посланные наблюдатели. Кинтупу потребовалось семь месяцев, чтобы добраться до деревни Гьяла, расположенной в начале одного из глубочайших ущелий мира – Большого каньона Ярлунг-Цангпо, куда утекала таинственная река, но здесь спутник пандита предал его и продал в рабство. Более чем через год Кинтупу удалось бежать, но его поймали. Однако он не собирался отступать. Прошло четыре года, прежде чем Кинтуп освободился, смог проследить течение и понял, что Цангпо и Брахмапутра – одна и та же река. Он отправил с нарочным записку в Индию, к англичанам, заготовил 500 бревен, пометил их и бросал в реку по 50 штук в день. Но записку адресатам не доставили, в Индии Кинтупа давно уже считали пропавшим без вести, и никто не следил за бревнами.

Когда в сентябре 1884 года Кинтуп наконец сумел вернуться в Дарджилинг, те, кто отправил его на задание, либо уже давно покинули Индию, либо умерли. Его рассказам никто не поверил. Открытие, сделанное индийцем, не признавали до 1913 года, когда британцы Фредерик Бейли и Генри Морсхед подтвердили полученные Кинтупом данные, причем сами едва не погибли, пока исследовали Цангпо с юга. В дальнейшем на страницах этой книги мы еще встретимся с Бейли, равно как и с Морсхедом, который нанес на карту маршрут к Эвересту, участвовал в экспедициях на гору в 1921 и 1922 годах, а позже был убит в джунглях Бирмы. Благодаря Морсхеду и Бейли Кинтупа, к тому времени уже старика, пригласили в Симлу, где его лично наградил за службу вице-король.

* * *

Невзирая на шпионаж и интриги, британцы не имели серьезных территориальных амбиций в отношении Тибета. Они хотели, чтобы Тибет оставался буферным государством, изолирующим Британскую империю от единственного серьезного соперника, который действительно представлял угрозу для англичан в Южной Азии. Российская империя, доминирующая на суше так же, как англичане на море, в конце XIX века расширялась на юг и восток от Аральского моря к афганской границе с поразительной скоростью – более 140 квадратных километров в день. К началу XХ века русские военные и исследователи проникали в горы Гиндукуша и Памира с севера, в то время как англичане занимались тем же с южной стороны. Это ожесточенное соперничество, известное британцам как «Большая игра», а русским как «Игра теней», со времен Крымской войны дважды ставило оба государства на грань конфликта, причем в 1885 году военные действия казались настолько неизбежными, что Государственная канцелярия Великобритании напечатала документы, объявляющие состояние войны с Россией.

Столкновение удалось предотвратить благодаря территориальному компромиссу, выработанному в 1885 году англо-русской пограничной комиссией, которая создала буферную зону, отдав Афганистану узкий участок земли вдоль Гиндукуша, чтобы обе империи не соприкасались друг с другом. Так появился Ваханский коридор. Однако кризис заставил Лондон изменить стратегию. Менее чем за век Россия расширилась на 3 с лишним тысячи километров, буквально уперевшись в Индию с севера. И по некоторым признакам, у русского царя имелись планы на Китайский Туркестан и далее. Поэтому британцы не могли более довольствоваться номинальным контролем над территорией у подножия гор и начали проводить агрессивную политику: создавать форпосты, строить дороги и проникать в неизведанные районы на границе от Каракорума и Памира на севере до Белуджистана на юге.

Россия оставалась сильным конкурентом, но теперь фактическим противником британцев стали жители приграничных земель. Контролировать перевалы, ведущие в Индию, означало держать гарнизоны на далекой враждебной территории, где около 200 тысяч представителей свирепых пуштунских племен, в частности афридии, махсуды, вазиры, не выпускавшие из рук оружие, жили по кодексу чести, который требовал мстить за любой вред или оскорбление. За шесть лет пребывания Керзона на посту вице-короля произошло более 600 набегов и стычек, и далеко не один британский солдат остался навсегда на непокоренной территории, причем смерть была страшной. Для подразделений индийской армии, расквартированных в Гилгите и Читрале, единственным способом уцелеть являлся жесткий отпор. Ударами возмездия занимались специальные отряды, действовавшие по принципу «убей и отступи». Британия решила не допустить русских к своим границам, чего бы это ни стоило.

Напряженность на границе с Тибетом тоже оставалась высокой: пограничные стычки между тибетскими и британскими войсками привели к открытому военному конфликту в марте 1888 года, когда 2 тысячи британских солдат послали, чтобы отразить вторжение тибетских войск в Сикким. В 1890 году Британия аннексировала это княжество, и по условиям англо-маньчжурского договора, зафиксировавшего границы, и торговых соглашений, подписанных в 1893 году, англичане получили право держать своего постоянного представителя в местечке Ятунг в долине Чумби – участке тибетской территории, вклинивающемся между Сиккимом и Бутаном. Здесь проходил традиционный торговый путь из Индии в Тибет. Лхаса не участвовала ни в одном из упомянутых выше соглашений, поэтому активно препятствовала торговле, облагая китайцев таможенными пошлинами в Пхари, в начале долины, и заблокировав долину за Ятунгом, чтобы не допустить туда британцев.

Керзон, ставший вице-королем Индии в 1899 году, не собирался мириться с таким оскорблением британского престижа. Поняв, что сотрудничество с Пекином мало что дает в тибетском вопросе, он попытался установить прямые отношения с Лхасой. Вопрос торговли оставался животрепещущим, но гораздо большее беспокойство вызывали слухи о растущем российском влиянии в тибетской столице. 24 мая 1899 года Керзон обратился к британскому министру по делам Индии и сообщил, что при дворе тибетского правителя присутствуют русские агенты. Таковым Керзон считал Агвана Доржиева[22], буддистского монаха из Забайкалья, российского подданного, который постоянно сопровождал Далай-ламу XIII. Доржиев являлся одним из семи наставников Его Святейшества. Британцы, однако, полагали, что Доржиев торговал оружием и вел переговоры о заключении соглашений с Тибетом от имени царя Николая II.

Осенью 1899 года Керзон отправил два официальных письма Далай-ламе, но они вернулись нераспечатанные. Тибетцы не собирались подтверждать торговые права, предоставленные англичанами Пекину по договору, заключенному в обход Лхасы. Керзон воспринял отказ как оскорбление короны и поклялся в третьей и последней ноте, отправленной в столицу Тибета, принять все меры, которые он сочтет нужными, для обеспечения британских торговых интересов в регионе. Эта прямая угроза вновь осталась без ответа, что только усилило подозрения вице-короля. Японский монах Экай Кавагучи[23], неоднократно бывавший в Лхасе в то время, сообщил британцам, что тибетцы получают стрелковое оружие из России и что более 200 бурят-монгольских студентов, предположительно, приспешников Доржиева, живут в тибетских монастырях, что является идеальным прикрытием для шпионажа со стороны русских. Как выяснилось позднее, информация Кавагучи была ошибочной.

22 октября 1900 года в Министерство иностранных дел в Лондоне пришла телеграмма из Санкт-Петербурга, в которой сообщалось, что Доржиев привез царю приветственное письмо от Далай-ламы. Министр иностранных дел России граф Ламсдорф отрицал, что это официальное посольство из Тибета. Тем не менее российские газеты широко освещали приезд Доржиева, называли его чрезвычайным посланником и сообщали, что он очаровал царский двор. Менее чем через год, в июне 1901 года, Доржиев вновь оказался в России во главе миссии из восьми высокопоставленных тибетцев, пресса снова отвела репортажам о нем первые полосы в газетах, также монаха щедро одарил царь. Не только англичанам казалось, что Далай-лама активно ищет поддержки России в качестве противовеса Англии. Появилось множество слухов о тайном соглашении между Россией, Цинской империей и Тибетом. Поговаривали о строящейся русскими железной дороге в Тибет, о караванах верблюдов, доставлявших русские винтовки в арсенал в Лхасе, который построили казаки. Утверждалось, что влияние Доржиева было столь велико, что он мог самолично отдавать приказы тибетской армии.

Что из этого правда, а что нет – доподлинно тогда никто не знал. Однако любое влияние России в тибетском регионе было неприемлемо для британцев. И Керзон считал своим долгом «сорвать эту маленькую игру, пока возможно». Единственным выходом могло стать англо-тибетское соглашение, подписанное в Лхасе и гарантирующее если не преференции британцам, то, по крайней мере, нейтралитет, который сделал бы Тибет недоступным как для англичан, так и для русских.

Весной 1903 года Керзон послал в Лондон представителя, чтобы получить разрешение на отправку в Тибет военного отряда в 1200 штыков. Но в британской столице не желали враждовать с Цинами или открыто угрожать русским, поэтому санкционировали только тайную торговую миссию для переговоров с тибетцами в крепости Кампа-Дзонг, расположенной менее чем в дне пути от перевала Серпо-Ла высотой более 5100 метров, по которому проходит граница Сиккима с Тибетом. Присмиревший Керзон решил, что возглавит миссию его старый друг Фрэнсис Янгхазбенд, на которого можно было положиться и в продвижении агрессивной политики, и в преодолении сложностей, которые наверняка возникнут во враждебной неизведанной стране.

* * *

Будучи военным, философом, мистиком, авантюристом, шпионом и империалистом до мозга костей, Янгхазбенд обладал железной волей, но мягким характером. Он родился в 1863 году в Индии, в предгорьях Гималаев, учился в британской школе в Клифтоне, затем в Королевской военной академии в Сандхерсте, а в 1882 году вернулся в Индию офицером Королевского драгунского гвардейского полка. В 1886-м, после нескольких экспедиций в Гималаи и разведывательных операций в верхнем течении Инда и в районе афганской границы, Янгхазбенда включили в состав исследовательской группы, направлявшейся в Маньчжурию, чтобы заново открыть Длинную белую гору – священную вершину, описанную двумя веками ранее странствующим монахом-иезуитом[24]. После семимесячного путешествия Янгхазбенд, которому исполнилось 25, оказался один в Пекине, и надо было как-то возвращаться в Индию. Он решил идти назад пешком и стал первым европейцем, пересекшим пустыню Гоби. Затем Янгхазбенд добрался до Кашгара и Яркенда и попал в неизведанные районы Куньлуня и Каракорума. Преодолев опасный перевал Музтаг высотой более 5400 метров в поисках пути домой, в Балтистан и Кашмир, он оказался в стране гигантских ледников и бурных рек, пробивающих путь через огромные горы. В числе прочего Янгхазбенд стал первым европейцем, увидевшим северный склон К2, второй по высоте вершины мира.

Примерно год спустя он вернулся в Каракорум уже в звании капитана для расследования нападений на торговые караваны. Грабежом занимались жители княжества Хунза. Помимо этого Янгхазбенд хотел исследовать перевалы и реки как в Каракоруме, так и на Памире и отследить присутствие русских в этих крайне труднодоступных приграничных районах. Сопровождала его небольшая группа военнослужащих 5-го гуркхского стрелкового полка под командованием Чарльза Брюса, который, как и Янгхазбенд, сыграет большую роль в истории исследования высочайшей горы в 1921–1924 годах. Дружба двух этих людей, закаленная в горниле Большой игры, станет той движущей силой, которая приведет британцев на Эверест.

Летом 1891 года казачий патруль задержал Янгхазбенда на Памире и выдворил его назад, в Индию. Инцидент стал поводом для крупного дипломатического скандала и заставил Янгхазбенда поверить в серьезность русской угрозы. Это убеждение он, как оказалось, разделял с Керзоном, с которым два года спустя впервые встретился в Читрале, где занимал пост политического агента. Керзон был тогда молодым членом парламента, занимался исследованиями в Индии, писал статьи для Times и одновременно изучал британскую оборону на дальних рубежах, высматривая слабые места.

Когда уже вице-король Керзон в 1903 году попросил своего друга возглавить миссию и военный поход в Тибет, Янгхазбенд, по сути, был одним из наиболее известных географов эпохи – обладателем золотой медали и самым молодым членом Королевского географического общества за исследования Памира и Каракорума, автором трех из двадцати шести книг, которые он напишет за долгую и выдающуюся жизнь. Пресса называла его «героем потрясающих приключений и опасных экспедиций, писателем с прекрасным английским языком, смелым солдатом и джентльменом до мозга костей». А еще он был рекордсменом в беге на короткие дистанции, что не осталось незамеченным его многочисленными поклонниками-школьниками.

* * *

19 июня 1903 года Янгхазбенд, одетый в брюки, гетры, куртку защитного цвета и обутый в коричневые кожаные сапоги, отправился из Дарджилинга вверх по долине реки Тисты, чтобы томиться от пота в духоте под муссонными дождями, – такова первая часть пути из Сиккима в Тибет. С ним отбыл переводчик – капитан Фредерик О’Коннор, один из немногих военных британской армии, знавших тибетский язык. Сопровождал англичан отряд из 500 сипаев 32-го Сикхского пионерского полка[25], это были ветераны жестоких боев за освобождение Читрала в 1895 году. В Гангтоке к экспедиции в качестве переводчика с китайского присоединился Джон Клод Уайт, политический агент в Сиккиме. Это был заносчивый и мнительный человек, сильно переживавший, что его назначили заместителем Янгхазбенда. Сиккимом Уайт управлял как своей вотчиной. В его присутствии местные жители снимали шапки и простирались перед ним, касаясь лбом земли. Янгхазбенда это не впечатлило.

4 июля Янгхазбенд отправил основные военные силы через Серпо-Ла в Тибет, а сам остался в тылу, собирая гербарий на окрестных лугах и читая стихи Теннисона. Он намеренно не спешил, чтобы войско успело как следует разместиться в Кампа-Дзонге, ведь чиновнику его уровня требовалось появиться с надлежащей помпой. В Тибет он отправился 18 июля верхом. В сопровождении конного вооруженного эскорта Янгхазбенд в черном плаще поднялся на перевал и направил своего коня вниз, на открытую и лишенную растительности равнину Тибета в направлении Кампа-Дзонга. Белые палатки британского лагеря были окружены колючей проволокой и окопами, а за ним высилась массивная тибетская крепость, доминировавшая над долиной.

В Кампа-Дзонге Янгхазбенду пришлось провести пять долгих и тоскливых месяцев. Он тщетно ждал, когда тибетцы пришлют представителей достаточно высокого ранга для полноценных переговоров. «Никогда еще я не встречал столь упрямого и неуступчивого народа», – писал он позднее. Тибетцы не были заинтересованы в диалоге, особенно на своей земле. Они настаивали на том, что переговоров не будет, пока британские войска не отойдут на границу. Возникла дипломатически патовая ситуация, впрочем, неизбежная в сложившихся обстоятельствах: Его Святейшество Далай-лама ушел в трехлетнее духовное затворничество, а без него важные государственные решения не принимались. По сути, это было столкновение культур, к которому британцы оказались совершенно не готовы. Неделями напролет им пришлось скучать, хотя время от времени устраивались развлечения – охота на газелей, стрельба по уткам, сбор растений и скачки. В конце концов Янгхазбенд и его люди вернулись в Сикким. Для тибетцев это была пиррова победа, они не понимали простого факта: потеря англичанами лица гарантировала, что они вернутся, и на этот раз уже совсем не с дипломатической миссией.

Правда, предлог для войны не сделал чести британцам. 3 ноября 1903 года лорд Керзон, вице-король Индии и правитель 300 миллионов человек, отправил в Лондон телеграмму об открытом акте враждебности: группа тибетских солдат похитила непальских яков, пасшихся на границе. Миссия Янгхазбенда, начавшаяся с попытки навязать тибетцам торговые соглашения, о которых британцы договорились с Цинской империей, превратилась в полномасштабное военное вторжение из-за кражи нескольких животных.

В начале декабря британские войска сконцентрировались в Дарджилинге и Гангтоке. Всего к отправке в Тибет подготовили около 5 тысяч пехотинцев (в основном гуркхов и сикхов), а также саперов, инженеров, артиллерийские и пулеметные подразделения регулярной армии. Кроме того, в состав группировки включили представителей военной полиции, медиков, связистов, дипломатов, поваров и нескольких журналистов, прибывших из Великобритании для освещения событий. В помощь войску наняли примерно 10 тысяч носильщиков и 20 тысяч вьючных животных, которые ежедневно перевозили около 18 тонн продовольствия, боеприпасов и снаряжения по сложной и труднопроходимой линии снабжения, протянувшейся от Дарджилинга до Лхасы.

Стояла очень холодная погода – настолько, что в небе были видны белые радуги. Британский отряд направился не на север, к Серпо-Ла и Кампа-Дзонгу, а на восток, к перевалу Джелеп-Ла высотой 4386 метров, ведущему в долину Чумби, по главному торговому пути из Сиккима в Тибет. Это был прямой путь к городу Гьянцзе, определенному как ближайшая цель, и к Лхасе – конечной цели. Янгхазбенд преодолел Джелеп-Ла в воскресенье, 13 декабря, под страшным ветром и при температуре в минус 30. Он, должно быть, размышлял о дерзости зимнего перехода через Гималаи. Эти горы до сих не видели европейскую армию.

На границе англичане сопротивления не встретили, и после трех недель пребывания в Чумби Янгхазбенд отдал приказ двигаться дальше. Войско преодолело перевал Танг-Ла в верхней части долины и наконец вышло на Тибетское нагорье. Передовой лагерь разбили в местечке Туна, подверженном жестоким зимним ветрам. Холод был беспощадным. Старые солдаты просыпались ночью и обнаруживали, что их зубные протезы смерзлись. Сильнейший ветер буквально не давал сделать вдоха, а отсыревшая одежда замерзала настолько, что ее можно было сломать, как палку.

Янгхазбенд решил перезимовать в Туне. Однако генерал Джеймс Макдональд, непосредственно командовавший войском, посчитал, что здесь солдаты будут слишком уязвимы, и отдал приказ вернуться в Чумби, выделив для дипломатической партии на плато небольшой отряд охраны. Оставшимся предстояло прожить три месяца под жестокими ветрами в условиях ограниченного числа припасов, сильного мороза и с ячьим кизяком в виде топлива. Сам Янгхазбенд, по всей видимости, от холода страдал не сильно. В его багаже, состоявшем почти из 30 больших ящиков и двух огромных обитых железом сундуков, был даже отдельный чемодан для шляп. Как настоящий джентльмен, Янгхазбенд имел соответствующую одежду на все случаи жизни. Это 18 пар ботинок и туфель, 28 пар носков, 32 воротничка и 67 рубашек – фланелевых и саржевых, белых и цветных, а также запонки и большое количество галстуков. Кроме того, он привез в Тибет десять костюмов с соответствующими жилетами. Из зимней одежды была китайская шуба, однобортное пальто до колен в талию с бархатным воротником, старый ольстер – повседневное рабочее пальто Викторианской эпохи с накидкой, тулуп, два шерстяных пальто и непромокаемый плащ. Из головных уборов имелись белый пробковый шлем, шлем защитного цвета, коричневая фетровая шляпа, две фуражки, белая панама, треуголка, толстая и тонкая шляпы от солнца и, наконец, охотничья шапка, предназначавшаяся только для стрельбы по куропаткам в долине Чумби. С таким количеством багажа у англичан неудивительно, что в целом за время этой кампании 88 носильщиков умерли от непосильной работы.

К несчастью для Янгхазбенда, в Туне возможности продемонстрировать гардероб были сильно ограничены. Три месяца бесплодных ожиданий завершились встречей с тибетскими чиновниками невысокого ранга 3 марта 1904 года, во время которой посланники Лхасы продолжали настаивать, что Доржиев всего лишь простой бурятский монах, что Россия и Тибет не имеют дипломатических отношений, не говоря уже о каком-либо союзе. Но британцы уже закусили удила и не собирались отступать. Например, в Кампа-Дзонге они узнали, что Доржиев доставил Его Святейшеству фонограф. Дабы не ударить в грязь лицом и доказать свое техническое превосходство, англичане трудились всю ночь, чтобы сымитировать устройство, которое к всеобщему восторгу тоже записывало и воспроизводило голоса. В борьбе с Россией не должно было быть никаких полумер и уступок. Поэтому Доржиев – русский агент, и точка! Только так получалось оправдать крайние меры, к которым Керзон принуждал Янгхазбенда.

Янгхазбенд – замерзший, скучающий, возмущенный несговорчивостью тибетцев и жаждущий разрешения ситуации, решил идти на Лхасу, даже если встретит решительный отпор местного населения. В конце марта войско прошло маршем около 80 километров и возле перевала Гуру наткнулось на каменную стену высотой примерно в человеческий рост, за которой стояли несколько тысяч тибетских солдат, одетых в разноцветные одежды. Большинство из них были вооружены фитильными ружьями, пращами, топорами, мечами и копьями – оружием, которое в Европе не видели уже много лет. Часть вражеского войска была верхом, но к тибетским пони англичане относились с презрением из-за их невысокого роста. Изначально никто не хотел кровопролития. Британцы выстроились в классический боевой порядок, отточенный годами завоеваний: пехота впереди, артиллерия в тылу и пулеметы Максима на флангах.

С достойной восхищения выдержкой пехота двинулась вперед в надежде, что очевидное превосходство заставит врага капитулировать либо бежать. К удивлению англичан, ни один тибетец не шелохнулся[26]. Оба войска сошлись так близко, что солдаты ощущали тепло от дыхания друг друга. Ничто пока не предвещало беды, хотя ситуация сложилась критическая. Британцы решили довести ее до логического завершения и потребовали от тибетцев разоружиться. В какой-то момент солдат-сикх схватил поводья лошади тибетского генерала. В ответ генерал выхватил пистолет и выстрелил индийцу в лицо. На мгновение все замерли, затем начался ад.

Тибетцы даже не успели выхватить мечи, как заработали пулеметы. Люди, чьи знания об огнестрельном оружии ограничивались мушкетами, впервые столкнулись с убийственной эффективностью современного оружия. Это была словно еще одна битва при Омдурмане – легкая колониальная победа. За несколько минут погибли более 600 тибетцев, сотни получили ранения. Британцы потеряли ранеными девять человек: семь сипаев, одного офицера и одного журналиста. Эдмунд Чандлер из Daily Mail получил несколько ударов мечом и в итоге лишился руки. Но тибетцы не сдались. Они просто развернулись, словно были невосприимчивы к пулям, и стали отходить в сторону Лхасы. «Это было ужасное зрелище, – писал британский офицер своей матери, – надеюсь, мне больше никогда не придется стрелять в спину отступающим». Янгхазбенд назвал случившееся «страшным и отвратительным».

После поражения при Гуру тибетцы бежали на север, а британцы продолжили продвигаться вглубь страны и несколько раз вступали в стычки с отрядами противника. Кульминацией стала двухмесячная осада Гьянцзе, в ходе которой наступающие потеряли убитыми и ранеными пару десятков человек, а обороняющиеся – около пяти тысяч. При таком соотношении потерь неудивительно, что к началу Первой мировой британские генералы воспринимали войну как повод для славы. Их военная стратегия, принесшая успех в бесчисленных колониальных битвах, лаконично выражена в двустишии 1898 года – своеобразном гимне писателя и историка Хилэра Беллока во славу пулемета как средства подавления мятежей:

Что б ни случилось,
есть у нас «Максим».
Но нет его у вас.

К моменту, когда Янгхазбенд увидел сверкающие золотом крыши дворца Потала и прошел со своими солдатами через Западные ворота священной Лхасы, были убиты более 2600 тибетцев, тогда как общие потери британцев убитыми и ранеными составили всего несколько десятков человек.

Так или иначе, Лхасы англичане достигли. Корреспондент газеты Times Персеваль Ландон вспоминал об этом моменте довольно выспренне: «И вот наконец она предстала перед нами – недостижимая цель стольких отчаявшихся странников, вместилище всего оккультного мистицизма, который только есть на Земле. Фата-моргана бесследно растворялась, уходила, вместо нее проступали реальные и уже близкие очертания золотых крыш и белых стен. Глядя на них, мы почти не разговаривали».

ХУДОЖНИК ГЕНРИ СЭВИДЖ ЛАНДОР, СДЕЛАВШИЙ НЕМАЛО ПРЕКРАСНЫХ ЗАРИСОВОК ТИБЕТА, ВОЗМУЩЕННО ОПИСЫВАЛ СЛУЧИВШЕЕСЯ КАК «РАСПРАВУ НАД БЕСПОМОЩНЫМИ И БЕЗЗАЩИТНЫМИ ТУЗЕМЦАМИ НАИБОЛЕЕ ОТВРАТИТЕЛЬНЫМ ДЛЯ ЛЮБОГО НАСТОЯЩЕГО МУЖЧИНЫ И ДЖЕНТЛЬМЕНА СПОСОБОМ».

Впрочем, мечтательное настроение продлилось недолго. Через несколько дней Ландон попал в место в городе, где жили рогъяпы, или «разрушители мертвых», – люди, занимающиеся разделыванием останков умерших. Рогъяпы скармливали расчлененную плоть стервятникам, посредством драматизма происходящего напоминая живым, что все материальное в конце концов истлеет и исчезнет. Англичане, ставшие свидетелями тибетских небесных похорон, не имели ни малейшего представления о том, что видят, но относительно рогъяпов Ландон не сомневался: «Трудно представить более отвратительное занятие, более отталкивающих представителей рода человеческого, но, прежде всего, более мерзкие и грязные лачуги, чем те, в которых ютятся эти люди. Немытые, полураздетые, в непристойных лохмотьях, они живут там, где отказалась бы поселиться любая уважающая себя свинья».

Лхаса разочаровала во всех смыслах. Далай-лама XIII, послушавшись совета оракула, прервал затворничество и бежал в Монголию за четыре дня до того, как британцы вошли в город. Это вынужденное изгнание продлится пять лет. В отсутствие Его Святейшества Янгхазбенд изо всех сил старался найти хоть кого-то, с кем можно провести переговоры. Представители Цинской империи здесь оказались бессильны. Попытка британцев заменить Далай-ламу Панчен-ламой и вступить в переговоры с ним ни к чему не привела. Выход удалось найти только с помощью Тонгса-пенлопа, впоследствии короля Бутана[27]. При его посредничестве Янгхазбенд в конце концов достиг соглашения с четырьмя членами Кашага – тибетского кабинета министров. Навязанная тибетцам конвенция, которую подписали 7 сентября 1904 года, давала британцам контроль над долиной Чумби на 75 лет и открывала свободный доступ в Лхасу британскому торговому представителю. Кроме того, Тибет должен был выплатить фантастическую контрибуцию в 7,5 миллиона рупий, также властям страны запрещалось вести любые дела с любой иностранной державой без согласия Великобритании. Последний пункт в сложившихся обстоятельствах стал формальностью. Янгхазбенд не обнаружил в Лхасе никаких признаков российского влияния, ни тем более арсенала, железной дороги, дипломатической или военной миссии. Доржиев, с которым англичане встретились, оказался простым монахом. Сама мысль о том, что Российская империя может угрожать Индии через Тибет, писал Эдмунд Чандлер для читателей Daily Mail, – абсурд ввиду чисто географических сложностей, в чем англичане могли убедиться, пока добирались до Лхасы.

Сам священный город, невзирая на красоту Поталы и храма Джокханг, показался захватчикам обветшалым и старым. По улицам бродили бездомные голодные собаки, не лучше выглядели и дети, слоняющиеся без призора и курившие дикий табак и ревень. В лавках англичане нашли пачки душистого мыла, пролежавшие на полках десятки лет. Их никто не покупал. Люди мылись раз в год. У них были молитвенные колеса, но не было колесного транспорта. Огнестрельное оружие тибетцы называли «огненными стрелами» и считали само собой разумеющимся, что Земля плоская. Они разрешали женщинам выходить замуж за нескольких мужчин, а мужчинам – заключать браки с несколькими женщинами. Они старались не убить самое малое насекомое и не повредить травинку, но выкалывали глаза и отрубали конечности за простую кражу. На религиозных службах монахи извлекали звуки из вырезанных из бедренной кости человека труб и принимали подношения в чашах, сделанных из человеческих черепов. Отшельники-монахи всю жизнь проводили во мраке пещер и замурованных келий. Все это оказалось слишком для тонкой английской душевной организации. Даже реинкарнация – малая часть сложнейшего буддийского мировоззрения – воспринималась англичанами как жестокость и самодурство, как обман, чтобы держать свободный человеческий дух в вечном заточении[28].

После подписания соглашения британцы не стали задерживаться в Лхасе. Опасаясь наступления зимних холодов, они отправились назад, в долину Чумби. Двух недель в Запретном городе оказалось достаточно, чтобы развеять романтические иллюзии, по крайней мере, для Персеваля Ландона. «Тибетцы – недоразвитый и грязный маленький народ, их религия – не что иное, как чудовищная паразитическая болезнь», – писал он, называя правящий теократический режим неэффективным, диким, тираническим и коррумпированным. Эти характеристики, передаваемые в журналистских депешах по телеграфным проводам, которые завоеватели тянули из Индии с самого начала похода на Лхасу, на некоторое время определили восприятие англичанами Тибета. Однако в последующие годы политическая ситуация в мире изменилась, британским властям стало на руку культивировать образ Тибета как далекой и таинственной мистической страны, и именно таким он в конце концов и закрепился в современном западном воображении.

Политический и военный успех вторжения в Тибет оказался для Янгхазбенда недолгим. Экспедиция широко освещалась в британской прессе. Он получил поздравительные телеграммы от короля Эдуарда VII, а также от Керзона и других видных представителей короны. Янгхазбенд мог рассчитывать на теплый прием в Лондоне, включая аудиенцию в Букингемском дворце. Но хвалили итоги тибетской кампании далеко не все. Индийские и европейские газеты назвали переговоры фарсом, соглашение – «бесполезным клочком бумаги», вторжение – кровожадной имперской авантюрой, анахронизмом, а самого Янгхазбенда – тщеславным и своекорыстным. Ходили слухи о разграблении монастырей, о длинных караванах с богатой добычей на пути в Индию. Но самый жестокий удар нанесло британское правительство, которое дезавуировало ключевые пункты соглашения еще до того, как англичане ушли из Лхасы. За несколько дней до отбытия из Запретного города Янгхазбенд получил телеграмму, предписывающую возобновить переговоры с тибетцами и изменить условия, в частности уменьшить размер контрибуции и отменить требование о размещении в Лхасе британского торгового агента. Последний приказ Янгхазбенд проигнорировал как невыполнимый, учитывая, что наступала зима.

* * *

Многие участники вторжения уезжали из Лхасы разочарованными. У них появилось ощущение, что они разрушили нечто исключительное и неповторимое. Речь шла не о побежденной стране, а о самой идее места – о запретной земле, одном из последних белых пятен на карте. Накануне вступления отряда в тибетскую столицу Чандлер отправил по телеграфу в свою газету сообщение о том, что после Лхасы «более нет ни запретных городов, ни настоящих тайн, ни неизведанного царства грез». Керзон в своем стиле писал знаменитому шведскому исследователю Свену Гедину, который неоднократно бывал в Тибете и пытался проникнуть в Лхасу, но так и не попал в нее: «Невеста, к которой вы стремились, потеряла девственность». В Лондоне писатель Джон Бакен, впоследствии лорд Твидсмур и генерал-губернатор Канады, размышлял: «Невозможно не почувствовать некоторого сожаления из-за того, что сорваны покровы с тайны, которая много значила для нашего воображения. С открытием Лхасы пал последний оплот настоящей романтики».

Янгхазбенд, несмотря на неудачу, напротив, отправился в обратный путь 23 сентября в приподнятом настроении. Он чувствовал, что стал свободен духом. Тибет преобразил его. За день до отъезда регент Тибета Три Ринпоче подарил в знак примирения изображение Будды, которое Янгхазбенд будет иметь при себе до конца жизни и которое положат в гроб, когда он, став свидетелем двух мировых войн, скончается в 1942 году. Надгробие на могиле Янгхазбенда представляет собой барельеф Поталы с надписью «Блаженны чистые сердцем». Очевидно, что-то сильно повлияло на этого человека за время, что он провел в Тибете. Из военного похода он вернулся преображенным – воином-мистиком, которого в дальнейшем влекла духовная жизнь. Будучи поначалу убежденным империалистом, Янгхазбенд стал открыт миру и впоследствии основал Всемирный конгресс религий.

Как-то, когда для любого англичанина в Индии было естественным открыто выражать презрение к «черномазым азиатам», а выдающиеся люди вроде Махатмы Ганди вызывали лишь насмешку, сидевшие у костра офицеры попросили Янгхазбенда назвать историческую личность, которой он восхищается. Он назвал Рамакришну – гуру, проповедника и реформатора индуизма, которого британцы считали безумным факиром. После Лхасы взор Янгхазбенда был устремлен в другой мир, в другую реальность.

Когда англичане отбыли из Запретного города, Янгхазбенд при первой же возможности ускользнул от своей свиты, желая побыть один. Небо было интенсивного синего цвета, а окрестные горы, писал он, словно горели сиреневым. Янгхазбенд смотрел на теперь уже далекие очертания Лхасы, вспоминал напутственные слова регента о мире и вдруг испытал глубокое чувство сострадания и сопереживания: «Угасающее тепло осеннего вечера было восхитительным, и незаметно меня охватило пьянящее чувство восторга и благоговения. Оно росло, пока не завладело мною полностью. Отныне я не мог более помыслить зло или испытать ненависть. Такие переживания крайне редки, к тому же они быстро затмеваются повседневностью и насущными делами. Но именно эти мгновения проживаешь по-настоящему. Остальное же эфемерно и несущественно. Тот единственный час, когда я уезжал из Лхасы, стоил всей моей жизни».

Янгхазбенд попал в Запретный город человеком, которого преследуют враги – реальные и воображаемые, а вышел из него с мыслями о небе, звездах и горах, которые видел вокруг. Тибет затронул в нем нечто очень глубокое. Вера и убеждения остались тверды, идеализм – непоколебимым, но теперь Янгхазбенд окинул мысленным взором горизонт в поисках новой цели, о которой можно было бы мечтать. Опустошенное реальностью вторжения место, которое до недавнего времени занимала Лхаса в его и в целом в британском воображении, недолго оставалось пустым.

Пока войско возвращалось в Индию, пока солдаты протаптывали тропы по глубокому снегу, а офицеры холодными вечерами собирались в палатке-столовой, Янгхазбенд строил новые планы. Будучи теперь свободным от каких бы то ни было политических обязательств и глядя на юг, на совершенно неизвестную британцам сторону Гималаев, Янгхазбенд задумал провести два больших исследования. Во-первых, стоило попасть в ущелье, в котором скрывалась река Цангпо и где так много мучений претерпел пандит Кинтуп, чтобы выяснить, существует ли вдоль русла путь через Гималаи в Ассам. Возглавить экспедицию должен был Джон Клод Уайт, а в помощь ему в качестве офицера-исследователя планировалось прикомандировать капитана Чарльза Райдера. Начальником второй экспедиции назначили капитана Сесила Роулинга – бесстрашного исследователя, который всего за несколько недель до вторжения в Тибет вернулся из тайного путешествия длиной более 1600 километров. Роулинг через Кашмир и Ладакх проник в Западный Тибет и исследовал более 90 тысяч квадратных километров не нанесенной на карту территории. Теперь его задача, по замыслу Янгхазбенда, была еще более амбициозной. Роулинг получил приказ отправиться на запад, чтобы отыскать исток Цангпо, где бы он ни находился, а затем найти путь через Гималаи с севера и вернуться в Индию. Все это требовалось сделать до наступления зимы.

Но правительство Индии запретило исследовать ущелье Цангпо, опасаясь, что участников экспедиции могут убить «агрессивные племена на границе Тибета и Ассама». В итоге исследовательскую группу Роулинга усилили двумя выдающимися людьми: лейтенантом Фредериком Бейли – военным, который вошел в историю как шпион, и уже упомянутым Чарльзом Райдером, который впоследствии занял пост генерального геодезиста Индии и много сделал для организации экспедиций на Эверест в 1921–1924 годах.

Особенно увлекал Янгхазбенда маршрут, которым он предложил следовать к верховьям Цангпо. Этот путь длиной примерно в 1,5 тысячи километров по неизведанным землям позволял, пусть на расстоянии, рассмотреть куда более труднодоступную цель, чем Лхаса, объект более чистый по природе и более опасный, который почти 20 лет манил его как исследователя. Впервые Янгхазбенд увидел Эверест из Дарджилинга, и оттуда он показался ему совсем небольшой горой – белым выступом на горизонте, который затмевала собой великолепная Канченджанга. В Читрале в 1893 году Янгхазбенд и Чарльз Брюс обсуждали возможность восхождения на Эверест с юга с подходом по территории Непала. Но до первой дипломатической миссии Янгхазбенда в Кампа-Дзонг в 1903 году, за год до вторжения в Тибет, ни один англичанин не осмеливался проникнуть за Гималайский хребет[29]. За исключением пандита Хари Рама, который в 1871 году тайно прошел из Шигацзе в Ньялам, на границу с Непалом, и, возможно, смог взглянуть на Эверест из долины Тингри, ни один британец никогда не видел гору с севера.

Янгхазбенду повезло стать одним из первых морозным утром 19 июля 1903 года. В тот день он проснулся в тени крепости Кампа-Дзонг. Палатка стояла на голом участке земли, по соседству росли лишь несколько жестких пучков полыни. Накануне прошли дожди, и к моменту его прибытия весь лагерь окутал туман. Но теперь воздух был кристально чист, и Янгхазбенд рассмотрел далеко на юго-западе «позолоченную рассветными лучами верхнюю часть Эвереста – устремившийся ввысь белый пик без единого пятнышка». В тот миг, вспоминал он позже, гора стала знаком судьбы, а ее вершина – символом духа.

Первым англичанином, попавшим в Лхасу в 1811 году, стал китаист и врач Томас Мэннинг, который удостоился нескольких аудиенций у Далай-ламы IX.

Джон Клод Уайт, тоже находившийся в тот день в Кампа-Дзонге, сделал панорамный снимок на широкоформатную камеру. Фотография хранится в коллекции Керзона в Министерстве по делам Индии в Лондоне. На переднем плане видны холмы в тени без видимых признаков растительности. Над холмами – облака. А над ними, на непостижимых для человека высотах, вершины Макалу, Чомолонзо и Эвереста, как бы прорывающие линию горизонта.

* * *

Экспедиция Роулинга отбыла из Гьянцзе 10 октября 1904 года и направилась на северо-запад от главного хребта Гималаев, чтобы выйти к реке Цангпо в районе Шигацзе, второго по величине города Тибета, где находится монастырь Ташилунпо – резиденция Панчен-ламы и где в то время проживало около 4,5 тысячи монахов. После аудиенции у Панчена и нескольких дней, потраченных на закупку меховой одежды, толстых шерстяных одеял и новых вьючных животных, экспедиция в составе 35 человек на 44 пони в сопровождении сотни вьючных животных и достаточного числа погонщиков выступила из Шигацзе 16 октября.

Через четыре дня отряд достиг Лхацзе – крепости и монастыря, расположенных на скалистом уступе над широкой равниной и охраняющих с запада подступы к сердцу Центрального Тибета. Здесь участники разделились. Бейли и еще один офицер, капитан Вуд из Королевских инженерных войск, с тяжелой поклажей и караваном отправились по традиционному торговому пути, который на протяжении примерно 250 километров шел параллельно реке, но значительно севернее. Роулинг и Райдер решили налегке продвигаться на запад по орографически правому берегу Цангпо. Путь был сложным, порой приходилось пробираться на высоте 60 метров над водой по скальным уступам, слишком узким для груженого пони. Три дня они шли этим опасным берегом и лишь иногда могли передохнуть, когда попадались изолированные между длинными участками скал и льда зеленые долины. После монастыря Руже, расположенного на краю крутого обрыва над рекой, путь преградили отвесные скалы, преодолеть которые не представлялось возможным, и англичане повернули на юг, в низменность со множеством заболоченных лугов, на которых паслись многочисленные стада яков и овец. Здесь на господствующих высотах виднелись руины башен и крепостей, разрушенных армией гуркхов в ходе непальско-тибетской войны полвека назад.

Ранним утром 27 октября Роулинг с Райдером, проведя ночь на высоте около 600 метров над рекой под сильным и холодным ветром, быстро свернули лагерь и по глубокому снегу поднялись на перевал Кура-Ла высотой 5456 метров, с которого видна равнина Тингри. Они остановились на перевале, а потом решили пройти выше по крутому склону, с верхней точки которого открывался отличный вид на юг. Утро выдалось морозным и ясным, и с вершины с расстояния примерно в 100 километров просматривалась во всем великолепии и дикости центральная часть Гималайского хребта. Доминировала по высоте лишь одна гора, и даже мысли не возникало об ошибке – северная стена Эвереста, никогда прежде не виденная европейцами с этого ракурса, отвесная и настолько страшная, что даже с такой дистанции увиденное заставило Роулинга содрогнуться.

«Сверкающий Эверест возвышается на тысячи метров, словно гигант среди пигмеев. Он примечателен не только высотой, но и совершенством формы. Ни одна соседняя вершина не бросает вызов его превосходству. От подножия горы во все стороны расходятся холмы, на севере опускающиеся до равнины Тингри, лежащей на 4,5 километра ниже. На востоке и западе видны другие великие горы, каждая из которых прекрасна, но все равно не сравнится величием с Эверестом. Невозможно описать его колоссальную высоту, ослепительную белизну и подавляющие размеры, потому что нет соответствующего мерила», – писал он.

Ветер дул сильный, оставаться долго на Кура-Ла не стоило, и вскоре англичане пошли вниз, достигнув в итоге узкого ущелья – буквально расщелины в скалах. Ущелье тянулось многие километры, но все же вывело их на равнину Тингри, где путешественники оказались только в сумерках. На следующий день заболел повар Роулинга, и пришлось на сутки задержаться. Райдер воспользовался возможностью и отправился на юг по обширным травянистым просторам, простирающимся до подножия Гималайского хребта. В тот день он вновь увидел Эверест. В разреженном воздухе гора казалась ближе, чем на самом деле. Вероятно, Райдер находился от нее в 80 километрах – достаточно близко, чтобы рассмотреть ведущие к высшей точке гребни и рассказать Роулингу, что, по всей видимости, на вершину можно взойти, если удастся проложить маршрут по нижним склонам, скрытым от его взора. С этого момента Роулинг поклялся себе вернуться и найти подступы к горе и место, откуда можно начать восхождение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ютландия – полуостров, разделяющий Балтийское и Северное моря. В начале лета 1916 года у северо-западной оконечности полуострова произошло Ютландское сражение между английским и германским флотами – крупнейшая морская битва Первой мировой. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Джеффри Кейнс (1887–1982) – британский хирург и писатель, основатель Лондонской службы переливания крови. После Первой мировой опубликовал книгу «Переливание крови» – первую на эту тему в Великобритании.

Джон Мейнард Кейнс (1883–1946) – английский экономист, основатель кейнсианского направления в экономической науке, брат Джеффри Кейнса.

Котти Сандерс (1889–1974) – английская писательница, работавшая под псевдонимом Энн Бридж, альпинистка, партнер Мэллори по восхождениям и автор мемуаров о нем.

Дункан Грант (1885–1978) – шотландский художник, член Блумсберийского кружка – элитарной группы английских интеллектуалов 1910–1920-х и начала 1930-х годов, объединенных сложными семейными, дружескими, творческими отношениями.

Роберт Грейвс (1895–1985) – британский поэт, романист и литературный критик.

Джордж Тревельян (1876–1962) – английский историк.

Вернуться

3

Немецкие воинские формирования у Ипра состояли в основном из недоучившихся студентов и выпускников гимназий.

Вернуться

4

В тот день немецкая армия распылила 168 тонн хлора. 12 июля 1917 года немцы также в окрестностях Ипра впервые в истории применили против англо-французских войск горчичный газ, впоследствии получивший название иприт.

Вернуться

5

Ныне наиболее крупная по территории и самая восточная из Атлантических провинций Канады.

Вернуться

6

Auld Lang Syne (буквально «Старое доброе время») – шотландская песня на стихи Роберта Бёрнса, написанная в 1788 году. Известна во многих англоязычных странах, поется при встрече Нового года и на различных торжественных мероприятиях.

Вернуться

7

Основоположником маляриятерапии считается австрийский психиатр Юлиус Вагнер Риттер фон Яурег. В 1917 году он с помощью малярийных комаров впервые привил малярию больным, страдавшим прогрессивным параличом. За разработку этого лечения Яурег в 1927 году получил Нобелевскую премию. Он также применял маляриятерапию для лечения сифилиса, нейросифилиса, рассеянного склероза и шизофрении. В 1940-е с изобретением антибиотиков сифилис начали лечить пенициллином. Механизм действия маляриятерапии состоит в том, что высокая температура уничтожает бледную спирохету, вызывающую сифилис.

Вернуться

8

Битва на Сомме – сражение на французском театре военных действий, длившееся с 1 июля по 18 ноября 1916 года на обоих берегах реки Соммы. Одна из крупнейших битв Первой мировой, в которой было убито и ранено более 1 миллиона человек, одно из самых кровопролитных сражений в истории человечества.

Вернуться

9

Лондонский Блиц, или Большой Блиц, – бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года. Хотя целями Блица стали многие британские города, он начался с бомбардировки Лондона, которая продлилась почти два месяца.

Вернуться

10

Траншейная (окопная) стопа – сезонное заболевание, разновидность отморожения, суть которого заключается в поражении ступней ног из-за продолжительного воздействия на них холода и сырости. В тяжелых случаях приводит к некрозу тканей.

Вернуться

11

Битва при Лоосе проходила с 25 сентября по 8 октября 1915 года. Для войск Великобритании это была самая крупная операция в 1915 году. Одновременно она стала боевым крещением так называемой Армии Китченера – подразделений, набранных из сотен тысяч молодых добровольцев уже после начала войны. Британцы в этой битве потеряли до 50 тысяч убитыми и ранеными.

Вернуться

12

В Англии была распространена покупка патентов на офицерский чин в пехоте и кавалерии. Однако чины стоили дорого, поэтому такое продвижение по службе могли позволить себе только состоятельные люди. При получении нового звания старый патент надо было продавать и покупать новый.

Вернуться

13

В реалиях того времени принудительный призыв в британскую армию был невозможен, поэтому объявили кампанию по набору добровольцев. Генералы считали, что люди охотнее будут воевать плечом к плечу с теми, кого знают, то есть с коллегами, друзьями или соседями, и оказались правы. Подразделения из таких новобранцев получили название «батальоны приятелей». Они формировались по принципу общего работодателя (Трамвайный батальон Глазго), этнических и культурных связей (Тайнсайдские ирландские батальоны) и даже совместного времяпрепровождения (Батальоны спортсменов).

Вернуться

14

Окс (Оксус), Оксос – латинское и греческое название Амударьи.

Вернуться

15

Дурбар (перс. аудиенция, зал, царский двор, резиденция монарха). В средневековых мусульманских государствах так назывался совет знати при монархе, этим же термином обозначался торжественный прием. Проводя дурбары, британцы следовали традиции Великих Моголов, правивших Индией до них.

Вернуться

16

На Дурбаре имелось собственное почтовое отделение со своими марками, телефоном и телеграфом, больница, суд, полиция, для которой сшили особую униформу. Была отчеканена специальная медаль Дели Дурбар. Прибывшие на коронацию правители всех индийских княжеств со своими свитами продемонстрировали величайшую коллекцию драгоценностей.

Вернуться

17

Политические агентства – в рассматриваемый период времени административные единицы на северной и западной периферии Британской Индии. Политические агенты являлись представителями вице-короля в подконтрольных им регионах.

Вернуться

18

Невозможно установить, кто все же первым задумался о восхождении на Эверест. Янгхазбенд в своих мемуарах утверждает, что эту идею подал Брюс. Но Брюс в своих мемуарах сообщает, что автор идеи – Янгхазбенд.

Вернуться

19

Существует четыре основных школы тибетского буддизма – ньингма, кагью, сакья и гелуг. Школа сакья известна в первую очередь политической активностью в плане успешных попыток объединения Тибета в единое теократическое государство. Позднее на передний план выдвинулась школа гелуг, игравшая важнейшую роль в политике Тибета и близлежащих стран.

Вернуться

20

Эта конвенция стала еще одним неравноправным договором, навязанным Цинскому Китаю Англией начиная с 1842 года. Английскому правительству предоставлялось право послать экспедицию в провинцию Юньнань, кроме того, в течение пяти лет Англия могла направлять туда своих должностных лиц для надзора и регулирования юньнаньско-бирманской торговли. Также Лондон получил право посылать представителей для наблюдения за условиями британской торговли в Сычуани. Специальная статья к конвенции давала Англии право отправить из Китая «научную экспедицию» в Тибет, а оттуда в Индию. Этот документ стал своего рода полупризнанием Цинами особых интересов Англии в Тибете.

Вернуться

21

Ртуть требовалась для создания искусственного горизонта – плоской зеркальной поверхности, используемой при астрономических наблюдениях.

Вернуться

22

Агван Лобсан Доржиев (1853–1938) – бурятский буддийский лама, ученый, дипломат, религиозный и общественный деятель России, Тибета и Монголии. Был сторонником сближения Тибета и Российской империи. Инициировал постройку первого в Европе буддийского храма в Санкт-Петербурге. В числе семи высших ученых лам состоял при Далай-Ламе XIII, обучая его буддийской философии и литературе. Доржиев несколько раз удостоился аудиенции у Николая II, создал буддийское духовное училище и академию в Калмыкии, основал несколько дацанов и школ в Калмыкии и Бурятии. После революции 1917 года продолжил общение уже с советскими властями, в частности с Лениным и Луначарским. В ноябре 1937 года Доржиев был арестован. Умер в тюремной больнице НКВД.

Вернуться

23

Экай Кавагучи (Кавагути) (1866–1945) – японский буддийский монах, прославившийся двумя путешествиями в Тибет (в 1900–1902 и в 1913–1915 годах) и четырьмя в Непал (1899, 1903, 1905 и 1913 годах). Стал первым в истории японцем, посетившим эти страны. Негативно относился к влиянию Доржиева на Далай-ламу, о чем британская разведка знала. Кроме того, известно, что во время пребывания Кавагучи в Лхасе столицу Тибета посещал представитель японской разведки.

Вернуться

24

Горы Чанбайшань (буквально «Длинная белая гора») – крупный хребет в Восточной Азии, простирающийся от северо-восточных китайских провинций через границу Китая в КНДР. Высочайшая вершина – гора Пэктусан высотой 2744 метра, на которой находится Небесное озеро, самое высокое вулканическое кратерное озеро в мире. Описание гор Чанбайшань сделали французские иезуиты Жан-Батист Режис, Пьер Жарту и Ксавье Эренбер в начале 1700-х годов. Режис участвовал в создании первых географических карт Китая и Кореи.

Вернуться

25

Пионер – солдат, решающий инженерные и строительные задачи. Аналог военного инженера. Пионеры входили в состав артиллерийских, пехотных, инженерных частей. Основная их задача – помощь в строительстве дорог, мостов, полевых укреплений и военных лагерей.

Вернуться

26

Перед битвой ламы выдали бойцам амулеты, уверяя, что они защитят их от бед и отведут английские пули. Твердо веря в силу этих амулетов, тибетцы на первых порах поражали британских солдат своим бесстрашием.

Вернуться

27

Пенлоп – название руководителя провинции в Бутане. До объединения государства под властью короля в 1907 году пенлопы контролировали отдельные части страны. Титул Тонгса-пенлопа, то есть руководителя главной бутанской провинции, носил Угьен Вангчук, ставший королем вновь объединенного Бутана. Вангчук в силу происхождения, единой веры и ряда других особенностей накоротке общался с Далай-ламой и состоял с ним в переписке, когда его святейшество бежал в Монголию. Поэтому Вангчук смог выступить посредником между тибетцами и британцами – обе стороны доверяли ему. Впоследствии король продемонстрировал политическую прозорливость, застраховав Бутан от региональных конфликтов и политического противостояния: в 1910 году он подписал договор, которым обязался консультироваться с Британской Индией относительно своих отношений с третьими странами.

Вернуться

28

Британцы действительно оказались плохо подготовлены к восприятию культуры, совершенно отличной от их собственной. Например, когда солдаты Янгхазбенда вошли в Лхасу, жители встретили их аплодисментами. Нападавшие думали, что местное население приветствует их как освободителей, но на самом деле, хлопая в ладоши, тибетцы изгоняли злых духов. По воспоминаниям одного из первовосходителей на Эверест в 1953 году Тенцинга Норгея, англичане изначально воспринимали одну из известнейших тибетских мантр «Ом мани падме хум» (один из переводов звучит как «О драгоценность, сияющая в цветке лотоса») как фразу «O, money, penny, hum» («О, деньги, пенни, звон») и удивлялись, почему тибетцы такие меркантильные. Многомужество в Тибете обусловливалось чисто экономическими причинами.

Вернуться

29

Впервые британцы побывали в Тибете в 1774 году. Так называемая Миссия Джорджа Богля была направлена первым английским генерал-губернатором Индии Уорреном Гастингсом с целью установления официальных дипломатических отношений. Посланцы попали в Тибет через Бутан по официальному приглашению Панчен-ламы III. Гастингс при этом отмечал, что миссия предпринимается «без перспектив получения непосредственной выгоды» и что он «далеко не уверен в успехе дела». И действительно, успех миссии оказался незначительным, несмотря на то что англичане провели в Тибете не одну неделю и были несколько раз приняты Панчен-ламой. Подробнее об этом событии см. книгу А. Постникова «К истории первого английского посольства в Бутан и Тибет (1774–1775 гг.). Джордж Богль и его Меморандумы».

Вернуться