Роман Егоров
«Путь Тьмы»

Пролог. Нисхождение как восхождение

«Только тот, кто спустился в ад, знает, что рай – это иллюзия для трусов»

Я стоял на вершине, и это было смешно, если подумать, ведь я столько лет карабкался к ней – через медитации по несколько часов в день, через ретриты, где молчание становилось таким громким, что хотелось закричать, через правильные книги, правильных учителей, правильные практики безусловной любви, которая на поверку оказалась весьма условной, потому что любить нужно было правильно, духовно, без привязанности, а лучше вообще всех одинаково и никого конкретно. Я делал всё, что положено делать хорошему духовному искателю, и вот я почти на вершине, почти просветлённый, почти свободный, почти цельный – и это «почти» грызло меня так же настойчиво, как заноза под кожей, которую не видно, но которая не даёт покоя.

Потому что на самой вершине, залитый светом собственной святости, я вдруг увидел то, чего раньше не замечал или, точнее, старательно не замечал, как не замечаешь слона в комнате, если очень сильно стараешься смотреть в другую сторону. Я увидел свою тень. Огромную, тёмную, уходящую вниз так далеко, что конца ей не было видно, в какую-то бездну, из которой я так старательно выбирался все эти годы, читая мантры и улыбаясь сквозь боль.

И я понял – не умом, умом я бы понял это ещё через десять лет терапии, а каким-то внутренним знанием, которое не требует разрешения, – что чем выше я поднимался к свету, тем длиннее и темнее становилась моя тень, словно в какой-то злой шутке вселенной над теми, кто думает, что духовность – это избавление от тёмного.

Конечно, можно было остаться на вершине. Многие так и делают. Они стоят там годами, десятилетиями, всю оставшуюся жизнь, улыбаются с фотографий на обложках духовных бестселлеров, проводят семинары о том, как достичь просветления за семь шагов, собирают вокруг себя учеников, которые смотрят на них снизу вверх с благоговением и не видят – потому что не хотят видеть, потому что им нужен идеал, а не живой человек, – что за спиной учителя топчется монстр размером с дом, и учитель делает вид, что его нет, и ученики делают вид, что его нет, и все счастливы в этой коллективной слепоте.

Я попробовал так жить. Честно попробовал. Развернулся спиной к пропасти, улыбнулся своей самой одухотворённой улыбкой и начал вести себя так, будто тени не существует. Но она не исчезала от того, что я на неё не смотрел, – она росла, потому что каждый раз, когда я подавлял гнев и называл это принятием, тень удлинялась, каждый раз, когда я подавлял сексуальность и называл это духовностью, тень темнела, каждый раз, когда я отрицал свою силу и называл это смирением, тень становилась плотнее, материальнее, реальнее меня самого.

Я создавал демона из всего, что отвергал, а потом удивлялся, почему мне так страшно.

И в какой-то момент – не знаю точно, когда это случилось, может быть, после очередного ретрита, где я сидел и улыбался, а внутри хотелось выть от тоски, или после очередного семинара, где учитель говорил о безусловной любви, а сам смотрел на учеников как на источник дохода, – я развернулся. Посмотрел вниз. В бездну, куда уходила моя тень. И с пронзительной ясностью, от которой перехватило дыхание, понял: нужно прыгать.

Не падать – разница между падением и прыжком такая же, как между жертвой и героем. Падение – это когда жизнь сбрасывает тебя, и ты летишь вниз, крича и цепляясь за остатки своей духовной репутации, за маски святости, за иллюзию контроля. Прыжок – это когда ты сам шагаешь в бездну, осознанно, трезво, зная, что там темно и страшно, но также зная, что без этого спуска весь подъём был обманом, красивой ложью, которую ты рассказывал себе, чтобы не встречаться с правдой.

Я долго стоял на краю. Может быть, несколько дней – хотя на вершине духовности время течёт странно, там вечное «сейчас», которое на практике оказывается просто бегством от реальности. Может быть, несколько месяцев. В психологическом времени, в том времени, которое измеряется не часами, а решениями, – годы. Я смотрел вниз и не решался, потому что ум, этот прекрасный слуга и ужасный хозяин, приводил тысячи аргументов: «Зачем? У тебя и так всё хорошо. Ты высоко. Ты на правильном пути». У тебя есть практики, учителя, сообщество. Зачем опускаться? Это же деградация. Это отказ от всего достигнутого. Это предательство света».

Но сердце знало. Где-то глубоко, глубже всех доводов разума, глубже страха, глубже привязанности к образу себя-духовного, сердце знало: нужно. Потому что на вершине холодно, и эта холодность не от высоты, а от отсутствия жизни. Потому что свет без тени – это не настоящий свет, а плоская декорация, красивая, но мёртвая. Потому что нельзя быть целым, отвергнув половину себя, как нельзя быть здоровым, ампутировав ногу и делая вид, что она не нужна.

И я прыгнул.

Не от отчаяния – отчаяние толкает вниз, но это не выбор. Не от разочарования – хотя разочарования было достаточно, чтобы написать отдельную книгу о том, как духовность превращается в ещё один способ убежать от жизни. Я прыгнул по внутренней необходимости, по зову, который был сильнее страха, по той же причине, по которой лосось плывёт против течения, – не потому, что это легко, а потому, что иначе нельзя.

Падение длилось секунду. Или вечность. Или и то, и другое одновременно, потому что в бездне время течёт по своим законам, не имеющим ничего общего с часами и календарями. Я летел вниз, и с каждым метром с меня что-то спадало – сначала маски святости, эта улыбка всепрощения, которая была приклеена к моему лицу так долго, что я забыл, какое у меня настоящее лицо, этот голос мудреца, который звучал правильно, но фальшиво, как фальшивит хороший актёр, играющий плохую роль, эта поза медитирующего, за которой скрывалась пустота, потому что я медитировал не для того, чтобы встретиться с собой, а для того, чтобы сбежать от себя в какое-то безопасное пространство без чувств.

Потом убеждения стали слетать одно за другим, как листья с дерева осенью. О том, каким должен быть духовный человек – всегда мирным, всегда любящим, всегда принимающим, как будто человек – это не живое существо, а какая-то функция по излучению света. О том, что просветлённый не злится – хотя я видел достаточно просветлённых учителей, которые устраивали ученикам истерики из-за того, что те неправильно поставили подушку для медитации. О том, что святой не хочет секса – хотя скандалов с духовными учителями, которые спали с ученицами, было столько, что хватило бы на отдельный сериал. Всё это рухнуло, потому что в бездне нет места лжи, даже духовной, особенно духовной.

И наконец исчезла последняя надежда – надежда на то, что я смогу вернуться к свету, что это временное падение, что я спущусь, быстро разберусь с тенью и вернусь на вершину ещё более просветлённым. Я падал всё глубже, и свет наверху становился всё более далёкой точкой, потом превратился в звезду, а потом и вовсе исчез. И теперь я был в полной тьме. Без опор, без карт, без учителей, которые сказали бы: «Делай так, и всё будет хорошо». Только я и бездна, которая не спешила меня убивать, а просто держала на руках, как держат ребёнка.

И здесь, на самой глубине, когда падать уже некуда, когда достигнуто то самое дно, о котором говорится в программе «Двенадцать шагов», я коснулся земли. Не разбился. Не сломался. Приземлился мягко, как будто бездна поймала меня, как ловят того, кто прыгает с верой в то, что его поймают.

Я лежал на дне в темноте и впервые за всё время своего духовного пути – а это были годы, долгие годы честных попыток стать лучше – почувствовал нечто совершенно неожиданное: облегчение. Такое огромное, почти физическое облегчение, что я засмеялся, лёжа там в темноте, засмеялся, как смеются над хорошей шуткой, которую наконец-то поняли. Как будто я сбросил рюкзак, который нёс столько лет, что уже забыл, каково это – идти налегке. Как будто всё моё духовное восхождение было просто способом взвалить на себя ещё больший груз того, кем я должен быть, вместо того чтобы быть тем, кто я есть.

Мне больше не нужно было быть святым. Мне не нужно было улыбаться сквозь боль. Мне не нужно было излучать свет, когда внутри было темно. Мне не нужно было любить тех, кто меня бесит, и делать вид, что меня не бесят те, кто меня бесит. Мне не нужно было прощать то, что всё ещё причиняет боль, как не прощают свежую рану, которой нужно время, чтобы зажить. Мне не нужно было быть осознанным каждую секунду, как будто осознанность – это работа, а не естественное состояние. Мне не нужно было соответствовать образу духовного человека, нарисованному в книгах, написанных другими людьми на основе их собственного опыта, который не обязательно должен быть моим.

Я мог просто быть. Со всем своим дерьмом, со всей своей яростью, со всей своей болью, со всем своим несовершенством, которое оказалось не несовершенством, а просто человечностью.

И тогда Тьма заговорила. Не голосом – у Тьмы нет голоса в привычном смысле этого слова, – а присутствием, которое было плотнее любых слов. Не словами, а знанием, которое возникло откуда-то изнутри, как будто я всегда это знал, но забыл, а теперь вспомнил.

«Добро пожаловать домой», – сказала Тьма, и в этих словах было столько тепла, что я чуть не расплакался, потому что давно не слышал, чтобы кто-то встречал меня именно так, без оценки, без ожиданий, просто: «Добро пожаловать».

«Это дом?» – спросил я, оглядываясь в темноте. – «Серьёзно? Это же дно. Это же бездна. Это же то место, куда никто не хочет попадать. Это конец пути, а не дом».

Тьма рассмеялась – не злобно, а с теплотой матери, которая слушает наивные рассуждения ребёнка и знает, что скоро он сам всё поймёт.

«Нет, дорогой, – сказала она, и в её голосе было столько терпения, что я почувствовал себя одновременно глупым и любимым. – Это не конец. Это начало. Настоящее начало, а не то фальшивое начало, которое ты принимал за путь все эти годы. Ты думал, что поднимаешься к истине? Ты просто убегал от неё, красиво, духовно, с правильными словами и практиками, но всё равно убегал. Истина – здесь. В глубине. В корнях». На земле, а не в облаках, где ты пытался построить свой храм просветления».

Я начал различать что-то в темноте – не глазами, потому что глаза здесь бесполезны, а каким-то другим зрением, которое видит не формы, а присутствие, не объекты, а энергии. Зрением тела, интуицией, тем самым инстинктом, который духовность так старательно учила игнорировать в пользу высших чакр и тонких планов. И я увидел: здесь полно жизни. Не той воздушной, светлой, прозрачной жизни, которая была на вершинах моей духовности, где всё было про раскрытие сердца и безусловную любовь ко всему мирозданию, включая комаров, – а другой жизни. Плотной. Тяжёлой. Земной. Жизни, которая пульсирует в корнях деревьев, уходящих в глубину почвы, жизни червей и микробов, которые не знают о просветлении, но проделывают невероятную работу по превращению смерти в новую жизнь.

«Что мне здесь делать?» – спросил я, потому что не понимал, зачем было спускаться сюда, если не для того, чтобы быстро что-то исправить и вернуться обратно к свету.

«Встретиться, – просто ответила Тьма. – Со всем, что ты отверг. Со всем, что ты похоронил на пути наверх, когда решил стать духовным. С твоей силой, которую ты назвал агрессией. С твоим гневом, который ты назвал незрелым. С твоей похотью, которую ты окрестил грехом. С твоей жадностью, которую ты заклеймил как эгоизм. С твоей гордыней, которую ты замаскировал под служение». Со всем тем, что свет отрицает, потому что не может вместить, тьма принимает, потому что знает: всё это часть целого».

«Но это же тёмное, – слабо возразил я, хотя внутри меня уже начало что-то меняться. – Это же плохое. Это то, от чего нужно избавляться, над чем нужно работать, что нужно преобразовать в свет».

Тьма вздохнула – не раздражённо, а скорее с пониманием того, кто слышал эти слова миллион раз.

«Кто тебе это сказал, милый? Свет? Тот самый свет, который слепит, если смотреть на него прямо, от которого болят глаза и начинает болеть голова после трёхчасовой медитации? Тот самый свет, который отбрасывает тени, а потом делает вид, что не знает, откуда они взялись?»

«Я – не зло. Я – не враг. Я – другая половина целого. Я – то, что свет боится признать своим, потому что тогда придётся признать, что он не идеален, не абсолютен, не самодостаточен. Здесь, в моей глубине, живёт всё, что делает тебя не ангелом, а человеком. Твоя сила, которую ты прятал. Твоя страсть, которую ты подавлял. Твоя ярость, которую ты превратил в улыбку. Твоя дикость, которую ты загнал в угол цивилизованности. Твоя материальность, от которой ты бежал в духовность. Всё то, без чего ты – призрак, парящий в облаках над жизнью, красивый, светлый, правильный и абсолютно мёртвый».

Я слушал, и что-то во мне начало оттаивать – не знаю, что именно, может быть, сердце, которое я заморозил, пытаясь быть безусловно любящим ко всем и поэтому не любящим никого по-настоящему, может быть, живот, где жил страх, что если я позволю себе чувствовать всё, что чувствую, то стану неуправляемым, опасным, неприемлемым.

«Я боюсь», – наконец признался я, и это признание принесло мне облегчение, потому что духовные люди не должны бояться, духовные люди должны доверять Вселенной, и поэтому я так долго не мог признать, что боюсь, что я в ужасе и не знаю, что делать дальше.

«Знаю, – сказала Тьма, и в её голосе было столько понимания, что я почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. – Все меня боятся. Потому что культура научила вас бояться. Религия веками демонизировала меня. Духовность, современная западная духовность, отрицает меня как пережиток низшей природы. Общество подавляет меня в каждом человеке, который пытается быть хорошим. Но страх – не повод не встречаться». Страх – это знак того, что встреча необходима. По ту сторону страха тебя ждёт что-то важное. Что-то, без чего ты не будешь цельным.

«Что мне делать дальше?» – спросил я, и в этом вопросе было всё моё замешательство, вся моя растерянность, весь мой страх перед неизвестностью.

«Исследуй, – ответила Тьма. – Без карт, потому что карты пути тьмы рисуют только те, кто прошёл его сам, и каждая карта индивидуальна. Без учителей наверху, которые скажут тебе, как правильно, потому что здесь нет правильного, здесь есть только честность. Встреться с каждой отвергнутой частью себя. Не борись с ней, как учат на духовных тренингах. Не трансформируй её немедленно в свет, как советуют в книгах по личностному росту. Узнай. Прими». Интегрируй. Возвращай домой то, что было изгнано».

«И что будет в конце?» – спросил я, потому что привык к путям, у которых есть цель, финиш, точка прибытия.

Тьма помолчала. Потом ответила, и в её голосе прозвучала улыбка:

«Нет конца. Есть возвращение. К себе целостному. К тому, кто ты есть, когда перестаёшь делить себя на хорошее и плохое, на светлое и тёмное, на святое и грешное, на высокое и низкое. К тому, кто ты есть, когда принимаешь всё – и свет, и тьму, и день, и ночь, и рай, и ад, потому что всё это живёт в тебе, всё это и есть ты».

Я встал. Отряхнулся от пыли бездны и от остатков страха, который липкой паутиной окутывал моё тело. Я посмотрел в глубину бездны, и она посмотрела на меня в ответ, не угрожающе, а скорее приглашающе, как океан смотрит на того, кто стоит на берегу и думает, нырять или нет.

И я сделал первый шаг. Не вверх. А вглубь. Потому что путь тьмы – это не возвращение на вершину тем же маршрутом. Это спуск к корням. К основанию. К фундаменту. К той истине, которая живёт не в облаках просветления, где всё легко, светло и правильно, а в земле жизни, где всё сложно, темно и по-настоящему.

Эта книга – мой путь. Моё нисхождение, которое оказалось восхождением к себе. Мои встречи с теми частями себя, которые я прятал, подавлял, отрицал на пути к свету. Мои диалоги с Тьмой, которая оказалась не врагом духовности, а её недостающей половиной. Мои открытия на дне бездны, которая стала колыбелью.

Я не учитель, который прошёл весь путь и теперь учит других, опираясь на свой опыт и сертификат просветлённого. Я путник, который идёт и делится своим путём, спотыкается, падает, встаёт, иногда смеётся над собственной глупостью, иногда плачет от боли встречи с самим собой настоящим. Я не знаю ответов на все вопросы – более того, я начинаю подозревать, что правильные ответы – это ловушка, что настоящая мудрость – в умении жить с вопросами. Но я знаю вопросы, которые стоит задать. Я знаю, как больно встречаться с самим собой без масок. Я знаю, как страшно отказаться от образа себя-святого. Я знаю, как освобождающе – принять себя целостным, со всем светом и всей тьмой.

Если вы стоите на краю своей бездны, если вы устали улыбаться сквозь боль, если маска святости начала вас душить, если вы чувствуете, что вся ваша духовность стала способом убежать от жизни, а не способом её прожить, – прыгайте. Если вы готовы встретиться с собой настоящим, непричёсанным, не отретушированным духовными фильтрами, – идите вглубь. Если вы выбираете честность вместо святости, целостность вместо правильности, жизнь вместо её духовной имитации, – добро пожаловать.

Путь тьмы – не для всех, это правда. Он для тех, кто устал от света без тени. Для тех, кто готов признать, что просветление через отрицание половины себя – это не просветление, а самообман. Для тех, кто хочет быть не ангелом, а человеком – цельным, живым, настоящим.

Я иду впереди, спотыкаясь и находя дорогу. Тьма идёт рядом, освещая путь своим странным светом, который исходит не извне, а изнутри. И мы приглашаем вас в это путешествие к себе.

Не бойтесь тьмы. Она не враг. Она – та часть вас, которая всю жизнь ждала возвращения.

Она – колыбель, в которой рождается настоящий свет – не заимствованный, не отражённый, а ваш собственный.

«Прыгайте. Бездна поймает»

Глава 1. Сила, которую боятся назвать

«Демон – это ангел, которого вы не впустили в свой дом»

На дне бездны было так темно, что поначалу мне казалось, будто здесь вообще ничего нет, кроме меня и этой густой, почти осязаемой темноты, которая окутывала меня со всех сторон, как тёплое одеяло из бабушкиного сундука, которое одновременно успокаивает своей тяжестью и слегка пугает запахом нафталина и чужой истории. Я лежал на холодной земле – а это была именно земля, не абстрактное дно экзистенциального кризиса, а вполне конкретная, пахнущая сыростью и чем-то древним почва – и с лёгкой иронией думал о собственной драматичности: «Вот и всё, вот я и достиг знаменитого дна, о котором так любят говорить в программах «Двенадцать шагов» и на сеансах психотерапии, того самого места, куда никто не хочет попадать, и теперь здесь только я, моя растерянность и пустота, которая, впрочем, не торопится меня поглотить».

Но я, как обычно в своей жизни, ошибался – что, если честно, уже стало приятной традицией, потому что каждая ошибка на этом пути оказывалась не поражением, а открытием чего-то, чего я раньше не видел из-за своей уверенности в том, что я всё знаю.

«Дай глазам привыкнуть», – прошептала Тьма, и в её голосе я услышал что-то похожее на материнскую усмешку над ребёнком, который закрывает глаза ладошками и искренне верит, что если он не видит мир, то и мир его не видит.

«К чему привыкнуть? – спросил я, и в моём голосе прозвучала вся моя растерянность. – Здесь же ничего нет, только темнота, пустота, отсутствие всего того, к чему я привык наверху».

«Привыкай к темноте», – ответила она, и я почувствовал, как она улыбается, если у тьмы вообще может быть улыбка, или, может быть, это была не совсем улыбка, а что-то другое, для чего у нас нет слов на языке света. «Не к свету – света здесь действительно нет, и слава богу, потому что именно за этим ты и спустился – чтобы научиться видеть без света, который, кстати говоря, не только освещает, но и ослепляет, если ты не заметил за все эти годы медитаций на вершине. Здесь работает другое зрение, то самое, которым ты не пользовался наверху, потому что там было слишком светло, слишком ясно, слишком понятно – и поэтому слишком слепо. Включи его снова. Вспомни, каково это – видеть не глазами, которые фиксируют только отражённый свет, а телом, интуицией, нутром, тем самым древним чувством, которое было у твоих предков, когда они охотились в ночном лесу».

И я попробовал, потому что что ещё остаётся делать, когда лежишь на дне бездны и до тебя доходит, что пути назад нет, а точнее, путь есть, но это будет не возвращение, а бегство, а я устал бегать. Я закрыл физические глаза – хотя это было смешно, потому что в такой темноте было всё равно, открыты они или закрыты, это как закрывать глаза в полночь в комнате с выключенным светом, жест скорее символический, чем функциональный, – и начал чувствовать. Не смотреть, не искать глазами, а именно чувствовать, как чувствуешь присутствие человека за спиной, когда не видишь его, но знаешь, что он там.

И постепенно, очень медленно, как проявляется фотография в проявителе – а я помню ещё те времена, когда фотографии проявляли в красной комнате, а не редактировали в фотошопе, – я начал различать то, что скрывалось в темноте, и оказалось, что здесь вовсе не пустота, а совсем наоборот.

Здесь было полно жизни, причём такой, какой я не встречал наверху, на светлых вершинах своей духовности. Не той воздушной, эфирной, почти нематериальной жизни, которую я познал на ретритах, где всё было про раскрытие сердца, безусловную любовь, высокие вибрации и свет, свет, бесконечный свет, от которого, если честно, начинали болеть глаза и появлялось странное чувство, что ты паришь где-то над своей жизнью, но не живёшь ею. А другая жизнь – плотная, тяжёлая, земная, та самая жизнь, которая пульсирует в корнях деревьев, уходящих так глубоко в почву, что они касаются подземных вод, в глубинах почвы, где черви и микробы выполняют свою невидимую работу по превращению смерти в новую жизнь, в местах, куда никогда не проникает солнечный свет, но где всё равно всё растёт, движется, дышит своим тёмным дыханием.

И я заметил – точнее, почувствовал кожей, затылком, солнечным сплетением, всеми теми частями тела, которые духовность учит игнорировать в пользу третьего глаза и коронной чакры, – что я здесь не один, что рядом кто-то есть, и этот кто-то большой, мощный, совсем не эфемерный.

Что-то было рядом. Что-то, от чего волосы на руках встали дыбом – не то чтобы от страха, нет, это было скорее первобытное возбуждение, которое возникает, когда встречаешь силу, настоящую силу, не визуализированную на семинаре по работе с энергией, не вычитанную в книгах о чакрах, а живую, дышащую, горячую, настолько реальную, что от неё пахнет потом и землёй.

Оно приближалось. Медленно, словно давая мне время привыкнуть, подготовиться, принять решение – сбежать или остаться. Я понимал, что это важный момент, один из тех моментов, когда выбор определяет всё дальнейшее.

И вот оно вышло из темноты – огромное существо с горящими глазами, которые светились в темноте каким-то своим внутренним светом, совсем не похожим на тот свет, к которому я привык наверху, с мощными лапами, с клыками, которые поблёскивали, когда оно открывало пасть, и я понял, что если бы встретил это существо где-то в другом месте, в другое время, то точно сбежал бы со всех ног, крича про себя мантры защиты и визуализируя белый свет, но здесь, на дне бездны, куда я сам прыгнул по собственной воле, бежать было некуда, да и не хотелось, как ни странно.

Оно смотрело на меня, и в этом взгляде не было агрессии – что меня удивило больше всего, потому что я ожидал нападения, угрозы, той самой опасности, от которой предостерегают все духовные учителя, когда говорят о тёмных силах и низких вибрациях. В этом взгляде было что-то похожее на узнавание, на встречу старых друзей, которые давно не виделись, но помнят друг друга, помнят что-то важное, что было между ними когда-то давно.

«Привет», – сказало существо, и голос его был низким, глубоким, как рокот земли перед землетрясением, но не пугающим, а скорее убаюкивающим, напоминающим звук контрабаса в тёмном джаз-клубе, куда ходят не за весельем, а за чем-то другим, за встречей с чем-то настоящим внутри себя.

«Привет», – ответил я, потому что не знал, что ещё сказать демону, который явно был частью меня самого, той частью, о которой я успешно забыл, вытеснил, отрезал на пути наверх, когда решил стать духовным человеком, а духовные люди, как известно, не дружат с демонами, даже со своими собственными.

«Узнаёшь меня?» – спросило существо, и в его голосе я услышал лёгкую иронию, как будто оно спрашивало о чём-то очевидном, как будто между нами была какая-то шутка, которую я забыл, а оно помнило.

Я смотрел в его горящие глаза и медленно, очень медленно, как наступает рассвет посреди зимы, когда свет появляется не сразу, а подкрадывается миллиметр за миллиметром, начинал понимать, вспоминать что-то важное. В этом была моя сила. Та самая сила, которую я чувствовал когда-то давно, в детстве, может быть, в пять или шесть лет, когда ещё не знал, что быть сильным – это неправильно, что демонстрировать силу – это низко, некультурно, неприлично, что настоящая духовность – это мягкость, текучесть, принятие, а не мощь, границы и способность сказать «нет» так, чтобы это «нет» было воспринято не как просьба и не как предложение для обсуждения, а как закрытая дверь, через которую не пройти, как бы ты ни старался.

«Помнишь?» – спросило существо, и теперь в его голосе звучала нежность, почти грусть, та особая грусть тех, кого долго игнорировали, отвергали, говорили, что их не существует, хотя они всё время были рядом, просто их не хотели видеть. – «Помнишь, каким ты был до того, как тебя научили быть „хорошим“? До того, как родители сказали, что так себя вести нельзя, что культурные дети не дерутся, что нужно быть послушным?» До того, как школа объяснила, что нужно быть удобным, не высовываться, не задавать неудобных вопросов? До того, как общество внушило, что агрессия – это плохо, сила – это опасно, а настоящий человек должен быть мягким, податливым, принимающим? До того, как духовность сказала своё последнее слово: сила – это эго, любовь – вот истинный путь?»

Я помнил, и это воспоминание было болезненным, как боль от возобновления кровообращения в затекшей ноге. Было время, когда я мог сказать «нет», и это «нет» не требовало объяснений, извинений, оправданий. Когда я мог защитить своё пространство, свои границы, своё право быть таким, какой я есть, а не таким, каким меня хотят видеть другие. Когда я мог постоять за себя, не чувствуя при этом вины за то, что я недостаточно духовен, недостаточно любящий, недостаточно принимающий. Когда сила была просто силой, а не чем-то, что нужно скрывать, трансформировать или исцелять.

Потом пришло воспитание – долгое, настойчивое, последовательное воспитание, которое учило меня быть удобным для других и неудобным для самого себя. Родители со своим «нельзя так себя вести». Школа со своим «будь как все». Общество со своим «агрессия – это плохо». И наконец, духовность, которая стала последним гвоздём в крышку гроба моей силы: «Сила – это эго, любовь – вот истинный путь». И я поверил, потому что очень хотел быть хорошим, правильным, духовным человеком. Я думал, что если спрячу свою силу достаточно глубоко, то стану лучше, чище, светлее.

И я спрятал свою Силу. Так глубоко, что забыл, где спрятал. Так глубоко, что начал верить, будто её никогда и не было.

«Ты меня боишься?» – спросило существо, и в этом вопросе не было ни вызова, ни угрозы, только искренний интерес, как у психолога, который действительно хочет понять, а не просто отработать свой сеанс.

«Да», – признался я, и это признание принесло мне облегчение, потому что на пути тьмы, как я уже начал понимать, нет смысла лгать, здесь ложь видна так же отчётливо, как грязь на белом снегу. «Я боюсь, что если впущу тебя обратно, то стану тем, от чего бежал всю свою сознательную жизнь. Агрессивным, жестоким, опасным для окружающих, неуправляемым». Я боюсь, что вся моя духовная работа, все эти годы медитаций, практик, ретритов, книг, учителей окажутся напрасными, если я снова стану… таким, каким был до того, как решил встать на этот путь».

Существо засмеялось – не злобно, не насмешливо, а скорее с пониманием того, кто тысячу раз слышал эту историю от тысячи разных людей, спустившихся в бездну, и каждый раз история была одна и та же, потому что страхи у всех одинаковые, отличаются только детали.

«Я понимаю твой страх, – сказало оно, и в голосе прозвучала такая мягкость, что мне стало неловко за свои предубеждения. – И знаешь что? Он обоснован. Но ты путаешь меня с тем, во что я превратился за долгие годы отрицания, изгнания, отвержения. Посмотри на меня внимательнее, без шор своих духовных убеждений. Я выгляжу как монстр, да? С клыками, когтями, горящими глазами? Знаешь почему?»

Я молчал, потому что не знал, потому что всё, чему меня учили, говорило о том, что демоны именно такие – тёмные, опасные, те, от кого нужно защищаться светом, любовью, правильными мантрами.

«Потому что ты сделал меня монстром, – продолжило существо, и в его голосе не было обвинения, только констатация факта, как врач констатирует диагноз, не радуясь и не печалясь, а просто называя вещи своими именами. – Когда ты отделил меня, когда решил, что я – зло, которое нужно изгнать, трансформировать, исцелить, я не исчез, как ты надеялся, как тебя учили духовные книги. Я остался здесь, в темноте, в этой бездне, куда ты прыгнул сегодня». Остался без твоего осознания, без твоего принятия, без твоей любви, о которой ты так много говорил на семинарах, но которую применял избирательно – только к тому, что считал правильным, светлым, духовным. И я темнел. Мутировал. Искажался. Я становился именно тем монстром, которого ты боялся с самого начала, – не потому, что я такой по своей природе, а потому, что отвержение превращает любую силу в уродство, потому что то, что отрицается, уходит в тень и там, без света осознания, превращается в свою карикатуру.

Существо подошло ближе, и я почувствовал исходящий от него жар – не обжигающий, а согревающий, как жар от хорошей печи зимним вечером. И я увидел – точнее, почувствовал, – что под этой чудовищной оболочкой, под клыками и когтями, живёт что-то совсем другое, что-то чистое, первозданное, что-то такое, без чего я был лишь половиной себя, красивой, духовной, светлой половиной, которая парит в облаках и рассуждает о высоких материях, но не может ступить на землю, потому что у неё нет корней, нет основания, нет той силы, которая удерживает дерево в земле, когда дует ветер.

«Кто ты на самом деле?» – спросил я, и в моём вопросе прозвучала готовность услышать правду, какой бы она ни была.

«Я – твоя способность занимать своё место в мире, – ответило существо, и голос его стал почти торжественным, как у священника во время важной части службы. – Я – твоя граница между тобой и другими, та самая граница, которую тебя учили размывать во имя безусловной любви и единства. Я – твоё право сказать „нет“ без объяснений, без извинений, без страха показаться плохим, эгоистичным, бездуховным». Я – та сила, которая не даёт тебе стать тряпкой, об которую все вытирают ноги, думая, что ты принимаешь это из любви, хотя на самом деле ты просто не можешь себя защитить. Я – не агрессия по отношению к миру, не желание кого-то подавить или победить, я – защита твоего права быть в этом мире, занимать своё место, не извиняясь за сам факт своего существования».

«Но меня учили, что это эго», – слабо возразил я, хотя внутри у меня уже что-то таяло, какие-то старые убеждения трещали по швам, как лёд на реке весной.

«Конечно, учили, – усмехнулось существо, и в этой усмешке было столько понимания человеческой природы, что мне стало почти стыдно за свою наивность. – Знаешь почему? Потому что послушные овцы не бунтуют. Послушные ученики не задают учителю неудобных вопросов. Послушные прихожане не требуют от священника объяснений, почему он проповедует одно, а живёт по-другому. Послушные сотрудники не просят повышения зарплаты». Подавите в человеке силу, скажите ему, что его естественная способность защищать себя – это эгоизм, его право говорить «нет» – это жестокость сердца, его сила – это духовная незрелость, и он сам загонит себя в угол, сам заткнёт себе рот, сам свяжет себе руки и будет думать, что это духовный рост, что это путь к просветлению, что это любовь».

Я слушал, и что-то внутри меня начинало пробуждаться – не сила в чистом виде, а скорее злость, здоровая, правильная злость, но не на существо передо мной, а на всех тех учителей, книги, семинары, системы, которые учили меня отрекаться от этой части себя, которые говорили, что настоящая духовность – это безграничность, растворение в другом, отсутствие своих потребностей, своего пространства, своего права сказать: «Стоп, дальше моё, не лезь».

«Все эти годы, – продолжало существо, и теперь в его голосе слышалось не только понимание, но и что-то похожее на боль, на печаль того, кто видит, как люди причиняют себе вред, думая, что делают себе добро, – ты думал, что становишься лучше, отрицая меня. Что ты растёшь духовно, подавляя свою способность быть сильным. Что ты идёшь к просветлению, размывая все свои границы. Но взгляни честно, что с тобой стало за эти годы. Ты улыбаешься людям, которые используют тебя как бесплатный ресурс. Ты прощаешь тех, кто снова и снова наступает на одни и те же грабли твоих границ. Ты «принимаешь» ситуации, которые давно пора изменить или из которых давно пора уйти. Ты превратился в духовную тряпку с нимбом над головой. И называешь это путём к просветлению».

Его слова ранили, потому что были правдой, той самой правдой, от которой я бежал на вершину духовности, надеясь, что там, в свете, в любви, в принятии, я её не увижу. Но правда, как оказалось, видна отовсюду, если у тебя хватает смелости посмотреть.

Я вспомнил все те случаи, когда я проглатывал обиду и называл это практикой прощения, когда терпел неуважение и называл это безусловной любовью, когда позволял нарушать свои границы и называл это служением, и каждый раз я чувствовал себя таким правильным, таким духовным, таким просветлённым – и в то же время таким мёртвым внутри, как будто часть меня умирала с каждым таким проявлением «духовности».

«Что мне делать?» – спросил я, и в моём голосе слышалась усталость от многолетней игры в святость.

«Впусти меня обратно, – сказало существо, и в этой простоте было столько мудрости, что я удивился, почему не слышал этого раньше от всех своих духовных учителей. – Не как монстра, которого нужно контролировать, держать в узде и использовать только в крайних случаях. Как часть себя, которая имеет такое же право на существование, как и все остальные части. Я не прошу тебя стать агрессивным хамом, который расталкивает всех локтями. Я прошу тебя перестать быть беспомощной жертвой, которая улыбается своим мучителям». Я не прошу тебя нападать на мир. Я прошу тебя научиться защищать себя в этом мире, иметь право на своё место, на свой голос, на своё «нет», которое означает «нет», а не «может быть, если ты будешь настаивать».

Оно протянуло лапу, и я увидел, что когти втянулись, а под мощной лапой показалась обычная человеческая рука, моя рука, просто та её часть, та её функция, которую я запретил себе использовать много лет назад.

«Когда ты интегрируешь меня, – продолжило существо, и его голос стал мягче, почти нежным, – я перестану выглядеть как монстр. Я просто стану твоей здоровой способностью говорить «нет», защищать свои границы, отстаивать своё пространство, занимать своё место под солнцем. Я стану твоим правом быть сильным, не извиняясь за это и не оправдываясь тем, что это якобы эгоизм. Я стану основой, фундаментом, на котором твоя духовность перестанет быть воздушным шаром, сдуваемым первым же порывом реальности, и станет настоящим деревом – с корнями, глубоко уходящими в землю, и кроной, тянущейся к небу».

Я протянул руку. Медленно, потому что всё ещё боялся. Но уже понимал, что этот страх – не мудрое предостережение, а последняя попытка старых убеждений удержать меня в привычной слабости, которую я так красиво называл силой духа.

Когда наши руки соприкоснулись – моя и его, а точнее, моя и моя, потому что это была встреча двух моих частей, так долго разделённых, – я почувствовал, как что-то горячее, живое, первобытно сильное возвращается в моё тело, возвращается домой после долгого изгнания. Это не захватывало меня, не подчиняло себе, как я боялся, – это просто возвращалось на своё законное место, как река возвращается в своё русло после половодья. Это опускалось в живот, тяжёлое и горячее, как слиток металла. Оно укоренялось в ногах, придавая им вес, основу, способность крепко стоять. Оно поднималось по позвоночнику, выпрямляя его, возвращая мне право стоять прямо, не сгибаясь под тяжестью чужих ожиданий. И с каждым мгновением я чувствовал себя всё более цельным, всё более настоящим, всё более живым, как будто кто-то включил свет в комнате, где я так долго жил в полумраке, думая, что это нормально.

Существо начало растворяться, но не исчезать – оно просто становилось частью меня, переставало быть отдельным существом и становилось тем, чем было всегда, – моей силой, моей способностью защищать себя, моим правом на существование без извинений.

«Помни, – сказало оно напоследок, и голос его звучал уже внутри меня, а не снаружи, как напоминание, которое я оставил себе на будущее, – святой без силы – это не святой, это жертва, которая гордится своей беспомощностью и называет это смирением. Настоящая святость включает в себя способность защищать святое, а для этого нужны клыки, нужна сила, нужна способность сказать «нет» тому, что разрушает, что топчет, что использует. Не для нападения – для защиты». Не для того, чтобы подавлять других, а для того, чтобы уважать себя».

И тогда я понял с ясностью, не требующей доказательств: демон с самого начала был ангелом, просто ангелом с клыками, ангелом, который умеет защищать, а не только любить. Я просто не впустил его в дом, и он столько лет стоял за порогом, превращаясь во тьме в то, чего я боялся, – не по своей природе, а из-за того, что я его отверг.

Я встал – впервые за долгие годы духовной практики я почувствовал себя не бестелесным существом света, парящим где-то над жизнью в медитативном блаженстве, а человеком, самым обычным человеком, у которого есть земля под ногами, твёрдая земля, которая держит его, у которого есть сила в животе, не агрессия, а именно сила, та самая, которая позволяет стоять прямо, у которого есть право занимать своё место в мире, не извиняясь за то, что он дышит, ест, занимает пространство, имеет потребности, хочет чего-то для себя.

Тьма рядом со мной засмеялась – тепло, почти с материнской гордостью, как смеётся мать, когда видит, что её ребёнок наконец сделал первый шаг и больше не нуждается в постоянной поддержке, хотя поддержка всё равно будет, но уже другая.

«Видишь? – сказала она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение от хорошо выполненной работы. – Я же тебе говорила. Здесь не живут монстры, которых нужно победить светом и любовью. Здесь живут части тебя, которые ждут возвращения домой, ждут признания, принятия, интеграции. И каждая встреча – это не падение в бездну деградации, как ты боялся, а восстановление целостности, возвращение того, что было отнято, забыто, отвергнуто».

Я кивнул, потому что слов не было, да они и не нужны были. Путь только начинался, я это понимал, впереди были другие встречи, другие части меня, отвергнутые на пути наверх, к свету, к святости, к тому образу духовного человека, который оказался слишком узким, слишком правильным, слишком мёртвым, чтобы вместить всю полноту жизни.

Но первый шаг был сделан. Я встретил свою силу и перестал её бояться. Я понял, что можно быть духовным и иметь границы, можно любить и говорить «нет», можно быть святым и не быть тряпкой, об которую все вытирают ноги, думая, что ты принимаешь это из безусловной любви, хотя на самом деле ты просто боишься показаться плохим.

И самое смешное, что сейчас, стоя на дне пропасти с возвращённой силой, я чувствовал себя более духовным, чем за все те годы, когда парил на вершине, излучая свет и подавляя всё, что казалось недостаточно светлым, недостаточно любящим, недостаточно правильным.

Может быть, настоящая духовность начинается не с восхождения к свету, а со спуска во тьму, с готовности встретиться со всем, что есть в тебе, не только с красивым и правильным, но и с тем, что культура называет тёмным, низменным, животным, а на самом деле является просто человеческим, просто живым, просто настоящим.

«Откройте дверь. Примите дары»

Глава 2. Гнев как священный огонь

«Святой, который никогда не злился и никогда по-настоящему не любил»

После встречи с моей силой – той частью меня, которая так долго жила в изгнании и превратилась в монстра только потому, что я сам сделал её монстром своим отрицанием, – я почувствовал, что во мне что-то изменилось, причём изменилось не на уровне красивых инсайтов, которые рождаются на ретритах и умирают в первый же день возвращения к обычной жизни, а на уровне тела, которое не умеет лгать. Ноги стали крепче стоять на земле, как будто я вспомнил, что имею право стоять здесь, на этой планете, занимать своё место, не извиняясь за сам факт своего существования. В животе появилось что-то новое – не тревога, которая жила там столько лет, свернувшись калачиком, а огонь, пока тихий, тлеющий, но живой, настоящий, такой, от которого можно зажечь свечу или сжечь мост, в зависимости от того, как с ним обращаться.

Я продолжал исследовать бездну, и тьма уже не казалась мне врагом или пустотой, как в самом начале, когда я только прыгнул с вершины своей духовности. Скорее, это было пространство, полное возможностей для встречи с самим собой настоящим, не отретушированным, не приукрашенным духовными практиками, не улыбающимся через силу.

И я почувствовал – раньше, чем увидел, потому что здесь зрение работает по-другому, – что впереди что-то есть, что-то горячее, что-то, от чего воздух становится плотнее и суше, как перед грозой или перед тем, как кто-то наконец скажет правду после долгих лет молчания.

Я шёл на этот жар, как идут на свет костра в ночном лесу, зная, что там либо друзья, либо опасность, но в любом случае – что-то живое, что-то настоящее, а не эта вежливая мёртвость духовных кругов, где все улыбаются и излучают любовь, а внутри каждого живёт подавленный крик.

И увидел: огонь. Настоящий, не метафорический, не символический огонь, который горел посреди бездны, как будто кто-то развёл костёр в самом сердце тьмы и не боялся, что его накажут за нарушение правил противопожарной безопасности в царстве отверженных. Пламя танцевало – красное, оранжевое, живое до неприличия, потрескивало, бросало искры в темноту, отбрасывало дрожащие тени на стены бездны, и у этого огня сидела фигура.

Я подошёл ближе, уже зная, что это оно. Здесь, в бездне, действует другая логика, и ты всегда встречаешь именно то, что готов встретить, ни раньше, ни позже, как в хорошем романе, где автор точно знает, когда вывести на сцену того или иного персонажа.

Фигура обернулась, и я увидел своё лицо. Но не то, которое я вижу в зеркале по утрам, когда стараюсь выглядеть одухотворённым, осознанным, принимающим, а другое – искажённое яростью, с горящими глазами, сжатыми челюстями и кулаками, стиснутыми так сильно, что побелели костяшки пальцев. Это был я, но тот, кого я прятал от всех, включая самого себя, последние, наверное, лет двадцать.

Мой гнев.

Тот самый гнев, который я успешно «трансформировал в любовь» на тысячах медитаций, «отпускал» на сотнях практик прощения, «исцелял» на десятках терапевтических сессий, где психолог понимающе кивал и говорил: «Важно проработать эту эмоцию», – имея в виду, конечно же, избавиться от неё, как избавляются от неудобного родственника, которого стыдно показать гостям.

«Привет», – сказал мой гнев хриплым голосом, как у человека, который долго молчал, так долго, что голосовые связки почти отвыкли от работы.

«Привет», – ответил я и сел напротив, хотя всё во мне хотело развернуться и уйти, вернуться к привычным духовным практикам, где гнев – это то, что нужно трансформировать, а не то, с чем нужно разговаривать на равных.

Огонь между нами потрескивал, и было очень жарко – не только от пламени, но и от неловкости этой встречи, от стыда, который поднимался откуда-то из глубины: вот он, мой гнев, моя «низкая вибрация», моя «незрелая эмоция», моё доказательство того, что я всё ещё не просветлённый, всё ещё не исцелённый, всё ещё не дорос до того уровня, на котором святые парят в блаженстве безусловной любви.

«Ты меня предал», – сказал мой гнев, и в его голосе не было обвинения – скорее констатация факта, как если бы врач сообщал диагноз.

Я хотел возразить, начать объяснять, что я не предавал, что я работал над собой, что я рос духовно, что я учился быть лучше, но слова застряли где-то между горлом и совестью, потому что где-то глубоко, в том месте, которое не умеет лгать, я знал: он прав.

«Я не хотел тебя предавать, – сказал я наконец. – Меня учили, что ты плохой. Что духовные люди не злятся. Что любовь – это ответ на всё. Что если я чувствую тебя, значит, я ещё не исцелился, не вырос, не достиг».

Мой гнев рассмеялся – не зло, а скорее с горькой иронией человека, который слышал эту историю столько раз, что она перестала быть смешной и стала просто грустной.

«Они всегда так говорят, – сказал он, глядя на огонь. – Преврати гнев в любовь. Отпусти гнев. Прости. Прими. Излучай свет. Как будто я какая-то грязь, которую нужно смыть с рук, прежде чем войти в храм духовности».

«Но разве это не так?» – спросил я, и в моём голосе прозвучала вся моя растерянность, все те годы, когда я искренне верил, что избавление от гнева – это признак взросления.

«Нет», – просто ответил он и повернулся ко мне. В его глазах я увидел не ярость, как ожидал, а что-то похожее на усталость, на боль того, кого постоянно отвергают, но кто всё равно продолжает приходить в надежде, что когда-нибудь его наконец услышат.

«Я не грязь. Я не болезнь. Я не признак того, что с тобой что-то не так. Я – сигнал. Я появляюсь, когда нарушают твои границы. Когда тебя используют. Когда с тобой обращаются не как с человеком, а как с функцией, инструментом, ресурсом. Я – твоё тело, которое кричит: "Стоп! Хватит! Так нельзя!» А ты вместо того, чтобы меня услышать, начинаешь дышать животом и визуализировать розовый свет, чтобы я замолчал».

Я слушал, и воспоминания начали всплывать одно за другим, как пузыри на болоте, – все те случаи, когда я испытывал гнев, здоровый, правильный гнев, реакцию на что-то действительно неправильное, но подавлял его, потому что духовные люди так не поступают.

В тот раз, когда коллега присвоил мою идею на совещании, выдал её за свою, и все его похвалили, а я сидел и улыбался, внутри меня поднималась ярость, но я тут же начал дышать и повторять про себя: «Всё правильно, Вселенная всё видит, это урок смирения, это возможность практиковать непривязанность к результату». А ярость никуда не делась – она просто осела в теле, комом в горле, тяжестью в груди, мигренью на следующий день.

В тот раз, когда близкий человек в третий, четвёртый, пятый раз нарушил договорённость, пообещал и не сделал, я почувствовал гнев, но вместо того, чтобы сказать: «Стоп, так больше нельзя», я сказал себе: «Я должен быть понимающим, любовь всё прощает, я не буду считать обиды, я выше этого». И продолжал позволять нарушать свои границы. Гнев копился, превращаясь из здоровой эмоции в токсичную обиду, холодное презрение, пассивную агрессию.

Тот раз, когда кто-то сказал что-то оскорбительное о том, что мне дорого, и я почувствовал праведную ярость – не эгоистичную, не мелочную, а именно праведную, желание защитить святое, – но тут же осудил себя: «Просветлённый человек не реагирует на провокации, просветлённый человек остаётся в центре, в покое, в принятии». И я остался в покое. Мёртвом покое. Покое кладбища.

«Знаешь, что происходит, когда меня подавляют?» – спросил мой гнев, и теперь в его голосе слышалось не только понимание, но и что-то похожее на жалость ко мне. – «Я не исчезаю. Я не трансформируюсь в любовь, как вам обещают на всех этих семинарах по духовному росту. Я просто меняю форму. Я становлюсь депрессией – гневом, обращённым внутрь. Я становлюсь психосоматикой – гневом, застрявшим в теле». Я становлюсь пассивной агрессией – гневом, который не смеет проявиться напрямую и поэтому течёт окольными путями, отравляя всё вокруг. Я становлюсь холодностью, отстранённостью, неспособностью чувствовать вообще, потому что если нельзя чувствовать меня, то безопаснее не чувствовать ничего».

Подавленный гнев не трансформируется в любовь. Он трансформируется в яд.

Я знал, что это правда. Все эти годы духовной практики, когда я был таким умиротворённым, таким принимающим, таким любящим, у меня были хронические боли в спине, проблемы с желудком, бессонница, приступы необъяснимой тоски. Врачи разводили руками: «Наверное, стресс». Но это был не стресс. Это был мой гнев, который не получил права на существование и застрял в теле, как заноза, вокруг которой нарастает воспаление.

«Чего ты от меня хочешь?» – спросил я, и в моём голосе слышалась усталость от многолетней борьбы с самим собой, усталость от необходимости постоянно быть правильным, духовным, любящим, когда иногда так хочется просто взять и закричать на весь мир: «Хватит! Достало!»

Мой гнев улыбнулся – впервые, – и эта улыбка была не злобной, а почти нежной, как улыбка учителя, который наконец дождался от ученика правильного вопроса.

«Я хочу иметь право быть собой, – просто сказал он. – Не право действовать разрушительно, а право чувствовать честно. Когда кто-то нарушает твои границы, когда тебя используют, когда с тобой обращаются как с вещью, – я хочу, чтобы ты позволил мне проявиться. Не подавлял меня сразу. Не начинал дышать, чтобы я успокоился. Просто признай: да, я злюсь. Да, это нормально. Да, это здоровая реакция моего тела на нездоровую ситуацию».

Он встал, подошёл к огню и протянул руки к пламени, словно хотел согреться, хотя здесь и так было жарко.

«Видишь этот огонь? – спросил он, не оборачиваясь. – Он может сжечь дом дотла, если с ним неправильно обращаться. Но он же согревает холодными ночами. Он готовит еду. Он защищает от хищников. Он плавит металл, чтобы можно было выковать инструменты. Огонь не плохой и не хороший. Он – сила. Всё зависит от того, как использовать эту силу».

«Я – такой же огонь. Я могу быть разрушительным, если накапливать меня годами, отрицать, подавлять, а потом неконтролируемо взрываться, сжигая всё вокруг, в том числе невинных. Но я могу быть защитой, границей, священным правом сказать «нет» – если меня признавать, чувствовать, выражать осознанно, как выражают любую другую правду».

Он повернулся ко мне, и я увидел, что его лицо изменилось – оно по-прежнему было моим лицом, но уже не искажённым, а просто честным, открытым, живым.

«Послушай, – сказал он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что мне стало неловко за то, что я столько лет не давал ему высказаться. – Все эти духовные учения о том, что нужно любить врагов, подставлять другую щёку, прощать без оглядки, – прекрасны. Правда, прекрасны. Но только когда исходят из силы. Когда ты прощаешь, потому что настолько силён, что тебе не нужна месть. Когда ты любишь врагов, потому что твоё сердце настолько полно, что его хватает на всех. Когда ты подставляешь другую щёку, потому что знаешь: ты можешь защитить себя, но предпочитаешь этого не делать».

«Но когда это происходит из-за слабости, страха перед собственной силой, неспособности защитить себя, – это не духовность. Это трусость с нимбом».

Его слова попали точно в цель, и мне стало больно от узнавания. Сколько раз я прощал не потому, что был сильным, а потому что боялся конфликта? Сколько раз я любил не из полноты, а из страха остаться одному? Сколько раз я принимал не из мудрости, а из неспособности изменить ситуацию?

«Как мне с тобой работать?» – спросил я, и в моём вопросе прозвучала готовность учиться, наконец-то учиться не подавлять, а интегрировать.

Мой гнев вернулся к огню и похлопал по земле рядом с собой. Я пересел. Теперь мы сидели не друг напротив друга, как противники, а рядом, плечом к плечу, и вместе смотрели на огонь.

«Первое – признание, – начал он, и в его голосе я услышал терпение хорошего учителя. – Когда ты чувствуешь меня, не делай вид, что меня нет. Не начинай сразу дышать, чтобы я ушёл. Скажи себе честно: да, я злюсь. Да, я имею право на этот гнев. Да, это нормальная человеческая эмоция, а не признак моей духовной незрелости».

«Второе – проживание. Почувствуй меня в своём теле полностью. Где я живу? В груди, которая сжимается? В животе, который горит? В руках, которые хотят что-то сломать? В челюстях, которые хотят закричать? Не подавляй эти ощущения. Дыши ими, но не для того, чтобы они исчезли, а для того, чтобы ты почувствовал их во всей полноте, узнал их, подружился с ними».

«Третье – безопасное выражение гнева. Не на человека, который вызвал гнев, – это был бы неконтролируемый взрыв. На сам гнев. Бей подушку так, как будто это спасёт тебе жизнь. Рви газеты, представляя, что рвёшь все свои "надо быть хорошим". Кричи в лесу или в машине с закрытыми окнами. Танцуй свою ярость так, как будто это священный танец Кали». Пиши письма, которые никогда не отправишь, но в которых выскажешь всё, что накопилось. Дай своему телу выразить то, что оно так долго сдерживало».

Я слушал, и это было так непохоже на всё, чему меня учили в духовных кругах, где любая работа с тёмными эмоциями сводилась к тому, чтобы как можно быстрее от них избавиться, трансформировать, отпустить, залить светом любви, как будто эмоции – это грязь, а не послания тела.

«И четвёртое – действие, – продолжал мой гнев, глядя на потрескивающий огонь, который отбрасывал на его лицо оранжевые блики. – После того, как я проживу, после того, как тело выразит напряжение и услышит само себя, – используй меня. Я даю силу сказать: "Так больше нельзя". Я даю смелость уйти из отношений, которые тебя разрушают. Я даю энергию сменить работу, которая высасывает из тебя жизнь. Я даю право устанавливать границы там, где их нарушают. Не из мести – из здоровой заботы о себе. Не из ненависти – из любви к жизни».

«Гнев – не враг любви. Гнев – её телохранитель. Я охраняю то, что тебе дорого».

Мой гнев встал, подошёл к огню, взял горящую ветку – так просто, словно она не обжигала, или, может быть, он просто знал, как с ней обращаться, – и протянул мне.

«Возьми», – сказал он.

Я колебался. Огонь пугал. Гнев пугал. Сама мысль о том, что я могу быть духовным и злым одновременно, пугала, потому что разрушала всё, во что я верил последние двадцать лет.

«Возьми, – мягко повторил он. – Это тебя не убьёт. Это не сделает тебя плохим. Это просто вернёт тебе часть твоей силы, которую ты отдал другим, пытаясь быть хорошим».

Я взял ветку. Осторожно. И почувствовал: да, горячо, да, нужно быть внимательным, но это не разрушительно. Это живой огонь. Сила, которая может согреть, если знать, как с ней обращаться.

«Практикуйся регулярно, – сказал мой гнев, и теперь в его голосе звучала почти нежность. – Не жди, пока я накоплюсь и взорвусь. Работай со мной, когда тебя что-то раздражает. Кто-то подрезал тебя на дороге? Не принимай это с улыбкой духовного человека. Почувствуй раздражение. Пусть рука ударит по рулю. Пусть голос выругается в пустой машине. Это не злость на человека – это выход напряжения, как выдох после долгой задержки дыхания».

Он начал растворяться, проникать в меня, как до этого проникала моя сила, и я почувствовал, как огонь опускается в живот, разгорается там, не сжигая, а согревая, давая энергию, давая право, давая основу.

«Святые без гнева – это жертвы с нимбом, – сказал он напоследок, и его голос уже звучал внутри меня. – Настоящая святость включает в себя способность защищать святое. А для этого нужен огонь. Не для того, чтобы сжигать других. А для того, чтобы не дать другим погасить твоё пламя».

И он полностью растворился во мне, стал частью меня, той частью, которая всегда была моей, но которую я так старательно отрицал, что она превратилась в монстра во тьме, хотя по своей природе была просто священным огнём, защищающим жизнь.

Я стоял у костра, держал в руках горящую ветку и впервые за много лет чувствовал себя не воздушным святым, а человеком, который имеет право чувствовать всё, что я чувствую, включая гнев, который перестал быть врагом и стал союзником.

Тьма рядом со мной довольно вздохнула, как вздыхает мать, когда видит, что её ребёнок наконец усвоил важный урок.

«Видишь? – сказала она. – Я же говорила. Здесь живут не монстры. Здесь живут части тебя, которые ждут признания. И каждая из них несёт в себе дар. Твой гнев принёс тебе огонь, который будет согревать тебя всю оставшуюся жизнь».

Я кивнул, бросил ветку обратно в костёр, и пламя вспыхнуло ярче, словно радуясь возвращению.

Путь продолжался. Впереди были другие встречи. Другие части меня, отвергнутые на пути наверх. Но теперь я знал: каждая встреча – это не падение вниз, а возвращение домой, к себе целостному, к себе живому, к себе настоящему.

«Позвольте огню гнева сжечь всё фальшивое. Пепел станет удобрением»

Глава 3. Сексуальность и её демонизация

«Бог, создавший оргазм, явно был не против удовольствия»

После встречи с моей силой – той самой силой, которая столько лет жила в изгнании и превратилась в монстра только потому, что я сам загнал её туда своим отрицанием, – и после встречи с моим гневом, который оказался не врагом любви, а её защитником, священным огнём, оберегающим то, что дорого, я почувствовал, что в бездне становится как-то теплее, влажнее, плотнее, как будто воздух здесь меняет свою текстуру в зависимости от того, с какой частью себя ты готов встретиться следующей.

И я почувствовал – раньше чем осознал, потому что тело всегда знает первым, а голова только догоняет, пытаясь объяснить то, что уже произошло, – что впереди что-то другое, не сила и не гнев, а что-то, от чего по коже побежали мурашки, от чего участилось дыхание, от чего внизу живота потянуло тем самым знакомым, почти забытым теплом, которое я так старательно игнорировал последние годы, называя это сублимацией, трансформацией низшей энергии в высшую, подъёмом кундалини из нижних чакр в верхние, хотя на самом деле это было просто подавлением того, что тело хотело естественно.

Сексуальность.

Даже подумать об этом было странно после стольких лет духовной практики, когда о сексе говорили шёпотом или только в контексте «священной сексуальности», «тантры», «духовного союза», как будто обычный, земной, потный, стонущий секс – это что-то грязное, низменное, то, что обязательно нужно облагородить духовностью, чтобы он стал приемлемым для тех, кто идёт по пути света.

Я шёл на этот зов – не разумом, который уже начинал паниковать и готовить защитные мантры, а телом, которое помнило что-то важное, что-то, что было подавлено годами целибата, сублимации, медитаций на чистоту и контроль над желаниями. Я шёл туда, где воздух становился всё гуще и теплее, где пахло чем-то одновременно сладким и солёным, чем-то первобытным, животным, чем-то таким, от чего все мои духовные учителя морщились и говорили: «Это нужно трансформировать».

И увидел – точнее, почувствовал всем телом, которое отреагировало раньше, чем сознание успело включить цензуру, – фигуру, сидящую в полумраке бездны. Она была обнажённой – не в пошлом смысле, который вкладывает в это слово пропитанная стыдом культура, а в первозданном, естественном, как обнажены дерево или животное, которым не приходит в голову стыдиться своего тела. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было что-то такое, от чего по спине пробежала волна жара, смешанного со страхом, потому что я знал – это моя сексуальность, та самая часть меня, которую я закопал глубже всего, потому что именно её религия демонизировала сильнее всего, именно её духовность считала самой низменной, самой животной, самой той, что нужно преодолеть на пути к просветлению.

«Здравствуй», – сказала она низким, бархатным голосом, от которого внизу живота что-то сжалось и потеплело. Я почувствовал неловкость, потому что духовный человек не должен так реагировать на голос, духовный человек должен быть выше этого.

«Здравствуй», – ответил я, садясь напротив, но не слишком близко, потому что мне нужна была дистанция, безопасная дистанция, которая защитит меня от того, что эта встреча может пробудить во мне то, что я так долго усыплял.

«Ты меня узнаёшь?» – спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая усмешка, как будто она знала, что я узнаю её, но отрицаю это, потому что признать – значит впустить, а впускать страшно.

Я узнавал. Это была не просто какая-то абстрактная сексуальность из учебника по психологии, это была моя сексуальность, та самая, которую я чувствовал когда-то, в юности, может быть в шестнадцать или семнадцать, когда тело только открывало для себя эту силу, это наслаждение, эту жажду близости, касания, слияния, когда ещё не было стыда, вины, всех этих культурных наслоений, которые учат нас, что тело – это что-то грязное, что желание – это что-то низкое, что секс – это грех, если он не освящён браком, церковью, правильными намерениями, духовной практикой.

Потом пришла религия и сказала: «Плоть греховна». Потом пришла культура и сказала: «Секс – это стыдно». Потом пришла духовность и сказала последнее: «Сексуальная энергия должна подниматься вверх, а не растрачиваться внизу».

«Помнишь, – сказала она, и голос её стал мягче, почти нежным, – каким ты был, когда только открыл меня? Когда впервые почувствовал это наслаждение, это желание, эту силу, которая поднимается снизу живота и заполняет всё тело? Как это было восхитительно, волшебно, словно ты открыл дверь в другой мир, где есть нечто большее, чем просто мысли и эмоции?»

Я помнил, и это воспоминание было окрашено одновременно сладостью и стыдом, потому что да, это было восхитительно, но потом мне объяснили, что это неправильно, что нужно контролировать себя, что настоящий духовный путь – это контроль над желаниями, над телом, над этой животной частью, которая хочет, жаждет удовольствия.

«Потом тебя научили стыдиться меня, – продолжила она, и в её голосе появилась грусть, та особая грусть тех, кого отвергают за то, какие они есть, а не за то, что они сделали. – Религия сказала, что я – грех. Культура сказала, что я – стыд. Общество сказало, что меня нужно контролировать, подавлять, проявлять только в нужное время, в нужном месте, с нужным человеком, нужным образом. А потом пришла духовность, твоя любимая духовность, и сказала самое изощрённое: я не плохая, я просто низменная, я – энергия, которую нужно поднять вверх, трансформировать в нечто высшее, использовать для просветления, но не для удовольствия, боже упаси, не для простого животного наслаждения».

Она встала, подошла ближе, и я почувствовал, как напряглось всё моё тело – не только от страха, но и от желания, которое я подавлял в себе столько лет, что оно стало как сжатая пружина, готовая распрямиться при малейшей возможности.

«Знаешь, что самое смешное? – сказала она, садясь рядом со мной, и от её близости воздух стал таким плотным, что было трудно дышать. – Абсолют, сотворивший оргазм, явно знал, что делает. Он не создал бы такое сильное удовольствие, такое глубокое наслаждение, если бы хотел, чтобы вы его игнорировали, подавляли, стыдились. Но религия говорит, что Абсолют хочет, чтобы вы страдали, контролировали себя, отрекались». Духовность говорит, что просветление приходит через целибат, через отказ от плотских желаний. И вы верите в это, хотя ваше тело кричит об обратном».

Я слушал, и что-то внутри меня начало оттаивать – какой-то очень старый, очень глубокий стыд, который жил во мне с тех пор, как мне впервые сказали, что думать о сексе – это плохо, что мастурбация – это грех, что тело – это не храм духа, а темница души, из которой нужно вырваться.

«Ты меня боишься?» – спросила она.

«Да», – признался я, потому что на пути тьмы, как я уже понял, ложь видна сразу. «Я боюсь, что если я тебя приму, если перестану себя контролировать, то стану одержим сексом, буду думать только о нём, потеряю весь свой духовный прогресс, все эти годы работы над собой, превращусь в животное, которое живёт одними инстинктами».

Она засмеялась – не насмешливо, а с пониманием того, кто миллион раз слышал этот страх от миллиона людей.

«Я понимаю, – сказала она. – Но ты путаешь меня с моим извращением. Когда меня годами подавляют, демонизируют, загоняют в подполье, я действительно могу стать одержимой, потому что всё подавленное рано или поздно вырывается наружу, но уже в искажённой форме. Но сама по себе я не одержима. Я просто естественная часть жизни, такая же, как голод, жажда, потребность во сне. Ты же не боишься есть, потому что можешь стать обжорой?» Ты не боишься спать, потому что можешь проспать всю жизнь?»

Я молчал, потому что аргумент был логичным, но годы зависимости не так-то просто преодолеть.

«Знаешь, кто я на самом деле? – спросила она, и голос её стал серьёзным. – Я – жизненная сила в её самой концентрированной форме. Я – та энергия, которая создаёт жизнь – буквально создаёт, когда мужчина и женщина соединяются и зачинают ребёнка, но также создаёт метафорически – творчество, страсть, желание жить полной жизнью, а не существовать в полумёртвом состоянии контролируемого безопасного бытия. Я – то, что делает тебя живым, а не просто функционирующим».

«Религия говорит, что я – грех. Но как может быть грехом то, благодаря чему зарождается жизнь? Культура говорит, что я – стыд. Но как может быть постыдным то, что приносит самое сильное наслаждение, которое способно испытать человеческое тело?»

Она взяла меня за руку – просто взяла, без намёка на что-то большее, но даже это простое прикосновение отозвалось в моём теле волной тепла, о котором я забыл или, скорее, запретил себе вспоминать.

«Все эти годы твоей духовной практики, – сказала она, – ты старался подняться над телом, как будто тело – это что-то низкое, недостойное, то, что нужно преодолеть. Ты медитировал, чтобы не испытывать желания. Ты практиковал целибат, думая, что это сделает тебя чище, святее. Ты сублимировал меня в творчество, в работу, в духовные практики, думая, что это правильный путь. Но взгляни честно – что это тебе дало?»

Я посмотрел правде в глаза и увидел: годы, когда я боялся женщин, потому что они пробуждали во мне то, что я запрещал себе чувствовать. Годы, когда я избегал близости, прикрываясь духовностью, хотя на самом деле просто боялся своей сексуальности. Годы, когда я чувствовал себя неполноценным, потому что даже после всех практик, всех медитаций, всех обетов желание никуда не делось, оно просто ушло в подполье и оттуда нашептывало мне, что я недостаточно духовен, недостаточно силён, недостаточно чист.

«Чего ты от меня хочешь?» – спросил я.

«Принятия, – просто ответила она. – Не потакания, не одержимости, не того, чтобы ты думал только о сексе. Просто принятия того, что я есть, что я – часть тебя, что я нормальна, здорова, естественна. Что желание – это не грех. Что тело – не враг духа, а его дом. Что удовольствие – это не то, за что нужно платить страданиями или стыдом».

Она встала и протянула руку, помогая мне подняться.

«Пойдём, – сказала она. – Я хочу тебе кое-что показать».

Мы шли по бездне, и она вела меня к чему-то, что светилось в темноте мягким, тёплым светом, не ослепляющим, как свет духовности наверху, а интимным, как свет свечи в спальне. И я увидел: это был сад. Да, именно сад посреди бездны, полный цветов, от аромата которых кружилась голова, и деревьев, которые были одновременно похожи на деревья и на что-то другое, более живое, более чувственное.

«Видишь? – сказала она. – Это то, что создаю я. Не грех. Не грязь. Не что-то низменное. Красота. Жизнь. Плодородие. Всё, что растёт, цветёт, даёт плоды, – рождается из этой энергии. Эдемский сад, который, по словам религии, вы потеряли из-за меня, на самом деле был потерян из-за стыда передо мной».

Мы сели на траву, которая была мягкой, тёплой и живой под нашими телами.

«Как мне с тобой работать? – спросил я. – Как принять тебя, не растворившись в тебе?»

Она улыбнулась – впервые так открыто, без иронии, без грусти.

«Во-первых, избавься от стыда. Это не значит, что нужно стать бесстыжим в плохом смысле этого слова, это значит, что нужно перестать стыдиться естественных желаний, которые есть у каждого живого существа. Когда ты чувствуешь желание, не подавляй его сразу, не говори себе, что это неправильно, что ты должен быть выше этого. Просто признай: да, я хочу. Да, моё тело жаждет близости, прикосновений, удовольствия. Да, это нормально».

«Второе – различай меня и одержимость мной. Одержимость – это когда ты постоянно думаешь о сексе, когда он захватывает всю твою жизнь, когда ты используешь людей как объекты для удовлетворения. Я – это когда ты испытываешь здоровое желание близости, когда твоё тело откликается на красоту другого тела, когда ты хочешь слиться с кем-то не только физически, но и эмоционально, душевно».

«В-третьих, не сублимируй меня насильно. Да, сексуальная энергия может трансформироваться в творчество, это правда. Но это должно происходить естественно, а не из-за подавления. Если ты подавляешь желание и пытаешься направить эту энергию в работу, – это не трансформация, а насилие над собой. Настоящая трансформация происходит, когда желание удовлетворено, прожито, и тогда энергия естественным образом поднимается выше, в творчество, в любовь, в духовность».

Я слушал, и это было так непохоже на всё, что я слышал от духовных учителей, которые учили сдерживаться, контролировать себя, подниматься над желаниями, как будто желание – враг просветления, а не его союзник.

«В-четвёртых, помни, что тантра – это не техника секса, как её преподносят на семинарах. Это признание святости тела, святости желания, святости удовольствия. Когда ты занимаешься любовью не из одержимости, не из желания что-то доказать, не из попытки заполнить пустоту внутри, а просто наслаждаясь соединением, близостью, взаимным удовольствием, – это и есть настоящая тантра, даже если ты не знаешь никаких техник и дышишь как попало».

Она легла на траву, и я прилёг рядом, глядя на то, что в этой бездне было вместо неба, – на какую-то темноту, полную звёзд, которых не видно с вершины, потому что там слишком светло.

«Знаешь, что самое смешное во всём этом? – сказала она с теплотой в голосе. – Святые, проповедующие целибат, часто полны подавленной сексуальности, которая вырывается наружу в виде скандалов, использования учеников, тайных грехов. А люди, которые живут полной сексуальной жизнью без стыда, часто более здоровы духовно, потому что не тратят энергию на подавление, не живут в лицемерии, не делят себя на святых и грешников».

«Но религия об этом не говорит, – продолжила она. – Потому что контроль над сексуальностью – один из самых эффективных способов контролировать людей. Заставь человека стыдиться своих естественных желаний, и он будет послушным, виноватым, управляемым. Скажи, что секс – это грех, и люди будут приходить к тебе за прощением, платить за отпущение грехов, давать тебе власть над собой».

Я приподнялся на локтях и посмотрел на неё.

«Как тебя интегрировать?» – спросил я, и в моём вопросе была искренняя готовность, потому что я начинал понимать: она не враг моей духовности, она её недостающая часть, та часть, без которой духовность становится сухой, холодной, оторванной от жизни.

«Ты уже начал, – сказала она, поднимаясь. – Ты признал меня. Ты сел рядом со мной, а не убежал. Ты выслушал меня, а не начал читать защитные мантры. Это уже интеграция. А дальше – живи. Когда чувствуешь желание – не подавляй его автоматически. Изучи его. Что оно тебе говорит? Чего ты на самом деле хочешь – секса или близости? Удовольствия или заполнения пустоты?» Осознай своё желание, прими его, а затем реши, действовать или нет. Но решение должно быть осознанным, а не продиктованным страхом или стыдом».

Она начала растворяться, проникать в меня, и я почувствовал, как что-то тёплое, живое опускается в нижнюю часть живота, разливается по телу, и это была не похоть в грязном смысле, а жизненная сила в её чистейшей форме, энергия, которая хочет жить, чувствовать, наслаждаться, творить.

«Святой без сексуальности – это не святой, – сказала она напоследок. – Это напуганный человек, который боится жизни. Настоящая святость включает в себя всё – и дух, и тело, и небо, и землю, и молитву, и секс. Потому что всё это – разные проявления одной силы, одной жизни, одного Абсолюта, который создал и оргазм, и просветление и явно не видел между ними противоречия».

И она растворилась, стала частью меня, той частью, которая всегда была моей, но которую я так долго отрицал, что забыл, каково это – чувствовать себя живым во всей полноте, не только духом, но и телом, не только высшими чакрами, но и низшими, не только светом, но и тем тёплым тёмным желанием, которое пульсирует в венах и говорит: «Ты жив, ты здесь, ты имеешь право наслаждаться этой жизнью».

Я стоял в саду посреди бездны, и Тьма рядом со мной улыбалась.

«Ещё один дар возвращён, – сказала она. – Твоя сила, твой гнев, твоя сексуальность. Всё то, что культура учила подавлять, религия – демонизировать, а духовность – сублимировать. Ты становишься цельным. Не святым и не грешным. Человеком. Живым человеком, у которого есть право на всё – и на молитву, и на секс, и на медитацию, и на страсть, и на свет, и на тьму».

Я кивнул, чувствуя, как в теле циркулирует вновь обретённая энергия – не одержимость, а просто здоровая жизненная сила, которая была всегда, но которую я запрещал себе чувствовать, думая, что так стану ближе к Абсолюту, хотя на самом деле я лишь отдалялся от жизни, которую этот самый Абсолют создал во всей её полноте, со всеми её желаниями, страстями и удовольствиями.

Путь продолжался. Впереди были новые встречи. Но с каждой из них я становился всё более цельным, всё более настоящим, всё более живым.

«Любите телом так же свято, как молитесь душой»

Глава 4. Жадность как жажда жизни

«Тот, кто нич

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.