Бетина Антон
Нацисты в бегах. Как главный врач Освенцима и его соратники избежали суда после жутких экспериментов над людьми

© 2023 by Betina Anton

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

Посвящается Пабло и Хелен

Пролог
Как похоронить тело под вымышленным именем

Бертиога, Бразилия. Февраль 1979 года

Стоял прекрасный полдень, и Питер еще не выходил из дома. Он держал двери и окна закрытыми почти все время, несмотря летнюю духоту [1]. Соседи толком не знали, кто находится внутри, – Питер был очень замкнутым и не любил незнакомцев. Он приехал один из Сан-Паулу накануне, после утомительной поездки на автобусе по извилистым дорогам и долгой паромной переправы. Его уже ждали друзья – Вольфрам и Лизелотта Боссерт с детьми. Старик обожал их: Андреасу было двенадцать, а Сабине – четырнадцать. И все же он некоторое время колебался, прежде чем принять приглашение провести с ними время в Бертиоге; говорил им, что устал. Он согласился поехать только потому, что считал, что его жизнь уже подошла к концу [2]. В последнее время он стал раздражительным, нервным, а перед поездкой поссорился с Эльзой, своей бывшей служанкой: она не отвечала взаимностью на его чувства. Еще одна причина расслабиться в этот жаркий полдень. Питер решил покинуть летний домик и искупаться в море. Вся семья Боссерт сопровождала его на пляже. Они были так близки, что, казалось, их связывали кровные узы. Он знал детей с самого рождения, и вся семья звала его дядей Питером или просто дядей.

Все пятеро свободно говорили по-португальски, однако предпочитали общаться на родном немецком языке. Дядя Питер был родом из Баварии на юге Германии, Вольфрам и Лизелотта Боссерт – из Австрии. Они уже были женаты, когда, увлеченные ботаникой, в 1952 году решили приехать в Бразилию – Лизелотта всегда особенно любила красоту растений и вылазки на природу. К тому же в Бразилии существовало большое немецкое сообщество, способное помочь им открыть двери в незнакомой стране. Они покинули Европу во времена холодной войны, опасаясь нового вооруженного конфликта на континенте. В то время в Австрии, все еще оккупированной союзными войсками, царила атмосфера неопределенности, не говоря уже о том, что страна находилась рядом с железным занавесом – невидимой линией, разделяющей капиталистический и коммунистический миры. Ко всему этому добавлялось еще и то, что Лизелотта и Вольфрам всего несколько лет назад пережили Вторую мировую войну и считали, что второй раз они с чем-то подобным уже не справятся.

Ночные бомбардировки союзниками Граца, второго по величине города Австрии, в котором жила Лизелотта, привели к тому, что ее сердце, как она говорила, стало «неровным». С тех пор и до конца жизни она чувствовала, что ее сердцебиение никогда не вернется в норму. Когда Адольф Гитлер вторгся в Польшу и начал войну, она была одиннадцатилетней школьницей. Этот конфликт перевернул ее мир с ног на голову. Ее дяди погибли, сражаясь за Третий рейх[1]. Вольфрам тоже воевал в немецкой армии, но так и не поднялся выше шарфюрера, эквивалента младшего офицера в военной иерархии. Дядя Питер поднялся гораздо выше, и Вольфрам восхищался им за это: он дослужился до звания гауптштурмфюрера, соответствующего капитану. Более того, он входил в состав страшного СС – или Шуцштаффеля – специального подразделения, созданного для обеспечения безопасности лидеров нацистской партии и ставшего элитной группой с собственной армией.

Однако всемирную известность годы спустя дяде Питеру принесла не служба в СС или на фронте, а его врачебная деятельность в лагере смерти Освенцим. По-настоящему его звали Йозеф Менгеле, чего тогда никто не мог знать.

Об этом не стоило говорить в присутствии других людей, особенно детей, которые понятия не имели о темном прошлом дяди Питера. В тот момент важно было добраться до моря. Пляж находился в тысяче футов от дома, который семья Боссерт снимала каждое лето у другой австрийки, Эрики Вицек, называвшей себя ярой антинацисткой. Она не имела ни малейшего представления о том, кем на самом деле был тот особый гость, которого принимали ее арендаторы.

В конце 1970-х годов Бертиога была изолирована от остального мира, и, чтобы до нее добраться, требовалось терпение. Попасть туда можно было через остров Санто-Амаро в Гуаруже, где находилась паромная переправа через канал. Это короткое путешествие могло занять несколько часов, в зависимости от расписания паромов, что, однако, не отпугивало многих европейцев, которые жили в Бразилии и наслаждались побережьем во время отпуска. Помимо австрийцев, летние домики здесь были у немцев, швейцарцев, итальянцев, венгров и французов. Это была возможность отдохнуть в приятном и спокойном месте. Машины оставляли незапертыми, окна и двери домов были открыты – никаких забот, в отличие от жизни в Сан-Паулу или в соседнем Гуаруже с его модными пляжами и гораздо более дорогой недвижимостью. Многие отдыхающие любили, пользуясь тишиной, часами ловить кефаль, которой, как описал Ганс Штаден более четырехсот лет назад, в Бертиоге было много. Немецкий исследователь был первым, кто в XVI веке опубликовал книгу о красотах и опасностях этого региона, где в основном проживали представители коренного населения. Штаден, безусловно, говорил исходя из личного опыта, ведь он оказался в плену у индейцев-каннибалов из племени тупинамба и едва избежал попадания в котел. В те долгие летние сезоны еще одним любимым развлечением были карточные игры. По крайней мере раз в неделю группа европейцев разных национальностей собиралась вместе, чтобы поиграть, и уже тогда ходили слухи, что в этом районе скрываются нацисты[2].

Главный пляж Бертиоги, Энсеада, совсем не напоминал Лазурный берег. Море было почти коричневым – эффект, вызванный разложением богатой растительности Атлантического леса, покрывающего всю прибрежную территорию. Туристов не смущал оттенок воды, которая издалека казалась грязной, очарование этого места заключалось в другом: море было пригодно для купания, в отличие от многих пляжей на побережье Сан-Паулу. При достаточном везении оно превращалось в идеальный бассейн для детей, но в другие дни могло быть неспокойным, и в период отпусков спасатели нередко сообщали о случаях утопления. Длинный пляж, протяженностью более семи миль, с широкой полосой песка, идеально подходил для игры в футбол, чем и занималась компания мужчин в ту среду.

Пока мяч катался по песку, семья Боссертс и дядя Питер зашли в воду. Морское течение вскоре стало затягивать, и Лизелотта предпочла пойти с детьми на мелководье. Дядя Питер плавал очень хорошо, но в тот день Андреас увидел, как он поднимает руку, прося о помощи, – он тонул. Лизелотта подумала, что у него случился удар. Вольфрам бросился ему на помощь, но старик уже задыхался, когда ему удалось до него доплыть. Андреас побежал на пляж за пенопластовым поплавком для дяди; другие тоже пытались помочь: двое спасателей с единственного поста на пляже, находившегося на расстоянии более четверти мили от места происшествия, прибежали на движение. Вольфрам уже успел вытащить дядю туда, где вода была всего по пояс, но до берега было еще далеко, и спасателям пришлось доставать их обоих. Они принялись делать наружный массаж сердца, пытаясь реанимировать Питера, потерявшего сознание, но было поздно. Он умер.

Кто-то вызвал скорую помощь, и прибывшие на место медики сообщили очевидное: сделать уже ничего нельзя[3]. Лизелотта в отчаянии обняла тело Питера и не хотела его отпускать[4]. Ее мужу тоже было плохо, ведь он сам чуть не утонул, пытаясь спасти друга. Скорая помощь увезла Вольфрама в больницу, а Лизелотта осталась на пляже с мертвым мужчиной. Спасатели составили рапорт и вызвали военную полицию. Капрал Эспедито Диас Ромау, высокий, крепкий чернокожий мужчина, в тот день возглавлял полицейский участок Бертиоги. Иронично, что именно он должен был зафиксировать смерть Менгеле, который говорил, что боится чернокожих людей, и заявлял, что «рабство никогда не должно было закончиться» [3].

Прибыв на пляж, капрал Диас Ромау встретился с взволнованной Лизелоттой, которая рассказала ему о смерти своего дяди. Полицейский попросил предъявить документы покойного, но они остались в пляжном домике. Она сходила туда и вернулась с удостоверением личности иностранца, в котором значилось имя Вольфганг Герхард, родившийся в Лейбнице, Австрия, 3 сентября 1925 года. Документ принадлежал пятидесятитрехлетнему мужчине. Телу, лежащему на пляже, на самом деле было шестьдесят семь, но молодой полицейский не заметил эту разницу в четырнадцать лет. Получив документ, он составил рапорт, ничего не заподозрив. Единственное, что бросилось ему в глаза,– это национальность: австриец[5]. Лизелотта дала ему адрес собственного дома в Сан-Паулу, как будто дядя жил с ней. Капрал Диас, до этого момента мало что слышавший о нацизме и холокосте, просто записал подробности, чтобы передать в полицию и пожарную службу. Для него это была просто бюрократическая процедура – сообщить о несчастном случае, который он описал как «внезапное недомогание, приведшее к утоплению». Диас запросил служебный автомобиль, чтобы отвезти тело в Институт судебной медицины в Гуаруже, но до его прибытия покойный остался лежать на песке, полуголый, в одних шортах. Какая-то женщина поставила рядом с мертвецом зажженную свечу. Матери увели детей с пляжа, чтобы они не видели этой сцены. Машина не спешила приезжать этим поздним вечером.

Капрал Диас Ромау остался с Лизелоттой. Она почти все время держала голову, не отрывая взгляда от тела, и старалась говорить с полицейским как можно реже. Наблюдавшим за происходящим это казалось нормальным поведением человека, только что потерявшего близкого друга, однако мысли Лизелотты занимала не только печаль: перед ней стояло несколько практических вопросов. Ей нужно было быстро придумать, что делать.

Лизелотту беспокоило не только то, что дети ушли ночевать к малознакомой соседке, а муж попал в больницу: она знала, что тело рядом с ней принадлежит одному из самых разыскиваемых в мире военных преступников.

Раскроет ли она теперь личность человека, которого так долго укрывала? Каковы будут последствия для нее и ее детей? Ей предстояло разобраться со всеми этими вопросами и сомнениями, не вызывая подозрений.

Первым решением было придерживаться версии, что погибший – Вольфганг Герхард, как указано в удостоверении личности. Если она откроет правду, то никак не сможет доказать свои слова, ведь имя и информация в документе являлись подлинными. Поддельной была только фотография. Оригинальный снимок Вольфганга был аккуратно удален, а на его месте появилась фотография Менгеле, к тому времени уже пожилого человека с большими усами. Его настоящее имя было хорошо известно и не могло появиться на удостоверении личности, не привлекая внимания. По бразильским документам не существовало ни Йозефа Менгеле, ни дяди Питера; был только Вольфганг Герхард, австрийский друг, который, собственно, и познакомил старого нациста с семьей Боссерт. Перед возвращением в Австрию он отдал ему все бразильские документы, решив, что в Европе они ему больше не понадобятся, в отличие от Менгеле, которому было важно остаться в тени. Лизелотта решила действовать практично. Она хотела покончить с этим и решила «действовать по обстоятельствам», как она сказала Федеральной полиции много лет спустя[6].

Уже рассвело, когда медики приступили к изучению трупа в Институте судебно-медицинской экспертизы. Дежурный врач, Жайме Эдсон Андраде де Мендонса, установил, что причиной смерти стала «асфиксия вследствие погружения в воду», то есть утопление. Он не посчитал нужным проводить вскрытие или выяснять личность и возраст погибшего. Для коронера четырнадцать лет не имеют особого значения при осмотре в этом возрастном диапазоне. Главное – это сохранность тела, то есть то, насколько хорошо покойный заботился о своем здоровье при жизни. Кроме того, под воздействием воды ткани сморщиваются, и это еще одна причина, по которой разница в возрасте могла остаться незамеченной. Доктор Хайме не стал разбираться. Он просто поверил удостоверению, предъявленному Лизелоттой, и подписал свидетельство о смерти.

Измученная Лизелотта позаботилась о каждой детали, как будто умер член ее семьи. Она нашла одежду для покойника: брюки, пояс, рубашку, туфли и носки. Она настояла на том, чтобы похоронный помощник оставил руки лежать вдоль тела – об этом просил сам Менгеле. Он говорил, что чувствует себя солдатом, и просил упокоить его так, будто он стоит в строю. Странная просьба, ведь в Бразилии было принято хоронить умерших со сложенными на груди руками, но сдержанный чиновник согласился на это без возражений [4].

Между тем оставался один вопрос: каким будет конечный пункт назначения тела? Так как Лизелотте не с кем было это обсудить, изначально она думала о кремации. Это было бы удобно, так как огонь уничтожил бы все следы, которые могли бы раскрыть истинную личность покойного. Но это было невозможно, поскольку на процедуру было необходимо разрешение близкого родственника.

Она вспомнила, что настоящий Вольфганг Герхард поручил им с мужем похоронить его дядю в Эмбу, на окраине Сан-Паулу, если он умрет в Бразилии. Вольфганг купил место для своей матери на кладбище Розарио, где было похоронено много немцев, и на участке для захоронения еще оставалось место. Сам он могилой пользоваться не стал, так как собирался вернуться в Австрию. Помимо того, что Вольфганг оставил Менгеле свои документы, он хотел позаботиться и о его погребении, поскольку всегда чувствовал ответственность за заботу о своем друге. Лизелотта помнила об этом и не сомневалась, что для Менгеле это будет лучшим вариантом.

Тело отдали следующим утром. Работница похоронного бюро забрала гроб, чтобы отвезти его на кладбище, находившееся более чем в шестидесяти милях. Лизелотта, одетая в темную вельветовую блузку, несмотря на летнюю погоду, поехала с ней. Во время пути она жаловалась на местами непроходимую дорогу[7]. Когда они наконец прибыли на кладбище Розарио, Лизелотта подошла к администратору и спросила о месте, купленном Вольфгангом Герхардом.

Джино Карита, ласковый итальянский иммигрант, указал местоположение могилы и попросил предъявить свидетельство о смерти. Когда он прочитал, что покойный – сам Герхард, ему захотелось открыть гроб, чтобы попрощаться. Джино познакомился с австрийцем несколькими годами ранее, когда его наняли для строительства небольшой стены и изготовления бронзовой таблички с датами рождения и смерти матери Герхарда, Фридерики. Австриец несколько раз приходил навестить могилу, а в последний раз сказал администратору, что отправляется в путешествие, но не сказал куда, и больше они не виделись. Перед уходом он добавил, что рядом с его матерью может быть похоронен «старший родственник». Джино не мог поверить, что Вольф, как он его называл, вернулся в гробу. Итальянец попытался открыть его, но Лизелотта тут же изобразила истерику. Она разрыдалась и сказала, что он не может этого сделать, потому что мужчина утонул и был обезображен, – только так она могла остановить Карито. Открыв гроб, он бы сразу заметил, что внутри находится не тот человек, и у нее были бы неприятности. После небольшого переполоха два работника кладбища вырыли могилу. Согласно воспоминаниям одного из них, при погребении присутствовала только Лизелотта. После того как эта быстрая, простая и одинокая церемония завершилась, она наконец смогла вернуться домой и снова увидеть своих детей. А главное, тайна, которую она хранила десять лет, теперь была похоронена в могиле Вольфганга Герхарда.

Лизелотта была уверена, что поступает правильно. Ее дети не смогут выдержать тот груз, который ляжет на плечи всех членов семьи, если личность дяди Питера будет раскрыта. «Молчание – лучший выход», – думала она. Будучи католичкой, она верила, что Бог всегда поможет ей, потому что считала своим единственным преступлением помощь другу, которого воспринимала как ученого, а не врача-изувера, отправившего тысячи людей на смерть в газовых камерах Освенцима и мучившего своими экспериментами невинных женщин и детей, не проявляя при этом никаких угрызений совести. Убийца умер, наслаждаясь отдыхом на пляже в летний день, так и не представ перед судом за совершенные им преступления.

Глава 1
Расследование опасного дела

Одно из моих самых ранних детских воспоминаний связано с школьной учительницей. Она была не просто учительницей, хоть и выглядела как многие другие. Стройная Танте Лизелотта с европейскими чертами лица носила химическую завивку на голове – популярную у женщин прическу в 1980-х годах. Никто из школьников не называл ее тетей, как это обычно принято в младших классах в Бразилии, только немецким эквивалентом «Танте». Это был один из обычаев той школы – немецкого островка в самом центре Санто-Амаро в Сан-Паулу. Она говорила с нами, детьми, на смеси португальского и немецкого, что было мне очень близко, потому что так разговаривали у нас дома. Холодными утрами мама отправляла меня на занятия в пижамных штанах под одеждой. Когда всходило солнце и мне становилось жарко от игр и веселья, именно Танте Лизелотта помогала мне раздеться. Помню, когда мне не хотелось в чем-то участвовать и я пряталась под ее партой в нашем классе; помню огромные окна, через которые было видно сад. У меня много других воспоминаний о тех годах: как мы свободно бегали по траве; маленькие красные цветы, внутри которых, как говорили, был мед, – я любила их сжимать; низкие деревянные ворота и розовые кусты азалии, отделявшие нас от остальной части школы и «взрослых» учеников. В этой маленькой вселенной я чувствовала себя в безопасности.

Однако в один прекрасный день все изменилось. Танте Лизелотта внезапно исчезла посреди семестра без всякого прощания. Другая женщина, не помню точно кто, заменила Танте Лизелотту, и на этом все. Мне было всего шесть лет, и внезапная потеря учительницы потрясла меня. Почему она больше не приходит? Что случилось? В шумихе, которую подняли вокруг этой темы взрослые, чувствовалась какая-то серьезность. Я не знала, в чем именно дело, но, будучи ребенком, понимала, что что-то не так.

Только став взрослой, я узнала, что Танте Лизелотте, которой родители доверяли нас каждое утро, оказывала покровительство самому разыскиваемому нацистскому преступнику того времени, Йозефу Менгеле. На протяжении десяти лет моя учительница принимала беглеца в своем доме в районе Бруклин, недалеко от школы в Южной зоне Сан-Паулу. По выходным она ездила с ним и его семьей на ферму в Итапесерику-да-Серра и на пляж в Бертиогу. Однажды она даже проводила его до школьных ворот во время «Феста Жунина», традиционного бразильского фестиваля в июне, и никто даже не заподозрил, что человек, одетый в красивую шинель и фетровую шляпу европейского образца, – старый нацист. Лизелотта представила его директору как друга семьи – этот жест не вызвал подозрений в школе, где училось много представителей немецкой общины. Практически у каждого были родственники из Германии, Австрии или Швейцарии. Именно Лизелотта похоронила Менгеле под ложным именем на кладбище Эмбу в 1979 году, чтобы никто не узнал о нем даже после смерти. Таким образом она помешала властям, охотникам за нацистами и жертвам, добивавшимся справедливости.

Более шести лет Лизелотта считала, что буквально похоронила прошлое и оставила его позади. Она занималась своими обычными делами, обучая маленьких детей в немецкой школе. Однако в июне 1985 года тайна неожиданно раскрылась, и ее жизнь перевернулась с ног на голову. Просто уходом из школы дело не ограничилось – бывшую учительницу стали недолюбливать, она получала анонимные угрозы по телефону, и ее несколько раз вызывали в Федеральную полицию Бразилии для дачи показаний. Ей были предъявлены обвинения в трех преступлениях: сокрытие беглеца, дача ложных показаний и использование поддельного документа.

По крайней мере восемнадцать из тридцати четырех лет, которые Менгеле прожил в подполье после окончания Второй мировой войны, он провел в Бразилии, причем последние десять – под защитой Лизелотты и ее мужа.

За все это время она ни разу всерьез не задумывалась о том, чтобы передать его властям. Конечно, если бы она призналась в этом Федеральной полиции, у нее возникли бы проблемы. Поэтому она предпочла разыграть из себя жертву и сказать, что боялась рассказать властям о присутствии Менгеле в Бразилии из-за поступавших в ее адрес угроз. Люди, связанные с нацистским врачом, якобы говорили ей, что она не должна открывать рот, если хочет защитить своих детей. Возможно, в этом есть часть правды, но в глубине души Лизелотта считала, что не сделала ничего плохого, приютив разыскиваемого по всему миру нацистского преступника. По ее мнению (и по ее собственным словам), она хотела «от всего сердца» помочь человеку «в беде», другу.

Однако Менгеле, конечно, не был просто «другом». Согласно ордеру на арест, выданному Франкфуртским судом, он скрывался от немецкого правосудия и был виновен в бесчисленных убийствах. Правда, Менгеле вошел в жизнь Лизелотты под чужим именем, так что поначалу она не могла знать, кто он такой. Когда его истинная личность стала ей известна, было уже слишком поздно: они стали друзьями, и вся ее семья к нему привязалась. Тот факт, что ее друг оказался военным преступником, не повредил их отношениям, совсем наоборот. Лизелотта оставалась верна ему до конца.

Ее муж, Вольфрам, рассказал полиции, что Менгеле знал, что его ищут по всему миру за преступления, совершенные им в период с мая 1943 по январь 1945 года – почти год и восемь месяцев, в течение которых он работал врачом в концентрационном лагере Аушвиц (Освенцим). Однако, вопреки мнению многих, он никогда не был главным врачом этого огромного комплекса смерти. Эта должность принадлежала доктору Эдуарду Виртсу, отвечавшему за всю медицинскую деятельность в крупнейшем нацистском концлагере. Комплекс был настолько велик, что его разделили на три подлагеря: Освенцим I (главный лагерь, или Штаммлагер), Освенцим II (Биркенау) и Освенцим III (Моновиц). Вначале доктора Менгеле назначили главным в «цыганском лагере»[8]. Когда весь «цыганский блок» был уничтожен, а почти три тысячи мужчин, женщин и детей отправлены в газовые камеры, его поставили главным врачом в Биркенау.

Одной из главных обязанностей Менгеле как «лагерарцта», или врача концлагеря, был отбор заключенных: одни должны были умереть в газовых камерах, другие были пригодны для работы. Эта задача полностью противоречила основному принципу профессии врача, который заключается в том, чтобы спасать жизни, а не забирать их. Герман Лангбейн, австрийский заключенный, работавший секретарем доктора Виртса, заметил, что такая полная инверсия ценностей вызывала конфликты с совестью у некоторых врачей, особенно у тех, кто серьезно относился к своей профессии и не являлся ярым сторонником нацизма. С Менгеле дело обстояло иначе. Он появлялся на работе даже в свои выходные и не испытывал угрызений совести, отправляя беспомощных людей в газовые камеры. В первую очередь он искал близнецов и людей с генетическими отклонениями (например, карликов), чтобы использовать их в качестве подопытных кроликов в своих экспериментах.

Возможно, именно из-за своего постоянного участия в отборах Менгеле получил прозвище Ангел смерти. Когда он появлялся в бараках, заключенные дрожали от страха, потому что знали, что означает его присутствие: кого-то поведут на убой.

Но всемирную известность Менгеле получил не из-за участия в отборах или своего яркого прозвища, а из-за раскрытия информации о его извращенных экспериментах над людьми. Мир не знал о них вплоть до 1960-х годов, после того как некоторые из выживших жертв доктора не дали публичные показания на двух знаменитых процессах: суде над нацистом Адольфом Эйхманом в Иерусалиме и на так называемом Освенцимском процессе во Франкфурте. С тех пор об опытах Менгеле стало известно больше, и в народном воображении возник образ псевдоученого, способного на все ради улучшения «арийской расы» и ее доминирования в мире.

Этот образ по-разному проявился в американской культуре. Менгеле стал прототипом одного из персонажей книги Айры Левина «Мальчики из Бразилии», вышедшей в 1976 году. Два года спустя она была адаптирована в одноименный фильм, получивший три номинации на премию «Оскар» и собравший звездный состав: Грегори Пек сыграл персонажа Йозефа Менгеле, а Лоуренс Оливье – охотника за нацистами. Позже, в 1986 году, американская треш-метал-группа Slayer превратила «Ангела смерти» в текст одной из своих песен. Спустя десятилетия после освобождения Освенцима Менгеле превратился из палача в зловещий символ поп-культуры.

Вопреки вымыслу и всеобщему мнению, Менгеле не был сумасшедшим псевдоученым-одиночкой. В действительности он пользовался поддержкой ведущего исследовательского учреждения с огромным престижем в Третьем рейхе – Института кайзера Вильгельма в Берлине. Туда он отправлял образцы крови и органов, взятые у узников Освенцима, в том числе у детей. Молодой врач мечтал построить исследовательскую империю и сделать блестящую карьеру после войны. Полный решимости добиться своей цели, он в полной мере пользовался свободой действий, которая была предоставлена ему в концлагере, чтобы совершать зверства во имя науки, защищенный расистской и антисемитской идеологией нацизма и мыслью о том, что все заключенные рано или поздно все равно умрут. Для Менгеле Освенцим был огромным месторождением человеческого материала, который можно было использовать в своих частных исследованиях.

Его список тем для изучения был огромен: нарушения роста, методы стерилизации, пересадка костного мозга, тиф, малярия, нома (болезнь, в основном поражающая недоедающих детей), аномалии тела (например, горбатость и врожденная косолапость), гетерохромия (различие радужных оболочек). Не говоря уже об исследованиях близнецов, число которых росло с 1920-х годов. Кажется, что одному ученому трудно стать экспертом в таком широком спектре вопросов. Как пишет немецкий историк Карола Заксе, это была бессмысленная с научной точки зрения вакханалия чрезмерно самонадеянного человека. Различных направлений исследований Менгеле было недостаточно, и он собирал еврейские скелеты, человеческие эмбрионы и тела мертвых новорожденных.

Истории о жестоких и странных экспериментах Менгеле всегда преследовали меня, тем более когда я узнала о том, что его покрывала моя школьная учительница. На протяжении многих лет меня интриговало, что он сделал и, самое главное, почему. Что скрывалось за таким количеством зла? Помню, как в воскресных телепередачах я видела длинные репортажи об экспериментах над людьми – они всегда шокировали меня, но еще больше меня шокировало то, что такой человек свободно передвигался и жил так близко к моему дому, а моя учительница имела с ним такую тесную связь. Меня всегда интересовало, почему Танте Лизелотта защищала его и что ею двигало.

В Европе и США вышло несколько томов о Менгеле, но ни одна подробная книга о нем не была написана в Бразилии – месте, где он провел больше всего времени в подполье. Будучи журналистом уже более двадцати лет, я решила, что настало время докопаться до сути этой истории. Я начала распутывать жизнь Менгеле по зарубежным книгам, а затем разыскивать документы и близких к нему людей. Несомненно, Танте Лизелотта являлась ключевым персонажем во всей этой истории. Именно она могла лучше всего рассказать мне о том, что произошло за те годы, что Менгеле скрывался в Бразилии. Но где я могла найти ее спустя тридцать с лишним лет после того, как она покинула школу? В интернете ее имя появилось в нескольких статьях за 1985-й – год, когда на кладбище Эмбу был найден скелет Менгеле и дело стало всемирным скандалом, получив большее освещение в иностранной прессе, чем смерть президента Бразилии Танкредо Невеса двумя месяцами ранее. Но после этого след терялся. Она исчезла.

Я решила разыскать старых сотрудников школы, знакомых с Лизелоттой. Бывшая учительница, которая обычно была очень добра и мила со мной, даже не ответила на мое сообщение – видимо, сразу поняла, о чем я хочу поговорить. Я не смогла найти никакой информации о Танте Лизелотте и даже не знала, жива ли она. Я связалась с тогдашним директором немецкой школы, и мы встретились для беседы. «Насколько я знаю, она жива, да. Я видел Лизелотту, может быть, три или четыре раза на заседаниях городского совета Сан-Паулу. Обычно она выступает на специальном заседании в защиту немецкоговорящих иммигрантов», – сказал он. Казалось, что единственный способ поговорить с ней – это пойти к ней домой.

Адрес, по которому Лизелотта жила во время освещения дела Менгеле, можно было найти в самых разных местах: в журналах, газетах, официальных документах и даже в иностранных книгах. Оставалось выяснить, сохранил ли он свою актуальность. Приехав к ее дому в воскресенье, чуть раньше одиннадцати, я увидела припаркованную машину у ворот, а через окно заметила, что в гостиной кто-то читает газету. Я позвонила в дверь. Человек на диване даже не пошевелился. Я уже собиралась позвонить снова, когда в окне второго этажа появилась женщина. Боже мой, это была она!

Наша встреча ощущалась так, будто я встретила вымышленного персонажа в реальности. Я представилась как ее бывшая ученица и сказала, что работаю журналистом. Она спросила, чего я хочу. Я ответила, что скажу ей, если она спустится ко мне вниз, к воротам. Немного поколебавшись, она уступила. То, что я назвала ее «Танте Лизелотта», вне всякого сомнения, вызвало у нее любопытство, а может, даже польстило. Спустившись вниз, она улыбнулась и протянула мне руку. Немного скрюченные пальцы выдавали ее преклонный возраст. Мы стояли лицом друг к другу, разделенные невысокой калиткой. Я объяснила, что хочу написать книгу о Менгеле. Она сказала, что не говорит об этом ни с кем, даже с собственными детьми.

«Мне предлагали много денег за интервью, но я отказывалась», – решительно заявила она.

«Почему?» – спросила я.

«Потому что в этом нет смысла. Кто-то верит, что все произошло именно так, а кто-то – нет», – ответила она. Мы продолжили беседовать о пустяках.

Вдруг Лизелотта сделала несколько обескураживающее признание: «Они часто думают, что все приходит с возрастом. Это не так. Все просто идет так, как должно. – Она закончила фразу, не пояснив, что имела в виду, рассмеялась и продолжила говорить на португальском, который давался ей довольно сложно, с сильным акцентом. – Мы договорились, что если я буду молчать, то евреи оставят меня в покое. Вот я и молчала. Потому что у меня была семья, и я не говорила на эту тему», – сказала она.

«Кто сказал вам это?» – спросила я.

Молчание. Затем: «Это был Менахем Руссак. Он был Nazijäger, „охотник за нацистами“».

Менахем Руссак действительно существовал и находился в Сан-Паулу во время эксгумации останков Менгеле. Он возглавлял специальное израильское подразделение, занимавшееся розыском нацистских военных преступников.

После небольшой паузы она неразборчиво назвала еще одно имя, сказав, что имеет в виду консула. «О каком именно консуле речь?» – подумала я, но задала другой вопрос:

«Они когда-нибудь угрожали вам?»

«Нет, они бы этого не сделали. Как ты можешь говорить такое? Не стоит», – ответила она насмешливым и ироничным тоном. Я спросила, не жалела ли она когда-нибудь о том, что помогала своему «другу», стараясь никогда не упоминать имя Менгеле напрямую, потому что чувствовала, что для нее это своего рода табу.

«Это совсем другое дело, ведь у меня двое детей, понимаешь?» – ответила она.

«Но какое отношение сожаление имеет к вашим детям?» – пыталась понять я.

«А ты знаешь законы Талмуда? – спросила она, снова смешивая португальский и немецкий. – Согласно Талмуду, они будут преследовать тебя до седьмого ребенка в семье. Я не боюсь, но я не могу», – добавила она. Лизелотта не стала объяснять, что она имеет в виду.

В Талмуде, сборнике еврейских текстов и основном источнике еврейского права, в которых записаны беседы раввинов, есть цитата о мести в седьмом поколении. Она относится к толкованию библейской Книги Бытия: наказание за преступление Каина наступает в седьмом поколении, через его потомка Ламеха. Верила ли Лизелотта, что ее ждет наказание в будущих поколениях?

Разговор становился все более загадочным. Моя школьная учительница пугала меня. Улица была пуста. Я видела, что человек в гостиной все еще сидит на диване. Кто бы это мог быть? Лизелотта сказала, что не будет говорить о деле Менгеле, но при этом продолжала рассказывать мне какие-то странные вещи. Многие ответы на мои вопросы сводились к покачиванию головой или зловещей улыбке. Внезапно она спросила: «Ты хочешь что-то знать?»

«Хочу», – испуганно ответила я.

«Тогда дам дружеский совет: оставь это дело». Мои глаза расширились. Почему она это сказала? Это угроза? «Так будет лучше для тебя, – продолжала она. – Есть многое, очень многое, чего еще никто не знает. Кроме меня», – сказала она и рассмеялась.

«Тогда вы должны мне рассказать», – настаивала я.

«Нет, – серьезно ответила она. – Я ничего не скажу, потому что у меня с ними серьезная сделка. Когда кто-то говорит тебе: „Смотри, у тебя есть дети…“»

Ее слова повисли в воздухе намеком на то, что ей серьезно угрожали мужчины, о которых она упоминала ранее.

Между нами повисло долгое молчание. Мне становилось все страшнее. К чему она клонит? Она угрожает мне? «Тебе лучше молчать об этом. Это большие деньги. Очень много денег», – загадочно повторила она. Ошеломленная, я не знала, что ответить. Несмотря на пугающую атмосферу, мы продолжили разговор. Она спросила, есть ли у меня муж или дети. Я старалась воспринимать это как обычные вопросы старой знакомой, однако сразу почувствовала, что меня тщательно изучают. Мое напряжение росло. Она высказывала завуалированные и прямые угрозы, одну за другой: «Поищи что-нибудь другое, не столь опасное для расследования. Потому что это дело опасное, поверь мне», – сказала она.

«Но кто, по-вашему, может подвергнуть меня опасности?» – спросила я, прикидываясь дурочкой.

И снова молчание. «Я не собираюсь говорить», – сказала она.

Стараясь вести себя как обычно, я задала последний, легкий, банальный вопрос в попытке разрядить обстановку: «Вы скучаете по школе?»

Она ответила: «Я не скучаю. Но я довольна своей жизнью. Многие ненавидят меня, но что поделаешь? Я уверена, что не сделала ничего плохого, вот и все». Я пожелала ей хорошего воскресенья и сказала, что дам ей знать, когда выйдет моя книга. Я ушла, свернула за угол и, как только она скрылась из виду, прибавила шагу.

В тот момент я была уверена, что больше никогда не захочу говорить об этом. Я испугалась. Вернувшись домой, я рассказала сестрам о полученных угрозах.

Сестры посмеялись над тем, что я боюсь девяностолетней женщины. Стараясь сохранять спокойствие, я ответила: «Эта девяностолетняя женщина смогла укрыть Йозефа Менгеле. Интересно, с кем она связана».

Задавая себе этот вопрос много раз, я пришла к выводу, что без очень хорошо налаженных связей никто не сможет спокойно прожить более тридцати лет, являясь при этом целью «Моссада», израильской разведслужбы, с выписанным немецким правительством ордером на его арест, не говоря о еще полудюжине охотников за нацистами.

Эта сеть связей не похожа на «Одессу» – мифическую организацию по защите офицеров СС после Второй мировой войны, чье существование никогда не было доказано. Сам Вольфрам говорил, что никогда не получал поддержки от какой-либо нацистской группировки. Менгеле нашел в Бразилии, особенно в штате Сан-Паулу, сеть преданных сторонников, европейских иммигрантов, чья жизнь так или иначе переплелась с его собственной. В Бразилии Менгеле создал свою «Тропическую Баварию»: место, где он мог говорить по-немецки и сохранять свои обычаи, убеждения, друзей и связь с родиной. А главное, климат здесь был гораздо приятнее, чем в Германии. Возможно, он чувствовал себя «в беде», как сказала Лизелотта, однако он так и не приблизился к наказанию, которого заслуживают те, кто совершает военные преступления и преступления против человечества.

Глава 2
Воссоединение жертв Менгеле

Иерусалим, октябрь 1984 года

Йозеф Менгеле покоился в могиле уже больше пяти лет, но об этом никто не знал. Вернее, об этом знали очень немногие: только его друзья в Бразилии и родственники в Германии, которые помогали ему жить в подполье после Второй мировой войны. В то время как мертвец уже превратился в груду костей на отдаленном и ничем не примечательном кладбище Эмбу, его жертвы и охотники за нацистским врачом наивно продолжали поиски. Местонахождение Менгеле было великой тайной, порождавшей самые абсурдные конспирологические теории. Многие верили, что он живет в Парагвае. Были и те, кто утверждал, что видел его на Багамах, в Патагонии и в Уругвае. Знаменитый охотник за нацистами Симон Визенталь с удивительной точностью гарантировал, что бывший капитан СС находился на военной базе в крошечном парагвайском городке Лаурелес, куда не пускали даже местную полицию. Тувья Фридман, другой охотник за нацистами, утверждал, что Менгеле стал личным врачом парагвайского диктатора Альфредо Стресснера [5]. Чем была обусловлена такая уверенность, мы не знаем, но эти совершенно неверные предположения показывают, что никто, кроме круга близких и преданных защитников, не имел ни малейшего представления о том, где на самом деле находится Менгеле.

Но, даже не имея никаких конкретных зацепок, одна женщина была полна решимости найти его. Пятидесятиоднолетняя Ева Мозес Кор, румынка из Трансильвании, сейчас живущая в США, мечтала привлечь к ответственности человека, который в детстве использовал ее в качестве подопытного кролика. «Мы должны найти Менгеле до того, как он умрет в своей постели», – сказала она с сильным акцентом на пресс-конференции в Иерусалиме в октябре 1984 года. Мозес Кор только что создала ассоциацию Children of Auschwitz Nazi Deadly Lab Experiments Survivors (CANDLES, «Дети, пережившие смертельные лабораторные эксперименты нацистов в Освенциме»), которая представляла выживших близнецов, участвовавших в экспериментах Менгеле. Ева была не только основателем, но и пресс-секретарем своей организации. Она собрала журналистов и объявила, что 27 января следующего года некоторые выжившие совершат двухмильную прогулку вокруг Освенцима, чтобы отметить сорок лет со дня освобождения лагеря. Это должно было стать лишь одним из событий гораздо более масштабной кампании по привлечению внимания мировой общественности к поискам Менгеле.

В заявлении прессе ассоциация CANDLES обнародовала пугающий факт: три тысячи близнецов были использованы Менгеле в медицинских экспериментах в Освенциме, и только 183 из них удалось выжить. «Преступник, который сделал это с нами, все еще на свободе, – сказала она. – Пока мы не сделаем что-то для его поимки, все останется как есть», – добавила она.

Ева мыслила масштабно и была уверена, что чем публичнее, тем успешнее будет ее кампания. Она отправила телеграммы президенту США Рональду Рейгану и генеральному секретарю ЦК КПСС Константину Черненко, приглашая лидеров двух величайших держав того времени принять участие в организуемом ею символическом марше[9].

В глубине души даже больше, чем предать Менгеле суду, Мозес Кор хотела выяснить, какие вещества он вводил ей и ее сестре-близнецу Мириам Мозес Цайгер, когда они были детьми. Спустя сорок лет после экспериментов Ева все еще страдала от проблем со здоровьем, но предпочитала не говорить об этом[10]. Ее больше беспокоила судьба сестры. Из-за экспериментов в Освенциме у Мириам развились серьезные инфекции почек, которые не поддавались лечению антибиотиками. Врачи констатировали, что ее органы атрофированы: их размер соответствовал органам десятилетней девочки – именно в таком возрасте сестры служили подопытными кроликами в нацистской лаборатории. Не удовлетворившись этим, врачи попросили Мириам раздобыть документы из концлагеря, чтобы попытаться выяснить, что могло стать причиной болезни, и, возможно, найти лечение. Сестры так и не нашли ни документов, ни человека, который мог бы объяснить, что с ними произошло в той лаборатории.

Мириам жила в Израиле, а Ева – в американском штате Индиана, где она вышла замуж, родила двоих детей и сделала карьеру агента по недвижимости. Долгое время Ева не могла ни с кем поговорить о пережитых ею ужасах. Соседи считали ее странной, а ее «странности» стали предметом шуток в округе с тех пор, как на Хеллоуин она прогнала толпу детей, пришедших на праздник возле ее дома. То, что казалось невинной шалостью, напомнило ей о группах нацистских подростков, терроризировавших евреев в румынской деревне Порц, когда она была маленькой девочкой [6].

Отношения Евы с прошлым начали меняться, только когда она посмотрела телесериал «Холокост» в 1978 году, более чем через тридцать лет после освобождения Освенцима. Сериал имел оглушительный успех, его посмотрели 120 миллионов зрителей в Соединенных Штатах, а в актерском составе была тогда еще начинающая актриса Мерил Стрип. Мини-сериал затронул тему, которая в то время мало обсуждалась в обществе: массовое убийство евреев в Европе. В четырех сериях «Холокоста» рассказывается история еврейской семьи Вайсов, благополучно и счастливо живших в Берлине до расцвета нацизма. Из-за антисемитской политики Третьего рейха они потеряли свои права, их преследовали и в итоге убили. Многим жертвам холокоста сериал не понравился; они посчитали, что сюжет слишком упрощает очень сложные вопросы и это просто мыльная опера, затрагивающая серьезную тему. Но, несмотря на критику, мини-сериал дал лицо и имя страданиям евреев и привлек внимание широкой общественности, причем не только в США, но и в Германии, где сериал также имел успех.

Слово «холокост», до этого использовавшееся только в узких кругах, приобрело популярность. Первое известное употребление термина «холокост» датируется XIII веком. Он происходит от греческого слова holokauston, которое, в свою очередь, является переводом древнееврейского слова ола (). В библейские времена ола – это жертва, которая должна быть полностью уничтожена огнем. Таким образом, использование термина «холокост» имеет религиозный подтекст: убитые евреи, чьи тела были полностью сожжены в крематориях, считаются жертвой Богу. Со временем этим словом стали обозначать крупномасштабные убийства или разрушения [7]. Cпоры об использовании этого термина ведутся до сих пор. Не достигнуто всеобщего согласия о его значении: например, относится ли он исключительно к истреблению евреев или может также использоваться по отношению к массовому уничтожению других народов [8]. В Израиле предпочитают использовать слово «Шоа», что в переводе с иврита означает «катастрофа».

После успеха сериала Ева поняла, что многие люди стали осознавать, почему она не такая, как все. Некоторые даже извинялись за то, как относились к ней раньше. Это стало поворотным моментом в ее жизни, в жизни других выживших, а также в американской культуре. С тех пор тема холокоста стала часто упоминаться в популярных книгах и фильмах, таких как бестселлер «Выбор Софи», фильм 1982 года с Мерил Стрип в главной роли, за который она получила «Оскар» за лучшую женскую роль. В то же время началась гонка за подробной записью рассказов выживших в концлагерях – период, позже получивший название «Эра свидетелей». Чтобы сохранить эти записи, в разных странах создавались государственные и частные архивы [9].

Ева, до этого не затрагивавшая эту тему, стала выступать с лекциями, и слушатели расспрашивали ее о медицинских экспериментах нацистов. Проблема заключалась в том, что она не знала, как ответить на многие вопросы. Тогда она вспомнила, что после освобождения Освенцима Красной армией они с сестрой не одни покинули этот ад – вместе с ними были освобождены и другие дети. Возможно, они могли дать какие-то полезные подсказки, поэтому Ева решила попытаться найти бывших товарищей своего детства с помощью фотографий и видеозаписей, сделанных советскими солдатами. Это была непростая задача: представители разных национальностей, они говорили на разных языках и были разбросаны по всему миру. Чтобы связаться с ними в то время, когда не было ни интернета, ни социальных сетей, требовалась огромная сила воли. Ева обладала этой силой с детства. На поиски ее сподвигла мысль о том, что она сможет лучше понять, что произошло с ней и ее сестрой, если соберет рассказы всех, кто пережил то же, что и они. Это был способ попытаться сложить воедино кусочки бессмысленной головоломки. Еве и Мириам удалось найти 122 близнеца, выживших после экспериментов Менгеле, в десяти разных странах на четырех континентах [10].

В январе 1985 года они провели первое международное мероприятие ассоциации CANDLES. Американский и советский лидеры ожидаемо не присутствовали, однако Ева и Мириам были тверды в своей решимости. Им удалось взять с собой еще четырех близнецов на символический марш в честь сороковой годовщины освобождения Освенцима – маленький шаг в распространении информации об этом деле. Из Польши группа отправилась в Иерусалим [11]. Именно там должно было состояться крупнейшее событие в рамках кампании по привлечению внимания мировой общественности к делу Менгеле. CANDLES удалось собрать вместе восемьдесят близнецов, а также людей с карликовостью и других свидетелей, способных рассказать о преступлениях нацистского врача. Нельзя было считать это настоящим судом, ведь ни одному правительству так и не удалось арестовать Менгеле, хотя он был одним из самых разыскиваемых военных преступников в мире, однако отсутствие юридической силы не стало препятствием для начинания Евы и Мириам. Они хотели осудить Менгеле заочно, на публичном слушании. И хотя с юридической точки зрения это событие не имело смысла, оно было необходимо для распространения информации о совершенных Менгеле преступлениях.

Глава 3
В поисках справедливости

Февраль 1985 года

Для слушаний выбрали символичное место: Яд ва-Шем, Всемирный центр памяти жертв холокоста в Иерусалиме. Символичным было и название мероприятия – J’Accuse («Я обвиняю»), отсылающее к знаменитому письму в защиту Альфреда Дрейфуса, которое писатель Эмиль Золя опубликовал во французской прессе в 1898 году, адресовав его президенту Франции. Альфред Дрейфус – еврейский офицер, несправедливо приговоренный к пожизненному заключению на негостеприимном острове Дьявола во Французской Гвиане. Дрейфуса объявили немецким агентом и шпионом – впоследствии эти обвинения признали ложными. Кампания реабилитации еврейского офицера, начатая Золя, выявила антисемитские мотивы, лежащие в основе обвинения в шпионаже. Дело Дрейфуса вызвало большой переполох в стране и стало важной вехой в борьбе с антисемитизмом. J’Accuse ХХ века также стало частью кампании по исправлению несправедливости, совершенной в отношении еврейского народа: безнаказанности Йозефа Менгеле.

Организаторы мероприятия пригласили группу из шести известных экспертов по нацистским преступлениям, чтобы услышать жуткие истории о работе врача в Освенциме. Среди них был Гидеон Хаузнер, выступавший главным обвинителем на суде над Адольфом Эйхманом в Израиле. Это дело привлекло внимание всего мира в 1960-х годах и помогло привлечь к ответственности человека, который во время Второй мировой войны организовывал и координировал депортацию евреев в концентрационные лагеря в Восточной Европе [12]. Что интересно, Хаузнер и Менгеле поддерживали связь друг с другом через несколько лет после окончания войны, когда оба скрывались в Буэнос-Айресе.

Другим выдающимся членом комиссии J’Accuse был Телфорд Тейлор, выступавший в качестве главного обвинителя от США на Нюрнбергском военном трибунале во время суда над нацистскими коллаборационистами. Присутствие Тейлора, Хаузнера и других важных персон добавило авторитета и международного признания слушаниям, организованным сестрами Евой и Мириам. Тридцать свидетелей согласились дать показания. В течение трех дней жертвы по очереди выступали перед переполненным залом и рассказывали о том, что они пережили, а их слова записывались и транслировались по телевидению по всему миру, в том числе и в Бразилии. Некоторые истории были впервые озвучены публично и казались нереальными из-за своей крайней жестокости.

Йозеф Кляйнманн дал свои показания одним из первых. Он вспоминал ночь Йом-Кипура в Освенциме в 1944 году. Для евреев эта дата, День прощения, так же важна, как Рождество для христиан. По его подсчетам, нацисты отправили 1200 подростков на футбольное поле, где они внезапно почувствовали, словно по ним прошел «электрический разряд»: Менгеле приехал на поле на велосипеде. По словам Кляйнманна, доктор смотрел на всех этих испуганных мальчиков, пока не остановил свой взгляд на тринадцатилетнем подростке. Менгеле спросил его возраст. Мальчик сказал, что ему восемнадцать, потому что знал: самых маленьких и неспособных к работе отправят в газовую камеру. Поняв, что мальчик лжет, капитан СС пришел в ярость и попросил молоток, гвозди и доску, которую прибил к столбу на уровне роста самого высокого из присутствующих детей. Остальным было приказано выстроиться в шеренгу и пройти мимо столба. Подростки, не доходившие до уровня доски, были недостаточно высоки для Менгеле. Все поняли, что это значит, и стали вытягиваться как можно выше. Сам Кляйнманн, которому в то время было всего четырнадцать лет, последовал совету отца, стоящего рядом: «Если хочешь жить, положи несколько камней под пятку в ботинок». Но долго стоять на камнях мальчик не смог. Чтобы казаться немного выше, он взял шапку своего брата, разорвал ее на куски и положил их в свои башмаки, которые были слишком велики для его ног; теперь он мог ходить. В ту ночь Йозеф выжил, но около тысячи мальчиков, чей рост не удовлетворил Менгеле, были отправлены в газовую камеру [13].

Австрийский врач Элла Лингенс, работавшая с Менгеле в Освенциме, вспоминала их разговоры. Лингенс попала в концлагерь за то, что она и ее муж прятали в Вене друзей-евреев. Информатор передал их обоих гестапо, нацистской тайной полиции [14]. По сравнению с другими заключенными она занимала привилегированное положение в лагере из-за своего этнического происхождения и профессии и работала с несколькими врачами СС в Освенциме. В то время молодая женщина привлекала внимание своими светлыми волосами; сорок лет спустя, когда волосы поседели, своим мягким, но твердым голосом она рассказала участникам дискуссии, что Менгеле считал свои методы борьбы с эпидемией тифа очень «эффективными».

Несмотря на доступность дезинфицирующих средств для борьбы со вшами, вызывающими болезнь, не все можно было продезинфицировать должным образом, потому что люди часто прятали свои немногочисленные пожитки, боясь, что кто-то их украдет, – именно там и размножались вши [15]. Это был сизифов труд: продезинфицированные места через несколько недель снова кишели вшами. Менгеле понял, что процесс дезинфекции нужно проводить по-другому, и решил применить новый, более радикальный метод «очистки». По словам Лингенс, Менгеле приказал полностью опустошить один из блоков Биркенау, в котором находилось от шестисот до семисот заключенных; он отправил их всех в газовую камеру и таким образом смог тщательно продезинфицировать помещение, после чего переселил туда заключенных из другого блока. Менгеле очищал блок за блоком, пока все помещения не прошли дезинфекцию. Тиф был практически уничтожен ценой сотен жизней.

Стефани Хеллер и ее сестра-близнец в молодости стали одними из подопытных Менгеле. После войны она переехала в Мельбурн, Австралия, но согласилась приехать в Иерусалим для дачи показаний. Хеллер рассказала, что прибыла в Освенцим вместе со своей сестрой Анеттой в девятнадцать лет; Стефани успела выйти замуж к тому времени. Обеих сестер регулярно отправляли в лабораторию доктора Менгеле, где заставляли участвовать в экспериментах: измеряли части тела и делали рентгеновские снимки. Однажды, без всяких объяснений, каждой из них перелили кровь от пары близнецов-мужчин примерно одного с ними возраста. Сестры не знали этих мальчиков, но догадались, что они поляки: Стефани и Анетта говорили только на чешском, что затрудняло общение. Стефани рассказала, что на переливания крови у них с сестрой была тяжелая реакция: они провели два дня в концлагерной больнице, страдая от сильной головной боли, лихорадки и тошноты. Никто из них не знал, что с ними произошло. «Возможно, мы получили не ту группу крови», – предположила она. Когда сестры пришли в себя, их отвели обратно в блок для заключенных. Кто-то рассказал им, что Менгеле хотел выяснить, смогут ли однояйцевые близнецы, оплодотворенные другими однояйцевыми близнецами, забеременеть двойней. Обе сестры были очень напуганы перспективой стать частью этого эксперимента.

Стефани набралась смелости и напрямую попросила Менгеле не использовать ее в экспериментах. Доктор ответил, что она здесь просто номер и не имеет права голоса.

К счастью для нее, вскоре после этого заключенные были вынуждены покинуть Освенцим из-за наступления Красной армии, и эксперименты прекратились [16].

Одну из самых поразительных историй рассказала Вера Александер. Ей тоже было девятнадцать лет, когда она попала в Освенцим в 1942 году. Вера рассказала, что нацистский офицер отвез ее на мотоцикле в «цыганский лагерь», где она должна была присматривать за маленькими детьми в возрасте от трех до пяти лет. Вскоре она поняла, что все ее подопечные – близнецы. Менгеле тщательно осматривал барак и особенно беспокоился о детях, используемых в экспериментах, поскольку хотел, чтобы они были здоровы. Доктор СС приносил им чистую одежду, игрушки, шоколад и даже горшки, чтобы они не ходили на улицу в туалет морозными ночами. Вера рассказывала, что эти дети получали больше еды, чем остальные заключенные, а их блок содержали в чистоте. Однажды кто-то увел из их группы близнецов Тито и Нину; когда несколько дней спустя брата с сестрой вернулись в барак, их вены на голове и спине были сшиты между собой – из них пытались сделать сиамских близнецов. Шрамы гноились, и дети плакали день и ночь. Веру временно перевели в другой барак, но, когда она вернулась в «цыганский лагерь», там никого уже не было. Несмотря на то что за то время, что она присматривала за детьми, никого из них не убили, Вера считает, что все они оказались в газовой камере [17].

Аудиторию тронула история пятидесятивосьмилетнего Эфраима Райхенберга, который давал свои показания через специальный микрофон, расположенный под подбородком, из-за чего его голос казался металлическим, словно созданным на компьютере. Его голосовые связки пришлось удалить из-за экспериментов Менгеле: он вводил в них инъекции. Когда Райхенберга и его брата высадили в Освенциме, один из заключенных посоветовал им выдать себя за близнецов, чтобы избежать газовой камеры. Они действительно были очень похожи, за исключением того, что брат Эфраима, в отличие от него самого, обладал красивым голосом и однажды даже пел для немцев. Менгеле захотел понять, как это возможно, чтобы у одного «близнеца» был хороший голос, а у другого – нет. Движимый любопытством, он начал исследовать Эфраима. Проведенные эксперименты навсегда повредили его связки, а к 1967 году они разрослись настолько, что их пришлось полностью удалить. «С того года я больше не мог говорить, пока пять месяцев назад не купил это замечательное устройство, – сказал он с некоторой иронией, имея в виду свой микрофон. – Его тоже изобрели немцы – и это прискорбно» [18].

Другой свидетель назвал только свои инициалы: О. К. Он не хотел показывать лицо и давал показания за занавеской, вероятно стыдясь произошедшего. Свидетель рассказал, что ему сделали укол в позвоночник, после чего он потерял сознание. Через некоторое время он очнулся в реабилитационной палате, где другие заключенные, также перенесшие операцию, спросили, что с ним произошло. О. К. не знал, поскольку еще не полностью отошел от наркоза. Тогда другие молодые люди рассказали ему, что им всем удалили по одному яичку. Через час, когда действие анестезии прошло, О. К. понял, что с ним сделали то же самое [19].

История чешки Рут Элиас довела многих участников слушаний до слез. По прихоти Менгеле она испытала самую страшную боль, какую только может представить себе мать. Когда Элиас попала в концлагерь, она уже была беременна. Беременность в Освенциме означала верную смерть, но ей удалось скрыть свое положение до последних недель беременности благодаря сильной худобе, сообразительности и удаче. Однако по лагерю поползли слухи о том, что двум женщинам удалось скрыть беременность: речь шла об Элиас и еще одной женщине по имени Берта. Менгеле узнал об этом и вызвал их обеих. Он задавал им много вопросов и не мог понять, как две беременные женщины смогли пройти отбор, когда они должны были встать в очередь в газовую камеру сразу по прибытии в лагерь. Но раз они избежали смерти, Менгеле решил пощадить их: он разрешил им родить [20]. Будущие матери не знали, что он решил провести эксперименты над новорожденными.

Менгеле ежедневно навещал беременных женщин в палате, но приходил он не только за этим. Он считал лазарет своей территорией, и среди пациентов было много его подопытных. Элиас видела много молодых женщин, мучившихся от боли после жестоких операций, причем никто не знал, что именно с ними произошло, не говоря уже о том, зачем это было нужно. Долгое время эти женщины не могли даже говорить [21]. В страшный день родов на помощь Элиас пришла польская акушерка, еще одна пленница лагеря. В разгар нарастающих схваток женщина попросила ее лечь [22].

На слушаниях в Иерусалиме, перед затихшей аудиторией, Элиас вспоминала этот момент с печальным выражением лица: «Я родила прекрасную девочку, лежа на голых камнях. Ни мыла. Ни горячей воды. Ни ваты». Она сделала паузу, словно набираясь храбрости, и продолжила: «Ничего. В собственной грязи, с ребенком, я подошла к своей койке. У меня не было матраса, только покрывало, которым я укрыла нас обеих» [23]. Условия были настолько плачевными, что акушерка даже не могла простерилизовать ножницы, которыми перерезала пуповину. Не было и пеленок [24]. На следующий день Менгеле пришел с ежедневным визитом и увидел, что Элиас родила. Он долго смотрел на ребенка, а затем приказал перевязать грудь матери тугой повязкой, чтобы она не могла кормить. Он хотел знать, как долго новорожденный сможет прожить без грудного вскармливания [25]. Вскоре Элиас почувствовала, как ее грудь наполняется молоком. Ребенок был голоден и плакал без остановки. Менгеле приходил каждый день, чтобы проверить повязку и посмотреть на ребенка [26].

После семи дней агонии и отчаяния Мака Штейнберг, другая чешская заключенная, предложила помощь. Она достала инъекцию морфия и передала ее Элиас, сказав, чтобы та сделала укол ребенку. До депортации в Освенцим Штейнберг работала врачом – она давала клятву Гиппократа и не могла убить – ввести морфий ребенку сама. Она объяснила Элиас, что Менгеле уже решил отправить ее с ребенком в газовую камеру. У младенца, от которого остались лишь кожа да кости, и так не было шансов выжить, но Элиас еще могла спастись.

Спустя сорок лет после произошедшего Элиас заявила внимающей аудитории: «Я убила собственную дочь».

Она снова сделала паузу, провела языком по губам и продолжила: «Утром приехал Менгеле, и я готовилась отправиться в газовую камеру. Но ему нужна была не я, а мой ребенок. Он не нашел ее тело в куче трупов перед нашим блоком», – грустно сказала с покорным выражением лица. Так Элиас избежала крематория, но не смогла избежать мучительной боли от потери дочери.

К концу трехдневных слушаний всем собравшимся экспертам стало ясно, что собранных свидетельств достаточно, чтобы осудить Менгеле по-настоящему. «Имеющейся совокупности доказательств достаточно для предания суду врача СС гауптштурмфюрера Йозефа Менгеле за военные преступления и преступления против человечества», – заключил Телфорд Тейлор, прокурор США. Теперь предстояло самое сложное – разыскать обвиняемого.

На следующий день после окончания слушаний генеральный прокурор США Уильям Френч Смит объявил, что Министерство юстиции начнет расследование с целью найти Менгеле. Сообщения о том, что американцы схватили, а потом отпустили нацистского врача вскоре после окончания Второй мировой войны, также будут расследованы. Беспрецедентный розыск будет вести Управление специальных расследований (OSI), а ЦРУ и Пентагон окажут поискам всю необходимую поддержку [27]. Журналисты с нетерпением ждали новостей о деле Менгеле. Американские телеканалы показали десятки репортажей о его побеге и совершенных им преступлениях, а свидетельства жертв и вопросы, связанные с поведением США после войны, усилили интерес общественности к этой теме. Многие подозревали, что Штаты симпатизируют беглецам из Третьего рейха, ведь в послевоенный период они завербовали сотни нацистских ученых для работы над военными и космическими проектами.

Самым ярким примером можно считать Вернера фон Брауна, создателя ракет «Фау-2», запущенных над Лондоном и Антверпеном в конце Второй мировой войны. «Фау-2» (V-2, где V означает Vergeltung или «месть» по-немецки) – первая в истории баллистическая ракета, сложнейшее оружие с чрезвычайно дорогой технологией для близкой к поражению Германии. Она была построена с использованием рабского труда в концентрационных лагерях, в таких тяжелых условиях, что во время ее строительства погибло больше людей, чем во время бомбовых налетов на британскую столицу. Фон Браун был инженером-механиком и офицером СС – организации, которую сами американцы на Нюрнбергском трибунале признали преступной, что не помешало NACA (предшественнице NASA) использовать его опыт. Работа фон Брауна над «Фау-2» и последующими ракетными проектами привела его и команду немецких ученых к созданию ракеты «Сатурн-5», которая впоследствии позволила запустить космический корабль «Аполлон-11», доставивший первых астронавтов на Луну в 1969 году, обогнав СССР в космической гонке. В разгар холодной войны Советский Союз не упустил возможности подчеркнуть, что Соединенные Штаты защищают нацистских беглецов.

Через три месяца после слушаний в Иерусалиме израильское правительство и Всемирная сионистская организация предложили вознаграждение в размере 1 миллиона долларов тому, кто предоставит информацию, способствующую аресту Менгеле. Это не первая огромная сумма, которую правительства, организации и охотники за нацистами готовы были заплатить в обмен на информацию о его местонахождении. Центр Симона Визенталя в Лос-Анджелесе и газета Washington Times уже предлагали столько же. Правительство Западной Германии предложило 300 000 долларов, сам Визенталь – 50 000 долларов, а Беата Кларсфельд, еще одна охотница за нацистами, – 25 000 долларов. Общая сумма составила почти 3,4 миллиона долларов – самое большое вознаграждение, когда-либо предлагавшееся за поимку преступника.

Это были большие деньги, и Лизелотта, великая защитница Менгеле, об этом знала. Объявления с указанием суммы вознаграждения появились в газетах и крупных журналах не только в Бразилии, но и по всему миру. Она могла стать миллионершей. Но даже когда Менгеле был уже мертв, она предпочитала молчать и жить незаметно. Она вела тихую, спокойную жизнь, работая учительницей в немецкой школе в Сан-Паулу.

Лизелотте, конечно, хотелось верить, что Менгеле остался для нее в прошлом, но внезапный интерес мировой общественности к его персоне грозился нарушить ее покой. В мае 1985 года власти США, Израиля и Германии встретились во Франкфурте и объявили, что координируют усилия по аресту и судебному преследованию нацистского врача. Кусочки головоломки собирались вместе, и меньше чем через месяц они доберутся до беглеца – вернее, до того, что от него осталось [28].

Глава 4
Сохранение тайны

Сан-Паулу, февраль 1979 года

Вскоре после смерти дяди Питера Лизелотта и Вольфрам Боссерт взяли детей, чтобы тайком посетить кладбище Эмбу[11]. Никто не знает, как они объяснили двум подросткам отсутствие имени покойного на надгробии, и тем не менее доподлинно известно, что они знали – там покоится их дядя. Боссерты приехали в последний раз попрощаться с человеком, который так долго присутствовал в их жизни. Как и в каждой семье после смерти близкого, им было необходимо срочно решить несколько практических вопросов. Лизелотта решила сохранить подлинную личность тела в тайне еще в тот момент, когда передала поддельные документы полицейскому на пляже. Она хотела забыть о произошедшем и жить дальше как ни в чем не бывало. Только вот хранить абсолютное молчание было невозможно: Лизелотта должна была рассказать об этом нескольким людям, прежде всего Гитте и Гезе Стаммерам, венгерской эмигрантской паре, ставшими первыми защитниками Менгеле в Бразилии.

Старый нацист прожил в семье Стаммеров тринадцать лет – практически целую жизнь для преступника в бегах. Они расстались в начале 1975-го из-за некоторых разногласий, и Менгеле переехал в дом, зарегистрированный на имя Гитты[12]. Дом находился на Альваренга-роуд, в Эльдорадо, на границе между Сан-Паулу и Диадемой. Именно на окраине города, среди небольших ферм и скромных людей, Менгеле провел свои последние годы. После его смерти дом внезапно опустел. Хотя у Боссертов не было близких отношений со Стаммерами, они должны были сообщить им эту новость – ведь эти две семьи стали сообщниками, и они единственные во всей Бразилии знали истинную личность Питера/Вольфганга[13].

Через два дня после похорон Лизелотта позвонила Гезе и рассказала ему о том, что произошло в Бертиоге. Не слишком беспокоясь, венгр оставил Боссертам всю мебель и личные вещи Менгеле, а в следующем году продал им сам дом[14]. Ирония заключается в том, что спустя десятилетия стало ясно, что личные вещи Менгеле имели гораздо большую финансовую ценность, чем сама недвижимость. В 2009 году Лизелотта продала дом чуть более чем за 25 000 долларов. Два года спустя, в 2011 году, ультраортодоксальный американский еврей купил на аукционе дневники, написанные Менгеле в Бразилии, за 245 000 долларов – дневники стоили почти в десять раз больше дома, где жил Менгеле [29].

О смерти Менгеле нужно было уведомить и его персонал. Вольфрам взял на себя труд сообщить фрау Инес Мелих, что в ее услугах больше не нуждаются. Мелих, вдова немецкого иммигранта, в последние несколько месяцев работала горничной в доме Менгеле. Лизелотта была уверена, что горничная ничего не знает о прошлом своего хозяина. Менгеле несколько раз посещал дом фрау Мелих в скромном районе Жардим Консорсио, потому что ему нравилось слушать, как ее дочь играет на пианино. Он даже сказал ей, что считает Бразилию «хорошей страной», но сожалеет о коррупции в правительстве [30]. Получив известия о смерти хозяина, фрау Мелих сообщила об этом садовнику. Луису Родригесу было всего пятнадцать лет, когда он начал работать в доме на Альваренга-роуд. За три года работы он подружился с «Г-ном Педро», с которым часто общался. Луис Родригес, в свою очередь, рассказал об этом Эльзе Гульпиан, бывшей горничной и безответной любви Менгеле.

Так весть о смерти «г-на Педро», переходя из уст в уста, распространилась по окрестностям. В то время, однако, почти никто не знал, что он и Йозеф Менгеле – одно и то же лицо. Узкий круг знающих посчитал, что настоящую личность покойного следует и дальше держать в тайне от всех остальных.

У Боссертов было еще одно задание: передать новости в Германию. Связь с семьей Менгеле в Гюнцбурге, Бавария, всегда осуществлялась посредством писем. В драматическом тоне Вольфрам написал человеку, выступавшему в качестве посредника, Хансу Зедлмайеру: «С глубокой печалью я выполняю тяжкий долг – сообщаю вам и вашим родственникам о смерти нашего общего друга. До последнего вздоха он героически сражался, как и на протяжении всей своей бурной жизни» [31]. Зедлмайер, бывший школьный товарищ Менгеле, стал верным сотрудником компании его семьи по производству сельскохозяйственных машин. Он сыграл ключевую роль в успешном побеге Менгеле в Южную Америку. Говоря на жаргоне бразильской полиции, Зедлмайер был «почтовым голубем», который пересек Атлантику, чтобы доставить Менгеле наличные деньги. Он также решал любые проблемы нацистского доктора, например, когда Стаммеры не могли больше терпеть Менгеле и хотели от него избавиться[15]. Родственники в Германии всегда знали, где находится Йозеф, и теперь, когда он умер, Вольфрам хотел сохранить все в тайне, как он заявил в своем письме Зедлмайеру: «Не только для того, чтобы избежать личных неудобств, но и для того, чтобы противоположная сторона продолжила тратить деньги впустую». Под «противоположной стороной» он подразумевал охотников за нацистами – или, другими словами, тех, кто хотел добиться справедливости для жертв Менгеле.

Вольфрам также должен был связаться с сыном Менгеле, Рольфом, который был изолирован от остальной части семьи Менгеле. Вольфрам написал ему и попросил снова приехать в Сан-Паулу, потому что отец оставил ему сундук, полный документов, военных наград и дневников [32]. В последних содержались многочисленные страницы автобиографии, которую Менгеле писал от руки в те годы, когда жил в Бразилии. Основное внимание в текстах уделялось персонажу по имени Андреас, которым, очевидно, был он сам – даже в уединении собственного дневника у него не хватало смелости использовать свое настоящее имя. Под этим псевдонимом Менгеле рассказывал о своем рождении, детстве, учебе в 1930-е годы, о том, как он скрывался в Баварии вскоре после войны, и о своем побеге в Италию в 1949 году. Менгеле записывал все эти события для сына: ему не хотелось, чтобы Рольф поверил в «ложный» образ, созданный общественностью. Менгеле также оставил в своем дневнике несколько «добрых советов» для молодых людей, которые в 1960-е годы оканчивали школу и готовились выбрать карьерный путь, как Рольф. Из записей Менгеле становится ясно, что старый нацист был эгоцентричен: семьдесят четыре страницы он посвятил только дню рождения Андреаса и его крещению и ничего не сказал о том, что было важнее всего: о том, что он сделал во время Второй мировой войны.

Рольф согласился забрать вещи из сундука, но приехал в Сан-Паулу только в декабре, через десять месяцев после смерти отца. Чтобы не привлекать внимания властей из-за своей фамилии, он воспользовался паспортом друга. Рольф пробыл в городе несколько дней и встретил Рождество в семье Боссертов. Лизелотта и Вольфрам попросили его никому не говорить о смерти Менгеле, потому что это может разрушить их жизнь. Рольф испытывал противоречивые чувства [33]. Перед возвращением в Германию он сказал, что никогда не забудет, что эта семья сделала для его отца, и настоял на том, чтобы продолжать обмениваться с ними письмами [34]. Одной из причин его молчания в то время было желание защитить Боссертов: он не хотел разоблачать тех, кто рисковал собой, помогая его отцу. Конечно, он беспокоился и о своей собственной семье и карьере. Рольф был адвокатом, женат и к тому же имел детей. Его беспокоило, что всколыхнет известие о смерти Менгеле: в прессе появится огромное количество информации, которая неизбежно вскроет всю историю с побегом и имена тех, кто его покрывал.

В Германии помощь родственнику, совершившему преступление, не считалась противозаконной. В Бразилии закон считал иначе; кроме того, те, кто защищал Менгеле в Бразилии, не состояли с ним в кровном родстве. Рольфу было нелегко разобраться с этими вопросами, он считал их «неразрешимым конфликтом». Он утверждал, что не поддерживал отца, пока тот был в бегах, но и не хотел предавать его и выдавать властям [35]. Рольф считал, что Менгеле удавалось так долго избегать ареста потому, что он вел простую жизнь, совсем не похожую на стереотип нацистского офицера, который в народном воображении жил в особняке у моря в окружении немецких пастухов. Для Рольфа в Бразилии отец вел жалкую жизнь: жилье убогое, машины старые, а одежда настолько поношенная, что никто не мог заподозрить, что когда-то он был всемогущим Ангелом смерти из Освенцима, где носил безупречную форму СС и решал судьбы тысяч людей простым взмахом руки. В конце жизни он выглядел как запущенный старик, что, по мнению Рольфа, стало лучшей маскировкой [36].

Рольф, не считая младенческих лет, видел отца всего два раза в жизни, несмотря на то что был его единственным сыном. Первый раз это случилось в марте 1956 года, когда Рольфу было двенадцать; он отдыхал в Швейцарских Альпах со своим двоюродным братом Карлом-Хайнцем и тетей Мартой, вдовой Карла-младшего, одного из братьев Менгеле. Рольф познакомился с «дядей Фрицем» и был очарован человеком, который рассказывал истории о приключениях аргентинских гаучо, а также о борьбе с партизанами во время Второй мировой войны – в то время ни один взрослый немец не осмеливался касаться этой темы. Дядя Фриц дал ему первые карманные деньги в его жизни. Только через три года он узнал, что этого доброго человека звали не Фриц и что на самом деле он был его отцом. Менгеле приехал, чтобы сблизиться с Мартой, на которой собирался жениться, – этот план был разработан главой семьи Карлом Менгеле, чтобы не потерять семейное поместье.

В течение многих лет отец и сын обменивались письмами. Сначала, подростком, живя с матерью Ирен в Германии, Рольф чувствовал себя обязанным отвечать на письма человека, который присылал ему марки из Аргентины. Позже он отвечал из жалости, из гуманных побуждений, будто писал заключенному. Рольф много раз пытался забыть, кто его отец, но это было невозможно. В 1977 году, более чем через двадцать лет после их первой встречи, он решил увидеться с ним во второй раз. Рольф воспринял это как личный вызов – попытаться установить факты из истории жизни своего отца, определить, правда ли все, что о нем говорили. Он решил провести две недели в Бразилии.

Принять это решение было нелегко, ведь за ним могли следить [37]. Когда он впервые приехал в Сан-Паулу, в голове у него был только адрес семьи Боссерт. Он запомнил название и номер улицы, чтобы не носить с собой никаких компрометирующих бумаг на случай, если привлечет внимание полиции, «Моссада» или охотников за нацистами. Именно во время этого первого визита в страну Рольф лично познакомился с семьей Боссерт. Они много разговаривали, и Вольфрам предложил отвезти его в дом отца. Они выехали из района среднего класса Бруклин на старом «фольксвагене» и проехали десять миль до Эльдорадо. По дороге Рольф наблюдал за пейзажем и удивлялся. Он привык к идеальным улицам, проспектам и тротуарам в Германии. Чем дальше они заезжали на окраины Сан-Паулу, тем беднее становились дома. Альваренга-роуд, где жил Менгеле, находилась в ужасном состоянии. Это была простая грунтовая дорога, полная выбоин; слева и справа на многие мили виднелись трущобы. Когда машина наконец остановилась перед домом его отца, Рольф решил, что это не более чем лачуга. Возможно, он преувеличивал. Дом площадью в тринадцать сотен квадратных футов находился на большом участке – десять тысяч квадратных футов. В окрестностях, помимо скромных домиков, имелось несколько резиденций среднего класса, куда владельцы приезжали по выходным. У района Эльдорадо в прошлом были славные дни: его жители утверждают, что в кондоминиум, расположенный в миле от дома Менгеле, часто наведывались знаменитые исполнители, Элиса Регина и Роберто Леаль. Район находился в приятном месте рядом с водохранилищем Биллингс, где сохранились остатки пышной природы: огромные деревья со свисающими с ветвей бромелиями, кокосовые пальмы и несколько видов сосен.

Ситуация начала ухудшаться за несколько лет до приезда Менгеле. В 1968 году около сотни семей, живших в фавеле Вергуэйро, самой большой трущобе в городе Сан-Паулу, начали переселять в Эльдорадо. Агенты по недвижимости предлагали жителям трущоб участки земли в районе Эльдорадо. Это казалось выгодной сделкой: вместо арендаторов переселенцы становились полноправными землевладельцами. Таким образом, фавелу практически перенесли с одного места на другое. Жители сами строили свои новые дома, используя материалы старых лачуг. Никто из агентов не сказал, что земля находится на холме, далеко от центра города, и условия жизни здесь крайне неблагоприятные. Воду приходилось набирать в родниках в небольшом лесу неподалеку; по улицам бродили босоногие мальчишки, многие – голышом; электричества не было, для освещения использовались свечи и масляные лампы. Единственным плюсом этого района был вид с вершины холма, откуда можно было увидеть водохранилище Биллингс [38].

Европейца типа Рольфа, непривычного к неравенству развивающихся стран, подобная социальная обстановка шокировала. В разгар этой сцены деградирующего общества он вышел из машины Вольфрама и впервые за долгое время увидел своего отца лицом к лицу. Сначала он почувствовал себя странно. У старика на глазах были слезы, и его трясло от волнения. Войдя в дом, Рольф заметил, что внутри он так же беден, как и снаружи. Мебели было очень мало: стол, два стула, шкаф и кровать, которую отец уступил сыну, предпочтя спать на каменном полу.

Первые несколько дней Рольф боялся поднимать неудобные темы, например о работе отца в концентрационном лагере Освенцим. Старик был увлечен другим: мемуарами, которые он много лет писал для своего сына. Он прочитал несколько страниц Рольфу, но тот не обратил на это особого внимания. Семнадцатого октября 1977 года Менгеле записал в своем дневнике: «Облачно, дождливо, жарко. После завтрака разговор о моих сочинениях. Его оценка очень интересна и типична для современного молодого человека. Больше действия, больше событий, чем описаний, больше размышлений, больше напряжения!» [39].

Между отцом и сыном лежала пропасть. Менталитет Менгеле застыл в 1940-х годах, и он не успевал за изменениями, происходившими в Германии в последующие десятилетия. Немцы поколения Рольфа полностью оторвались от идей военного поколения.

Было очевидно, что Рольфа не интересовала пустая болтовня, он хотел услышать о том, что его отец на самом деле делал в Освенциме. Только когда они провели вместе еще несколько дней, Рольф набрался смелости и затронул тему концлагерей. Как и следовало ожидать, Менгеле взорвался: «Ты можешь представить, чтобы я мог сделать что-то подобное? Неужели ты не понимаешь, что все это ложь, пропаганда?» Рольф решил немного отступить. «А как насчет отборов?» – спросил он. Менгеле признал, что они действительно проводились, но пытался оправдаться: «Как я мог помочь сотням тысяч людей, если сама система была ужасно организована? Я помог многим… некоторым из них». Рольф пытался объяснить отцу, что само нахождение в Освенциме без попыток выбраться оттуда – нечто ужасное и невозможное для него. Он никогда не сможет понять, как человек может вести себя подобным образом, и его позиция не зависит от того, касается это его отца или нет. Для Рольфа пребывание отца в Освенциме и работа на эту машину смерти противоречили всей этике и морали, здравому смыслу и человеческой природе [40].

Глава 5
Восходящий ученый нацистской Германии

Барон Отмар фон Вершуер был тем наставником, о котором мечтал каждый молодой ученый в Германии 1930-х годов. Помимо привлекающего внимание дворянского титула, этот врач и плодовитый исследователь выделялся как один из пионеров в области изучения близнецов, передового в то время направления в развитии генетики. Сравнивая однояйцевых близнецов, Вершуер пытался выяснить, какие характеристики человека передаются по наследству, а какие определяются окружающей средой [41]. Та же методология использовалась для анализа генетических признаков различных «рас» – в то время раса была исключительно биологическим понятием. Расовый вопрос являлся центральным столпом нацистской идеологии и вызывал горячие споры в немецких академических кругах во времена Третьего рейха, когда по всей стране возникали новые исследовательские центры. В 1935 году Франкфуртский университет открыл Институт генетики человека и расовой гигиены и пригласил Вершуера стать его директором. Через два года после вступления в должность коллега из Мюнхенского университета попросил его стать научным руководителем молодого человека, преданного своему делу, – Йозефа Менгеле. Студент хотел получить вторую докторскую степень в претенциозно названном учреждении, возглавляемом Вершуером. Термин «генетика человека» широко используется и сегодня, в то время как «расовая гигиена» (или Rassenhygiene) сейчас широко осуждается как синоним евгеники. Теория евгеники во многом объясняет культурную среду того периода и условия, в которых Менгеле проходил академическую подготовку.

Важно отметить, что современную евгенику придумали не нацисты. Эта идея зародилась в XIX веке благодаря работам британца Фрэнсиса Гальтона, двоюродного брата Чарльза Дарвина. В то время как Дарвин создал теорию эволюции видов, наблюдая за медленными процессами в природе, Гальтон считал, что эволюцию можно ускорить искусственно, вмешавшись в механизм естественного отбора. Он представлял, что селективное скрещивание самых сильных, самых умных и самых приспособленных человеческих существ может за десятилетия достичь того, на что у природы ушли бы столетия [42]. Другими словами, Гальтон считал, что можно улучшить человеческий вид путем отбора наиболее подходящих «штаммов крови» или «рас», которые будут преобладать над менее подходящими [43]. Когда Гальтон защищал свою теорию перед интеллектуальной элитой викторианского общества на вечере дебатов в престижной Лондонской школе экономики и политических наук, он не мог предположить, какие ужасные практические последствия она будет иметь в будущем. В начале XX века евгеника стала всемирным движением, особенно в Соединенных Штатах. В 1920-х годах более половины американских штатов приняли законы, разрешающие «принудительную асексуализацию» людей, признанных непригодными, то есть одобрили принудительную стерилизацию или кастрацию. Под действие закона в первую очередь попали бедные люди с умственной отсталостью; их принуждали к стерилизации, чтобы они не передавали свои «пороки» будущим поколениям. Правительство считало, что принудительная асексуальность отдельных людей привела бы к очищению «расы» в целом [44]. В последующие десятилетия стремление к расовой гигиене или евгенике пошло еще дальше, достигнув ужасного апогея при нацизме.

В возрасте девятнадцати лет Менгеле и представить себе не мог, что его ждет впереди. Он покинул родной Гюнцбург, маленький городок в баварской глубинке, и отправился в столицу земли[16], чтобы поступить в университет.

Менгеле планировал изучать стоматологию в Мюнхенском университете, но вскоре старшие студенты убедили его, что лучше выбрать другие отрасли медицины – это решение в итоге изменит судьбы тысяч людей.

Именно старшие студенты открыли ему глаза на нацизм. На выборах 1930 года молодые люди в возрасте от двадцати лет и старше активно голосовали за нацистскую партию, которая стала второй по численности в Рейхстаге, немецком парламенте. В силу своего юного возраста Менгеле еще не мог голосовать и не имел политических пристрастий. Он считал себя националистом из-за влияния своей консервативной и очень католической семьи – таких в Баварии было большинство. На первом курсе ему казалось, что никто не должен оставаться равнодушным во времена сильных политических волнений, когда над страной нависла угроза марксистско-большевистского захвата власти.

Его отец, бизнесмен Карл Менгеле, до этого момента тоже не испытывал особой страсти к нацизму, однако он без колебаний позволил самому Адольфу Гитлеру выступить с речью на его заводе по производству сельскохозяйственной техники во время предвыборной кампании в ноябре 1932 года. Когда Гитлер выступал с речью в Гюнцбурге два года назад, самая большая городская площадка для публичных мероприятий – гимнастический зал на 1200 мест – оказалась тесновата. Для нового мероприятия нужно было место побольше, ведь нацистский лидер стал еще более популярным. Карл Менгеле был прагматичным человеком и старался поддерживать хорошие отношения со всеми, чтобы его бизнес шел гладко, именно поэтому он предоставил свое помещение Гитлеру. Карл не был поклонником Гитлера и на тот момент даже не состоял в нацистской партии; он вступит в нее позже, в том числе из-за своих деловых интересов [45]. Неизвестно, приезжал ли молодой Менгеле слушать речь будущего фюрера на семейном предприятии. Несомненно лишь то, что он не хотел идти по стопам отца как бизнесмен, несмотря на то что был первенцем среди трех сыновей: Йозефа, Карла-младшего и Алоиза. Менгеле хотел заниматься своим призванием и идти собственным путем.

Медицинская наука интересовала Менгеле больше клинической медицины, которая казалась ему «не очень научной». Затем Менгеле начал заниматься антропологией. В то время антропология и генетика были частью медицинских наук и, под влиянием позитивизма, требовали от исследователя точных критериев, основанных на конкретных данных. Именно эта математическая точность больше всего нравилась Менгеле [46]. Еще до Третьего рейха в Германии была создана научная отрасль под названием Rassenanthropologie, или «расовая антропология», пытавшаяся установить морфологические характеристики каждой «расы»: форму черепа, цвет глаз, цвет волос, кожи и т. д. Основываясь на анатомических описаниях и сравнении образцов крови, эта дисциплина стремилась найти генетические доказательства превосходства одной «расы» над другой. Менгеле продолжил это направление исследований, работая над своей докторской диссертацией по антропологии в Мюнхенском университете. В исследовании, посвященном «морфологии нижней челюсти четырех расовых групп», Менгеле сделал вывод, что можно определить «расу» человека, просто проанализировав его челюсть [47]. Профессор Теодор Моллисон, в то время директор Института антропологии Мюнхенского университета, был научным руководителем Менгеле, и результат ему настолько понравился, что он направил студента к своему знаменитому коллеге Вершуеру во Франкфурт. Для Менгеле это была прекрасная карьерная возможность.

Барон Отмар фон Вершуер оценивает цвет глаз пары близнецов.

Архивы Общества Макса Планка, Берлин

К тому времени молодой врач, которого больше интересовала наука, а не прием пациентов, уже провел академические годы в Мюнхене, Бонне, Вене и Лейпциге. В январе 1937 года он переехал во Франкфурт-на-Майне и в мае вступил в нацистскую партию, глубоко идеологически сблизившись с ней по расовому вопросу. В следующем году он защитил свою вторую докторскую диссертацию, на этот раз по медицине; Вершуер помогал ему писать работу, в которой изучалась расщелина губы как возможное генетическое отклонение. Менгеле отследил более пятисот родственников семнадцати детей c этим заболеванием, которые были прооперированы в клинике Франкфуртского университета [48]. Его работа цитировалась в научных публикациях, причем только в «Справочнике по генетической биологии человека» (Handbuch der Erbbiologie des Menschen), самой полной книге по этой теме в нацистской Германии, на нее ссылались шесть раз. Вплоть до 1960-х годов диссертация Менгеле оставалась обязательной к прочтению в этой области.

Будущее для Менгеле выглядело многообещающе. Вершуер выбрал его в качестве одного из своих ассистентов, и вскоре он стал любимцем старого профессора, и тот даже просил Менгеле заменять его на лекциях и конференциях. Помимо совместной научной работы, эти двое составляли отчеты для Рейхсиппенамта, нацистского ведомства, занимавшегося генеалогией – важным аспектом расовой политики режима. Менгеле и Вершуер использовали свои знания в качестве расовых антропологов, чтобы помогать обвинению в делах о Rassenschande («позорящих расу»)– или, другими словами, о сексуальных отношениях между «немцем» и «евреем»[17]. В одном таком деле рассматривали человека, чья мать-немка была замужем за евреем. Обвиняемый утверждал, что его настоящим отцом был любовник матери нееврейского происхождения, и поэтому он не полуеврей, а чистый ариец. Обвинение, опираясь на экспертное мнение Менгеле и собранные им «научные» данные, включавшие историю семьи и физические характеристики – такие, как форма носа и ушей, постановило, что отец обвиняемого на самом деле был евреем.

С приходом Гитлера к власти в 1933 году евреи стали исключаться из общественной жизни благодаря постановлениям и действиям нацистского режима и молчаливому соучастию простых граждан. После принятия Нюрнбергских законов в 1935 году немецкие евреи подверглись сегрегации, стали постоянными объектами случайных нападений, были отстранены от государственной службы и полностью исключены из общества. Более того, они лишились всех политических прав. Евреи больше не считались гражданами Германии (Reichsbürger) [49]. Другой нюрнбергский закон, касающийся «защиты немецкой крови и чести», запрещал сексуальные отношения между евреями и неевреями на том основании, что «чистота крови необходима для дальнейшего существования немецкого народа». Однако научно обоснованного вывода о том, что такое «немецкая» или «еврейская» кровь, так и не было сделано, поэтому немецкое правительско само определило, что значит быть евреем. Интересно, что для этого они использовали религиозный, а не биологический критерий. Постановление гласило, что «евреем считался любой, кто происходил как минимум от трех дедушек и бабушек, которые являлись расово полноценными евреями», а «полноценный еврей» – это «мужчина или женщина, принадлежащие к еврейской религиозной общине». Таким образом, нацисты определяли «расу» человека, считавшуюся биологической и научной концепцией, по религиозной принадлежности его дедушек и бабушек [50].

Хотя нацисты яростно цеплялись за понятие расы как биологической характеристики, эта идея возникла отдельно от нацизма. Она медленно развивалась в Европе начиная с эпохи Просвещения, когда натуралисты начали классифицировать людей так же, как они делали это ранее с животными и растениями. В XVIII веке великий шведский натуралист Карл Линней ввел термин Homo sapiens для обозначения нашего вида и разделил его на четыре «разновидности»: европейскую, американскую, азиатскую и африканскую (europaeus, americanus, asiaticus и africanus). Это был первый шаг к классификации человечества в биологических терминах. Соперник натуралиста, француз Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, пошел еще дальше: вместо «разновидностей» он начал систематически использовать слово «расы» для описания различных групп среди видов Homo sapiens. Эта терминология повлияла на многих авторов, которые впоследствии создали новые подкатегории человеческого вида, основываясь на анализе внешнего вида определенных групп.

До появления биологического понятия «раса» этот термин имел другой оттенок, относясь исключительно к определенному семейству или виду животных. Раса, понимаемая как биологическая основа и как генетическое наследование, дала европейцам якобы конкретное и научное обоснование их чувства превосходства над другими группами населения [51]. В XIX веке европейский империализм еще больше укрепил новую концепцию научного расизма для убедительного оправдания эксплуатации других народов, будь то африканцы или коренные народы Азии и Океании. Чувство европейского превосходства проистекало из представления о том, что Европа достигла более высокого уровня цивилизации, чем «дикари» в других частях света. Во времена нацизма это империалистическое наследие стало сочетаться с одним из старейших предрассудков в истории – антисемитизмом.

Явление антисемитизма, или ненависти к евреям, даже старше, чем биологическое определение расы. Его истоки лежат в библейском сюжете о виновности израильтян в убийстве Иисуса. Это обвинение имело крайне негативные последствия на протяжении последующих столетий, после распространения христианства по Европе. С наступлением Средних веков, преимущественно аграрной эпохи, евреям запрещалось владеть землей, но разрешалось заниматься ростовщичеством – давать денежные ссуды под проценты; для христиан это занятие было запрещено. Ростовщичество еще больше усугубило негативный образ евреев, и их стали считать жестокими и жадными – яркий образ такого персонажа описан в драме Уильяма Шекспира «Венецианский купец».

На протяжении веков «избранный Богом народ» оставался нежелательным для европейских монархов. Англия изгнала евреев в XIII веке, а в XV веке то же самое сделали Испания и Португалия. В оживленной Венеции XVI века евреев не изгоняли, но они теснились в первом в Европе гетто, живя изолированно от остального населения. Ситуация улучшилась только с наступлением эпохи Просвещения, или Века Разума, когда идеал равенства, заложенный Французской революцией, наконец-то позволил евреям получать гражданство. Так они смогли постепенно интегрироваться в жизнь больших европейских городов, занять важные позиции в обществе и совершить революцию в различных областях знаний, о чем свидетельствуют работы Карла Маркса, Зигмунда Фрейда и Альберта Эйнштейна. Несмотря на социальную ассимиляцию евреев, антисемитизм в Европе оставался жив. Так, в конце XIX века в некоторых уголках Российской империи евреи стали объектом варварских преследований и печально известных погромов – организованных массовых убийств еврейского населения, обычно поддерживаемых самими властями.

После Первой мировой войны ярость против евреев охватила всю Германию, поскольку страна искала козлов отпущения, чтобы объяснить поражение Германской империи. В «Майн кампф»[18] – книге, которую Гитлер написал, находясь в баварской тюрьме за попытку переворота за десять лет до прихода к власти, он подробно описывает, как ему открылись глаза на «опасность иудаизма», что произошло только после его переезда в Вену. В детстве иудаизм никогда не был проблемой для его семьи из низшего среднего класса. Однако в Вене, космополитической столице бывшей империи Габсбургов, в то время процветавшей благодаря богатству, искусству и знаниям, Гитлер увидел бедность вблизи. Там он начал воспринимать евреев как главный источник зла и позже писал, что «проблема иудаизма стала ясна», как только он обнаружил еврейское влияние в прессе, искусстве, литературе и театре. Он писал: «Существовал моральный мор, который заражал общество. Это хуже черной смерти» [52]. Ненависть к евреям и идея их истребления занимают десятки страниц этой книги. Гитлер также пропагандировал идеи евгеники, утверждая, что арийская «раса» превосходит все остальные, а еврейская «раса» является паразитом. «Сильнейшие должны доминировать и не должны спариваться со слабейшими, потому что тем самым приносят в жертву собственную превосходную природу», – утверждал он [53].

Главным источником вдохновения для абсурдных расовых идей, изложенных Гитлером в «Майн кампф», стал том Grundriss der menschlichen Erblichkeitslehre und Rassenhygiene («Основы учения о наследственности человека и расовой гигиене»), который он также читал в тюрьме. Книга 1921 года, написанная тремя ведущими учеными того времени, Эрвином Бауром, Фрицем Ленцем и Ойгеном Фишером, стала авторитетной книгой по евгенике. Фишер был наставником Вершуера, ставшего научным руководителем Менгеле. Влияние Менгеле на науку ясно показывает, что и он, и Гитлер вдохновлялись одними и теми же идеями. Эти идеи также лежали в основе программ расовой гигиены Третьего рейха и были направлены не только против евреев, но и регулировали принудительную стерилизацию людей с заболеваниями, считавшимися наследственными, в основном с психическими и неврологическими расстройствами [54].

В 1939 году, в начале Второй мировой войны, Гитлер довел евгенику до крайности, разрешив уничтожать немецких граждан, которые считались слабыми и вели «недостойную жизнь». Нацистские органы здравоохранения стали рекомендовать родителям направлять своих маленьких детей с физическими и умственными отклонениями в определенные «педиатрические клиники». В действительности это были центры уничтожения, где детям делали смертельные инъекции. Позже программа «эвтаназии» расширилась, затронув подростков и в конце концов взрослых пациентов, страдающих шизофренией, эпилепсией или деменцией.

Гитлер подписал разрешение на участие врачей и медицинского персонала в этих убийствах без риска судебного преследования в будущем. Секретная программа получила кодовое название Т4 – по названию улицы, на которой располагался центральный офис в Берлине – Тиргартенштрассе, 4. Позже было создано шесть газовых камер: пять в Германии и одна в Австрии, куда жертвы доставлялись на автобусах или поездах. По прибытии их отправляли в душевые, но из них выходила не вода, а угарный газ, от которого они умирали от удушья за считаные минуты. После этого тела сжигали, а пепел отдавали родственникам в урне вместе со справкой, в которой указывалась ложная причина смерти.

Согласно подсчетам самой программы эвтаназии, ради обеспечения расовой гигиены «арийской расы» с января 1940 по август 1941 года в рамках Т4 в газовых камерах были уничтожены более 70 000 немцев с физическими или умственными отклонениями.

Если нацисты были способны на такие зверства по отношению к собственному народу, то что говорить о тех, кого они считали «низшей расой»: евреях, цыганах, синти? Это была прелюдия к холокосту.

Менгеле очень обрадовался началу войны. Он верил, что это будет решающая схватка немецкой нации за свое существование. Ему не терпелось попасть в армию, и он не возражал против того, чтобы оставить свою новоиспеченную жену – высокую блондинку Ирен Шёнбайн, которая была моложе его на шесть лет. Они познакомились в Лейпциге, когда Менгеле проходил свою первую медицинскую ординатуру в детской клинике [55]. Несмотря на желание воевать, ему пришлось ждать призыва почти год. Только в июне 1940 года Менгеле был призван в запасной медицинский батальон вермахта в Касселе, городе в Центральной Германии. Однако он не продержался в подразделении и месяца из-за враждебного инструктора, полного решимости уничтожить своих подчиненных. Менгеле решил как можно скорее уйти от него и вступил добровольцем в Ваффен-СС, боевое подразделение СС, само по себе являвшееся военизированной организацией в составе немецкой армии. За год до войны Менгеле уже вступил в СС, чьи бойцы были преданы лично фюреру, как в старой немецкой армии были преданы кайзеру (императору) [56][19].

Будучи экспертом в области генетики, Менгеле был назначен расовым экспертом в отделении Ваффен-СС по консолидации немецкого народа в Польше – роль, аналогичная той, которую он занимал, когда работал с Вершуером во Франкфурте. В его обязанности входила оценка этнических немцев среди землевладельцев и фермеров в странах Балтии, чтобы определить, можно ли их репатриировать в сильно расширившийся с начала войны Рейх. Нацисты изгнали тысячи польских крестьян со своих ферм, заставив их уехать на восток, и предложили их земли гражданам немецкого происхождения, так называемым Volksdeutsche, которые жили в оккупированных нацистами странах. Так, 120 000 этническим немцам из Латвии, Эстонии и Литвы было предложено «вернуться домой» и занять бывшие польские земли, ставшие частью Рейха [57]. Менгеле был одним из экзаменаторов, определявших, кто из этих людей может получить такое предложение.

Неугомонный молодой человек не собирался всю войну заниматься этой бюрократической работой в Польше. Вскоре он покинул управление по консолидации немецкого народа и стал врачом войск СС в дивизии «Викинг». Именно в составе этого подразделения он спас двух солдат из горящего военного танка во время боев на Восточном фронте в России, за что был отмечен орденом Железного креста первого класса – самой важной наградой, которую немецкий солдат мог получить в бою; Гитлер был приставлен к ней во время Первой мировой войны. Командир дивизии «Викинг» с поддержки главврача предложил Менгеле повышение до гауптштурмфюрера, но из-за ранения ему пришлось перевестись в Берлин, где он вернулся к бюрократической работе в управлении полиции и СС Рейхсарцта. Рейхсарцт буквально означает «врач Рейха». В то время эта должность принадлежала доктору Эрнсту-Роберту Гравитцу, занимавшему высшую ступень в медицинской иерархии СС; он подчинялся непосредственно Генриху Гиммлеру, боссу СС, который отвечал только перед самим Гитлером. Гравиц играл центральную роль в большинстве преступлений, совершенных врачами в концентрационных лагерях. С ним работала группа из пятнадцати человек, включая команду врачей СС, и одной из его важнейших обязанностей был поиск быстрого способа убийства заключенных. Рейхсарцт был лучшим местом для тех, кто хотел быть в курсе медицинских исследований, проводившихся в нацистских концентрационных лагерях [58].

В Берлине Менгеле снова оказался рядом со своим старым наставником, который только что получил важный пост в столице Германии. Вершуер стал новым директором Института антропологии, наследственности и евгеники имени кайзера Вильгельма в столичном районе Далем. Это был один из нескольких институтов под эгидой Общества кайзера Вильгельма, созданного во времена Германской империи для развития различных научных направлений в стране, наряду с университетами. В начале XX века общество стало символом передовых исследований Германии и принимало таких всемирно известных ученых, как Альберт Эйнштейн, разработавший теорию относительности, и Макс Планк, считающийся отцом квантовой физики.

Менгеле в качестве ассистента в университетском Институте наследственной биологии и расовой гигиены во Франкфурте, 1939 или 1940 год.

Архив Общества Макса Планка, Берлин

Менгеле с нацистским генетиком Гансом Гребе.

Архив Общества Макса Планка, Берлин

Институт антропологии был открыт в 1927 году, а его первым директором стал Ойген Фишер, один из трех авторов вышеупомянутой книги Grundriss der menschlichen Erblichkeitslehre. Основные исследования Фишер провел в 1908 году во время поездки в Юго-Западную Африку, бывшую колонию Германии, а ныне страну Намибию. Там он изучал потомство голландских мужчин и местных женщин из этнической группы, которая в колониальные времена называлась готтентотами, а сейчас известна как койсаны. Антрополог пришел к выводу, что «черная кровь» уступает белой, и выступил против смешения рас, поскольку, по его мнению, это означало бы гибель европейской культуры. Фишер создал первые курсы по расовой антропологии, которые читались врачам СС, а его гнусные идеи оказали непосредственное влияние на Нюрнбергские законы и стерилизацию «нежелательных» немцев.

Вершуер, ученик Фишера, был главным претендентом на то, чтобы стать его преемником в Институте кайзера Вильгельма. Достигнув преклонного возраста, Фишер выдвинул кандидатуру Вершуера на свое место. Ученый принял приглашение и в 1942 году переехал в Берлин, взяв с собой огромную базу данных по близнецам, над которой он много лет работал во Франкфурте. Его наработки использовались в различных областях исследований института, таких как наследственная патология, иммуногенетика, серология, группы крови и даже наследственная психология. Во времена нацизма в Германии было опубликовано более двухсот докторских диссертаций, посвященных исследованиям близнецов, что явно свидетельствует о том, насколько популярной стала методика Вершуера и какое влияние она оказала на Менгеле [59].

После ухода из института Фишер продолжал поддерживать связь с Вершуером. В письме от января 1943 года Вершуер сообщил ему, что его ассистент Менгеле только что вернулся из Сальска на русском фронте и был переведен в отделение СС в Берлине, однако сможет выполнять некоторую работу и для Института кайзера Вильгельма [60]. Пользуясь случаем, Вершуер пригласил Менгеле на работу в Институт кайзера Вильгельма, где молодой человек должен был в основном помогать в подготовке докладов о расе и воспитании детей [61]. Это дало Менгеле возможность познакомиться с некоторыми коллегами и узнать о трудностях, с которыми они столкнулись во время войны, например о нехватке близнецов для исследований [62]. Менгеле просил перевести его в Освенцим, так как считал, что это поможет восполнить дефицит «материала» для работы. Этот шанс предоставился ему в конце апреля 1943 года, когда Бенно Адольф, врач «цыганского лагеря» в Освенциме, заболел скарлатиной и его пришлось освободить от обязанностей. Менгеле занял его место, и новая должность показалась ему идеальной возможностью получить доступ к тысячам людей разных «рас» и использовать их в качестве подопытных кроликов в медицинских экспериментах по своему усмотрению.

Глава 6
Добрый дядя

Освенцим-Биркенау, май 1943 года

Сразу по прибытии из Берлина 30 мая 1943 года Менгеле было приказано явиться к коменданту Освенцима. Однако его непосредственным начальником был не комендант, а доктор Эдуард Виртс, отвечавший за всю медицинскую службу огромного комплекса, в которую входили аптеки, дантисты и все врачи СС – во время войны их работало не менее тридцати. Одни из этих медиков лечили немецкие войска, другие следили за узниками. Последние врачи, называемые Lagerarzt, отбирали недавно прибывших со всей Европы заключенных, пригодных для работы, а остальных отправляли в газовые камеры [63]. Согласно указу, подписанному Генрихом Гиммлером, только врачи, прошедшие обучение в области антропологии, могли проводить отбор и руководить уничтожением евреев, цыган и других «врагов» Рейха. Резюме Менгеле идеально подходило для этой роли [64].

В крупнейшем нацистском концентрационном лагере каждый врач СС отвечал за определенную часть, помимо работы в лазаретах и на перронах для прибывающих поездов. С самого начала Менгеле отвечал за секцию BIIe, «цыганский лагерь» в Биркенау[20]. Цыгане прибыли сюда за три месяца до него. Печальная история их депортации в концлагерь началась еще до войны, когда немецкие ученые разъехались по всему Рейху, чтобы обследовать и зарегистрировать их народ. Эксперты смотрели на глаза и носы, изучали семейные отношения и свидетельства о крещении – большинство из них были католиками – и, наконец, писали расовые отчеты[21]. Этот процесс, считавшийся научным, был хорошо известен врачам, изучавшим антропологию, как Менгеле. На основании этих исследований психолог и психиатр Роберт Риттер, ведущий нацистский авторитет по «цыганскому вопросу», пришел к выводу, что более 90 % тех, кто считал себя цыганами, имели смешанную кровь и являлись бесполезными асоциальными личностями, а потому их необходимо изолировать от остального общества [65]. Нацисты были полны решимости очистить арийскую «расу» от любого заражения со стороны других, низших, «рас» и положить конец их смешению. В результате всех зарегистрированных цыган в Рейхе и на оккупированных территориях отправили в гетто – та же участь постигла и евреев. Последний удар был нанесен в декабре 1942 года, когда Гиммлер приказал отправить всех людей с «цыганской кровью» в лагерь уничтожения Освенцим-Биркенау. Два месяца спустя почти двадцать три тысячи мужчин, женщин и детей согнали в концлагерь из разных уголков Европы; большинство прибыли из Германии, Австрии, Польши и протектората Богемия и Моравия в Чехословакии, но были и небольшие группы из других стран, таких как Франция, Нидерланды и Бельгия. Из всех синти и рома европейского континента почти 1700 человек были убиты сразу же после попадания в лагерь.

Женщины и дети на платформе прибытия в Биркенау. Евреев снимали с депортационных поездов, после чего они проходили отбор. Большинство из них сразу же отправляли на смерть, других – на рабский труд.

Фотоархив Яд ва-Шем, Иерусалим

В отличие от других заключенных, цыганским семьям разрешалось жить вместе в огромных бараках, которыми был усеян лагерь. Опыт показал, что попытки сепарации приводят к сопротивлению и беспорядкам, хотя многие семьи и так были разделены политикой преследования до прибытия в Освенцим. Некоторым цыганам, в отличие от других, разрешалось оставлять свою одежду. Остальных заставляли избавиться от вещей и побриться налысо сразу после прибытия. Это «особое» обращение с цыганами объяснялось тем, что в лагере было мало униформы для заключенных [66]. Как только цыгане попадали в Освенцим, им, как и другим заключенным, делали татуировки с идентификационным номером на руке. Все номера цыган начинались с буквы Z – Zigeuner, «цыган» по-немецки. Кроме того, они должны были носить на одежде черный треугольник, которым обозначались асоциальные заключенные, например проститутки в женском лагере. Цвет треугольника указывал на причину их заключения: политические заключенные носили красный треугольник, «профессиональные» преступники, такие как воры и убийцы, – зеленый; евреи получали два желтых треугольника, образовывавших звезду Давида [67].

Символ «асоциальности» на униформе усиливал стереотипы о цыганах, существовавшие в общественном сознании задолго до нацизма в результате долгой истории предрассудков. В XIX веке эти предрассудки были «научно подтверждены» и поэтому казались неопровержимыми. Отец криминальной антропологии, итальянский психиатр Чезаре Ломброзо, создал биологическую концепцию для определения прирожденного преступника – Homo delinquens, которую описал в классической книге 1876 года «Человек преступный». В работе объемом более пятисот страниц Ломброзо упомянул цыган всего пять раз, но дал понять, что считает их прирожденными преступниками. Этого скудного упоминания хватило для развития идеи о том, что цыгане страдают от биологически обусловленной склонности к преступности [68]. Цыгане – древний народ, происходящий с территории современной Индии. После миграции в XIV веке они распространились в различных частях Европы, но на протяжении веков сохраняли свои традиции и собственный язык, происходящий от более древнего языка, похожего на санскрит. Цыгане делятся на этнические подгруппы, такие как этническое меньшинство синти, которые поселились в основном в немецкоговорящих странах. Во времена нацизма многие из них столкнулись с трудной дилеммой: считая себя немцами, они также хотели сохранить свою цыганскую идентичность.

В Биркенау всех заключенных, переживших отбор, заставляли работать до изнеможения, кроме цыган. Некоторых из них вызывали для завершения работ во все еще строящемся секторе BIIe, но большинство не имели постоянных занятий, что еще больше укрепляло стереотип об их «асоциальности».

Цыганские семьи жили в переполненных бараках в жалких условиях, страдали от эпидемий тифа и диареи; смертность была чрезвычайно высока. Ситуация ухудшилась летом 1943 года, вскоре после прибытия Менгеле. В это время среди детей в «цыганском таборе» вспыхнула чрезвычайно редкая болезнь под названием «нома», вызванная недоеданием, плохой гигиеной полости рта и антисанитарией [69]. Инфекция номы разъедает ткани лица и неба, и выжившие навсегда остаются обезображены [70]. Без медицинской помощи болезнь быстро приводит к смерти, и, что еще хуже, точная причина возникновения этого крайне заразного заболевания неизвестна до сих пор.

Недавно прибывший доктор Менгеле был убежден, что сможет обнаружить источник номы и найти эффективное лечение. Для этого он изолировал всех зараженных детей в бараке № 22 в лазарете «цыганского лагеря» и привлек к работе другого заключенного, Бертольда Эпштейна, всемирно известного чешского педиатра; до депортации в Освенцим из-за своего еврейского происхождения он был профессором Пражского университета. Доктор работал в Моновице, одном из трех основных лагерей, где компания IG Farben открыла завод по производству синтетических масел и каучука. Эта влиятельная корпорация, использовавшая рабский труд, представляла собой конгломерат крупнейших химических предприятий Германии, известных сегодня как Basf, Hoechst и Bayer [71]. Менгеле избавил педиатра от ручного труда на заводе и сказал ему, что он, конечно, никогда не выйдет из лагеря живым, но может сделать свою жизнь более сносной, если напишет для Менгеле научную статью. Эпштейн знал, что Менгеле прав, ведь большинство заключенных, работавших на IG Farben, умирали в течение трех-четырех месяцев от истощения [72]. Менгеле выбрал себе в помощники другого чешского еврея, дерматолога Рудольфа Витека. Под непосредственным руководством Менгеле эти двое заключенных-специалистов должны были выяснить, что вызывает ному. Доктор Эпштейн принял предложение и, в дополнение к непосредственной помощи пациентам, решил написать о болезни.

В исследовании, длившемся почти год, с августа 1943 по июнь 1944 года, приняли участие сорок пять цыганских детей. Менгеле следил за тем, чтобы они получали больше еды и лекарств, чем остальные, а также проводил фотофиксацию пациентов до и после лечения. Один случай стал предметом гордости команды – они смогли заживить серьезную рану десятилетней девочки по имени Зденка Ружичка; болезнь настолько разъела кожу на ее щеке, что даже при закрытом рте были видны зубы. После заживления кожа срослась, и на этом месте образовался шрам [73]. Однако не всем участникам исследования повезло так, как ей. Менгеле приказал убить нескольких детей с номой и отправить их трупы в Институт гигиены СС в Райско, деревню в шести милях от лагеря. Ассистенты института, заключенные-ученые, причем некоторые весьма авторитетные в своих областях, должны были проанализировать ткани под микроскопом [74]. Менгеле мог бы предоставить образцы тканей для гистопатологического исследования, но предпочел выслать более полный материал для изучения – тела целиком. В Райско тела обезглавили, а головы поместили в стеклянные банки с формальдегидом для отправки в Медицинскую академию СС в Граце, Австрия, созданную для подготовки следующего поколения врачей СС. То, что осталось от маленьких тел, сожгли в крематории III в Биркенау. Несмотря на эти ненужные смерти, никто так и не смог установить точную причину возникновения заболевания.

Исследование номы – лишь первый из многочисленных экспериментов, проведенных Менгеле в лагере. Особенно его интересовали близнецы, в большом количестве проживавшие в «цыганском лагере». Иронично, что до прибытия в Освенцим Менгеле не опубликовал ни одного исследования по этой теме, хотя на ней специализировался его наставник Отмар фон Вершуер; более того, Вершуер считался ведущим авторитетом в области изучения близнецов в Германии. До прибытия в Освенцим у Менгеле был опыт только в изучении наследственности, еще одной области генетических исследований того времени, который он использовал в своей докторской диссертации во Франкфурте.

В мирное время было трудно найти матерей, готовых позволить своим детям участвовать в медицинских исследованиях, способных причинить боль или иметь последствия для здоровья. Освенцим открыл перед Менгеле прекрасную возможность заняться этим без каких-либо юридических или моральных ограничений.

Первые эксперименты Менгеле над близнецами в Освенциме проводились на цыганских детях. Он приказал собрать их всех в одном бараке под номером 31 и также озаботился рационом своих подопытных кроликов: их кормили супами на мясном бульоне, молоком, маслом, хлебом, вареньем и даже шоколадом. Такое разнообразие пищи – настоящее пиршество по сравнению с тем, что обычно получали другие заключенные в лагере: Ersatzkaffee, что-то вроде грязной воды, на завтрак, жидкий суп на обед и кусок черного хлеба на ужин. Неудивительно, что вскоре их тела превратились в ходячие скелеты, а сами они стали лишь тенью себя прежних. Менгеле давал цыганским детям игрушки и сладости, украденные у еврейских детей, которых по прибытии в Освенцим сразу отправляли в газовые камеры. Он набивал карманы конфетами и заходил в бараки, чтобы угостить цыганских детей [75]. В результате дети стали доверять Менгеле и прозвали его «добрым дядей» [76].

Должно быть, этот человек казался настоящим ангелом людям, оказавшимся в совершенно беспомощной ситуации. Он построил детский сад в бараках 29 и 31 (по сравнению с остальными они были в хорошем состоянии), украсил стены красочными рисунками с изображением сказочных сцен – абсолютной противоположности реальности концлагеря. С восьми утра до двух часов дня все дети до шести лет могли посещать этот импровизированный детский сад в центре нацистского комплекса смерти. Руководили садом другие заключенные, например немка Хелене Ханнеманн. У них с мужем-цыганом было пятеро детей, и все они жили в секторе BIIe в Биркенау. Две польки и еврейка из Эстонии помогали Хелене в работе. В дополнение к комнатам детского сада на территории за бараком 31 была создана детская игровая площадка с песочницей, каруселью, качелями и гимнастическими снарядами. Поначалу заключенные удивлялись поведению доктора Менгеле, но вскоре поняли, что это все лишь для видимости. Высокопоставленные эсэсовцы и гражданские лица часто посещали детский сад, фотографировали и снимали игры детей [77]. Менгеле использовал это место для вербовки своих маленьких подопытных кроликов. Отобранных из барака 31 детей отводили в его рабочее пространство, располагавшееся за бараком 32, также на территории «цыганского лагеря». Лаборатория занимала часть санитарных комнат – поэтому заключенные называли ее «сауной». Именно там Менгеле проводил свои антропометрические исследования близнецов.

Сентябрь 1943 года

Терезиенштадт – небольшой город-крепость в сорока милях от Праги, названный в честь императрицы Марии Терезии, для которой во времена империи Габсбургов здесь были построены военные казармы. Окруженное стеной и глубоким рвом, это место, по мнению нацистов, идеально подходило для изоляции более привилегированных, пожилых и богатых евреев. Это была бы попытка создать модель гетто, которую можно было бы показать всему миру. Они изгнали из города жителей нееврейского происхождения, а у единственного выхода из крепости поставили военный пост. Численность Терезиенштадта, где до этого проживало всего тринадцать тысяч гражданских лиц и военнослужащих, составила шестьдесят тысяч евреев [78]. Представители Красного Креста даже проинспектировали гетто в июне 1943 года, но так ничего и не нашли, потому что нацисты замаскировали реальные условия жизни в крепости. Они скрыли крайний голод и высокую смертность и начали кампанию по «оживлению» города: вымыли улицы и даже разбили сады. Это была прекрасная инсценировка. Вскоре после отъезда инспекторов Красного Креста началась одна из крупнейших операций по массовой депортации евреев в Освенцим. Нацисты опасались, что перенаселенность Терезиенштадта может привести к вспышке тифа, а также хотели избежать повторения восстания в Варшавском гетто[22]. Первую группу из пяти тысяч человек депортировали в сентябре 1943 года, остальные составы отправили в последующие месяцы. В общей сложности более семнадцати тысяч евреев из гетто оказались в новом семейном лагере в секторе BIIb в Биркенау.

Всех прибывших оставили в живых на несколько месяцев. Лишь во второй раз за всю историю Освенцима семьям позволили остаться вместе. В секторе BIIb было два ряда деревянных бараков, также называемых блоками. Женщины жили в тех, что справа, а мужчины – слева, и все они имели общие ванные комнаты. Спальные места представляли собой большие трехъярусные деревянные нары без матрасов. Поскольку лагерь был переполнен, на каждую трехъярусную койку приходилось усаживать по пять заключенных. Электрические заборы с колючей проволокой и сторожевые вышки не позволяли заключенным сбежать. Если кто-то из них приближался к забору, его тут же расстреливали. Многие предпочитали умереть, чем терпеть такую суровую жизнь [79]. Прибывшие из Терезиенштадта жили в таких же ужасных условиях, что и заключенные «цыганского лагеря»: постоянная диарея и отсутствие туалетной бумаги, отчаянный голод.

Некоторые заключенные полностью отключались от окружающих и даже от самих себя, превращаясь в ходячие скелеты с выпученными глазами. Их называли «мусельманнерами» – это слово обозначало тех, кто дошел до крайнего истощения, изнеможения и апатии и имел мало шансов на выживание.

Рут Элиас, молодая чешка, которая спустя десятилетия дала в Иерусалиме показания о зверствах Менгеле, прибыла в лагерь на одном из поездов из Терезиенштадта. Она была уже на седьмом месяце беременности, когда Менгеле вошел в ее блок с группой охранников, чтобы провести отбор заключенных для своих экспериментов.

«Раздевайтесь», – приказали они. Образовалась длинная очередь из женщин, и одну за другой их заставили пройти голыми перед Менгеле. С бесстрастным лицом доктор осматривал заключенных с ног до головы, а затем указывал, в какой ряд им следует отправиться. Элиас заметила, что молодых женщин отправляли в один ряд, а пожилых, больных и матерей с детьми – в другой. Она впала в отчаяние. Как ей спасти свою жизнь? Элиас попросила нескольких здоровых девушек встать перед ней – нацисты не заметили ее, и девушка избежала газовой камеры. Элиас навсегда запомнила увиденное в тот день: дочерей отделяли от матерей, сестер разлучали, и все женщины плакали от отчаяния [80]. Рут повезло: если врач или охранники СС узнавали, что еврейская заключенная, уже зарегистрированная для работы в лагере, беременна, они отправляли ее в газовую камеру либо до, либо после родов; новорожденного тоже убивали. Дина Готлибова, двадцатиоднолетняя чешка, вместе с Элиас проживала в семейном лагере Терезиенштадт. Однажды немецкий еврей по имени Фреди Хирш, присматривавший за детским блоком, попросил Готлибову нарисовать что-нибудь на стене. Девушка была талантливой художницей, и Фреди считал, что она может поднять детям настроение. Подавляющее большинство еврейских детей были убиты сразу после прибытия в Освенцим, но тем, кто прибыл из Терезиенштадтского гетто, позволили прожить немного дольше. С большим трудом и без особых ресурсов Фреди открыл школу в одном из блоков. Готлибова нарисовала сцену из «Белоснежки», которую она видела в кино перед арестом. Евреям запрещалось ходить в кино, но она посмотрела фильм несколько раз в качестве акта бунтарства. Вскоре охранник СС по имени Лукас увидел рисунок Белоснежки, рассказал о нем Менгеле, и тот приказал привести Готлибову к нему. Лукас привез девушку из еврейского лагеря в «цыганский» и представил Менгеле: «Это та художница, о которой я вам говорил». Менгеле пытался сфотографировать цыган, но результаты его не удовлетворяли. «Сможете ли вы сделать четкий портрет с правильной цветопередачей? Потому что на фотографиях все выглядит слишком пестро», – спросил Менгеле. Дина ответила, что попробует. Лукас отвез ее обратно в семейный лагерь Терезиенштадт, и сразу по приезде юная художница начала искать свою мать, чтобы попрощаться: она была уверена, что ее отправят в газовую камеру. Однако время шло, а с девушкой ничего не происходило.

Рут Элиас.

Мемориальный музей холокоста в США

Стали ходить слухи, что евреев Терезиенштадта отправят в другой трудовой лагерь. Многие не верили в это и оттягивали нижнее веко вниз кончиком указательного пальца в распространенном жесте недоверия: все понимали, что их отправят в газовую камеру. В феврале 1944 года Дину вызвали в лазарет. Доктор Хелльманн, еще один заключенный, сказал ей, что она будет включена в список Менгеле – ее пощадят. Дина очень разволновалась и спросила: «А как же моя мама?» Хелльманн попытался успокоить ее, сказав, что у Менгеле нет времени на такие вещи, но Дина была категорична: «Я не останусь здесь без мамы». Девушка пригрозила броситься на электрическую ограду – большой риск с ее стороны, но Менгеле приказал кому-то разыскать ее мать и поместил их двоих в начало списка из двадцати семи заключенных. В этот список также вошли десять пар близнецов, доктор Хелльманн и две его медсестры.

Март 1944 года

В ночь на 8 марта грузовики повезли людей из лагеря Терезиенштадт в газовые камеры. По разным данным, заключенные шли, распевая гимн Чехословакии и «Хатикву», песню, в которой говорится о надежде еврейского народа на свободную и суверенную жизнь, – впоследствии она стала гимном Израиля. Все оставшиеся евреи из первой пятитысячной группы, покинувшей Терезиенштадт в сентябре 1943 года, за исключением попавших в список Менгеле, были убиты в ту ночь. Послевоенные заявления Менгеле о том, что он на самом деле помог спасти жизни в Освенциме, возможно, основываются на этом списке. Единственное, о чем он не сказал, это то, что все спасенные были ему полезны. Менгеле лично отправил в газовые камеры тысячи людей.

Через несколько дней после массового убийства евреев Терезиенштадта один эсэсовец снова отвез Дину в «цыганский лагерь». Менгеле предоставил молодой чешке одну из двух комнат в своей лаборатории, чтобы она могла делать необходимые рисунки, помогая ему в точности зафиксировать цвета лиц изучаемых цыганских узников.

В тот месяц у Менгеле были и другие заботы. Шестнадцатого числа во Фрайбурге (Германия) родился его первый и единственный сын Рольф. Зачатие ребенка произошло в самом Освенциме во время одного из визитов Ирен, его жены. Дина заметила, что ее начальник был очень взволнован и даже прыгал от радости, что резко контрастировало с его обычной крайне сдержанной манерой поведения. Сказав, что не курит, Менгеле подарил ей две пачки сигарет – небольшое состояние в лагере, где одна сигарета могла стать ценным козырем. Он никогда не был с ней так дружелюбен. После рождения сына Менгеле поддерживал связь со своей женой во Фрайбурге с помощью писем. Через месяц после рождения Рольфа он написал ей, чтобы сообщить некоторые новости.

Время от времени в моих мрачных буднях в этих концлагерных делах появляется маленький лучик света. Сегодня в 4 часа дня меня отправили в комендатуру и вручили орден (Крест за военные заслуги II класса с мечами). Хотя это не такая уж редкая честь и у меня уже есть более ценные награды, я был тронут признанием моего труда и преданности делу. Моя работа иногда ставит под угрозу мое здоровье и даже жизнь, поэтому я был очень благодарен. (Видишь, моя дорогая Butzele[23], награды прибавляются медленно, одна за другой, чтобы остаться на груди этого героя!) Я должен был получить ее 20.04.1944, в день рождения фюрера, но я был дома с тобой. Доктора Тило удостоили той же чести; теперь мы называем ее «тифозной медалью». По возвращении меня уже ждали с тремя бутылками вина и бутылкой шампанского. В компании приятных людей (Фишер, Франк, Малсоу и его жены) я наслаждался всем, что у нас было. Во время нашей встречи я произнес тост за Рольфа и его прекрасную маму.

Менгеле рассказал еще несколько подробностей о своих буднях в лагере и ласково подписал письмо: Папили [81].

Упомянутая в письме «тифозная медаль» отсылает к радикальному методу, созданном Менгеле для борьбы с эпидемиями в лагере. Спустя десятилетия австрийский врач Элла Лингенс, работавшая с Менгеле, подробно рассказала об этом инциденте на символическом судебном процессе 1985 года в Иерусалиме. По словам доктора Лингенс, сотни женщин отправляли в газовую камеру только для того, чтобы продезинфицировать один блок. Этот же метод использовался в других частях Освенцима для ликвидации вспышек других заболеваний, таких как скарлатина и корь. «Тифозная медаль» стала лишь первым отличительным знаком в долгой карьере Менгеле в Освенциме.

Одна из страниц письма Йозефа Менгеле своей жене Ирен, написанного 26 апреля 1944 года, когда Менгеле находился в концентрационном лагере Освенцим. На заднем плане он нарисовал свой орден Железного креста II класса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Личное интервью с Лизелоттой Боссерт, ноябрь 2017 года.

Вернуться

2

 Интервью с потомком немки, проводившей лето в Бертиоге и ставшей свидетелем утопления Менгеле на пляже Энсеада. Она не захотела называть свою фамилию, опасаясь мести.

Вернуться

3

 Показания Андреаса Боссерта Федеральной полиции.

Вернуться

4

 Показания Вальтера Сильвы, спасателя в Бертиоге, полиции.

Вернуться

5

 Личное интервью с Эспедито Диасем Ромау, проведенное 27 января 2018 года.

Вернуться

6

 Показания Лизелотты Боссерт федеральной полиции.

Вернуться

7

 Показания Марии Элены Коста Герра, сотрудницы Funerária Nova (или Noa, по версии следствия) полиции.

Вернуться

8

 Слово «цыган» сегодня считается уничижительным и более неприемлемо в английском языке для обозначения народов рома и синти. В этой книге слово будет употребляться только в кавычках в обсуждаемых здесь исторических ситуациях, таких как «цыганский лагерь» в Освенциме (Zigeunerlager).

Вернуться

9

 Обращение выживших с просьбой о предоставлении информации о нацистском беглеце, 13 октября 1984 года.

Вернуться

10

 Интервью с Евой Мозес Кор по электронной почте, 1 августа 2017 года.

Вернуться

11

 Показания Андреаса Боссерта Федеральной полиции.

Вернуться

12

 Регистрационный номер 2762 11-го управления по регистрации недвижимости города Сан-Паулу.

Вернуться

13

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции.

Вернуться

14

 Показания Лизелотты Боссерт Федеральной полиции.

Вернуться

15

 Показания Гитты Стаммер Федеральной полиции.

Вернуться

16

 Имеется в виду административно-территориальная единица в Германии. – Примеч. пер.

Вернуться

17

 Кавычки призваны подчеркнуть абсурдное предположение, что еврей не может быть немцем.

Вернуться

18

 Книга А. Гитлера «Майн кампф» («Моя борьба») по решению Кировского районного суда г. Уфы от 24.03.2010 внесена в Федеральный список экстремистских материалов.

Вернуться

19

 Ваффен-СС – вооруженное подразделение СС, участвовавшее в боевых действиях во время Второй мировой войны. В отличие от других подразделений СС (например, Totenkopfverbände, отрядов «Мертвая голова», управлявших концлагерями), Ваффен-СС сражалась на передовой вместе с регулярной армией Германии (вермахтом). СС изначально создавалась как парамилитарная организация, подчинявшаяся напрямую Гитлеру. В отличие от традиционной армии (вермахта), которая была государственным институтом (ранее лояльным кайзеру), СС являлась структурой нацистской партии. Она действовала вне рамок обычной военной системы, делая акцент на преданности Гитлеру и нацистской идеологии. – Примеч. ред.

Вернуться

20

 В архиве Государственного музея Аушвиц-Биркенау хранятся две оригинальные «Книги учета цыган», которые были помещены в так называемый семейный лагерь (Zigeunerlager) в секции BIIe Биркенау. URL: https://www.auschwitz.org/en/museum/about-the-available-data/sinti-and-roma/.

Вернуться

21

 Мемориальный музей холокоста США.

Вернуться

22

 Восстание в Варшавском гетто (19 апреля – 16 мая 1943 года)– первое крупное городское восстание против нацистов в оккупированной Европе, символ еврейского сопротивления Холокосту. К апрелю 1943 года в гетто осталось 50–70тыс. человек (из 450тыс. в 1940 году). Остальные погибли от голода, болезней или были депортированы в концлагеря. Поводом к восстанию стало решение немцев ликвидировать гетто к 20 апреля – дню рождению Гитлера.– Примеч. ред.

Вернуться

23

 То ли малышка, то ли поросенок на швабском диалекте.– Примеч. пер.

Вернуться