Борис Майнаев
Сын греха

Горький мёд

До Нового года оставалось полдня. Весь город, как и наш двор, готовился к празднику, а мы, четверо друзей, страдали от одиночества и непонимания. Праздновать в компании родителей мы не хотели – это напоминало бы детство, а мы уже были шестнадцатилетними. Праздновать вчетвером, хотя такая возможность была, мы считали зазорным. А те девчонки, о которых, как мне казалось, мы думали постоянно, отмечать начало года с нами не хотели. Точнее, те, кто хотел, нам были неинтересны, а те, кто привлекал наши взоры и фантазии, уже запланировали вечер, и не с нами.

Мы сидели в заснеженной беседке нашего двора и со всех сторон рассматривали нашу нелёгкую долю. И только Вовка Каралкин был спокоен. У него было всё: и поцелуи, и девчонки, и постель, в которой он кого-то любил всю последнюю неделю. По крайней мере, он так говорил, а мы ему верили. И больше всех – я. Ведь мы с Вовкой не только учились в одном классе, но и играли за баскетбольную сборную города. Никто не мог лучше него снимать мяч с корзины и организовывать атаки. Я в команде пользовался скромной славой снайпера и мог уложить мяч в корзину с самого центра поля. Но Вовка на площадке был центром игры и мог всё. Я не завидовал ему, потому что мы были друзьями, но когда видел его, обнимающим очередную девчонку, то сердце у меня начинало биться чаще. Иногда я думаю, что это – скрытое от всех желание обладать женщиной, хотя некоторые мальчишки считали это завистью. В общем, Вовка был нашим лидером, но сегодня и он не мог предложить нам ничего интересного.

Было холодно, и ветер, свободно гулявший под нашими куртками, заставлял всё больше думать о домашнем тепле, чем о наступающем празднике. Да и сумрак, который отделял день от вечера или подчёркивал наступление ночи, требовал смены обстановки. Каждая минута уходящего дня была не только холоднее, но и тоскливей предыдущей.

– Ну, – Вовка взглянул на часы, – пора по домам…

Резкий хлопок заставил нас оглянуться на дом. Это была дверь соседнего подъезда. Она всегда закрывалась, словно выстреливала из глубин парадного во двор чем-то невидимым. В этот раз её звук заставил меня встать, Витьку – вскрикнуть, Сашку – охнуть, а Вовку – стремительно сорваться с места и кинуться на помощь девушке, которая пыталась справиться с яркой детской коляской. Похоже, стреляющая дверь не только выпустила незнакомку, но и ощутимо поддала ей по корме. Девушка с ускорением летела по обледенелому крыльцу, явно намереваясь вслед за коляской упасть в грязный снег. Каралкин успел подхватить соседку под руку и остановить её «полёт», а я спас ребёнка в коляске.

– Господи… – голос незнакомки чуть хрипел, но показался мне чарующим. – И кто это выдумал – зиму и гололёд?!

– Как раз тот, – я на язык был быстрее Вовки, – к помощи которого вы только что обратились.

Только тогда я заметил, что Вовка не только поддерживал девушку, но и прижимал её к своей груди.

«Ну вот, – досада шевельнулась в моей груди, – ледяная ручка коляски досталась, как всегда, мне, а женщина – Вовке».

Её тугие икры обтягивали чёрные, не по сезону, капроновые чулки. Мне даже показалось, что под короткой шубкой надето тонкое праздничное платье. Мне захотелось увидеть коленки незнакомки. Почему-то я был уверен, что увижу круглые, розовые от мороза, блестящие шары. Но полы шубы опускались немного ниже. Да и стояла она так, что, кроме икр и ножек, обутых в чёрные лодочки на невысоком каблучке, ничего нельзя было рассмотреть.

– Спасибо, – проговорила соседка, обращаясь исключительно к Каралкину. При этом, делая вид, что освобождается, на миг прижалась щекой к его губам. Хотя это могло мне и показаться.

– Если вы погулять, – я увидел, как Вовкины тонкие губы вдруг заполыхали, – то мы проводим вас? У нас во дворе так скользко, что вот и Женька, – Каралкин кивнул в мою сторону, – скорее бы упал, чем уронил бы коляску с вашим ребёнком, но вы сами…

Незнакомка коротко всхлипнула или хмыкнула, а может, усмехнулась, но от Вовки отодвинулась и кивнула. Я, решив, что её жест означает согласие, осторожно тронул коляску и покатил её по дорожке в сторону дома. Девушка, оставив между собой и Вовкой сантиметров двадцать пустого пространства, двинулась следом. Витька и Сашка догнали нас на повороте.

– Холодно, наверное, для малыша? – спросил Вовка, безуспешно пытаясь теснее прижаться к женскому боку. Я шёл чуть впереди, но видел все его телодвижения.

– Машутка у меня ко всему привычна, – ответила женщина и, догнав меня, пошла почти вровень. Из-за этого Вовкина рука провисла в воздухе, и он спрятал её в карман. – Девчонка у меня растёт настоящей путешественницей: всего месяц назад мы с ней задыхались от жары на Аравийском полуострове, а сейчас мёрзнем в центре России. Да и одета она хорошо, не то что я в своих стрингах.

Последнее слово взорвалось во мне словно бомба, мгновенно изгнав холод даже из кончиков пальцев ног, обутых в тонкие лаковые туфли. Я словно наяву увидел нашу соседку в купальнике.

Мы проходили мимо подворотни, из которой всегда тянуло сквозняком. Сейчас этот ветерок сработал как разведчик, и я почувствовал лёгкий запах спиртного, смешанный с тонким ароматом французской парфюмерии. Пахло от женщины. На миг наши взгляды встретились, и я увидел огромные зелёные глаза, которые завораживающе тянули меня в свою сверкающую, влажную глубину. В них было нечто такое, что сбило меня с шага, и мы столкнулись плечами. Дрожь, словно током, пронзила моё тело. Её плечо! Её глаза!

Рядом шумно вздохнул Каралкин. Сзади захрустели, приближаясь, шаги друзей, и я едва справился с волнением. Оставалось только, чтобы пацаны заметили моё состояние и принялись подтрунивать надо мной.

– А на гитаре из вас кто-нибудь играет? – казалось, что спрашивает она меня, хотя обращается к Каралкину.

– Да, – коротко ответил Вовка.

Вообще говоря, музыкальную школу по классу гитары окончил я, а он только-только научился брать пару аккордов. Но я не мог возражать другу, тем более спорить с ним на глазах незнакомки, вблизи которой испытывал трудности с дыханием.

Девушка вдруг шагнула ближе и положила руки рядом с моими. Какие-то мгновения мы вместе с ней управляли детской коляской. И я впервые обратил внимание на то, какими красными были мои пальцы на фоне её тонких белых перчаток. Я с трудом оторвал взгляд от её рук и вопросительно взглянул на женщину, но она лишь решительно повернула коляску в сторону дома.

– Похоже, вы сегодня, как и я, брошены на произвол судьбы, – её голос звенел, и меня вдруг охватил такой восторг, что захотелось громко кричать. – А у меня накрыт стол. Идёмте, отметим Новый год по-человечески. Иначе, по народным приметам, в будущем так и останемся брошенными в безлюдном, заснеженном дворе.

Вовкин кулак ткнул меня в спину; он чувствовал тот же восторг, что и я. Мы почти не дыша двинулись к подъезду. Уже на ступенях я вдруг оглянулся на окна нашей квартиры. Тени на занавесках стремительно передвигались: похоже, родители ещё не успели накрыть и украсить праздничный стол. Значит, у меня ещё оставался запас свободы до ступеней её подъезда. Не хватало того, чтобы именно в этот момент меня позвала мама!

Только когда дверь, привычно выстрелив в наши спины, закрылась, я обернулся. Витька с Сашкой выглядели ошарашенно, наверное, как и мы с Вовкой. Под моим взглядом они взяли коляску, и мы вслед за Вовкой, который держал под ручку хозяйку, поднялись на третий этаж.

«Двадцать седьмая квартира», – чуть не произнёс я вслух.

Хозяйка достала из кармана ключ и одним движением вставила его в замочную скважину. За дверью открылся короткий коридор.

– Заносите, – теперь её голос звучал на тон ниже, чем на улице, но по-прежнему хрипел.

Только когда все мы сгрудились на тесном пятачке прихожей, я понял, что это точная копия моей и Вовкиной трёхкомнатных квартир. Каралкин придержал шубку, которую, пока я оглядывался, хозяйка сняла, и я увидел на вешалке шинель с петлицами пограничника и погонами подполковника. В груди шевельнулось волнение, граничащее со страхом. Пограничники в моём понимании были особой кастой, с кем лучше не шутить. Вовка словно почувствовал мою нерешительность. Он скорчил за спиной хозяйки страшную рожицу, и я, сам не зная, что делаю, потянул своё пальто с плеч.

– Ну, – негромко проговорила девушка, – снимайте свои шубы и заходите в гостиную, а я мигом раздену Машутку и уложу спать.

Она не сняла туфелек, и в этот раз я увидел, что тонкий чёрный капрон обтягивает точёные ножки. Застучали каблучки, и их звук вызвал в моей груди очередную бурю чувств и желаний. Хозяйка как будто почувствовала происходящее во мне.

– Да, – она оглянулась, – что-то я сегодня какая-то несобранная. Я вас нечасто, но вижу в нашем дворе, вот только имён не знаю.

Тонкая рука, украшенная ногтями с ярко-красным лаком, потянула с головы тонкий шерстяной платок, и пышная копна русых волос опустилась на плечи. И только тогда я увидел, что она действительно одета в праздничное платье с открытой шеей и коротким, в три четверти, рукавом. В ушках женщины тускло светились небольшие серёжки, а на грудь опускалось ожерелье из крупных зелёных, под цвет её глаз, камней.

– Даша, – её рука протянулась в мою сторону, и я, вздрогнув всем телом, не посмел пожать эту тонкую кисть, лишь прикоснулся к ней губами.

– Женя.

Только Вовка взял и удержал её руку в своей ладони. Сашка с Витькой, назвавшись, сделали то же, что и я.

– Ну вот, – её глаза отчего-то подёрнулись тоскливой дымкой, – и познакомились по-настоящему. Новые знакомства в Новый год, говорят, к счастью.

Хозяйка взяла ребёнка и ушла в спальню, а мы, недолго потоптавшись в коридоре и сняв верхнюю одежду, вошли в зал. Вовка щёлкнул выключателем, и мы увидели накрытый стол и крохотную ёлочку, которая стояла в углу на какой-то пирамидке, укрытой белой тканью и украшенной блёстками. Я обратил внимание, что на ослепительно свежей скатерти было два столовых прибора, но использована только одна тарелка. Около неё стояла бутылка коньяка, а рядом пыжился винный бокал, наполовину наполненный прозрачным виноградным золотом.

– Стулья, – негромко скомандовал Вовка.

Мы приставили к столу недостающие три стула. Я сел в середине, Витька с Сашкой расположились напротив. Вовка без раздумий опустился на стул перед другим чистым прибором, по-видимому, оставленным её мужем. Это странно, но было тихо. Я не слышал ни звука из спальни, где укладывала малышку хозяйка. Мы тоже сидели не двигаясь. Даже обычно находчивый и говорливый Каралкин молчал и отстранённо смотрел в окно.

Вдруг что-то сверкнуло – или мне только показалось, – и я увидел неземное существо. Два ослепительных крыла и узкий треугольный глаз заворожили меня, и только через минуту или две – хотя мог бы пройти и час – я понял, что вижу перед собой хозяйку. Теперь она была одета в тёмно-синее платье из тонкой шерсти с узким глубоким вырезом, опускавшимся чуть ниже груди. То, что показалось мне в первый миг крыльями, было двумя белыми руками, обнажёнными до плеч. Высокий ворот платья обрамляло тесное ожерелье, сверкавшее капельками крохотных бриллиантов. Платье было облегающим, но опускалось много ниже колен. Женщина шагнула вперёд, и у меня чуть не выскочило сердце от вида ноги, обнажённой до середины бедра и мелькнувшей в тонком разрезе. Мы одновременно вздохнули. Она сделала ещё шаг и, чуть отодвинув стул от стола, присела на него. Платье натянулось и выставило наружу голую ногу, от которой я с трудом оторвал взгляд.

– Ну что вы, как четыре старичка, сидите и ждёте? Принесите с кухни недостающую посуду.

Вовка вскочил первым, а мы задержались.

– В навесном шкафчике тарелки, – теперь её голос звенел чем-то волнующим её саму, – а в столике у плиты – ножи и вилки.

Её взгляд снова обжёг меня:

– Бокалы и рюмки, – она кивнула в сторону, – в серванте за твоей спиной.

Я поднялся и, стараясь не смотреть на слепившую меня ногу, видневшуюся в разрезе платья, принялся выставлять на стол бокалы и рюмки. Вовка принёс столовые приборы.

– За дамой ухаживать не надо, – сказала хозяйка, – я сегодня пью коньяк, а вот для гостей можно и шампанского открыть.

Её взгляд облетел нас, но за бутылку взялся Сашка.

– Стрелять или без шума? – Я никогда не слышал у друга своего детства такого голоса. Он был похож на сипение самовара.

– Чего уж там… – Мы все проследили за полётом её руки, описавшей в воздухе замысловатую фигуру. – Гулять так гулять.

– Ребёнок!.. – успел выдохнуть я.

И Сашка беззвучно снял пробку с бутылки, словно всю жизнь только этим и занимался.

Мы пили и, наверное, ели, хотя иногда и говорили, но вот о чём – я не помню. В полночь все крикнули «Ура!», и девушка, которую я всё не решался назвать по имени, принесла гитару. Вовка посмотрел на меня так, что я первым протянул руку к инструменту. Семиструнка была настроена и, судя по всему, часто играла. Не знаю почему, но я начал с Полонеза Огинского. Глаза хозяйки сверкнули слезами, но я не понял, было ли это радостью, удивлением или волнением от звучания музыки. Пацаны, привыкшие к моим музыкальным вкусам, просто слушали.

– Да, – выдохнула она, когда последние звуки струн исчезли в полумраке коридора, – такого я давно не чувствовала. Сегодня действительно странный день. Утром была радость, – тонкие пальцы пролетели по ожерелью, – потом ярость и обида, а сейчас – многообещающее таинство неизвестности…

Она протянула руку к гитаре, и я, попытавшись на секунду коснуться её тонких пальцев, отдал женщине инструмент. Та на мгновение закрыла глаза, и на нас обрушился каскад звуков. Она играла лучше меня – это была высшая школа. Музыка оборвалась внезапно, уронив на нас тишину так, что она оглушила меня, но через миг полилась песня. Пела хозяйка очень интересно: музыка и слова – а это, похоже, был незнакомый мне романс – жили отдельно, каждый сам по себе, но так, что сразу стало понятно, что жить друг без друга они не могут. Я был потрясён и игрой, и манерой исполнения, и стихами. Особенно меня поразили слова:

А мужья, совсем беспричинно,
Забывали уже в первый год,
Что в глазах у вас синие ливни,
И что брови ваши вразлёт…

Боль была не только в звуках, словах и пальцах исполнительницы – она, казалось, затопила всю комнату. Это, наверное, почувствовала и маленькая Маша. Её пронзительный крик прервал голос матери, и та без промедления вскочила со стула.

– Машутка кушать хочет!

Застучали каблучки, и только тогда я заметил, что гитара снова лежит на моих коленях. Я тронул струны, но три пары глаз моих друзей даже не оторвались от сумеречной зоны коридора, в котором исчезла хозяйка. Ребёнок стих, и мы отвели взгляды от порога комнаты. Я играл что-то, Вовка смотрел в окно, Сашка пил, а Витька бесконечно расправлял на скатерти невидимые складки.

– А танцы? – Я вздрогнул от женского голоса, прозвучавшего, как показалось, прямо рядом с моим ухом. – Вы танцевать-то можете?

Укладывая дочь, Даша сменила свой праздничный наряд. Теперь на ней был длинный шёлковый халат какого-то огненного цвета, перепоясанный широким чёрным кушаком. Я не увидел пуговиц и подумал о том, что эта чёрная шёлковая полоса – единственное, что удерживает полы халата на её груди.

Мы с Вовкой, секунду помедлив, встали, но Сашка был быстрее нас. Он одним движением, как мне показалось, перетёк со своего места к хозяйке. Она протянула к нему руки. Я, подгоняемый её взглядом, заиграл что-то медленное. Женщина, сделав только два вальсирующих шага, вывернулась из Сашкиных рук и, низко согнувшись к угловому столику, включила магнитофон. Руки моего друга ещё сохраняли форму её тела, но она вдруг оказалась подле меня, и я встал ей навстречу. Женская грудь прижалась ко мне, и я понял, что её прикрывает только тонкий шёлк. Что-то острое кольнуло меня сквозь ткань халата, и жар стёк от моей макушки до пяток. Пробираясь мимо живота, он отвердел, и гибкое бедро хозяйки на миг оказалось между моих ног. Желание ощутить его полностью толкнуло меня вперёд, но я почувствовал под своими руками пустоту. Оказалось, что девушка уже стоит перед Вовкой. Я увидел его широкие ладони на её талии и чуть не закричал от обиды. Но её горечь не успела опалить меня, как Вовка оказался на стуле, а женщина – в объятиях Витьки. Он танцевал хуже нас, но его руки лежали намного ниже её талии, так натянув шёлк халата, что была видна игра мышц под ним. Через пару секунд руки хозяйки упали вниз. Одним движением она прервала танец и пошла из комнаты. Заметив, что в этот момент женщина стала ниже, и сначала удивившись этому, только через секунду я понял, что вижу её серебристые туфельки. Они стояли там, где мгновение назад она танцевала.

Вовка, странно дёрнувшись, поднялся и, как мне показалось, поклонившись её обуви, вышел следом. Я увидел огромные глаза Сашки и только потом понял, что мы все стоим, и сел. Друзья повторили моё движение.

За окном бесконечно шёл снег. Со стороны коридора послышалось какое-то шелестящее движение, я оглянулся и увидел Вовку. Он был странно взъерошен, с торчащей из брюк рубашкой. Мы встретились взглядами, и он кивнул, указывая куда-то в сторону. Незнакомая сила подняла меня ему навстречу. Уже проходя мимо друга, я заметил его усмешку, но понял её только на пороге спальни, куда что-то привело меня. Невысокий торшер удерживал дрожащее тёплое пятно на ослепительно белом бедре женщины, отчёркнутом по талии красным шёлком. Она лежала на правом боку, спиной ко мне. Я шагнул к ней и, только опускаясь, понял, что такой низкой, но широкой кушетки никогда не встречал. Под колени ударил твёрдый край лежанки, и что-то неимоверно горячее опалило сквозь одежду мои грудь и бёдра. Острые колючки царапнули вдруг по моему обнажившемуся и удлинившемуся телу. Волна блаженства пришла следом.

«Женщина! Я был с женщиной!»

Эти мысли, словно крик торжества, поразили меня только тогда, когда я снова оказался в гостиной, и мимо меня протиснулся Сашка. Витькино лицо блестело белыми и красными пятнами. Я протянул руку, чтобы залить жгучую жажду, но жидкость опалила язык, а в нос ударил незнакомый запах. Я отодвинул бокал и понял, что пил коньяк из посуды хозяйки, ощутив на губах вкус её помады.

– Ты все брюки испачкал, – негромко сказал Вовка, – иди в ванную, ототри, пока ещё можно.

Я, приходя в себя, поднялся.

Сашка протиснулся мимо меня, но, кажется, этого даже не заметил.

Я чистил свою одежду, ощущая в голове незнакомый звон. Когда струя воды перестала бить в раковину, я испугался. Ватная тишина окутала меня, и мне показалось, что в целом свете я остался один. Я широко распахнул дверь ванной и сначала выскочил в коридор, потом вернулся назад и вытер мокрые руки.

Витька сидел на своём месте, но его рубашка висела на спинке стула. Сашки за столом не было. Каралкин, лихорадочно двигая вилкой, собирал с тарелки салат. Магнитофон играл что-то из репертуара оркестра Поля Мориа.

В этот раз, прежде чем выйти из комнаты, я дождался, пока Сашка уселся за стол и, улыбаясь, кивнул мне…

В спальне я не увидел ни мебели, ничего – лишь две тяжёлые обнажённые груди – и поспешил избавиться от своей одежды. Только уже опускаясь на кушетку, краем сознания отметил яркость лака на руке, прикрывавшей лицо. Грудь была объёмной и не полностью уместилась в моих ладонях. Из левого полушария выглянула острая пирамидка соска, и я припал к ней губами. В язык ударила тёплая струя чего-то сладкого, и в этот миг женщина подо мной ожила и забилась всем телом. Не сразу, но я понял, что она кричит, и только зажатая в зубах ткань халата глушит этот крик.

Это было молоко, материнское молоко, предназначавшееся крошечной Машутке. Я пил его, снова и снова погружаясь в глубину страсти, пока она не опустошила меня. Тяжёлый, но сладостный вздох женщины достался мне уже тогда, когда я влезал в свои брюки.

Сашка встретил меня на пороге гостиной.

В этот раз время тянулось, словно резина. Я что-то ел, что-то пил и почему-то прислушивался к тому, что происходило в спальне. Иногда мне казалось, что до моего слуха доносится её тяжёлый стон, и он отзывался в моей душе жгучей ревностью. Я даже чуть не выкрикнул: «Быстрее!», когда Витька, в очередной раз, не спеша двинулся в сторону коридора. Сашка вышел умытым и причёсанным…

Теперь она лежала совершенно голая, одной рукой прикрывая живот, а другой – грудь.

– Я повернусь, – её хрипловатый голос почти оглушил меня.

Она медленно приподнялась и повернулась ко мне спиной. Розоватый шар, возникший передо мной, был так привлекателен, что я, сам не ожидая от себя такой смелости, осторожно прикоснулся к нему губами. Потом двинулся вниз и покрыл поцелуями подколенные ложбинки. Они пахли чем-то возбуждающе острым. Женщина чуть слышно рассмеялась – наверное, ей было щекотно. Я приподнял её, подтягивая навстречу себе, погладил бёдра и икры, и на миг задержал руки на розовых шариках пяток. Талия была такой, что я смог обнять её кольцом своих рук, так и не убрав их до конца действия…

За окном вставал хмурый рассвет.

Вовка вернулся в гостиную и, подняв руку, не дал мне снова встать со стула:

– Она устала и хочет спать.

Сашка резко поднялся. Мы с Вовкой шагнули друг к другу, встав плечо к плечу.

– Даша устала, – теперь голос Каралкина звучал угрожающе, – одеваемся и тихо уходим.

Во дворе было холодно. Снег освежил лицо, бросая в него колкие пригоршни. Мы сошли со ступеней и подошли к беседке.

– Ничего не было, – медленно процедил Вовка, – и никому ни слова.

Я посмотрел на Витьку. Он согласно кивнул, но я нашёл его взгляд и нахмурил угрожающе брови:

– И брату ни слова, понял?!

Витька опустил голову.

– Если услышу, то всем скажу, что ты врёшь, как последний сосунок, понял?..

– И ещё, – снова заговорил Каралкин, – на улице её не надо узнавать и кидаться с приветствием. Это была простая новогодняя сказка.

Мне вдруг стало обидно и захотелось плакать. Я так долго ждал любви, ждал чего-то ослепительного и сумасшедшего, а тут?!.

Снег перестал идти. Я поднял голову и увидел нашу многоэтажку. Её окна по-дружески помаргивали мне десятками тёплых глаз. Одни соседи только ложились, другие уже вставали. Мне было горько. Я опустил голову и, не оглядываясь, пошёл домой. Стыд медленно вытеснил сладкую радость первого познания женщины.

Воздушный стрелок

Я познакомился с Витькой Ганжа случайно. Нет, сначала я встретил его жену.

Это была лекция о международном положении, которую меня попросили прочитать среднему медперсоналу Свердловского района. Весна пришла в город, и зал, наполненный до отказа, выглядел так, будто в нём проходил кастинг девушек для модельного бизнеса. Я даже представить себе не мог, что столько прелестных медсестёр и фельдшериц трудится только в одном районе моего города.

Соответственно погоде большая часть моих слушательниц была в лёгких платьях, блузках или сарафанах, но и среди этого цветника выделялась девушка в первом ряду, сидевшая прямо напротив меня. Она была почти одета или, наоборот, не до конца обнажена. Легчайшие одежды, ничего не скрывая, лишь подчёркивали сверкающую белизну кожи её шеи и рук, точёную форму ног, высокую крепкую грудь и ослепительные полушария плеч. Она сидела, утонув в кресле, и от этого я, когда взглядом проходил по рядам, каждый раз натыкался на вызывающе открытые бёдра. Похоже, девчонка шалила или насмехалась надо мной.

Один раз мне удалось поймать её взгляд. В огромных серых глазищах сверкали звёзды такой величины, что я даже подумал о ведьме из сказок.

«Ну, – решил я про себя, – ты от меня не уйдёшь!»

Зал был очень внимателен и пластичен, и я не заметил, как пролетели два часа лекции. Ещё не смолкли аплодисменты, а я уже спрыгнул со сцены и направился к шалунье с первого ряда. Она грациозно поднялась и, сделав короткий шажок в проход, встретила меня лёгкой усмешкой.

– Совсем недавно, – сказал я, уверенный в своих способностях и знании женщин, – вас сожгли бы на площади только из-за цвета и лучистости ваших глаз.

– Так вы жалеете, что инквизиция потеряла власть, – ответила она, уже открыто потешаясь надо мной, – а с ней настоящие мужчины исчезли или обмельчали до предела?

– Напротив, я готов устроить вам аутодафе в Италии, на площади Цветов.

– Ваше умение говорить я уже оценила, – в её голосе зазвучал мой приговор. Тонкая рука с длинными пальцами, увенчанными алыми ноготками, поднялась и, чуть не дотянувшись до моей щеки, опустилась. – Лена Ганжа, всего остального не говорю, потому что уверена в ваших способностях. Вопрос только в желании.

Она обошла меня так, что я заметил это лишь через миг, обнаружив девушку идущей к двери. Сзади шалунья была просто ослепительно хороша.

«Нет, – сказал я себе, – надо сейчас же идти к организатору лекции и выяснить всё об этой обольстительнице. Но, с другой стороны, знать много – скучно, поэтому оставим поиск девушки до пятницы».

На следующий день мы вылетели с моим замом Толиком Огородниковым в командировку. Бесконечные лекции, сменяемые посиделками с местным начальством и преодолением горного бездорожья, – всё было утомительно и на некоторое время отодвинуло мои задумки. Только к пятнице, завершив цикл поездок по местным сёлам и предприятиям, мы собрались лететь домой.

Как ни странно, рассмотрев моё грозное удостоверение, старший кассир ответила, что билетов на ближайшие три дня нет. Так же отреагировал и главный диспетчер. Все мои попытки вразумить его с кивками в сторону правительственных постановлений натыкались лишь на один ответ: «Самолётов нет, завтра ожидается непогода, и все хотят лететь». Он даже не предлагал снять кого-нибудь с рейса, что иногда делали его коллеги, увидев мои документы.

– Оставь его. – Огородников отвёл меня в сторону. – Пойду, гляну на экипаж, может, знакомого найду. Если сегодня не улетим, застрянем тут до второго пришествия. – Он кивнул в сторону гор. – Смотри, тучи закрывают перевал. Тут это бывает надолго.

Он ушёл. Крохотный аэровокзал, больше напоминавший сельский дом, переделанный под общественные нужды, вызывал во мне отвращение. Я вышел наружу. Бесконечная голубизна озера, опрокинутая в громадную чашу, которую обрамляли сверкающие под солнцем горные вершины, вселяла трепет. Солнце стояло в зените, и было больно смотреть на мириады его отблесков, игравших в пятнашки с барашками волн. Запад, куда нам надо было лететь, медленно темнел, и от этого необратимого, как казалось, движения небо дышало чем-то угрожающим. Но я вдруг успокоился.

«Вызову машину, – решил я, – вернёмся в гостиницу и продолжим наш тур, совместив приятное с полезным».

– Шеф, – Толик прервал мои тяжкие размышления, – идём, карета, то бишь ковёр-самолёт, подана. Там командиром экипажа мой старый приятель Седой. Он когда-то начинал у меня вторым, он теперь не только посадит нас на королевские места, но и быстро, без пыли доставит до дома. Только надо сходить в ресторан, прихватим бутылочку коньяку для оживления полёта и воспоминаний.

До того как прийти к нам, Огородников летал в столичном авиаотряде командиром корабля, но как-то попался с запахом спиртного начальству, проверявшему резерв лётного состава, и был отправлен на пенсию. Свой срок Толик вылетал и в тридцать семь лет получал приличную по обычным меркам пенсию, но сидеть дома не мог. Так этот рослый, добродушный увалень и оказался в моей группе. Лектором он был средним, но слушательницы, очарованные шириной его плеч и ростом, млели, и я часто брал его с собой в поездки по республике. Кроме того, он хороший человек, и находиться с ним часами в одной машине было приятно.

Крохотная чистая комнатка, которая гордо именовалась «рестораном», пустовала. На трёх столиках тосковали яркие искусственные цветы. Они выглядели нелепо и жалко по сравнению с огромным голубым небом и бездонной синевой озера, глядевшими в оба окна. Женщина неопределённого возраста в цветастом открытом платье и белом с кружевами переднике понимающе взглянула на нас и потянулась к бутылке водки, стоявшей в стеклянной витрине. Я отрицательно покачал головой. Она подняла бровь:

– Нам бутылочку коньяка, – Толик поспешил ей на помощь.

– И пару-тройку бутербродов, – добавил я, но мой зам возразил:

– Тут лёту ровно сорок пять минут, мы обойдёмся одним лимоном, а водичкой нас бортпроводницы напоят.

Я пожал плечами. Ему было видней.

Едва мы вышли из ресторана, как наткнулись на высокую, стройную стюардессу. Сначала она улыбнулась Толику, потом обратила внимание на меня.

– Командир просил меня проводить вас на борт нашего корабля, – голос девушки был чист, а серые глаза лучились добротой.

– И как называется ваша бригантина? – пошутил я. – И надёжен ли парус?

– Каравелла, – девушка чуть усмехнулась. – Вы чуточку ошиблись с классом корабля. Наш Ан-24 сработан на совесть и уже загрузился, только вас и ждём.

Она кивнула в сторону лётного поля, и мы двинулись за ней. Её движения были отточены, пластичны. Трап уже был пуст, но нас ждала вторая бортпроводница. Остроглазая, похожая на школьницу девушка заученно улыбнулась и представилась:

– Катя.

Салон самолёта окатил нас волной запахов. Было жарко, и пассажиры обильно потели. Наша провожатая усадила нас на задние сиденья и снова улыбнулась:

– Чуть позже я принесу вам минералки, а пока могу только разделить ваши страдания. Прохлада придёт, когда мы поднимемся в воздух.

Когда девушка отошла, я вопросительно посмотрел на своего зама. Он пожал плечами.

– Ты же видишь – она меня знает, хотя я её не помню. Да оно и понятно: в отряде столько девиц, что всех и не упомнишь. Но если ты хочешь, то и сам можешь попробовать познакомиться с ней поближе. Большая часть наших стюардесс – свободные женщины, и если чего захотят, то разрешения ни у кого спрашивать не станут. Но в полёте, – скуластое лицо Огородникова вдруг расплылось в широкой улыбке, – совратить чужую женщину может только один человек – Витя Ганжа. Он летал у меня вторым пилотом на Москву, и в каждом рейсе находилась красавица, которая не могла ему отказать. У него просто сокрушительное обаяние, укладывающее на спину любые крепости.

Я усмехнулся:

– Очередные лётные байки?

– Клянусь, – Толик стал серьёзным, – сам был свидетелем его побед. Мы даже придумали Ганже кличку: «Воздушный стрелок».

Моторы самолёта с натужным рёвом вытянули нас на взлётную полосу.

– Пристегните ремни, – стюардесса склонилась ко мне, обдав тяжёлым ароматом духов.

– С Катей мы уже знакомы, а как вас зовут?

– Наташа. – В её голосе прозвучало что-то, заставившее и Толика всем телом повернуться к проходу.

Девушка отошла, а мой зам склонился ко мне и громко прошептал:

– Начальник, дерзай. Похоже, что у тебя в этом гарнизоне уже нашёлся сочувствующий.

– С чего ты взял? Не замечал за тобой способности читать или внушать мысли.

– А я думал, что ты хорошо разбираешься в женщинах…

Самолёт вырулил на место старта, напрягся и, разбежавшись, прыгнул в небо. Я привычно откинулся на спинку кресла и задремал.

Из освежающего сна меня вырвало странное дребезжание. Почти в тот же миг я почувствовал сильную дрожь за спиной. Задняя переборка самолёта билась в истерике, заставляя так вибрировать спинку моего сиденья, что тряска передавалась всему телу.

– Толик?! – я повернулся к Огородникову и замер, увидев его сосредоточенный взгляд. Мой зам, не отрываясь, смотрел в иллюминатор. Очерченная белым пластиком бездонная синева исчезла, сменившись на тревожно чернеющую густую тучу. В следующую секунду я понял, что не смена цвета неба заворожила моего товарища, а остановившаяся лопасть двигателя.

– Правый мотор вырубился, – ответил Огородников на мой немой вопрос. – Мы уже минут десять идём на одном двигателе.

Я невольно выглянул в салон. Катя, стремительно стуча каблучками, пробежала вперёд. Дверца пилотской кабины открылась и беззвучно проглотила девушку. Наташа сидела в кресле, отделённая от меня узким проходом. Её синий форменный китель туго обтягивал ремень безопасности, а на лице застыла отрешённость. Юбка была оттянута краем брезентовой ленты вверх, высоко обнажив правое бедро, но девушка, похоже, этого даже не замечала.

– Я вспомнил её, – вдруг проговорил Толик. – Её муж сейчас летит у Седого вторым пилотом, и в этот момент Катя хочет быть рядом с ним.

Последние слова дышали чем-то похожим на безысходность.

– Толик?!

– Палка стоит, – он говорил, размышляя вслух, – это ещё полбеды, но мы, как ошалелый бык, прём прямо в грозу и не видим этого! Что там с Седым?!

Пот согрел мой лоб.

– А вернуться?

Огородников взглянул на часы.

– Теперь всё равно.

Я снова выглянул в салон, и в этот раз мне показалось, что я вижу перед собой не живых людей, а манекены. Никто из пассажиров не шевелился и, как мне казалось, не дышал. Стюардесса ничем не отличалась от всех остальных. Холод пробежал по моей груди, и дрожь тела почти погасила скачку корпуса самолёта.

– Где там наш коньяк? – едва сдерживая волнение, спросил я. – Самое время выпить. Пилотам купим на месте. Слава богу, в аэрофлотском ресторане всегда есть армянский коньяк.

Мой зам почему-то вздохнул, посмотрел в оконце и только затем потянулся к своему портфелю.

Самолёт стал рывками проваливаться вниз, потом так же, задыхаясь и вздрагивая всем телом, поднялся. Резкий удар чуть не ослепил меня, и только через миг я понял, что это был разряд молнии.

– Толик?! – мне показалось, что я прошептал, но Огородников повернулся ко мне и закричал, предварительно выругавшись:

– У него или локатор сдох, или вообще всё вырубилось! Седой идёт прямо в центр грозы. Эта прелесть километров на пять не дотянулась до нас, но следующая может и достать.

Толик перегнулся через мои колени и позвал по имени стюардессу, но она не отреагировала. Тяжёлая ладонь моего зама хлопнула меня по колену:

– Спроси у неё стаканы и нож для лимона, не грызть же его по очереди.

Этот стремительный переход от мата и крика к посуде и закуске некоторым образом взбодрил меня, и я понял, что снова могу дышать. Самолёт скакал, как машина по колдобинам, но продолжал полёт, и я наклонился через проход к девушке:

– Наташа, дайте нам пару стаканов и нож для лимона.

Она, похоже, не слышала меня и на повторный вопрос тоже не отреагировала. Тогда я осторожно тронул стюардессу за колено. Девушка не шевельнулась. Высоко открытое белое бедро выделялось из полумрака салона как нечто нереальное, и я положил ладонь на прелестную возвышенность. Холод кожи и внутренняя дрожь выстудили мою руку, но Наташа и в этот раз не открыла глаз и не повернулась в мою сторону. Тогда я просто похлопал её по бедру. Девичья головка медленно оторвалась от подголовника и повернулась ко мне. Место серых глубоких глаз занимали два чёрных провала. Мне показалось, что в них не жил даже страх – это было что-то окаменевшее, неживое.

– Стаканы?..

Она кивнула в сторону отсека, отделённого занавеской, и снова, закрыв глаза, откинулась в кресло.

Я встал и чуть не упал из-за того, что пол в салоне вдруг резко ушёл из-под ног. Держась рукой за изголовье двух кресел, я медленно втиснулся в отсек стюардесс. Под правой ладонью оказался поручень, в который я тут же вцепился.

Пластиковая посуда была в верхнем шкафчике. Нож лежал рядом. Как я порезал лимон, объяснить не могу, но ухитрился не только разделать цитрус, но и, не растеряв ничего, вернуться на своё место.

Огородников протянул мне руку, и я понял, что он уже попробовал коньяк. Толик, не мелочась, наполнил нашу посуду, но я, прежде чем выпить, вопросительно посмотрел на своего товарища и кивнул в сторону стюардессы.

– Нет, – ответил он, – ты можешь сейчас делать с ней, что хочешь, она этого даже не поймёт, как и не сможет ничего проглотить.

Мы молча, но не спеша пили спиртное, и что это был армянский коньяк, я понял только после второй порции. Самолёт трясся и скакал, пытаясь уклониться от последнего поцелуя судьбы, а мы просто пили спиртное и сосали дольки лимона. Это не было ни храбростью, ни бравадой – скорее всего, сработала привычка на людях держать себя в руках. Хотя могло быть и то, что мы, каждый сам по себе, таким образом прятали головы в песок и пытались сделать вид, что ничего особенного не происходит. До сих пор, вспоминая тот случай, я тешу себя одним – мы не бились в истерике и не молились от страха, выпрашивая у Создателя пару лишних дней жизни.

Вдруг вокруг посветлело.

– Всё, – в этот раз голос Толика звучал бодрее, – похоже, что мы вышли из грозы. И что это я так перепугался и перестал соображать? Седой не мог ни уклониться, ни уйти на другой горизонт: тут же горы, и одна дорога через перевал!

Кто-то тронул меня за плечо. Я резко обернулся. Это была Наташа.

– Как вы? – её голос едва пробился сквозь дребезжанье переборок. Девичьи глаза снова были серыми, чистыми и безразличными. Она говорила со мной, но смотрела сквозь.

– Живы, – ответил я. – Коньяку глоток хотите?

– Мне нельзя, я на работе, – ответила девушка и, держась за спинки кресел, медленно пошла по салону.

Она наклонялась к пассажирам и, как мне показалось, по самолёту шла весна, оживлявшая землю, которая заледенела за зиму от стужи и страха. В лицо неожиданно ударил солнечный луч, и мы врезались в голубое небо. Это было так стремительно и ошеломляюще, что я невольно вскрикнул, и ответом мне было громкое «Ура!» всего салона. Гроза исчезла за спиной, как сорванный ураганом плащ.

– Слава богу, – проговорил, вздыхая, Огородников, – шоссейная дорога тут прямая, и можно спокойно приземлиться.

Я невольно взглянул в иллюминатор и увидел по-прежнему неподвижный винт. От снова охватившего меня волнения я протянул руку к бутылке и встряхнул её.

– И коньяк кончился.

Огородников внимательно осмотрел оживающий салон и усмехнулся:

– В аэропорту всегда есть «Арарат». Нам бы только сесть нормально.

Приземлились мы нормально, в одно касание. Когда открылась дверь пилотской кабины, я увидел невысокого крепыша с грубым, словно рубленным топором лицом. Его лобастую голову венчала непокорная грива седых волос. Следом вышли ещё два пилота и стюардесса Катя с сильно заплаканным лицом. Седой прошёл мимо нас, приветственно кивнув. Мы двинулись следом за экипажем.

Яркое солнце стояло в зените. Зелёная трава, густо покрывавшая всё пространство вокруг бетонной полосы, была такой яркой, что резало глаза. От небольшого домика, упиравшегося островерхой башенкой в небо, в нашу сторону стремительно шли два пилота.

– Видишь, – кивнул Толик в сторону аэропорта, почему-то оказавшегося в стороне, – он посадил самолёт на запаску. Похоже, что и сам не верил в свою удачу. А вот теперь Седому придётся за всё отвечать, но сначала – друзьям. Первый, – мой зам указал на приближающихся пилотов, – Виктор Ганжа, мой бывший ученик. Он сейчас шеф-пилот отряда. А второй – Костик Неклюев, он руководит всем этим бардаком. И главным вопросом будет: «Почему не остался там, а полез в грозу?»

Я удивлённо поднял брови.

– Горы, там же погода меняется раз по сто в час?

– Он не мог не знать о том, что над перевалом собирается гроза.

– Но его выпустили с аэродрома?!

– Всё равно было ещё время вернуться.

Первым к Седому подошёл тот, кого Толик представил Виктором. Он широко взмахнул руками и обнял пилота:

– Жив, чертяка! Долетел!

Второй, Неклюев, сначала выругался, потом спросил:

– А какого хрена ты пёрся в эту грозу, как слепой бык?

– Так локатор сдох раньше движка, а мы сразу и не заметили.

На лице Седого появилась смущённая улыбка, и он развёл руками.

– Всё равно мог вернуться, время ещё было, – упорствовал Неклюев.

Ганжа вдруг расхохотался и сказал:

– Так он сидеть в той дыре не хотел, домой, засранец, спешил! Прав я?

Пилот молчал. Я оглянулся и увидел вереницу пассажиров, медленно бредущих в сторону здания аэровокзала, больше половины из них были дети. Только сейчас я понял, что могло произойти и из-за чего.

– Ладно, – сказал Неклюев, – что-нибудь придумаем. ЧП никому не нужно.

Толик, тронув меня за рукав, шагнул в сторону группы пилотов. Виктор – я только теперь обратил внимание на его богатую шевелюру, свитую из иссиня-чёрных локонов, чуть тронутых изморосью седины, точёный нос, резко очерченные яркие губы и жгучие чёрным огнём глаза – повернулся и радостно вскрикнул:

– Толик, ты что тут делаешь?! Только не говори, что летел с этим самоубийцей на его дырявом корыте!

Огородников улыбнулся и кивнул в мою сторону.

– Знакомьтесь, мой шеф.

Я представился. Ганжа с интересом посмотрел на меня и, шагнув ближе, протянул руку. Тогда я понял, что он выше меня на целую голову. Его товарищ тоже ответил на моё рукопожатие, но было видно, что это лишь дань приличию.

– Ну, – Толик шагнул в сторону, – до встречи. Тут у вас и без нас дел выше крыши.

Ботанический жилой массив вырос на берегу реки, символически делившей город на две – старую и новую – части. Я иногда гулял здесь, потому что деревьев, цветов и кустов тут было больше, чем кирпича, бетона и асфальта. Не знаю почему – может, из-за лености местной власти, – но дома в Ботаническом утопали в зелени. В этом месте сохранились удивительные, как будто сказочные игровые площадки для детей и чистенькие, как-то по-домашнему уютные скверики, где почти не было ни пустых бутылок из-под пива, ни орущих молодёжных компаний. Здесь можно было помечтать с девушкой и полюбоваться луной.

Толик вёл меня по тенистой дорожке в гости к Виктору Ганже и жмурился, как сытый кот.

– Он прекрасно поёт и играет на гитаре. – Толик готовил меня к встрече со своим давним товарищем. – Знает бесконечное множество анекдотов и весёлых историй. Да он и сам удивительная личность. Цыганёнком убежал из табора и прибился к лётной воинской части. Лет до двенадцати жил там на правах то ли сына полка, то ли воспитанника. Потом они отдали его в Суворовское училище. Витька окончил знаменитую «Качу», всего-то за несколько лет дослужился до капитана, командира эскадрильи, и угодил под сокращение состава. Я был шеф-пилотом, когда его заставили оставить армию. Ему повезло, что у нас одно место было свободным. Я тогда командовал экипажем на Ил-18. Мы летали в Москву…

Голос моего зама дрогнул, а по лицу пробежала тень. Он болезненно воспринимал какие-либо воспоминания о своей лётной карьере, да и слово «пенсионер» было для него ударом ниже пояса. Последнее я понимал: не мог тридцатисемилетний здоровяк сидеть дома, лишившись любимой работы.

Мы подошли к угловому дому и поднялись на второй этаж. Толик утопил кнопку дверного звонка и отошёл в сторону. Из-за тонкой двери послышался лёгкий стук каблучков, и я замер с застрявшим в зубах приветствием. Передо мной стояла та самая девушка, с которой я познакомился на лекции для медперсонала детских учреждений. В этот раз она была в полупрозрачном халатике, только подчёркивавшем прелесть бесконечных, летящих линий, сотканных в девичье тело.

– Вы?! – Свет веселья взорвал глубину её глаз, заставив моё сердце остановиться от смешанного чувства удивления и возмущения. – Мы лекцию не заказывали.

– Над кем это ты тут издеваешься? – Из-за девичьей спины высунулся Ганжа. – А Толик где?

Я оглянулся и увидел Огородникова, выходившего из-за угла лестничного проёма.

– Сговорились?! – Я почти разозлился.

– Я знаю это дьявольское создание, – в голосе моего зама звучало извинение, – и решил сразу ввести тебя в курс дела.

Хозяин квартиры расхохотался:

– Проходите и не обращайте внимания на моё сокровище. Она любит пошутить. Или… – Виктор оглядел меня. – Вы уже знакомы?

Я автоматически кивнул.

– Лена?! – теперь удивился и он.

Девушка широко распахнула глаза, изображая невинность.

– А что я? Я ничего плохого не сделала. Спасла твоего нового товарища от клешней Катьки Красновой…

Хозяин дома потянул меня за руку, вводя в квартиру. Следом вошёл Толик, а хозяйка закрыла дверь, продолжая говорить:

– Он увидел ляжки и титьки наших девиц и возбудился. – Жар ударил в мои щёки. – Вот наши девчонки и разыграли, кто первым прямо с лекции ведёт его в кровать. Если бы кто другой, – её голос зазвенел сдерживаемым смехом, – но Катьке отдавать такого парня я не могла.

– И что?! – Виктор вдруг резко остановился на пороге кухни и всем телом повернулся к жене.

Она потупила взор и, замерев, опустила руки по швам, прижав ладошки к бёдрам.

– Зар-р-р-эжу, – голос хозяина зарокотал, а карий глаз подморгнул мне. – Нет, обменяю на горячего коня.

– Не казни сразу, мой господин, позволь только курицу из духовки достать, а там делай, что хочешь…

Толик мгновенно присоединился к весело хохочущим хозяевам, я рассмеялся последним.

Кухня была такой крохотной, что накрытый закусками стол оказался задвинутым между газовой плитой и холодильником. Огородникова, как самого громадного, усадили в торце. Я пролез мимо плиты, шкафчика для посуды и устроился на крохотной табуретке у окна. Виктор оказался напротив меня, а его жена села рядом со мной, заставив меня прижаться к батарее отопления.

– А кто там был Катькой? – спросил я, поддерживая тему разговора.

Хозяйка медленно прикрыла дверцу духовки, проверив перед этим готовность главного блюда, и повернулась ко мне. При этом полы её и без того полупрозрачного халата распались, обнажив ослепившие меня бёдра. Мне стало так жарко, что в горле пересохло.

Толик выставил на стол наши запасы, и две бутылки коньяка образовали с той, что уже стояла, треугольник.

– Ну, – сказал Ганжа, – начнём предполётную подготовку.

Я начал её со стакана холодной минералки, пытаясь не только погасить жар в груди, но и заставить себя не смотреть на низко открытую грудь хозяйки, похоже продолжавшей издеваться надо мной. Её обнажённые бёдра, прижатые к моим ногам, жгли, а вырез халата слепил. Временами, несмотря на бесконечные шутки и наш весёлый смех, уже болью отдававшийся в мускулах моего лица, я был готов выскочить из-за стола.

– Ленка, – неожиданно Виктор потянулся к нам и накрыл ладонью руку жены, – иди, переоденься, извела гостя, он уже не знает, куда глаза прятать.

Хозяйка расхохоталась, но встала и вышла из кухни.

– Ты извини её, – Ганжа в очередной раз наполнил наши рюмки, – она беременна и шалит без меры.

Я согласно кивнул. Лена вернулась за стол в белой футболке и просторных полотняных брючках, оставивших обнажёнными только икры её точёных ног.

Время бежало от нашего смеха. Из-за стола компания поднялась далеко за полночь. Мы с Толиком шли по городу и продолжали вспоминать анекдоты и шутки Ганжи, всё ещё звучавшие в наших ушах, и смеяться над ними. С тех пор мы дружили, иногда встречаясь то в парках, то в ресторанах, то в наших домах. Новорождённого Ганжу обмывали чуть ли не всем авиаотрядом, в котором хватило места и нам с Толиком. И, как всегда, искромётной душой компаний был Виктор…

Я летел в Москву на семинар. Была весна, и аэропорт купался в ласке возрождающейся природы. Казалось, что и высокое голубое небо обрело лёгкую зеленоватую окраску, перешедшую на него с проклюнувшейся листвы пирамидальных тополей и персиковых деревьев. Лёгкий, приветливый ветер разгладил морщины на лицах многих пассажиров, и вокруг меня вдруг не стало ни пожилых, ни старых – все были молоды и прекрасны. И от этого хотелось петь и смеяться. Неожиданно в ласковый шёпот природы вплёлся какой-то посторонний звук. Это было похоже на то, как рассвет пробирается по верхушкам деревьев и шелестит в высокой траве. Я оглянулся и увидел, что все вокруг смотрят в одном направлении. Оттуда в нашу сторону шла пара молодых людей.

Оба высокие, стройные, были одеты в просторные белые одежды. Она – в лёгкую блузку и короткую юбку, в его брюки была заправлена голубоватая шёлковая рубашка. Юноша и девушка походили на двух белых лебедей, случайно попавших в стаю взъерошенных, беспорядочно прыгающих воробьёв. Сначала я выделил её стройные, удивительно правильной формы ноги, забранные в тончайшую паутинку серых чулок. Те лишь чуть подчёркивали форму ног, выделяя тонкие лодыжки и круглые колени, на которые хотелось смотреть и смотреть. Потом я увидел огромные зелёные глаза и тонкую летучую улыбку, вытекавшую из них и исчезавшую на пухлых капризных губах. Парень был широкоплеч и мускулист, но в меру, делавшую его фигуру привлекательной, как античная статуя. Юноша не шёл, а перетекал из шага в шаг, ничего не замечая вокруг. Он жил в своей спутнице, утонув в ней настолько, насколько было возможно, чтобы не исчезнуть совсем. Девушка тоже любила своего спутника, но как-то бережно, чуть отстранённо, словно касаясь чего-то обжигающего и немного пугающего. Пружинистой, лёгкой походкой пара подошла к выходу на лётное поле, и я понял, что они летят со мной.

«Наверное, – почему-то с сожалением подумал я, – москвичи возвращаются домой».

Показалось, что какое-то ослепительное белое облако окутало юношу и девушку, и моим глазам стало так больно, что я отвернулся от них.

Объявили посадку. Я, почти не глядя по сторонам, медленно шёл среди пассажиров к автобусу, на котором мы должны были подъехать к самолёту, как вдруг на меня сбоку пахнуло расцветающим жасмином. Это была она, та девушка, и она шла к самолёту одна. Я невольно оглянулся и увидел её парня, он стоял у кованого забора, теперь отделившего нас от тех, кто не смог расстаться с этой весной. Она улетала от него в небо, а он оставался на земле.

«А что, – неожиданно обрадовался я, – может, мне удастся познакомиться поближе, а там – чем чёрт не шутит, когда самолёт в небе?!»

Через миг я увидел её глаза, теперь походившие на грозовые тучи, и устыдился, подивившись своей мелкой мужской сущности.

«Нет, – решил я, – глядя на это светлое существо, нельзя даже думать о чём-то приземлённом».

Она шла немного впереди, и я не уставал любоваться плавной походкой девушки и дивными линиями её уже женского тела. Погладив взглядом нежную подколенную ложбинку и сильные, пружинящие в движении икры ног, я в очередной раз подивился щедрости природы.

Девушка поднялась в салон машины, и провожать её взглядом дальше я посчитал неприличным. У трапа самолёта я дождался, пока поднимутся все пассажиры, и вошёл последним. Симпатичная стюардесса указала мне направление к моему месту, и я чуть не онемел. Рядом со мной кресло занимала та самая девушка, которой любовался.

– Разрешите? – спросил, склонившись в её сторону.

Она молча кивнула.

– Может быть, – я не терял надежды услышать её голос, – вы хотите сесть на моё место у иллюминатора?

Девушка, даже не взглянув, отрицательно покачала головой и сдвинула в сторону свои дивные колени, чтобы пропустить меня. Тончайшая паутинка серого нейлона подвесила эти шары в воздухе, сделав их ещё привлекательнее.

Я сел в своё кресло и уставился в иллюминатор. До Москвы было около пяти часов лёту, и у меня ещё было время на знакомство. По трапу поднимался экипаж, и я обрадовался – первым шёл Виктор Ганжа.

«Как хорошо складывается день, – подумал я, – с его шутками и моим коньяком, да и ещё в пилотской кабине – это будет прекрасно».

Они шли по проходу. Витя на ходу поправил что-то в шкафчике над нашими креслами, и я не решился здороваться с ним первым. Сейчас он был не просто моим приятелем, а командовал экипажем лайнера, несущего в своём салоне больше ста человек.

Самолёт начал разгон, и я откинулся на спинку кресла. Моя соседка продолжала сидеть, держа спину так, словно она была на параде, а не в авиалайнере. Только глаза – она немного их прикрыла, дав мне тем самым осторожно рассмотреть своё лицо, – указывали на её волнение. Крохотное ушко женщины было розовым, как и чистая гладкая кожа щеки.

Овал подбородка чуть опустился, и я подумал, что девушка немного боится взлёта. Золотистые волосы соседки были аккуратно уложены, хотя и коротко стрижены. Это было странным, но мне показалось, что я вижу, как невидимый мастер укладывает и скрепляет лаком её причёску.

Подбородок девушки дрогнул, и я, перестав сквозь ресницы рассматривать незнакомку, отвернулся к иллюминатору. Мы уже летели, и я решил не тратить напрасно время на бессмысленные попытки знакомства и достал английский детектив. Сюжет романа был так умно и стремительно закручен, что я забыл о времени и сне. И тут моя соседка отчего-то напряглась. Словно гитарная струна натянулась и, коснувшись моего плеча, погасила энергию вибрации. Я поднял взгляд. По проходу в нашу сторону шёл Ганжа. Высокий, широкоплечий, в синем, удивительно ладно сидящем на нём форменном кителе, Витя был неотразим. Огромные карие глаза, с некоторой бесовщиной в их бездонной глубине, завораживали. Блестящие чёрные локоны, чуть прорежённые сединой, указывали на какие-то страдания и тайну.

«Да, – размышлял я, – экзальтированные особы перед таким молодцем не устоят».

Тонкая рука моей соседки взлетела, и женские пальцы пролетели по её безукоризненной причёске.

«Вот и всё, – подумал я, невольно вздыхая, – она уже шагнула ему навстречу».

Оглядев нас, но не выделяя меня, Витя поздоровался. Я кивнул, моя попутчица вздёрнула подбородок и негромко ответила.

– Я командир этой пиратской фелуки, – щёлкнув каблуками и чуть склонив голову, чётко проговорил мой приятель. Теперь он обращался только к девушке. – Хочу предложить вам увидеть небо не над головой, а под ногами. Поверьте, зрелище незабываемое.

Лёгкая волна прокатилась по высокой груди моей соседки, и я понял, что девушка сама встала под Витькин прицел. Она медленно поднялась и, неспешно оглядев пилота, шагнула в проход. Ганжа галантно пропустил пассажирку вперёд и, оглянувшись, подмигнул мне.

«А вот ещё и неизвестно, – я ответил ему вопросительной гримасой, – может, ты и промахнёшься…»

Прошло минут тридцать. Её выход из-за занавески, отделявшей салон от служебной части самолёта, я пропустил. Девушка уже шла по проходу, когда я её увидел. Блузка, как и короткая юбка, светились своей первозданной чистотой. Ни единой складки или примятости на них я не заметил. Причёска была по-прежнему безукоризненна. Глаза… Они, как я посчитал, рассказали бы больше одежды, но я не смог поймать её взгляд. Моя соседка неспешно приблизилась к своему месту и аккуратно опустилась в кресло. На меня пахнуло лёгким ароматом духов.

«Не каждую лань можно подстрелить», – почему-то злорадно усмехнулся я. Но тут к летучему дуновению жасмина вдруг примешалось что-то знакомое. Я невольно втянул воздух и понял, что чувствую запах армянского коньяка «Арарат».

«Не может быть!» – чуть не вскрикнул я и почти ослеп от вида её точёных голых колен. На них не было серой вуали чулок. Стрелок и в этот раз не промахнулся!

Высота

Вы когда-нибудь видели солнечный зайчик, упрятанный в женскую оболочку? Я видел, и могу утверждать, что это не только удивительно, но и неописуемо прекрасно. У того, о котором говорю я, были к тому же пушистые золотистые волосы, глаза небесной глубины и сочащиеся добрым теплом губы…

Она работала крановщицей и разъезжала под крышей нашего громадного цеха, а внизу больше трёх сотен рабочих и инженеров с любовью и вожделением провожали взглядами каждое её движение. Среди нас не было ни одного человека, который не мечтал бы о ней и не пытался завести роман. Самые отчаянные мужчины предлагали руку и сердце, но она только смеялась над всеми нами.

Один раз, проходя мимо собравшихся в курилке мужчин, крановщица сверкнула перламутром зубов и, дразня нас, сказала:

– Если кто-нибудь предложит мне что-нибудь не похожее ни на что, я решусь на очередную попытку познать мужчину.

Девушка медленно обвела взглядом наши лица, и даже те, кто утверждал, что видел в этой жизни всё и знает женщин лучше, чем собственную ладонь, опустили глаза. В лучшем случае они могли предложить проказнице домашнее переложение «Камасутры», бродившей в ксерокопиях по цеху, но ведь она тоже её читала.

Лично у меня на предложение крановщицы был свой ответ, но я не мог выступать в этом поединке. Уже несколько месяцев мы встречались с ней в тихих уголках цеха и в редкие перерывы читали друг другу стихи Есенина, Заболоцкого и Надсона.

Лучики её глаз, обойдя меня, сверкнули, как серия крохотных взрывов, и девушка направилась в сторону лесенки, по которой обычно поднималась под крышу в свой рабочий «шатёр». Когда до ступеней оставалось шага два, наш токарь-кудесник Коля остановил её. Он с широкой улыбкой подошёл к крановщице, нагнулся к прозрачному ушку, украшенному золотистым завитком, и что-то прошептал. Потом он, не глядя по сторонам, куда-то пошёл. Сбоку я видел, что её брови удивлённо дёрнулись, и она, не оглядываясь на нас, двинулась вслед за ним.

Они, провожаемые десятками глаз, поднялись по длинной лестнице, ведшей на плоскую крышу корпуса, где мы с Толькой иногда загорали, и закрыли за собой тяжёлый люк.

На курилку опустилась напряжённая тишина. Я оглядывал своих товарищей и не узнавал их. Впервые среди них не нашлось ни одного, кто сказал бы хоть слово по поводу того, что может сейчас делаться на крыше. Минут через двадцать сначала она, потом он спустились. Её глаза сверкали, словно утреннее небо после дождя, а Коля, не глядя в нашу сторону, прошёл к своему станку и спокойно принялся за работу.

Мы все переглянулись и разошлись по своим рабочим местам. Мне показалось, что все чувствуют себя униженными, как несостоявшиеся игроки, только что громко убеждавшие зрителей в своём мастерстве. А может быть, всё было по-другому и мы втайне завидовали Коле. Ведь он никогда не шутил и не заигрывал с крановщицей, но стоило ему прошептать ей что-то на ухо, как девушка, не колеблясь, пошла с ним туда, куда он её повёл.

Дед Сашка что-то хрюкнул, смотря на понурых мужчин, расходившихся к своим станкам, и повернулся ко мне:

– Настоящая женщина из двух мужчин всегда выберет того, кто постарше. – В его голосе звучал многолетний опыт, хотя, глядя на него и зная его, я мог бы с большой долей уверенности утверждать, что внимания женщин ему в жизни явно не хватало. К тому же совсем недавно он рассказывал мне о том, что слабо знает женскую половину человечества.

– А по-моему, в этом деле важны обе части: и опыт, и сила, – возразил я, чтобы, как мне казалось, отстоять честь мужской половины цеха, которую только что попыталась вывалять в грязи наша крановщица.

– С чего это ты взял, что пятидесятилетний мужик слабее тебя, двадцатипятилетнего щенка?

Разговор, на мой взгляд, был беспредметен, и я просто пожал плечами.

Несколько дней мы с крановщицей не встречались. Мне почему-то было стыдно смотреть ей в глаза. Да и она не торопилась на свидание со мной. Только в пятницу, к вечеру, девушка остановила кран и объявила через громкоговоритель, что у неё что-то искрит на пульте управления. Толька где-то спал, и дед Сашка, резанув по моему лицу своими голубоватыми глазами-свёрлышками, кивнул, указывая на лестницу. И я полез в её кабинку, висевшую на высоте четырёхэтажного дома.

Даже в этой тесноте она умудрилась, оставаясь лицом к лицу, не смотреть на меня. На что я, естественно, отвечал тем же. Я заменил сгоревший пакетник, а когда, собрав инструмент, опустил ноги в люк, она, глядя куда-то вниз, тихо проговорила:

– Я бы за него замуж пошла, да он не возьмёт.

– За любовь надо драться, – буркнул я банальность и, опуская за собой люк, услышал её тихий ответ:

– Душу человеческую не завоюешь никаким оружием.

Часа через два, движимый непонятным желанием сделать ей, а может быть, и ему добро, я подошёл к Коле. Он, напевая что-то незнакомое, вытачивал резцом сложный узел.

– Что это? – спросил я, удивлённый прозрачной лёгкостью мелодии.

Он взглянул на меня и, поняв, что речь идёт о музыке, улыбнулся.

– Дебюсси. С раннего утра у меня в голове звучит его триптих «Ноктюрны».

К своему стыду, я много слышал о Клоде Дебюсси, но похвастать тем, что в состоянии распознать его произведения, за исключением того, что постоянно крутили по Всесоюзному радио, не мог.

– Не дуйся, у тебя всё ещё впереди. И если бы ты вместо джаза слушал, как я, классику…

– Она сказала, что пошла бы за тебя замуж, – я перебил его.

В его глазах появилась какая-то тоска.

– Многие женщины хотели бы выйти за меня замуж, да и не только за меня. Уверен, что если бы ты каждой из своих девиц говорил о замужестве, то восемь из десяти согласились бы, почти не раздумывая. Ты здоровый и умный парень, но если говорить обо мне, то я люблю свою жену и не собираюсь менять её ни на одну женщину в мире.

– Тогда как же ты ей изменяешь?!

Похоже, мой эмоциональный всплеск озадачил Колю. Он расхохотался.

– Мальчишка. Извини, но ты ещё мальчишка и веришь, что всё вокруг только двух цветов. А мир, настоящий мир, он больше похож на радугу. И никто никогда не может провести чёткой границы между добром и злом, между любовью и влечением к женщине. Конечно, если жена вызнает о моём походе на крышу, то будет сильно обижена, но она знает, как я её люблю, знает и простит.

Сине-золотистая стружка, свиваясь в кольца, падала с детали. Его руки продолжали работу, а глаза то смотрели на меня, то снова сверялись с чертежом.

– А если бы она, я имею в виду твою жену, изменила бы тебе, что тогда?

Он вздохнул:

– Тогда бы я сильно призадумался и попытался переделать бы самого себя. На мой взгляд, если это произошло, то в большей степени её измена – это моя вина. Мы, мужчины, в силу стадности или желания показать свою силу, иной раз лезем не только на крышу. Женщины – создания другого плана. Если она не шлюха и не слаба на передок, то измена мужу или любимому для неё – высокий порог, граничащий с трагедией, а раз это произошло, то это моя вина.

Коля, не поднимая головы, посмотрел на проплывающий над нами кран:

– Если бы эта «бабочка» не оскорбила вслух всех мужчин цеха, я бы ни за что не пошёл бы с ней. Ни её голубые глаза, ни золотые локоны, ни тощий зад, обтянутый мужскими брюками – не вызывают во мне никаких эмоций. Я просто хотел показать, что среди нас есть мужчины, способные показать ей то, чего она сама не знает.

Я вздохнул и, стыдясь самого себя, спросил:

– А что это ты такое придумал, что она без слов полетела за тобой?

– Расскажу тебе это только для того, чтобы ты ещё лучше узнал эту жизнь, тем более, знаю, что ты не болтун.

Коля говорил коротко и без всяких подробностей, но перед моими глазами почти сразу встала картина той встречи…

* * *

– Любовь со страхом. – Она, выбравшись вслед за ним на крышу, чуть прижмурилась от хлынувшего в лицо солнца. – Такого в моей жизни ещё не было.

Он молча подвёл её к краю крыши, ограждённой лёгким проволочным барьером.

– Смотри.

Женщина наклонилась, осторожно заглянула вниз, и в тот же миг мужчина, резким движением согнув её в поясе, чуть не перекинул через ограждение. Она вскрикнула и изо всех сил вцепилась в невесомую решёточку.

С почти двадцатиметровой высоты она увидела крошечные человеческие фигурки, копошащиеся на заводском дворе. Ветер ударил её в лицо, и животный страх забился в груди неистовым бубном. Она даже не заметила, как он стянул с неё рабочие штаны. Его напряжённая плоть вошла в её тело. Девушка вскрикнула, и никто бы не смог сказать, чего в её голосе было больше – страха, удивления или протеста.

Сильная мужская рука не давала ей упасть, как и не позволяла выпрямиться. Стоило ей, упираясь руками в хлипкую преграду, попытаться отойти, как земля, качнувшаяся ей навстречу, заставляла задерживать дыхание. Мужчина не спешил, и его размеренные движения то заставляли девушку нависать над пропастью, то отодвигали назад. В такт этому она то обмирала от страха, то успокаивалась.

Потом пришло то, что поразило и его – многоопытного и уже немолодого мужчину. Он неожиданно для себя почувствовал, что в жаркой женской глубине появилось неизвестное живое существо, которое, сжимаясь и разжимаясь вслед за его движениями, принялось высасывать из него жизнь, даря ему в ответ неслыханное удовольствие.

Когда девушка добралась до вершины наслаждения, невидимая сила вырвалась из её груди, и она даже не заметила, что висит на огромной высоте, а рабочие двора, привлечённые торжествующим девичьим криком, смотрят вверх…

Он замолчал, а я вдруг увидел, что сильные руки Коли стремительно развинтили кулачки патрона и выхватили готовую деталь. В его глазах засветилось удовлетворение. Мне показалось, что тусклый блеск обработанного металла доставил ему больше удовольствия, чем разговор о победе над женщиной.

– Коля, но всё, что ты сделал с ней, это, по сути своей, обычное насилие.

Он дёрнулся. Гладко выбритые скулы сжались, а глаза потемнели до неузнаваемости. Мне почудилось, будто от него повеяло холодом страха. Круглый кадык медленно прополз через вырез чёрной рубашки, и Коля, отложив в сторону новую заготовку, вытер руки чистой ветошью.

– Пойдём покурим, – голос моего собеседника разом потерял своё богатство и походил на звяканье старой жестянки.

Курилка была пустой, и мы сели друг напротив друга. Его сильные пальцы била мелкая и почти невидимая дрожь, а я не понимал, что в моих словах так взволновало его. Наконец он, аккуратно обломив фильтр, сунул сигарету в рот и чиркнул колёсиком зажигалки.

– Есть женщины, – в голосе Коли звучали сомнение и раздумье, – которые сами хотят этого. Они нуждаются в сильной руке. Слова нежности и любви они воспринимают как признак женственности или мужского бессилия. Вот и наша «бабочка» из таких. Ты ей читаешь стихи, и она на всякий случай подыгрывает тебе, только ради того, чтобы оставить себе запасной выход. Ты-то для неё выгодная партия: армию отслужил, обеспеченные родители, студент и без пяти минут инженер, умный, образованный человек. А замуж она захотела за меня – сильного и грубого зверя. Я с ней не разговаривал о любви и не пел ей песен при луне, а сделал то, чего она хочет – хочет, может быть, сама до конца того не сознавая. Такова сложная и изменчивая натура женщины. Я уверен, что она сейчас жалеет о том, что сказала тебе. Даже не сказала, а просто проговорилась, снова и снова переживая удовольствие от похода со мной на крышу. Живёт-то она одна, а тут в тесную кабинку забрался мужчина, от которого повеяло недавно пережитым удовольствием, – вот она и сломалась. Если бы ты там не пакетник ремонтировал, а взял бы её за грудь и швырнул на пульт управления, то она моментально забыла бы обо мне.

Он, докурив сигарету, сжал пальцами огонёк, бросил потушенный окурок в бочку с песком и пошёл к своему станку. Коля шёл, а я ломал голову над тем, что первый раз не слышу от него никакой мелодии. Мужчина шёл напряжённо, а когда на повороте поднял голову и посмотрел на плывущий под потолком кран, то я увидел – а может, мне показалось – в его глазах страх.

Только вечером, сидя в институтской аудитории, я понял, что если наша крановщица расскажет кому-нибудь о происшедшем или сама поймёт, что он перешагнул границы дозволенного, то это может закончиться для него трагедией нового ареста.

Месяца через два, когда токари отмечали день рождения Коли, он пригласил меня к столу. Мы выпили с ним по стакану водки, и он, обняв меня за плечи, прошептал:

– Спасибо!

И я понял, за что он благодарит меня…

Женская душа

В этой жизни Костя умирал трижды. Первый раз, когда в пятилетнем возрасте родители оставили его одного дома и мальчишка решил разобраться в том, что представляет собой электричество. Он взял с материнского трюмо рейсфедер, которым мама выщипывала брови, и сунул его металлические ножки в розетку. Спасла ребёнка соседка по коммуналке. Она работала врачом скорой помощи. Её бригада возвращалась с вызова, и она решила заскочить на минутку домой, чтобы положить в холодильник цыплёнка, по случаю купленного в соседнем гастрономе.

Второй раз – Костя сплавлялся с группой однокашников-студентов на бревенчатом плоте по реке Чусовой. Нарвавшись на подводные камни, их шаткий «ковёр-самолёт» развалился. Костю, как и всех остальных любителей экстремальных видов спорта, выбросило в реку. Но шлем потерял только он. Взбешённая порогами студёная вода с размаху приложила молодого человека головой о камни. К счастью, эту безжалостную шалость реки заметила его однокурсница. Девушка ухватила товарища за спасательный жилет и не дала утонуть.

И вот сейчас Костя уходил из этого мира в третий раз. Третий и, похоже, последний. По крайней мере, так, пряча от меня глаза, сказал его лечащий врач-онколог. Его мне рекомендовали как лучшего специалиста в нашей области, но теперь я считал, что ошибся в выборе, только сделать уже ничего не мог. Было потеряно самое важное – время.

Теперь, поднимаясь на третий этаж, в квартиру друга, я бесконечно ругал себя. Я думал, что с самого начала надо было везти Коську за границу, в Германию или Израиль, везти против его воли. Только там его могли спасти! А я решил…

Коська…

Почему эта стерва с косой выбрала его первым среди нас?!

Сказать о нём, что это верный друг, значило бы сказать, что он являлся таковым для всех мальчишек и девчонок округи. В остальном он был одним из нас – не лучше и не хуже. Обычный инженер с номерного завода. Вдовец. Восемь лет назад трагически погибла его жена. Детей у них не было. И Коська, бабник, каких поискать, больше не женился. Он никогда не говорил о своей потерянной в авиакатастрофе жене и не хранил ей верность ни при её жизни, ни после смерти, но при каждой нашей встрече, при любых обстоятельствах, он, молча и не чокаясь, выпивал в память о ней одну рюмку. Её вещи и фотографии продолжали находиться на своих местах. Могила жены во все времена года и при любой погоде была ухожена и убрана цветами. В остальном он так любил женщин, что не пропускал ни одной юбки.

Коська… Друг… Он умирал.

Лифт поднял меня на третий этаж. Я вышел и остановился у входа в его квартиру. Встал, почему-то не решаясь перешагнуть порог этого жилья. Не мог разом изменить пространство счастья и света, бывшее здесь всегда, на чёрный полумрак смерти. Я знал, что за дверью собрались все мои друзья и единственная женщина, оставшаяся в нашем мальчишеском сообществе и посвящённая во все наши дела и секреты, – моя жена.

Сколько я стоял – минуту, две? Дверь мне открыла Изабель, при этом негромко пожурив:

– Мы услышали шум поднимающегося лифта и твои шаги. Входи, чего застрял?..

Коська лежал на диване, укрытый по самый подбородок тёплым кашемировым одеялом. Я года три назад сам привёз его из Индии в подарок другу. Вовка, Петруха и моя жена сидели у накрытого стола, поставив его так, чтобы больной видел всех.

«Вы сами врач, – передо мной снова возникла сцена нашего разговора с его онкологом, – и поймёте меня правильно. Вашему другу осталось жить в лучшем случае месяц, и он это знает».

Сейчас, с трудом навесив на своё лицо нечто напоминавшее улыбку, я медленно перешагнул порог и оглядел друзей. Испуг, страх, скорбь – и только моя жена попыталась удержать нейтралитет. Коська с трудом приподнял голову с подушки.

– Заходи, Вить, а то у нас тут не пьётся…

Я взял в руки бутылку «Московской». Изабель улыбнулась мне, словно хотела попросить за что-то прощения и автоматически, медленно положила одну ногу на другую. На ней были мои любимые серые чулки. На её прекрасных, неповторимых в своей красоте ногах прозрачный и почти невидимый капрон работал лучше всякой «Виагры».

Красивые женские ноги всегда были бальзамом на душу для Коськи, вот и сейчас, на моё удивление, он порозовел и приободрился. Нет, онколог, лучший он там или нет, не понял Коськиной души, его сердцевины. Моего друга надо лечить не медикаментами, а красивыми женщинами. Изабель. Сейчас один её вид удерживал Коську на грани скорби и радости от последней встречи друзей.

Мы с давних времён, где-то лет с трёх, дружили вчетвером: я, Костя, Петруха и Володя. Все мы жили в Ботаническом массиве, в пятиэтажке номер тринадцать. Мы с мамой – на первом этаже. Петруха с родителями – на третьем. И тут же, в тупичке, жил вместе с предками и Коська. Вовка за это время дважды сменил, не покидая нашего дома, жильё. Сначала их в семье было трое. Они получили двухкомнатную квартиру в дальнем подъезде. Когда мы были в пятом классе, у Вовки появились сразу братик с сестрёнкой. И им дали четырёхкомнатную квартиру в среднем подъезде. Потом – угловую в нашем подъезде. В ней было пять комнат.

– Нет, чтобы сразу дать людям дом, – сказала моя мама, – дирекция гоняет многодетную семью по этажам обычной хрущёвки…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.