Дмитрий Сова
Чёрная нить

Глава 1

«Самое страшное знание – это не то,

что скрывают, а то, что нашли по ошибке».

Глава 1. Последняя спокойная ночь

В этой тетради с ржавыми скобками и пожелтевшими листами я попытаюсь запечатлеть события последних дней. До сих пор не могу осмыслить всё произошедшее и не представляю, что ждёт нас впереди. Я буду писать от первого лица, чтобы любой, кто прочтёт эти строки, понял, через что пришлось пройти мне и моим друзьям. Надеюсь, эти записи помогут кому-то разобраться в хаосе, что охватил нашу планету.

…

Всё началось 12 мая 2022 года, в пятницу. Этот день намертво врезался в память – последний обычный вечер, последняя спокойная встреча в нашем баре «У Василича» по старой традиции.

Бар «У Василича» был нашим негласным штабом. Тесный, душный от сигаретного дыма, даже несмотря на запреты, он обладал необъяснимой магией застоявшегося времени. По стенам, когда-то выкрашенным в тёмно-бордовый, висели пожелтевшие плакаты с пивными брендами нулевых и потёртая полка с запылёнными сувенирами. Липкие деревянные столики хранили память о тысячах кружек и сотнях исписанных закусочных салфеток. Но главной достопримечательностью был сам Василич— пузатый мужчина лет сорока с жидкой бородкой и вечно укоризненным взглядом, будто мы были нежеланными, но терпимыми постояльцами в его маленьком королевстве.

Всё шло как всегда: прохладное пиво, пресные закуски и разговоры о дипломах, до защиты которых оставалось меньше месяца.

Сделав затяжку «раковой палочки» – так мы с парнями звали сигареты, – Лёха завёл разговор об армии.

Мы все были признаны негодными к службе, что, безусловно, не могло не радовать. Перспектива тратить год жизни на покраску травы в зелёный цвет и сбор воды с плаца совками не казалась нам радужной.

– Я просидел там два с половиной часа, пока этот козёл не позвал меня в кабинет.

– И какую категорию тебе дали? – спросил Андрей.

– «В3», – не скрывая радости, ответил Лёха и, затушив бычок, метнул его в урну.

– Кстати, ребят, я по пути из военкомата заметил за гаражами какую-то башню. С виду – давно заброшена. Может, махнём туда как-нибудь?

– Мужики, давайте сначала с дипломами разберёмся, – допивая пиво, встрял я. – А потом хоть на Марс!

Я поставил стакан на стойку и поймал на себе тот самый, знакомый до боли, укоризненный взгляд Василича. Он что-то ворчал себе под нос, вытирая ту же кружку изношенной тряпкой. Я глянул на часы. Было уже без пятнадцати двенадцать.

Попрощавшись, я двинулся домой. Закурив на ходу, я вспомнил нашу прошлую вылазку в заброшенный морг на окраине города. Нас до дрожи пугала возможность наткнуться на труп, но именно этот адреналин и манил нас ползать по заброшкам.

Дома, вопреки позднему часу, я сварил кофе и уткнулся в монитор в поисках информации о башне. Полчаса в интернете – и я раскопал, что это была всего лишь пристройка к заброшенному штабу гражданской обороны ещё с советских времён.

«Там наверняка должен быть бункер», – мелькнуло у меня в голове. Идея мгновенно зажгла меня, и я тут же написал парням.

Лёха: Круто, надо по любому сгонять!

Андрей: Пф, это последняя заброшка в городе, где мы ещё не были.

Я: Значит, решено? Идём?

Андрей: Да.

Лёха: Ага, дипломы сдадим – и в путь.

Выключив компьютер, я для фона включил телевизор и рухнул в кровать. С детства привык засыпать под монотонный шум, который заглушал рой мыслей, не дававших мне уснуть. Усталость взяла верх, и я провалился в царство Морфея.

…

Месяц спустя

«Ну, на салют они, конечно, не поскупились», – пронеслось у меня в голове.

Мы снова были в «нашем» углу у Василича. Вечер был шумным и пьяным, в отличие от наших обычных посиделок. Соседний столик громко праздновал чей-то день рождения, а из колонок над барной стойкой, вместо привычного старенького радио, гремела попса. Даже Василич выглядел менее угрюмым, периодически покрикивая на разбушевавшуюся компанию у туалета.

– Андрюх, ты чего такой кислый? Мы теперь дипломированные специалисты! Пять лет учёбы позади!

– Парни, я рад, просто… как-то грустно от мысли, что скоро начнётся вся эта рутина: работа, семья, ипотека, ремонт… Мы же с вами вообще перестанем видеться!

– Слушай, Андрюх, не запаривайся раньше времени, – отмахнулся я. – Никто не мешает нам так же собираться по пятницам и лазить по заброшкам. Кстати, о них… Мы же после дипломов хотели съездить в этот… Ну, как его…

– В штаб гражданской обороны, – подсказал я.

– Точно!

– Ну ты и космонавт, Лёх, – хмыкнул Андрей, и мы дружно рассмеялись.

– Ладно, ребят, давайте завтра вечером встретимся, выпьем пивка и всё обсудим?

Парни согласились, и мы продолжили культурно отдыхать в честь выпускного…

…

М-да, утро после выпускного начинается не с кофе, а с осознания последствий. Голова раскалывалась, словно по ней проехался асфальтоукладчик. Еле дополз до кухни, проглотил таблетки и побрёл под холодный душ. Спустя пятнадцать минут я уже сидел с кружкой кофе и вновь изучал информацию о том самом штабе.

Я: Ребят, вы там живы после вчерашнего?

Андрей: Да, разлагаюсь в кровати, встать не могу…

Лёха: Та же фигня.

Я: Напоминаю: сегодня всем быть к шести. Я кое-что нарыл про тот штаб.

Андрей: Ок.

Лёха: Как скажешь, начальник!

Допив кофе, я поехал на работу. Если, конечно, можно было так назвать мою подработку для бедного студента – я устанавливал водяные счётчики на предприятиях.

Это были не маленькие квартирные приборы, а массивные металлические устройства, которые врезали в трубы и подключали к электронным платам. Денег платили немного, но на жизнь хватало.

Вернувшись домой, я первым делом проверил сообщения – с обеда переписка не изменилась. Позвонил Лёхе и Андрею, убедился, что всё в силе, и поехал на встречу.

Час спустя мы сидели на своих насиженных местах. Бар «У Василича» вернулся к своему обычному состоянию: приглушённый гул разговоров, клубы сигаретного дыма под слабое шипение разливного аппарата и Василич, снова ворчливо поливающий бокалы за стойкой. Пару раз он бросил на нас оценивающий взгляд – проверял, не повторим ли вчерашний дебош.

Мы делились впечатлениями от вчерашнего, но я видел, что всех троих тянет к одной теме.

– Так, ребят, давайте ближе к делу, – прервал я поток воспоминаний.

– Ага, – подхватил Лёха, – ты хотел рассказать про этот «штаб».

Слово «штаб» он произнёс с лёгкой усмешкой, мол, видали мы эти ваши заброшки.

– Я порылся в сети и нашёл план этого здания, восьмидесятых годов.

– И что? – пожал плечами Андрей. – Мы и до этого найденные планы изучали.

– Дайте договорить! – нетерпеливо парировал я. – Этот план не сходится с тем, что сделали в двухтысячных, когда здание переделывали под штаб ГО.

Лёха приподнял бровь:

– Как это не сходится?

– А вот так. На старом плане есть помещение метр на метр под лестницей на второй этаж. На новом – его нет. Как будто его замуровали… или не хотели, чтобы кто-то о нём знал.

Лёха свистнул:

– Интересно…

– Не то слово, – мрачно протянул Андрей.

– Значит, так, – резюмировал я. – Медлить не будем. Завтра в восемь вечера, с инструментами и фонарями, у моего дома. Пока доедем – стемнеет, лишних глаз не будет.

– На твоей машине поедем или на моей? – уточнил Лёха.

– На твоей, моя уже на ладан дышит…

– Ладно, только пиво в ней больше не пить! Запах с прошлого раза до сих пор не выветрился.

Мы расхохотались, потому что это Лёха тогда устроил в своей машине «феерию», а теперь винил во всём нас. Вечер тек размеренно, ничем не отличаясь от предыдущих, если не считать симпатичную блондинку, которая пару раз стрельнула в мою сторону глазками в надежде на халявную выпивку. Не добившись результата, она переключилась на соседний столик.

…

Дома я собрал рюкзак, подготовил «походную» одежду и лёг спать.

Тогда я ещё не знал, что это – последняя спокойная ночь в моей жизни…

Глава 2

– Сейчас, пёс, потерпи, – говорю я, потрепав его за ухом. Сижу за завтраком, пытаюсь доесть позавчерашний борщ, но Честер не даёт – тычется мокрым носом в руку, всем видом показывая, что хочет на улицу.

Возвращаюсь с прогулки, собираю сумку. Инструменты, запасная одежда, фонарик, батарейки, аптечка… И Библия. Не то чтобы я был верующим, но всегда беру её с собой. Парни смеются, но мне с ней как-то спокойнее.

Заканчиваю сборы, делаю бутерброды с колбасой и сыром, наливаю в термос чай с бергамотом. На часах без десяти восемь, когда я захлопываю дверь и поворачиваю ключ.

Я: Парни, вы всё взяли? Лёха: Да! Ты опять параноика включил?

Я: Ага. Напомни, кто в прошлый раз шёл домой босиком, если бы не мои запасные кроссовки?

С улыбкой смотрю на Андрея. Он ухмыляется в ответ, и мы садимся в машину.

Ехать всего шесть километров, но как только мы выезжаем за черту центра, дорога превращается в адскую трассу из грязи и ухабов. Спустя полчаса мы на месте.

Андрей выдыхает:

– Мда, время его знатно потрепало…

– А ты как хотел? – пожимаю плечами я. – Прошлый век.

Здание – жёлтая двухэтажка с разбитыми окнами, на которых болтаются остатки сигнализации. Башня, которую видел Лёха, возвышается на три этажа с северной стороны и плотно прилегает к постройке.

– Ну что, погнали? – Погодите, я фонарик в машине забыл! – бьёт себя по лбу Андрей. Лёха вздыхает: – Ну ты как всегда! Ладно, мы пока перекурим.

Гляжу на здание и чувствую, как по спине бегут холодные мурашки. Необъяснимый страх проникает в самое нутро, пропитывая ядовитой тревогой. – Лёх, у меня предчувствие…

– Да у тебя всегда предчувствие! Хватит трястись, пошли уже, вон Андрюха возвращается.

Тревога у меня и правда начинается почти перед каждой заброшкой. Причиной такой реакции служит кошмар из детства, который, как вы поняли, до сих пор даёт о себе знать. Нам с братом было по двенадцать, мы обожали гонять на великах по городу и лазать по всяким дебрям, где уже давно не ступала нога человека. Особенно нам нравилось на всей скорости рассекать лужи, за что периодически получали от мамы из-за испачканной одежды. Как-то раз он предложил съездить на промзону, и я согласился.

Среди заводов мы нашли огромное обшарпанное здание – бетонную коробку, как выразился брат, «из эры динозавров». Дверь еле открыли, в нос сразу ударил запах ржавчины и плесени. Пустота и тишина. Лишь капли с дырявой крыши, падающие и разбивающиеся о бетонный пол, нарушали покой.

– Давай в догонялки! – предложил Денис. – Давай! Чур, ты водишь!

Мы бросили велосипеды у входа и помчались по бесконечным залам бывшего цеха. Устав, уже собрались домой, но брат упросил о последнем раунде. На счёт три водящим оказался я.

– Эй, так нечестно! На второй этаж нельзя! – крикнул я, пока Денис забирался по ржавой лестнице. – А в правилах это не…

Дальше – туман. Помню искалеченное тело брата на бетоне, скорую, полицию, рыдающих родителей… Он сорвался с трёх метров, приземлившись головой на пол. Меня потом долго водили к психологу, даже таблетки назначали, но мне это мало помогло… Тревожность осталась со мной навсегда.

Выкидываю бычок и с тяжёлым сердцем двигаюсь к разбитому окну. Фонарики выхватывают из темноты пыльные коридоры…

…

Оказавшись внутри, баррикадируем окно и оставляем вещи в приметном шкафу. Разложив на полу план, намечаем маршрут и движемся вглубь здания.

Первый этаж – огромный ангар со старым «ПАЗиком» без мотора, туалеты, два расходящихся коридора и лестница. Под ней – та самая дверь, которой нет на новом плане. Повсюду валяются куски штукатурки и обломки потолка.

В левом коридоре находим встроенный шкаф с коробками ампул. – «Иприт», – читаю я и аккуратно возвращаю ампулу на место. – Что за хрень? – удивляется Лёха. – Химическое оружие. Кожно-нарывного действия. – Почему оно просто на полке лежит? – не понимает Андрей. – Должно быть в сейфе!

– Не знаю. Но голыми руками это лучше не трогать.

В правом коридоре, на обеих стенах висят огромные плакаты. Лёха вдруг замирает перед одним из них. – О, смотрите, «Родина-мать зовёт!» в идеальном состоянии! – восторженно говорит он. Прежде чем мы успеваем что-то сказать, он хватает плакат за край и с силой дёргает на себя. Раздаётся громкий треск – плакат отрывается вместе с пластом потрескавшейся штукатурки. Облако едкой пыли окутывает его с головы до ног, а с потолка сыплются мелкие осколки. – Ты совсем охренел?! – закашлявшись, взрывается Андрей.

– Хочешь, чтобы всё это дерьмо на нас рухнуло? – Успокойся, просто гипс сыпется, – отмахивается Лёха, но по его запачканной куртке видно, что «просто» вышло не очень.

– Андрей прав, – строго говорю я, отряхивая плечи. – В следующий раз будешь отдирать один, а мы подождём снаружи. И смотри, никаких отпечатков сапог на стенах – тут и так всё держится на честном слове.

В этом же коридоре находим старый противогаз «Слоник» и литературу по ядерной физике. Пару книг я забрал себе. Всегда беру что-нибудь на память.

Возвращаемся на «базу» перекусить.

– Принесите скамейку из кабинета, я разолью чай, – предлагаю я.

– Сначала перекур, – настаивает Лёха.

Сидим, жуём бутерброды. Я листаю книги, Лёха довольный пытается стряхнуть пыль с плаката, Андрей закуривает вторую сигарету за десять минут. – На второй этаж? – спрашиваю я. – А как же твоя волшебная коморка? – усмехается Андрей.

– Оставим на десерт. Уверен, там явно что-то интереснее противогазов.

Лестница, удивительно крепкая, вела наверх широкими бетонными маршами. На втором этаже нас встретил длинный коридор, уходящий в обе стороны. Воздух здесь был неподвижным и спёртым, пахло старой бумагой и пылью, въевшейся в стены за десятилетия.

Справа от лестничной площадки зиял дверной проём без двери, ведущий в просторное помещение, похожее на конференц-зал. Вдоль стены тянулась огромная грифельная доска, испещрённая полустёртыми диаграммами и формулами. Прямо напротив, на осыпающейся штукатурке, висела подробная карта нашего города. На ней были отмечены не только известные бомбоубежища, но и десятки других точек, подписанных странными кодами. Я сразу же начал её фотографировать – о половине этих объектов мы даже не слышали.

Мы с Андреем последовали за ним. Небольшая комната была заставлена стеллажами с картонными коробками, из которых проглядывали стопки пожелтевших бумаг. На одном из подоконников, заваленном осколками стекла, стояли аккуратные ряды пластиковых баночек с киноплёнкой. Андрей поднял одну – на этикетке угадывалось название: «Действия населения при ядерном взрыве».

Лёха, недолго думая, свернул налево. – Глянь-ка, целый архив! – крикнул он из соседнего кабинета. – Неудивительно, – замечаю я, проводя пальцем по пыльной поверхности банки. – Штабы гражданской обороны строили и снабжали как раз в период холодной войны. – Откуда ты столько знаешь? – удивляется Лёха, роясь в другой коробке. – Дед был ликвидатором в Чернобыле. С его рассказов и начался мой интерес ко всей этой теме.

…

Из коридора донёсся голос Андрея: – Парни, тут целая комната с наглядной агитацией!

Мы заглянули в соседний кабинет. На столе аккуратной стопкой лежали брошюры «Способы защиты от отравляющих веществ», а на стенах висели плакаты с изображением средств химзащиты и схемами эвакуации. Казалось, время здесь остановилось лет пятьдесят назад, и сотрудники просто вышли на обед, с которого уже не вернулись.

Спускаемся обратно, в подлестничное пространство, где должна была быть та самая дверь. Вместо неё – глухая стена из красного кирпича, грубо выложенная и явно не старше пары десятков лет. Она кричала своей новизной на фоне осыпавшейся штукатурки и потрескавшихся советских плит.

– Ну что, ломать? – Лёха уже потирал руки, глядя на стену с видом профессионального сокрушителя.

– Без вариантов, – вздыхаю я. – Только аккуратнее, тут и так всё на ладан дышит.

Возвращаемся на «базу» за инструментами. Лёха хватает кувалду и монтировку, я беру сумку поменьше, в которой лежит аптечка – на всякий случай.

И вот мы снова здесь. Я прислоняюсь к косяку напротив и закуриваю, пытаясь заглушить подкатывающую тошноту. Лёха с размаху бьёт кувалдой по центру стены. Глухой удар отдаётся эхом в полупустом помещении, с потолка сыплется песок.

– Серьёзная кладка, – сквозь зубы цедит Лёха, вкладывая в следующий удар всю силу плеч.

Треск, снова удар. Кирпичная пыль вздымается рыжим облаком, застилая свет наших фонарей. Мелкие осколки кирпича и раствора со звоном отскакивают от стен и пола. Лёха, уперев ногу в стену, работает монтировкой, выковыривая уже расшатавшиеся кирпичи. Воздух становится густым и едким, дышать тяжело.

Я стою в стороне, и мой взгляд, блуждающий в клубах пыли, натыкается на угол, где стена встречается с потолком. Там, в глубокой тени, клубится паутина. Но она не серая и не прозрачная, а угольно-чёрная, густая и блестящая, словно сплетённая из жидкой смолы. Она не колышется от сквозняка, будто её вырезали из бархата и приклеили в эту нишу. Она кажется неестественно плотной, живой.

Знакомое чувство, леденящее и липкое, медленно подползает по спине, сжимая горло. Паника, знакомая до тошноты, подступает комком к самому горлу. Хочется крикнуть Лёхе «стоп», развернуться и бежать отсюда прочь.

Но я просто затягиваюсь глубже, пока пепел с сигареты не падает мне на ботинок.

Глава 3

Лучше бы я не трогал её тогда. Надо было остановить парней, и сейчас всего этого не было бы. Мои друзья были бы живы, а большая часть человечества не превратилась бы… в непонятно что.

…

– Парни, стойте! – резко обрываю я. – Да я уже сам хотел предложить перекур, – Лёха опускает кувалду. – Руки отваливаются. – На кой чёрт они стену в четыре слоя выложили?! – Андрей с раздражением бьёт ногой по кирпичу, валяющемуся на полу. – Наверх посмотрите. Лёха поднимает голову: – Ну и что? Ты паутинки испугался? – А тебя её цвет не смущает? Ты раньше такую видел? Я – нет. Даже на старом нефтяном заводе, где всё было чёрным-чёрно, паутина была серой.

– И то верно… – Лёха нехотя соглашается, всё ещё разглядывая зловещую паутину.

– Ладно, проехали, – отрезаю я, чувствуя, как тревога сжимает горло. – Давайте перекурим и за дело. Только подальше от этой стены.

Мы отошли к выходу, где воздух был чуть свежее. Пламя зажигалки осветило моё напряжённое лицо. Сделал первую затяжку, пытаясь заглушить подступающую тошноту. Сигаретный дым смешался с запахом пыли и чего-то ещё – сладковатого и химического, исходящего от чёрных нитей.

– Всё-таки странная эта паутина, – бросил я, глядя на табачный дым, который завивался рядом с ней. – Как будто живая.

Лёха лишь хмыкнул, но по тому, как он пристально смотрел в темноту, было ясно – он тоже чувствовал неладное.

Пыль и кирпичная крошка вновь заполнили воздух под лестницей. Пробив небольшое отверстие, мы посветили внутрь фонариками и увидели ржавый металлический лист, который можно было проткнуть ударом отвёртки.

Три часа. Целых три часа понадобилось, чтобы проделать проход в четырёхслойной стене.

– Может, расширим? – предлагаю я. – Сюда только ползком пролезть можно. – Да пошёл ты! – Лёха с ненавистью смотрит на стену. – Я уже рук не чувствую.

– Поддерживаю! – Андрей растирает запястья.

Спустя пятнадцать минут отдыха мы монтировкой оторвали кусок железного листа. За ним оказалась обычная деревянная дверь.

– Твою мать! – гневно кричит Лёха и с размаху бьёт монтировкой по краю лестницы.

Глухой удар отдаётся эхом в тесном пространстве. И вдруг – тревожный скрежет сверху. С потолка сыплется штукатурка, а массивная бетонная лестница с грохотом оседает, откалываясь от стены на несколько сантиметров.

– Ты совсем охренел?! – взвизгивает Андрей, отскакивая подальше. – Хватит ломать всё вокруг! Из-за твоего плаката мы чуть не остались под завалом, а теперь ты и лестницу готов обрушить!

– Да пошёл ты! – огрызается Лёха, но в его глазах мелькает испуг. – При чём тут мой плакат? Эта развалюха и так сыплется на глазах!

– Причём тут твой плакат?! – вступаю я, с опаской глядя на трещину, поползшую по стене. – Ты на втором этаже полстены обрушил, срывая его! Хватит уже, как слон в посудной лавке!

– А ты чего стоишь, как истукан? – переводит гнев на меня. – Помогал бы лучше, а не умничал! Лёха с раздражением бросает монтировку на пол.

– А ты забыл, что у меня плечо убитое? – холодно отвечаю я. – После разрыва связок я и пяти минут правой рукой нормально поработать не смогу. Или ты хочешь, чтобы я его окончательно добил?

Лёха замялся, вспомнив про мою старую травму. Он буркнул что-то невнятное и отступил на шаг.

– Ладно, ладно, заладили: плакат, плакат… – он с таким видом поднимает монтировку, будто это она во всём виновата. – Дай лучше свой топорик, пока я чего-нибудь серьёзного не снёс.

Я левой рукой протягиваю ему инструмент, мысленно благодаря судьбу, что обошлось без серьезных последствий. Воздух наполняется глухими ударами по дереву, но теперь Лёха бьёт уже с осторожностью, украдкой поглядывая на повреждённую лестницу.

Изрубив дверь в щепки, мы осветили фонариками небольшое помещение.

– Ну что, полезли?

– Давай, только чур, я не первый! – сразу отступает Андрей.

– Я полезу! – Лёха протирает потный лоб. – Не просто же так я тут пахал больше всех!

Я отступил на шаг, на глаз прикидывая габариты. Беглый осмотр подтвердил мою догадку – помещение было никак не метр на метр, а все два на полтора. Мозг автоматически начал анализировать нестыковку. В моей голове чётко засела мысль, привитая ещё на занятиях по черчению: в советское время к документации относились с педантичной точностью, и такие грубые погрешности попросту не допускались. Значит, расхождение было намеренным.

Помещение представляло собой кладовку для уборочного инвентаря – вёдра, швабры, веник. Из мебели – старый стол без ящиков, железный стул и массивный шкаф у стены. Но мой взгляд упорно возвращался к потолку – его целиком оплетала та самая чёрная паутина. Она спускалась по стене густыми тяжёлыми нитями, собираясь в плотный рукав, и уходила за шкаф. Именно за шкаф, а не в угол или другую часть комнаты. Слишком уж целеустремлённо выглядело это движение.

Сначала нестыковка в плане, теперь это… – промелькнула тревожная мысль. – Слишком много совпадений для обычной кладовки.

Интересно, почему она только в этой комнате? – не успеваю я подумать, как Лёха прерывает мои размышления.

– И то верно…– Ну и какого хрена мы торчали тут пол-ночи? – злобно ворчит он. – А ты подумай. Зачем простую деревянную дверь обшивать металлом, да ещё и кирпич укладывать в четыре слоя?

– Ты лучше сюда посмотри, – говорю я и провожу лучом фонаря по чёрному полотну, заставляя его неестественно поблёскивать. – Видишь, как она собралась?

– Слушай, может, шкаф подвинем? – Лёха делает шаг вперёд, прищурившись. – Почему эта дрянь уходит именно за него, а не, скажем, в угол? Слишком уж удобно получилось.

– Давай. Андрюх, – поворачиваюсь к дверному проёму, – ползи сюда, помощь нужна. Этот монстр наверняка прикипел к полу.

Кое-как, с глухим скрежетом волоча по полу, мы сдвинули массивный шкаф. Под ним зиял наглухо заваренный металлический люк – тупая, безразличная плита, похоронившая под собой все наши ожидания. И словно живая, паутина прорастала прямо через тонкую трещину в бетонном полу, уходя под него, в темноту, до которой нам не было дела.

– Так, парни, сейчас главное – без паники, – говорю я, чувствуя, как скучная усталость накатывает вместо адреналина. Всё это было уже не страшно, а безнадёжно. – Предлагаю вернуться завтра с болгаркой. Сегодня мы здесь ничего не решим.

– Ага, поехали, – Лёха безразлично швыряет на пол перчатку. В его голосе – та же пустота. – Я выжат как лимон. И всё зря.

– Точно, – я с тоской смотрю на эту дурацкую железную заглушку. – Я совсем забыл, что мне ещё с Честером гулять. Хоть кто-то сегодня получит от вечера радость.

…

Горячий кофе, дождь за окном и тлеющая сигарета в руках – ритуал, без которого утро теряло свой смысл. Я прислушался к мерному стуку капель по стеклу и подоконнику. Этот звук действовал лучше любой медитации – ритмичный, успокаивающий, смывающий всю городскую грязь и суету.

Потягивая горьковатый кофе, я наблюдал, как потоки воды рисуют на стекле причудливые узоры, как растекаются по асфальту, превращая серый двор в блестящее зеркало. В такую погоду мир становился проще и честнее. Никаких ярких красок, обманывающих глаз, только чистая графика дождя. Воздух наполнялся свежестью и той особой сыростью, от которой по-особенному глухо доносится гудок автомобиля и слышен каждый шорох за окном.

Мне нравилось, как дождь стирал границы между небом и землей, окутывая всё в мягкую, свинцовую дымку. В эти моменты я чувствовал себя укрытым от всего мира, запертым в своём коконе из тишины и покоя. Возможно, это было бегство, но какое же оно было блаженное.

Сняв с зарядки аккумуляторы для болгарки и шуруповерта, я с привычной аккуратностью положил их в сумку. К инструментам у меня всегда был особый подход – каждый предмет на своём месте, всё продумано и проверено. Ещё с детства любил разбираться, как что устроено, а со временем это переросло в страсть к созданию вещей своими руками. Начинал с дерева – вырезал фигурки зверей, потом собрал сложные часы с кукушкой, которые подарил родителям. Мама была рада, а вот папа каждый раз подпрыгивал, когда вырезанная из липы птичка выскакивала из домика. Потом перешёл на металл: пробовал силы в ковке топоров, оттачивал навыки на охотничьих ножах, даже пепельницу себе интересную сварил в виде головы лабрадора – Честер, увидев её, долго обнюхивал и не понимал, почему новая игрушка пахнет металлом, а не собакой. Недавно вот в гараже закончил ковку катаны – долгие вечера уходили на подгонку клинка и оплётки рукояти. Теперь она висит на стене в гостиной, и каждый раз, проходя мимо, я ловлю себя на мысли, что это не просто украшение, а частичка души, вложенная в сталь.

…

Созвонившись с парнями, я накинул куртку и вышел во двор. Моросящий дождь, который я так любил, сегодня казался другим – не уютным, а тоскливым и бесконечным. Капли стекали по ржавым водостокам, отбивая монотонный ритм по крышам гаражей. И в этом сером, промокшем мире терпеливо ждала тёмно-синяя «восьмёрка» Лёхи – такая же неотъемлемая часть наших вылазок, как и мы сами.

Машина была вся в мелких царапинах и с одним помятым крылом – свидетельствами прошлых приключений. Стёкла запотели изнутри, но сквозь плёнку воды угадывался знакомый силуэт за рулём. Из приоткрытого окна тонкой струйкой поднимался сигаретный дым, тут же растворяясь в сыром воздухе. «Восьмёрка» стояла во дворе, как припаркованный корабль-призрак – неброский, видавший виды, но неизменно готовый к новым странствиям.

– Добрейшего вечерочка, инструментальщик ты наш! – Лёха высунулся из окна. В его ухмылке сквозило знакомое напряжение.

– И тебе не хворать. А где Андрей?

– Говорит, соседей затопил, разбирается с потопом. Будет через час, не раньше.

– Может, перенесём? – снова, уже по привычке, предложил я.

– Да пошёл ты! Я что, просто так вчера спину рвал?

На этот раз добрались быстрее – нашли другой путь, через старую грунтовку, минуя самые убитые участки дороги. На месте всё было как прежде, если не считать паутины – теперь она сплошным ковром покрывала не только потолок, но и стены, словно чёрная плесень, медленно поглощающая пространство. Воздух стал гуще, и в нём витал сладковатый, химический запах.

– Наконец-то, чёрт возьми! Думал, что это никогда не кончится! Лёха достал болгарку. Пронзительный визг инструмента и запах горелого металла ударили по ушам и носу. Когда последний металлический зубец с треском отлетел, и крышка люка наконец поддалась, Лёха не сдержал счастливого возгласа:

– Ну что, полезли? – его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине.

– Да, только Андрея предупреди – тут связи нет, – сказал я, с тоской глядя в чёрный провал.

– Я позвоню, а ты спускайся – сказал Лёха с сигаретой в зубах, протискиваясь через раскуроченную дверь и остатки кирпичной кладки. Ржавая лестница скрипела под ногами, и с каждой ступенькой я всё глубже погружался в воспоминания. Холодный металл перил будто прожигал ладонь, возвращая к тому самому дню. Внизу, в кромешной тьме, на бетонном полу, на мгновение чётко проступили очертания изувеченного тела моего брата. Сердце ёкнуло, остановившись. Я зажмурился, судорожно глотнув спёртый воздух. «Не сейчас, держись…» – прошептал я себе, чувствуя, как подкашиваются ноги. Открыв глаза, я увидел лишь пустой бетонный пол. Призрак растаял. Сделав глубокий вдох, я крикнул, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– Лёха, спускайся, я внизу!

Мы оказались в длинном коридоре, упирающемся в огромную металлическую дверь, покрытую толстым слоем ржавчины. Но это было не главное. Всё вокруг – стены, потолок, даже пол – было плотно затянуто чёрной паутиной. Она не просто висела – она пульсировала, словно дышала. Тяжёлые, блестящие нити переплетались в причудливые узоры, напоминающие вены или корни какого-то чудовищного растения. Казалось, сама тьма вокруг обрела плоть и медленно, но верно поглощала остатки реальности.

– Что там Андрей?

– Подъедет через час, как и говорил.

– Отлично. Давай дверь открывать.

Дверь поддалась с трудом, со скрипом ржавых петелью. За ней тянулся длинный коридор, весь в чёрных нитях, которые колыхались от сквозняка, словно дыхание невидимого существа.

В конце мы вышли в просторное помещение, напоминающее лабораторию. Воздух здесь был спёртым и холодным, пахло озоном, формалином и старой бумагой.

Вдоль восточной стены стояли массивные металлические клетки с нависными замками. Прутья были покрыты толстым слоем ржавчины, а на полу одной из клеток лежала сложенная пополам кожаная смирительная рубашка.

Справа располагалась комната с операционным столом из нержавеющей стали. Стол был оборудован ремнями с железными пряжками, а над ним висели три хирургические лампы, их отражатели почернели от времени. На металлическом инструментальном столике рядом ржавели хлёсткие щипцы, скальпели причудливой формы и ранорасширители.

По левую сторону стояли ряды столов с компьютерами 80-х – «Электроника» с тёмными, пыльными экранами, между ними громоздились стопки бумаг. Моё внимание сразу привлекли отчётные бланки с грифом «Совершенно секретно». Это показалось мне крайне странным – такие документы подлежали немедленному уничтожению при любом форс-мажоре, их даже при пожарах выносили в первую очередь.

На учебной доске в углу висели графики со странными пиками и спадами, испещрённые пометками на полях. Кривые напоминали то ли кардиограмму, то ли сейсмограмму, а в одном углу чьей-то нервной рукой было выведено: «Образец 7-Г нестабилен».

Складывалось стойкое впечатление, что люди сбежали отсюда в панике, бросив всё – даже секретные документы. Они просто наскоро заварили люк и бежали, словно пытались запереть что-то внутри. Или кого-то.

– Как думаешь, что там? – спросил я, чувствуя, как по спине снова бегут мурашки.

– А то есть клетки и операционная тебя не смущают? – хмурится Лёха, нервно проводя рукой по краю операционного стола.

Мы начали рыться в бумагах, перешёптываясь и стараясь не поднимать пыль, как вдруг из тёмного проёма коридора донёсся отчётливый, сухой шорох – словно кто-то проводил рукой по каменной стене. Мы застыли на месте, сердце замерло. Тишина стала абсолютной, давящей.

И тогда до нас донеслись шаги – тяжёлые, размеренные, с чётким, металлическим призвуком, будто к подошвам были прикручены стальные накладки. Они приближались с пугающей неспешностью, и с каждым ударом по бетону по моей спине пробегали новые и новые мурашки. Воздух стал густым, как сироп, и каждый вдох давался с трудом.

Лёха инстинктивно нагнулся и подобрал тяжёлую доску, сжимая её так, что костяшки его пальцев побелели. Его лицо исказила смесь страха и тревоги.

«По стенам!» – просипел я, и мы молниеносно рванули в стороны от дверного проёма. Лёха прижался к стене справа, замахиваясь доской. Я – слева, сжимая в потной ладони фонарь и нащупывая другой рукой тяжёлый монтировочный лом на ближайшем столе. Я резко щёлкнул выключателем, погрузив комнату в почти полную тьму. Лишь тусклый отсвет чужого фонаря из коридора рисовал на стенах дрожащие блики.

Я сжимал фонарь так крепко, что металлический корпус начал больно впиваться в ладонь. Сердце колотилось так бешено, что, казалось, его глухие удары разносятся по всему помещению, выдавая наше присутствие.

И тогда в проёме двери, как приговор, возник узкий луч чужого фонаря. Он медленно, почти насмешливо скользнул по стене, на мгновение осветил ржавые клетки, задержался на хирургических инструментах на операционном столе, выхватывая из тьмы их острые, угрожающие формы, и наконец, неумолимо, упёрся прямо в пустоту, где мы стояли секунду назад. Свет замер, дрогнул, словно в нерешительности. Время остановилось.