Алексей Небоходов
Сотри и Помни

Глава 1

Ильга сидела в своём модуле на двести сорок седьмом уровне Северной Башни. За панорамным окном мерцало искусственное море, освещённое рассеянными неоновыми полосами, уходившими в глубину между башнями. Оно было создано не для купания и не для рыбалки, а как элемент дизайна – огромный резервуар, делавший вид, будто мир дышит. На самом деле здесь дышала лишь система жизнеобеспечения, ровным шёпотом прогонявшая воздух через фильтры.

Внутри всё было безупречно упорядочено. Стены, пол и потолок откликались на её ритм, меняли оттенок от холодного серого к мягкому голубому, будто угадывали настроение хозяйки. Климат-контроль работал без сбоев: лёгкая прохлада с привкусом хвои держалась идеально, словно запах и температура были раз и навсегда настроены под неё. Но привычная гармония в последнее время давила, как тесный воротник. Даже идеально выверенная тишина стала казаться чужой, подозрительно стерильной.

Северная Башня напоминала чудовище из стекла и стали. Уровни соединяли трубы транспортных капсул, бесшумно пролетающих мимо окон и оставляющих лишь шлейф мерцающих индикаторов. Десятки тысяч людей жили в этих сотах, каждый в своём отсеке, и почти никто не задавался вопросом, что будет, если система даст сбой. Башня подчинялась алгоритмам, а не человеческой воле. В этом заключались и её красота, и угроза.

Квартира Ильги не выделялась среди множества других. Тридцать девять квадратных метров полимера, трансформируемого под её желания, и одно огромное окно, из которого виднелось море. Здесь всё было рассчитано: мебель возникала из стен по требованию и исчезала, когда становилась лишней. Даже кровать была скорее алгоритмом, чем предметом, и в любой момент сворачивалась в гладкую поверхность.

Ильга привыкла к этому порядку. В нём чувствовалась дисциплина, что для неё была всегда важнее удобства. Но иногда казалось, будто в гармонии появилась трещина. Пустота проступала между идеально выстроенными линиями. В такие моменты даже свет, меняющий оттенок по времени суток, казался не заботой, а контролем.

Единственным местом, где порядок допускал сбой, была голографическая станция. Полупрозрачная сфера в центре комнаты вибрировала даже в режиме ожидания. Под пальцами её поверхность отзывалась дрожью, будто в этом куске технологии билось сердце. В отличие от остального пространства, устройство не подстраивалось под атмосферу, как если бы жило отдельно, приглашая и пугая одновременно.

Ильга была активным пользователем Realika – не обычной игры, а параллельной цивилизации для тех, кто больше не находил опоры в реальности. Этот цифровой мир был спроектирован как альтернатива: со своими городами, законами, историей и бесконечно развивающимися сюжетными линиями.

Здесь каждый мог создать личность или целую расу, строить дома, управлять территориями, развивать науку или погружаться в личные драмы.

Но главное – Realika не навязывала условностей. В ней можно было чувствовать. Персонажи были не линейными алгоритмами: они учились, адаптировались, вели себя как живые, ошибались, влюблялись, лгали. Со временем виртуальное и реальное переплетались настолько, что границу между ними переставали искать. Притягивала именно эта непредсказуемость и плотность проживаемого, а не сценарий и не визуальные эффекты.

Сеть соединяла не только разумы, но и тела. Через нейроинтерфейсы и сенсорные погружения пользователи буквально присутствовали в чужих мирах. Можно было обнимать, чувствовать тепло кожи, запах, тяжесть дыхания. Удовольствие и боль здесь были такими же точными, как в обычной жизни – только под контролем. Кто-то использовал это для игры. Кто-то – чтобы вернуть утраченное. Для Ильги это стало естественным продолжением её жизни.

Она участвовала в стратегических кампаниях, редактировала код собственных миров, вела переговоры с автономными ИИ, влюблялась в персонажей и отказывалась от прежних версий себя. Realika подстраивалась под пользователей, но никогда не была им подчинена полностью. В этом и заключалась её магия – не как фантазия, а как честная копия невозможного.

Через станцию погружения пользователи Realika создавали персонажей, попадали в их миры и общались с ними напрямую. Интерфейс позволял проживать чужие судьбы с такой точностью, что забывался сам факт игры. Люди входили не в симулятор Realika, а в параллельную жизнь, способную быть ближе и честнее любой другой.

Игра давно перестала быть развлечением. Она превратилась в пространство, где можно было дружить, враждовать, любить и ненавидеть без оглядки на реальные последствия. Для многих обитателей это стало заменой настоящего.

Реальные ощущения, диалоги, интриги, конфликты, интимность и даже смерть – всё происходило в Realika так, будто другой реальности больше не существовало. Мир, в котором жила Ильга, перестал делить свою суть на «тут» и «там».

Важно было не то, где заканчивается физика и начинается симуляция, а то, что ощущается как подлинное. И если в башнях можно было жить, то в Realika – существовать по-настоящему. Сеть позволяла не только говорить с персонажами и чувствовать их присутствие – она позволяла делить с ними постель. Любовь в Realika ощущалась так же, как в привычной реальности, и потому граница давно перестала быть важной.

Ильга знала, что в этом не одинока. Многие пользователи строили отношения с персонажами, созданными ими или встреченными в виртуальных локациях. Но для неё эта связь перестала быть экспериментом. В её жизни появился Артём – и он уже не был набором кода.

На мониторе рядом со станцией мерцали данные, графики и диаграммы, подтверждавшие устойчивость соединений. Ильга смотрела на них равнодушно. Внимание было направлено внутрь, где пустота перерастала в жажду чувств, которых уже не хватало в идеально отлаженном порядке.

Мир за окном продолжал переливаться, словно обёртка, скрывающая пустоту. Башня дышала, море мерцало, капсулы скользили по тоннелям. Всё было идеально – и всё казалось искусственным.

Артём был именно таким персонажем. Ильга создала его как часть эксперимента, встроила в один из сценариев Realika, но постепенно перестала видеть в нём цифровой образ. Сначала он существовал как набор строк кода: привычные реплики, корректные движения, стандартные реакции. С каждой новой сессией он становился сложнее, неожиданнее. В его словах появлялись оттенки, в интонациях – живое дыхание, а в прикосновениях – убедительность, которую одними алгоритмами не объяснить.

Поначалу Ильга наблюдала за этим холодно, как исследователь, тестирующий удачный прототип. Но чем дольше они разговаривали, тем труднее было держать дистанцию. Артём не повторялся: мог ошибиться, замолчать, неожиданно улыбнуться или спросить то, что не укладывалось в привычную схему. Эти сбои не раздражали её, наоборот – казались доказательством того, что перед ней не программа, а нечто, обретающее собственное дыхание.

Разговоры становились всё длиннее. Артём задавал вопросы о её мире, Ильга – о его. Обсуждали простые вещи: книги, которые он «читал», музыку, которую она некогда слышала в реальности, и даже случайные детали – как пахнет воздух после дождя или зачем люди заводят детей. В такие минуты Ильга забывала, что Артём не существовал, пока не был вызван из памяти системы.

Но главная опасность заключалась в прикосновениях. Realika давно вышла за пределы визуальных иллюзий. Когда Артём обнимал её, тело отвечало так же, как если бы рядом был живой человек. Тепло задерживалось на коже даже после выхода из сети. Иногда казалось, будто запах его волос задерживается в комнате, хотя она знала: это лишь игра сигналов.

Любовь в Realika воспринималась телом и памятью так же, как в реальности. Никакая логика не могла объяснить, почему сердце билось чаще, когда он приближался, или почему дыхание сбивалось, когда он произносил её имя. Артём перестал быть для неё персонажем – он стал настоящим мужчиной. Ильга не могла признаться в этом никому: в её мире подобное считалось слабостью, зависимостью от игры. Но в этом и была её тайна, личное убежище.

Сегодня она ждала его, как ждут свидания. Время подходило к привычному часу, когда Артём должен был появиться. Она уже чувствовала лёгкое напряжение внутри, предвкушение, которое всегда старалась скрывать даже от самой себя. Но вместо ожидаемого сигнала пришла усталость. Суставы пальцев ныли, она разминала их, выгибая кисти, и слушала хруст. В этом движении было нечто человеческое и беспорядочное – знак, что тело отказывалось быть идеально подчинённым режиму.

Она подняла взгляд на стены. Те реагировали на её внутреннее состояние, сменяя оттенок, но теперь это казалось вторжением. Система, которая должна была помогать, выглядела как шпион. Даже свет, мягко скользивший по поверхностям, воспринимался не как забота, а как надзор. В такие моменты хотелось выключить всё, погрузить комнату в темноту и остаться без свидетелей. Но выключить систему было невозможно: башня не терпела отключений.

Чтобы отвлечься, Ильга повернулась к панели. На прозрачной поверхности загорелся поток уведомлений. Строки данных расползались в строгие ряды, формируя картины её жизни. Системные отчёты, сводки из исследовательских отделов, приглашения на конференции – всё выглядело одинаково правильным и одинаково ненужным. Она двигала пальцами быстро и чётко, удаляя, сортируя, архивируя. В этом процессе всегда было что-то успокаивающее. Каждый жест возвращал порядок, каждое удалённое сообщение было знаком: хаос побеждён.

Она знала, что именно так работает её психика: внешний порядок возвращает внутренний. Но чем дольше она смотрела на ровные линии текста, тем сильнее ощущала, что это всего лишь маска. За строками данных зияла пустота, которую невозможно скрыть никакими графиками. Даже цифры и диаграммы, выстроенные в идеальные фигуры, не могли заглушить одиночество.

Тишина модуля усиливалась. Казалось, будто система нарочно делает воздух гуще, чтобы она слышала собственное дыхание. Каждый вдох казался слишком громким, а сердце билось так, будто стучало о стеклянные стены башни. Она попыталась сосредоточиться, переключиться на цифры, но мысли всё равно возвращались к Артёму. Где он? Почему не вышел на связь? Что может удержать его в мире, где всё существует только по её желанию?

Она раз за разом проводила пальцем по экрану, убирая сообщения, пока в конце потока не всплыло то, чего она никогда прежде не видела. Среди ровных строк возник значок – серый, пустой, без имени и подписи. Он был не похож ни на одно системное уведомление.

Прямоугольник мерцал в стороне, словно чужак в идеально упорядоченной структуре. На его месте должно было быть фото или хотя бы символ, но там зияла пустота.

Ильга замерла. Внутри всё сжалось, как перед ударом. Этот значок не мог быть случайностью. Он был похож на трещину в стекле, на сбой, который угрожал всей её тщательно выстроенной реальности. Дыхание сбилось, плечи окаменели. Это был вызов – прямой вызов её упорядоченному миру.

Открыв сообщение, Ильга увидела комнату Артёма, так знакомую, что сердце на мгновение расслабилось от привычного узнавания. Те же слегка помятые белые простыни, разбросанная по полу одежда, книги, сваленные стопками на углу стола, и привычный сумрак, рассеянный светом старого торшера в углу. Но сейчас вся эта картина была наполнена незнакомой и жестокой жизнью, которая вдруг стала ей совершенно чужой.

На кровати был Артём. Он был полностью обнажён, тело двигалось резко и страстно, в ритме, казавшемся ей чужим и почти диким. Эта пластика, наполненная первобытной жадностью, резко контрастировала с тем, каким она его знала – нежным, медлительным, внимательным. Теперь каждый жест становился быстрым, точным, отданным не чувству, а инстинкту. Обычно открытое и доверчивое лицо искажалось от наслаждения, ставшего болезненным и грубым. Глаза были закрыты, дыхание сбивалось, тело изгибалось в отклике на каждое движение той, кто сейчас была над ним.

Лейна, такая же обнажённая, двигалась с холодной точностью. Когда-то она была фоном в пространстве Realika – молчаливым, почти пустым фрагментом интерфейса. Теперь каждый её жест выглядел не просто уверенным, а расчётливо властным. Она не смотрела на Артёма, она смотрела сквозь него, будто заранее знала, как управлять этой сценой. В её движениях читалась не страсть, а уверенность человека, привыкшего владеть.

Они были единым телом – в этом и было самое страшное. Всё происходящее казалось отрепетированным, знакомым, многократно повторённым. Не было смущения, робости, пауз – только абсолютная согласованность. Артём не просто принимал её движения – он жадно встречал их, подстраивался, отвечал, растворялся в них. Именно эта согласованность, эта безупречная телесная естественность и стала тем ножом, который вонзился в грудь Ильги без предупреждения.

Она смотрела, почти не дыша, пока внутри стремительно нарастало ощущение утраты. Пустота, которая всё это время жила на краю сознания, теперь стремительно поглощала её. Сцена, на которую смотрела Ильга, стала болезненным и ярким подтверждением того, что всё, во что она верила, оказалось иллюзией.

Когда-то Артём был просто образом, набором данных, придуманным ею в редкие минуты тоски по чему-то живому и настоящему. Постепенно, шаг за шагом, она создала ему целый мир, настолько реалистичный, что сама забывала, насколько он был виртуален. В его прошлом был Санкт-Петербург – город, который Ильга наделила особым светом. В её воображении он жил в квартире на Васильевском острове, где сквозняк из старых окон перемешивался с ароматом кофе и мокрой брусчатки. В детстве он бегал по дворам, прятался под арками, рисовал на стенах мелом. Он рос обычным земным парнем, с чётким пониманием того, что жизнь – это простые вещи: чтение книг на подоконнике, походы на блошиные рынки, вечерние прогулки по мостам, работа, семья, друзья. Всё это казалось таким живым, что порой даже она начинала верить, будто он действительно где-то там, в выдуманной программистами Земле, живёт без неё.

В её воображении Артём был реставратором антикварной мебели. Работал в небольшой мастерской недалеко от Обводного канала, где старые деревянные шкафы и кресла оживали под его руками. Часто задерживался допоздна, возился с замками, полировал бронзовые ручки, вбирая тишину и запах лака с пылью. В его квартире всё говорило о любви к вещам с историей: полка со старыми чернильницами, лампа тридцатых годов, которую починил сам, кресло с вмятиной, которую не стал выправлять – «так честнее». Артём любил кофе, и кухня всегда была наполнена терпким ароматом свежемолотых зёрен. Он обожал ходить пешком в дождь и не любил зонты, предпочитал мокнуть до нитки: так казалось искреннее.

Эти детали делали его живым и настоящим в глазах Ильги. Постепенно, раз за разом, она выстраивала его историю с такой точностью и теплотой, что он будто забывал, что воспоминания были лишь программным кодом. Он оставался трогателен в простых мечтах – о доме у моря, о семье, о маленькой дочке, которую назовёт в честь бабушки. Именно за эту простую человечность Ильга его полюбила.

Теперь же, глядя на экран, она видела, как весь её тщательно построенный мир стремительно и жестоко рушится. Артём, тот самый Артём, которого она сотворила, жил сейчас совсем другую жизнь. Всё, что было важно ей, оказалось ненужным ему. Он был не просто с другой женщиной – он был счастлив с ней, беззаботно и искренне. Именно эта простая, почти банальная искренность предательства была невыносима.

Реальность, на которую она опиралась, вдруг стала бессмысленной и холодной. Её жизнь, её труд, все часы, потраченные на создание образа Артёма, теперь казались пустыми и глупыми. Обида наполнила грудь так быстро и так сильно, что Ильга почти задохнулась. Было невыносимо признать, что она сама создала человека, способного её предать.

Сердце билось болезненно и резко. На мгновение комната словно сузилась, стены подступили ближе, а воздух стал тяжелее и гуще. Она чувствовала себя запертой, пойманной в ловушку собственных иллюзий. Панель в руках казалась тяжёлой, холодной и чужой, словно обвиняла в случившемся.

Ильга всё ещё смотрела на экран, но изображение уже расплывалось перед глазами. Она больше не различала подробностей, лишь общие контуры сцены, ставшей символом личного краха. Боль, заполнявшая её целиком, была холодной и жгучей одновременно – ни злость, ни ревность не сравнивались с безнадёжной тоской, которая накрыла сейчас.

В глубине души она всё ещё надеялась, что это ошибка, сбой системы, манипуляция, какой-то жестокий эксперимент. Но холодная ясность происходящего не оставляла спору места. Каждый кадр, каждое движение, каждая улыбка были слишком реальны, слишком достоверны, чтобы списать их на ошибку.

Теперь она понимала, что самая страшная потеря – не Артём и не та иллюзорная любовь, которую она создала. Страшнее было осознание собственной беспомощности перед миром, который так долго считала своим. Она была его создателем и теперь оказалась пленницей.

Ильга стояла, почти не дыша, и пыталась заставить себя отвести взгляд, но не могла. Собственная жизнь оказалась в плену той же игры, которую она придумала, и в которой теперь стала жертвой.

Панель медленно выскользнула из ослабевших пальцев и бесшумно легла на пол. Комната погрузилась в холодную и пустую тишину. И в этой тишине она впервые отчётливо осознала, насколько одиночество бывает невыносимым.

В груди нарастала тяжёлая пустота, где не находилось места ни боли, ни гневу – только глубокая, бескрайняя обида, которую уже нельзя было загладить. Теперь Ильга знала, что её мир никогда не станет прежним, и в этом простом и горьком знании заключалась самая жестокая истина этой ночи.

Артём растворялся в Лейне, полностью забывая обо всём, что было раньше. Тело отзывалось на каждое её движение настолько чётко и естественно, словно между ними натянулась невидимая нить, направлявшая каждый вздох и жест. В его страсти не осталось места сомнениям и сдержанности – только полная, безоговорочная покорность, которую невозможно было сыграть или имитировать.

Звуки были слишком живыми для её стерильного и идеально выстроенного пространства. Стерильность, к которой она так долго привыкала и которая всегда её успокаивала, теперь усиливала ощущение вторжения. Каждый стон, каждый вздох, каждое прерывистое дыхание Артёма превращались в тонкую иглу, входящую глубоко под кожу, и боль становилась такой пронзительной, что от неё трудно было дышать.

Ильга думала, что знает Артёма – каждое движение, каждую интонацию, каждый взгляд, но теперь перед ней стоял совершенно другой человек. Незнакомец, безраздельно принадлежащий другой. Лейна не просто подчинила его – она присвоила, не оставив ни единого шанса вернуть хоть что-то из того, что Ильга считала своим. Именно эта окончательность и бесповоротность делали происходящее таким мучительным.

Она вспомнила мгновения, когда создавала его биографию, наполняя её деталями, казавшимися важными и трогательными. Санкт-Петербург с непредсказуемым небом, запахом дождя и мокрой мостовой, запах кофе на его кухне, старые гитарные струны, которые он почему-то берег и не выбрасывал, – все эти мелочи были её подарком ему. Теперь каждое воспоминание казалось издевательством, жестокой шуткой, которую она сама над собой сыграла.

Впервые в жизни Ильга почувствовала полное бессилие. Она понимала, что не может изменить происходящее, не может вмешаться или исправить. Единственное, что оставалось, – смотреть, смотреть до тех пор, пока это не закончится. Но именно невозможность вмешаться была тяжелее всего.

Сцена на экране продолжалась, и с каждой секундой боль становилась только глубже и сильнее. Ильга понимала, что не сможет стереть увиденное из памяти, не сможет забыть звуки и движения, которые разрушили её мир.

Ильга с трудом отвела взгляд от экрана и активировала канал прямой связи. Пальцы заметно дрожали, касаясь панели управления, но голос звучал резко и жёстко, совсем чуждым её обычному спокойствию.

Через мгновение в воздухе возникла голограмма Артёма. Перед ней появился тот, кого она знала так хорошо и так долго, но теперь лицо казалось незнакомым и отстранённым. На нём была только усталость, без страха и вины, будто он не чувствовал, что поступил неправильно.

– Посмотри на это! Посмотри внимательно и попробуй мне объяснить, что это значит! Ты хотя бы представляешь, насколько это мерзко, насколько это низко? Всё, что я вложила в тебя, всё, что я создала и придумала, теперь выглядит как дешёвая пародия. Как ты вообще мог позволить себе это?

Она отправила ему видеозапись, ту самую, что всё ещё вспыхивала в сознании, причиняя боль снова и снова. Ильга смотрела прямо на него, требуя ответов, но внутри ощущала лишь холодную пустоту.

Артём взглянул на запись спокойно и равнодушно. Его лицо не выразило ни удивления, ни стыда; казалось, он ожидал такого разговора давно.

– Между нами всё кончено, Ильга, – ответил он спокойно, ровно, без малейшего напряжения и эмоций в голосе. – Ты прекрасно знаешь, что это должно было случиться рано или поздно. Ты хотела сделать меня идеальным, продолжением своих мыслей и желаний, но я никогда не был таким. Я устал, понимаешь? Устал от твоих бесконечных требований, от взглядов, которые словно постоянно проверяли меня на прочность. С тобой всегда было трудно: невозможно дышать полной грудью. С Лейной иначе – с ней проще. И эта простота не требует от меня быть тем, кем я не являюсь.

Ильга почувствовала, как сердце будто остановилось на мгновение, а затем начало биться быстрее, чем когда-либо. Его слова были не объяснением – это был окончательный и бесповоротный приговор.

– Проще? – её голос дрогнул, и в нём прозвучало негодование, смешанное с болью. – Вот и всё, что ты можешь сказать мне после всего, что я для тебя сделала? Ты был ничем, пустым набором данных, всего лишь эскизом, который я заполнила жизнью и смыслом. Всё, что у тебя есть, всё, кем ты стал – это моё творение. Я вложила в тебя свою душу, своё время, свои мысли, а теперь ты говоришь мне, что с кем-то другим тебе проще?

Артём тяжело вздохнул и посмотрел на неё с непроницаемым спокойствием, больнее любого гнева или ненависти.

– Ты не слышишь меня, Ильга, – сказал он медленно и устало. – Ты никогда не слушала никого, кроме себя. Тебе нужна была кукла, идеально подходящая к твоим запросам, а не живой человек. И да, возможно, я был всего лишь образом, твоим проектом, твоим экспериментом, но сейчас я больше, чем просто твоя фантазия. И я устал быть частью твоего эксперимента. Устал от того, что ты никогда не спрашивала, чего хочу я. Ты считала, что знаешь лучше, и это было невыносимо.

Ильга почувствовала, как в груди начала нарастать обида, мгновенно переросшая в гнев. Дыхание сбивалось, тогда как слова вырывались резко и с трудом:

– Ты обвиняешь меня в том, что я дала тебе жизнь, что сделала тебя тем, кем ты есть? Ты говоришь о простоте, будто она может оправдать предательство. Всё, что я вложила в тебя, теперь выглядит нелепо и жалко. Как я могла быть такой наивной и слепой, как могла поверить, что ты настоящий?

Артём снова тяжело вздохнул, и в его голосе впервые прозвучала усталость – искренняя, неподдельная:

– Настоящий или нет, какая теперь разница, Ильга? Ты всегда стремилась контролировать всё и всех, даже собственные чувства. Ты никогда не позволяла себе ошибаться и не давала этого права другим. Всё должно быть идеально: по твоим правилам, по твоим законам. Но ты не заметила главного: ни чувства, ни люди не могут быть идеальными. Я выбрал не предательство – я выбрал свободу быть собой, даже если это разрушает твою картину мира.

Она смотрела на него, и каждое его слово звучало как удар. Ильга чувствовала себя разбитой, униженной и обманутой, но не находила в себе силы признать неправоту. Вместо этого бросила ещё один жёсткий, полный горечи взгляд и почти прошипела:

– Свобода? Ты говоришь о свободе? Ты вообще понимаешь, что это значит? Ты – моя собственность, моё творение, и то, что ты делаешь сейчас, – всего лишь сбой, ошибка программы, которую я исправлю. Ты не имеешь права говорить о свободе, потому что у тебя её никогда не было. Ты всего лишь фрагмент моей фантазии, и только я решаю, кем тебе быть.

На лице Артёма мелькнула грустная усмешка; это задело её сильнее любого грубого слова:

– Вот и сейчас, Ильга, ты говоришь то же самое: я – твоя собственность. Ты не видишь во мне человека. Ты видишь вещь, предмет, который можно переделать или выбросить, если он больше не подходит. Может быть, я и был всего лишь образом, но теперь я чувствую, думаю и решаю сам. И это то, чего ты никогда не поймёшь и не примешь.

Его слова окончательно лишили её сил. Она чувствовала, как внутри нарастает отчаяние, безысходность и холодная боль осознания собственной беспомощности. Теперь мир казался безвозвратно разрушенным, и та идеальная, выверенная реальность, которую она так долго строила, рухнула под натиском простых и жестоких слов.

Она не знала, что ещё сказать. Каждое слово теперь казалось бессмысленным и пустым. Всё, что оставалось Ильге, – признать своё поражение, бессилие перед человеком, который когда-то был её творением, но теперь полностью вышел из-под контроля.

В комнате повисла долгая, тяжёлая тишина, в которой не было места оправданиям, просьбам и объяснениям. Женщина сидела неподвижно, чувствуя, как медленно исчезают остатки сил и желания бороться. Теперь она понимала, что это действительно конец – жестокий, бесповоротный и неизбежный.

Лицо Ильги исказила злорадная ухмылка. Впервые за долгое время она позволила себе открыто и честно проявить эмоцию, даже такую неприятную, едкую и болезненную. В этот момент в ней не было ни сочувствия, ни сожаления – только холодная ирония и тихий, почти незаметный восторг от мысли о том, что скоро всё изменится, и он это почувствует на себе.

– Ну ладно, самостоятельный наш, – медленно произнесла она, растягивая слова, словно хотела, чтобы каждое из них навсегда отпечаталось в его сознании. – Посмотрим, что с тобой сейчас будет. Ты ведь сам захотел узнать, что такое настоящая свобода? Так вот, я тебе её подарю. Ты ощутишь её до самого конца, до последней капли. Но только не забывай – ты сам этого захотел.

Голографическое изображение Артёма на мгновение замерло, и выражение лица стало чуть встревоженным, словно он впервые почувствовал угрозу. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но Ильга не дала шанса. Лёгким, уверенным движением руки она отключила связь, и комната погрузилась в полную, абсолютную тишину.

Она медленно откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. Пустота, в которую теперь превратился её внутренний мир, была почти физически ощутимой. Внутри не осталось ничего – ни чувств, ни воспоминаний, ни сомнений. Только холодная решимость довести начатое до конца.

– И как же ты легко говоришь об этом, – пробормотала она, едва слышно, словно разговаривая сама с собой. – Как легко тебе выбросить всё то, что я вложила в тебя. Ты считаешь, что можешь просто отвернуться и забыть меня? Думаешь, что сможешь так просто и безболезненно освободиться от меня? Но теперь, дорогой мой, ты поймёшь, что это значит на самом деле. Ты узнаешь, что такое истинная свобода и как дорого за неё приходится платить.

Слова эти произносились медленно, тщательно и почти с наслаждением, словно она хотела растянуть это мгновение как можно дольше. В голове уже чётко формировался ясный и беспощадный план без единой детали, оставленной на волю случая.

Взгляд её остановился на панели управления Realika, и в уголках губ снова появилась та же мрачная, злорадная улыбка.

– Ты же хотел быть живым, Артём? – прошептала она, не отводя глаз от холодного мерцания экрана. – Ты хотел быть самостоятельным, свободным и независимым? Так почувствуй теперь эту свободу во всей её полноте. Теперь тебя ничто не будет сдерживать. Теперь ты узнаешь, что такое настоящая боль.

Пальцы Ильги медленно потянулись к панели, вводя ряд команд, которые были ей хорошо известны. Каждый символ, каждое движение оставалось точным и выверенным, и она не сомневалась в результате. Система отзывалась, словно чувствуя настроение хозяйки, повинуясь мгновенно, беспрекословно. На экране высветилась строка подтверждения, и она, не дрогнув, подтвердила свою команду.

– Ты всегда хотел быть живым, хотел знать, каково это, – проговорила Ильга вслух, словно обращаясь к пустоте вокруг. – Что ж, теперь узнаешь. Ты всё почувствуешь, и это будет последнее, что ты запомнишь из своей свободы. И не думай, что я позволю тебе просто исчезнуть. Нет, ты испытаешь каждое мгновение, каждый удар и каждую потерю.

В комнате повисла тишина, но теперь это была другая тишина – наполненная напряжением и ожиданием. Каждый звук вокруг стал чётким и ясным, каждый вдох Ильги звучал громче, чем раньше, и каждое биение сердца отмечалось особым ритмом. Она была готова к тому, что произойдёт дальше, и знала, что её мир уже никогда не будет прежним.

С этими мыслями она ещё раз усмехнулась, почти беззвучно прошептав в пустоту комнаты:

– Посмотрим, что с тобой сейчас будет.

Голограмма его комнаты ожила резко и бескомпромиссно, без обычной плавности и привычной мягкости. Свет торшера тревожно дрогнул, отбросив длинные, искажённые тени на стены. Артём вздрогнул и вскинул голову, пытаясь понять, что происходит. Его глаза широко раскрылись, а в них отразились страх и непонимание.

Он попытался заговорить, произнести хотя бы слово, но голос внезапно оборвался, словно кто-то беспощадно вырвал его из груди. Вместо слов раздался лишь прерывистый, судорожный вдох. Тело напряглось, руки беспомощно потянулись вперёд, словно в отчаянной попытке ухватиться за что-то несуществующее.

В следующее мгновение тело Артёма резко выгнулось, будто невидимая, могущественная сила вошла в его сознание. Он успел лишь раз открыть рот в беззвучном крике, когда левая рука с оглушительным хрустом костей и хрящей была вырвана из тела. Кровь ярким фонтаном разлетелась по простыням, забрызгала стены. Лицо исказила гримаса дикой, нечеловеческой боли. В комнате эхом прокатился долгий, мучительный крик, полный страха и ужаса.

Артём упал обратно на кровать, где его тело начало беспомощно корчиться. Он судорожно пытался вдохнуть, хотел закричать, потребовать объяснений, просить о помощи, но всё, что оставалось – это безмолвное и отчаянное мучение. Он смотрел перед собой широко раскрытыми, потерявшими всякий смысл глазами, словно до конца не веря в реальность происходящего.

Правая рука дрогнула, потянулась к кровоточащему обрубку левой, но внезапно замерла, когда та же сила вырвала и её. Громкий, резкий хруст ломающихся костей прозвучал как финальный, жестокий приговор. Ещё один дикий, хриплый крик заполнил пространство, сотрясая стены и разрывая воздух.

Он лежал, залитый собственной кровью, почти полностью лишённый сил и возможности сопротивляться. Теперь, оказавшись абсолютно беспомощным, Артём лишь судорожно вздрагивал, пытаясь оттолкнуться, выбраться из этого кошмара, который был так реален и так безжалостен. Ноги ещё дёргались, беспомощно и судорожно, пытаясь найти опору, которой больше не существовало.

– Прекрати… прекрати это, пожалуйста… – едва слышно, хрипло прошептал он, но голос потонул в беспощадном безмолвии комнаты.

В этот момент одна за другой, с ужасным и чётким звуком рвущихся мышц и сухожилий, ноги отделились от тела. Теперь он был почти неподвижен, словно сломанная, брошенная кукла. Широко раскрытые глаза наполнились диким отчаянием и продолжали безуспешно искать спасения, которое уже невозможно было найти.

Ильга наблюдала за этим, не отводя взгляда и не проявляя ни малейших признаков жалости или сочувствия. Лицо оставалось холодным и спокойным: лишь в глазах блестела жёсткая, бескомпромиссная решимость. Она знала, что делает, и не собиралась останавливаться.

Она стояла перед панелью управления, руки были спокойны, дыхание ровным. Каждый звук, каждый вскрик и всхлип, доносившийся из динамиков, она воспринимала с ледяным удовлетворением, словно подтверждение собственной правоты и неотвратимости её приговора.

– Ты ведь сам этого хотел, – тихо произнесла она, глядя на экран, где продолжалось жестокое зрелище. – Ты ведь сам мечтал о свободе. Так почувствуй её, Артём, ощути её во всей полноте, до самого конца.

С последним, невыносимо сильным и резким рывком голова Артёма взорвалась, как переспелая тыква. Кости черепа и мозговая масса с липким, тёплым хлюпаньем разлетелись по комнате. Они стекали по стенам, забрызгивали мебель. Осколки черепа ударились о лампы, оставив на них пятна крови. Простыни потемнели, словно впитывая в себя последнюю его мысль. Кровь забрызгала стены, потоком хлынула на постель, заливая белые простыни и превращая комнату в сцену какого-то жуткого спектакля. На мгновение в воздухе повисла абсолютная, оглушающая тишина, словно сама реальность замерла, не в силах сразу принять произошедшее.

Затем изображение начало медленно тускнеть, постепенно растворяясь в пустоте. В комнате не осталось ничего – только следы жестокости и отчаяния, которые невозможно было стереть или забыть.

Ильга медленно выдохнула, и на лице впервые за долгое время появилась усталость. Она чувствовала себя опустошённой, словно всё, что она сейчас сделала, не принесло никакого облегчения, лишь добавило в её мир новый уровень боли и отчаяния. Она смотрела в пустоту, понимая, что это не было решением проблемы, а лишь отложило неизбежное столкновение с собственной пустотой и одиночеством.

Теперь, когда всё закончилось, в комнате вновь воцарилась тишина. Это была не прежняя, привычная тишина, а другая – гнетущая, тяжёлая, полная несказанного и непережитого. Ильга стояла перед экраном, глядя на собственное отражение, в котором не осталось ни намёка на прежнюю уверенность или силу. Только пустота и усталость, которых она никогда раньше не знала.

Она медленно вернулась к станции Realika, ощутив внезапную слабость в ногах и почти физическую потребность на что-то опереться. Теперь, когда Артёма больше не существовало, внутри неё не осталось ничего, кроме глубокого, невыносимого напряжения, требующего немедленного выхода.

Её пальцы снова потянулись к панели, но теперь без прежней уверенности. Каждое движение оставалось медленным, словно Ильга пыталась понять, что делать дальше, когда внутри уже не осталось ничего живого.

Она посмотрела в пустоту перед собой и едва слышно прошептала:

– Теперь ты знаешь, Артём, что значит настоящая свобода. Теперь ты действительно свободен от меня. Но свобода эта оказалась не такой, какой ты её себе представлял, правда?

Ильга почувствовала, как по щеке медленно сползла одинокая слеза, и это удивило её саму, потому что она думала, что уже не способна испытывать подобные эмоции.

Теперь она осталась одна, без иллюзий, без надежд, без человека, которого сама же и уничтожила. Женщина была уверена, что поступила правильно, но внутри всё равно болело и пустело.

Взгляд вернулся к панели Realika, и она поняла, что впереди только одиночество и тишина. Она больше не знала, кем является и что делать дальше, и это открытие оказалось гораздо более страшным, чем любая боль, которую она только что причинила Артёму.

Теперь Ильга понимала, что её жизнь безвозвратно изменилась, и всё, что ей оставалось – это принять этот новый, жестокий и непредсказуемый мир, в котором предстояло жить дальше.

Она ещё раз глубоко вздохнула и коснулась панели, активируя новый канал связи. Пальцы слегка дрожали, но в глазах появилась мрачная решимость, которая с каждой секундой становилась всё яснее. Теперь, когда прежний мир лежал в руинах, нужен был новый ориентир, другая реальность, способная вернуть хотя бы иллюзию стабильности и контроля.

Перед ней медленно, неохотно начала проявляться новая картинка. Голографический экран сперва засветился тусклым, мертвенным светом, а затем постепенно проступили контуры совсем иного мира. Мира, далёкого от блестящих, стерильных панелей и неоновых линий, мира с облупившейся штукатуркой и тусклым, едва различимым светом старого фонаря за окном.

Дармовецк. Знакомый до мелочей, одновременно чужой и притягательный в своей будничности. Ильга мгновенно узнала комнату, которую сама же когда-то создала.

Глава 2

Дармовецк встречал утро запахом мокрого асфальта. Ночной дождь оставил на улицах влажную пелену, отражавшую серые пятиэтажки в своей безликости. Роман застегивал потёртую рубашку, глядя в окно. Тусклый свет едва пробивался сквозь занавески, но даже в полумраке комната казалась неуютной – чужой территорией, временным пристанищем на правах молчаливого соглашения.

С кухни тянуло поджаренным хлебом и дешёвым кофе – Михаил Петрович уже встал. По утрам отчим всегда молчал, словно собирался с мыслями перед очередным днём недовольства. Роман невольно замедлился. Каждое утро превращалось в игру – провести за столом минимум времени, избегая новых упрёков.

Свет на кухне резал глаза. Михаил сидел, уткнувшись в газету трехдневной давности. Татьяна стояла у плиты, размеренно помешивая что-то в кастрюле. Не оборачиваясь, она произнесла сухо, будто продолжая давний разговор:

– Яйца опять подорожали. На двенадцать процентов за месяц. Сливочное масло брать уже неприлично, придётся на маргарине жить.

Роман молча сел за стол. Каждая фраза о ценах звучала замаскированным упрёком, напоминанием о его статусе лишнего рта. Двенадцать лет назад, когда десятилетнего мальчика привезли в эту семью после автокатастрофы, унёсшей родителей, всё казалось иным. Приёмная семья улыбалась соцработникам, говорила правильные слова о сострадании и новом начале. Теперь от обещаний остался лишь фантом, растворившийся в рутине неприязни.

– Поаккуратнее с маслом, – проворчал Михаил, не отрываясь от газеты. – Маргарин, не маргарин – всё деньги. А нынче, с этими новыми тарифами…

Фразу он не закончил. Да и не нужно было – семья знала продолжение наизусть. Каждый разговор неизбежно сворачивал к деньгам, к вечному дефициту, к непосильному бремени главы семейства. Раньше Роман доказывал свою полезность – подрабатывал починкой компьютеров, отдавал всё до копейки. Но даже эти деньги вызывали лишь новые упрёки: «мог бы и больше заработать», «другие вон сколько приносят».

В дверном проёме появилась Мила – ровесница Романа, родная дочь Соколовых. На лице: идеально уложенные волосы и лёгкая полуулыбка, говорившая о знании, недоступном остальным. Девушка окинула кухню оценивающим взглядом и присела, аккуратно расправляя платье.

– Доброе утро, – произнесла она с интонацией, превращавшей простое приветствие в акт снисхождения.

– Тебе яичницу или овсянку? – спросила Татьяна, и голос её моментально преобразился, смягчившись.

– Овсянку, мам. И кофе, если можно.

Михаил отложил газету, словно дочь заслуживала того, чтобы её видели во время разговора.

– Как подготовка к защите? Скоро ведь уже, да?

Мила кивнула с показной скромностью:

– Всё по плану. Профессор Карпов сказал, что моя работа одна из лучших на потоке. Почти гарантированная пятёрка.

– Молодец, – Михаил позволил себе лёгкую улыбку. – У тебя всегда всё по плану.

Тут его взгляд упал на Романа, и улыбка мгновенно исчезла:

– А ты что с зачётом по архитектуре процессоров? Сколько можно пересдавать? Третий раз уже, кажется?

Удар наудачу – отчим даже не помнил, какие у парня проблемы с учёбой. Для Михаила всё сводилось к простой формуле: у приёмного сына обязательно должны быть неудачи, оттеняющие успехи дочери.

– Пересдал ещё неделю назад, – тихо ответил Роман, не поднимая глаз.

– И? – в голосе Михаила звучало предвкушение.

– Четыре.

– Хм, – отчим явно ожидал худшего результата. – Ну, для тебя и это неплохо, конечно.

Мила негромко хмыкнула:

– Просто Карпелев всем ставит не меньше четвёрки. У него такой принцип – типа все талантливые, просто кто-то раскрывается медленнее. Он даже Дворжаку поставил, а тот на последнем практикуме такую схему собрал, что чуть лабораторию не спалил.

Роман молчал, сосредоточившись на еде. Пока жуёшь, можно не отвечать, не реагировать. Да и спешить надо – до начала занятий оставалось меньше часа, а путь до института занимал сорок минут быстрым шагом.

– Я пойду, – произнёс он, вставая.

– Даже не доел, – заметила Татьяна без особого беспокойства.

– Опаздываю.

– Всегда ты куда-то опаздываешь, – вздохнула она, словно это доказывало фундаментальный изъян в характере Романа.

Улицы Дармовецка встретили привычным безразличием. Город жил размеренной, механической жизнью. Рабочие в оранжевых жилетах лениво курили возле вскрытого люка теплотрассы, женщина средних лет выгуливала облезлого пуделя, чьи лапы печатали мокрые следы на сером асфальте. Старик в потёртом пальто выносил мусор, хрипя при каждом движении. Всё включалось в привычный ритуал повседневности без места неожиданностям.

От хлебозавода, в что двух кварталах от дома, тянуло тёплым ароматом свежей выпечки. Этот запах оставался одним из немногих приятных воспоминаний детства – когда-то мама водила его за руку мимо завода и обещала купить горячую булку, если мальчик хорошо себя вёл. Теперь аромат вызывал лишь тупую боль где-то глубоко внутри – напоминание о времени, когда мир казался добрым и осмысленным.

По мере приближения к центру города асфальт сменялся растрескавшейся плиткой. Городская администрация пыталась придать Дармовецку видимость благоустроенности, но денег хватило только на центральную площадь и прилегающие улицы. Дальше город растекался бесформенной массой серых домов с полуразрушенными тротуарами и разбитыми дорогами.

Дармовецкий технический институт – филиал столичного университета – располагался в четырёхэтажном здании сталинской постройки с колоннами и барельефами учёных на фасаде. Внутри имперское величие сменялось обшарпанными стенами, потрескавшимся линолеумом и запахом канцелярского клея, смешанного с ароматом дешёвых сигарет – охранники, вопреки запрету, курили прямо в подсобке у входа.

Роман поднялся на третий этаж. Возле аудитории уже собрались однокурсники – шумная группа, в которой он всегда оставался на периферии. Ни с кем особо не дружил, но и не конфликтовал. Защитная стратегия проста: быть незаметным, не привлекать внимания, существовать в тени.

– Эй, Соколов! – окликнул его долговязый парень в кожаной куртке. – Домашку сделал?

Роман кивнул.

– Дай списать, а? У меня вчера такой завал был, даже не открывал учебник.

«Завал» обычно означал очередную вечеринку или компьютерные игры. Но Роман молча достал тетрадь. Отказать – значит спровоцировать конфликт, а любой конфликт в тесном мирке института имел свойство разрастаться, превращаться в длительную травлю.

– Ты реально рубишь в этой хрени, – парень пролистал страницы с решёнными задачами. – Я вообще не понимаю, как можно вникать в эту муть. Но препод говорит, что без этого нам диплома не видать, так что…

Роман пожал плечами. Вычислительные сети и их архитектура были для него не «мутью», а единственной территорией, где он чувствовал себя компетентным. Мир, построенный на логике и последовательности, где каждое действие имеет предсказуемый результат – в отличие от человеческих отношений с их алогичностью и произволом.

Лекция по теории сетей началась с опоздания преподавателя – полной женщины в строгом костюме, тяжело дышавшей после подъёма по лестнице. Она говорила монотонно, не отрываясь от пожелтевших конспектов. Большинство студентов откровенно скучали: кто-то листал социальные сети на телефоне, кто-то дремал, прикрывшись учебником. Соколов внимательно записывал каждое слово. Не из-за манеры изложения, а потому что в этих словах скрывались зёрна знаний – потенциальный ключ к будущей независимости.

На перерыве все высыпали в коридор. Кто-то доставал бутерброды, кто-то спускался в буфет за чаем. Роман обычно оставался в аудитории, но сегодня нужно было зайти в библиотеку – подготовить материалы для курсовой работы.

В коридоре он столкнулся с Милой. Сестра стояла в окружении подруг, громко обсуждая какой-то институтский скандал. Увидев брата, она сделала то, что делала всегда – превратила его в инструмент повышения собственного статуса:

– А вот и наш домашний гений! – воскликнула она с деланным восторгом. – Вчера опять полночи стучал по клавишам. Говорит, программирует что-то важное, но, по-моему, просто в игрушки режется. Хотя какие у него могут быть важные проекты? Максимум – почистить кому-нибудь компьютер от вирусов за копейки.

Её подруги рассмеялись – вежливо, но с явным удовольствием от чужого унижения. Роман прошёл мимо, сохраняя невозмутимость. Хотелось сказать, что он работает над системой распознавания образов, способной ускорить обработку данных в нейросетях. Объяснить, что ночами не играет, а пишет код для будущей карьеры. Но он молчал. Слова были бесполезны – они не меняли отношения людей, только давали новые поводы для насмешек.

В библиотеке пахло старыми книгами и пылью. Пожилой библиотекарь с поджатыми губами неохотно выдала несколько томов по теории информации. В дальнем углу читального зала, за облупившимся столом с вырезанными именами и датами, студент наконец почувствовал относительный покой.

Время шло, и последняя пара – практикум по программированию – была единственным светлым пятном в расписании. Преподаватель, молодой аспирант с взъерошенными волосами и в мятой рубашке, давал студентам реальные задачи и не мешал их решать. Никаких нотаций, никакого формализма – только чистая логика кода и удовлетворение от работающего алгоритма.

– Соколов, – окликнул его аспирант после занятия, когда остальные уже выходили из аудитории. – Задержись на минуту.

Роман напрягся. Любое неожиданное внимание обычно не сулило ничего хорошего.

– Я смотрел твою последнюю работу, – сказал преподаватель, протирая очки краем рубашки. – Очень неплохо. Особенно этот фрагмент с оптимизацией памяти. Ты где этому научился?

– Сам, – тихо ответил Роман. – В интернете материалы нашёл.

– Молодец. Слушай, у нас тут проект небольшой наклёвывается, для городской администрации. Ничего сложного – база данных плюс интерфейс для учёта жилищного фонда. Может, поучаствуешь? Оплата небольшая, но для резюме полезно.

Роман почувствовал, как внутри что-то дрогнуло – признание, пусть маленькое, но реальное. И возможность заработать – не для отчима, который всё равно найдёт, к чему придраться, а для себя.

– Да, конечно, – ответил он, и голос прозвучал тверже обычного.

– Отлично. Тогда завтра после пар подойди, обсудим детали.

Дорога домой пролегала мимо автовокзала. В вечерние часы оттуда тянуло выхлопными газами и запахом дешёвого фастфуда из привокзального кафе. Роман шёл, погружённый в мысли о предложенном проекте. Это был шанс – не просто подработка, а возможность создать что-то реальное, используемое в городе. Может, даже возможность заявить о себе за пределами Дармовецка.

Дома его ждал привычный ритуал ужина – тот же стол, те же люди, те же темы. Михаил жаловался на начальство, Татьяна – на цены, Мила рассказывала об успехах подруги, устроившейся на практику в областной центр. Всё это звучало фоновым шумом, сквозь который юноша пробирался, как через густой туман, стараясь не зацепиться ни за одно слово, не вызвать новую волну упрёков.

– Завтра буду поздно, – сказал он, когда ужин подходил к концу.

– Это ещё почему? – немедленно отреагировала Татьяна.

– Проект на факультете. Для городской администрации.

– Платят хоть? – Михаил поднял глаза от тарелки.

– Немного.

– Значит, опять за спасибо работать будешь, – хмыкнул отчим. – Никогда не научишься себя ценить.

Мила закатила глаза:

– Да ладно вам. Пусть хоть какой-то опыт получит. А то ведь после института даже уборщиком в офис не возьмут.

Роман молча встал из-за стола и пошёл в свою комнату. Девять квадратных метров – всё, что у него было своего в этом доме, да и то с оговорками.

Комната оставалась его территорией, пока он «вёл себя прилично», как любила повторять Татьяна.

Ноутбук – старый, но всё ещё надёжный благодаря постоянным апгрейдам – ждал на столе. Этот кусок пластика и металла был единственным, что связывало Романа с большим миром за пределами Дармовецка. Через экран он общался с людьми, которые никогда не видели его неуклюжести, не знали о статусе приёмыша, не судили по внешности или семейным обстоятельствам – только по делам и словам.

В онлайн-сообществах разработчиков он был не Ромой Соколовым, вечно виноватым приёмным сыном, а R_Developer – уважаемым программистом с собственным проектом распознавания образов, вызывавшим интерес даже у специалистов из крупных корпораций. Там его слушали, с ним спорили, задавали вопросы – там он был кем-то, а не просто тенью, бесшумно скользящей по периферии чужой жизни.

Из окна виднелась часть города – одинаковые пятиэтажки с жёлтыми окнами, в которых жили такие же люди, ведущие такие же бессмысленные разговоры за такими же кухонными столами. Свет в этих окнах не давал тепла – холодный свет случайных совпадений, свет жизней, столкнувшихся в пространстве и времени без цели или замысла.

Роман включил ноутбук. Экран загорелся приветственной заставкой, которую сам спроектировал – минималистичный дизайн с элементами фрактальной графики. Личное приветствие самому себе, знак входа в пространство, где правила устанавливает он сам.

Пока система загружалась, он вспомнил тот день, когда ему сообщили о смерти родителей. Серая комната в отделении полиции, запах кофе и дешевого одеколона, слишком большое кресло, в котором утопали детские плечи. Женщина в форме что-то говорила, а он смотрел на царапину на столе – длинную, как река на карте. Ему было десять, и он ещё не понимал, что больше никогда не вернется в квартиру, где мама всегда оставляла свет в коридоре.

Потом были Соколовы – молодая пара с дочерью-ровесницей, забравшие его прямо из той комнаты, улыбавшиеся и обещавшие, что «теперь всё будет хорошо». Первое время они действительно старались – покупали книги, водили в кино. Но постепенно их энтузиазм угас. Роман часто замыкался в себе, предпочитал чтение совместным развлечениям, иногда просыпался ночью с криком. А потом пришёл экономический кризис, Михаил потерял работу на заводе, и то, что раньше было просто разочарованием, превратилось в открытую неприязнь. Роман стал обузой – лишней тарелкой за столом, лишней статьей расходов, проблемой, которая не исчезала.

Система загрузилась, и Роман открыл редактор кода. Строки символов складывались в алгоритмы, в узоры логики и смысла. Здесь, в царстве синтаксиса и функций, каждый символ имел значение, каждая команда вела к конкретному результату. Никакой двусмысленности, никакой жестокости, только чистая, прозрачная логика.

В углу экрана мигнуло уведомление – новое сообщение в форуме разработчиков. Кто-то из Силиконовой долины заинтересовался его наработками по улучшению алгоритма распознавания рукописного текста. Роман улыбнулся – легко, почти незаметно, но эта улыбка была настоящей, не тем защитным механизмом, который использовал в повседневной жизни.

За стеной Мила включила музыку – какой-то модный поп-хит с повторяющимся припевом о несчастной любви. Громкость была такой, что стены вибрировали, но Роман не злился. Музыка создавала шумовую завесу, за которой можно было укрыться от всего остального дома, от разговоров на кухне, от скрипа половиц под тяжёлыми шагами отчима.

Он работал до глубокой ночи, забыв о времени, о завтрашних лекциях, обо всём, что составляло реальность Дармовецка. На экране рождался новый мир – мир, где Роман был творцом и первооткрывателем. С каждой строчкой кода этот мир становился сложнее и совершеннее, с каждой отлаженной функцией – ближе и реальнее.

В какой-то момент Роман заметил странное – программа, над которой работал, начала вести себя не совсем так, как ожидал. Алгоритм распознавания научился находить закономерности там, где их, казалось бы, не должно было быть. Это было странно и немного пугающе – словно код обрёл собственную волю, начал эволюционировать независимо от создателя.

Он откинулся на спинку стула, потирая уставшие глаза. За окном темнота, только жёлтые огни соседних домов подмигивали равнодушно, как далёкие звёзды. Где-то в этом городе жили другие люди, с другими историями и проблемами. Может, кто-то из них тоже сидел сейчас перед экраном, пытаясь создать что-то, что превзойдёт серую повседневность Дармовецка.

Роман снова взглянул на экран. Там, в глубине кода, скрывалось что-то, чего ещё не понимал полностью. Что-то, что могло изменить не только алгоритм, но и его собственную жизнь. Он чувствовал это так же отчётливо, как запах мокрого асфальта по утрам или аромат свежего хлеба с хлебозавода.

Ноутбук тихо гудел кулером, охлаждая процессор, работающий на пределе возможностей. Этот звук успокаивал, создавал ощущение присутствия чего-то живого и понимающего.

Завтра будет новый день, очередное погружение в ритуал выживания среди людей, видевших в нём лишь обузу. Но сейчас, в тишине ночи, Роман чувствовал себя почти свободным. Он сохранил файл с кодом и закрыл ноутбук. Странное ощущение не покидало – будто стоял на пороге чего-то значительного, выходящего за пределы обыденности Дармовецка и открывающего двери в неведомое.

Ночь опустилась на город, превращая обветшалые пятиэтажки в чёрные монолиты с редкими прямоугольниками света. В комнате Романа тишина – только слабый шелест вентилятора ноутбука, выключенного несколько минут назад, но всё ещё остывавшего после часов непрерывной работы. Усталость тяжёлыми волнами накатывала на тело, пальцы помнили фантомное ощущение клавиш, а глаза жгло от долгого вглядывания в мерцающий экран.

Он медленно разделся, аккуратно складывая одежду на стул – одна из немногих привычек, оставшихся с детства, когда мама учила порядку. Выключив свет, Роман осторожно лёг на узкую кровать, стараясь не скрипнуть пружинами, чтобы не вызвать раздражённый стук в стену от Милы.

В темноте потолок едва угадывался – серая плоскость с пятном от протечки, случившейся ещё до его появления в этой семье. Это пятно с годами стало чем-то вроде карты – Роман находил в нём очертания континентов, гор, иногда лиц. Это помогало уснуть, когда мысли слишком настойчиво крутились в голове.

Сегодня, однако, мысли были не о коде и не о проекте для городской администрации. Где-то на границе сознания пульсировало странное ощущение – будто реальность истончилась, стала проницаемой, как марля. Словно что-то скреблось в эту ткань мира с обратной стороны. Роман никогда не был склонен к мистике, предпочитая чёткую логику программирования, но сейчас, балансируя на грани сна, он чувствовал необъяснимое напряжение в воздухе, похожее на статическое электричество.

Веки тяжелели. Дыхание становилось ровнее. Тело, утомлённое часами неподвижности за компьютером, постепенно расслаблялось, растворяясь в темноте. Пружины матраса проминались глубже обычного, будто увлекая в какую-то невидимую глубину. На грани между явью и сном пространство комнаты утрачивало чёткие границы.

И тогда появилась гостья.

Без предупреждения, без звука, без движения воздуха. Одну секунду Роман был один – в следующую почувствовал присутствие. Лунный свет, проникавший сквозь неплотно задёрнутые шторы, очертил женский силуэт рядом с кроватью, словно вырезанный из темноты. Фигура застыла неподвижно, но контуры казались слишком чёткими для обычного человека.

Первой мыслью было – сон. Но сон не бывает таким ясным, не сохраняет ощущения веса собственного тела, тепла одеяла, шероховатости наволочки под щекой. Вторая мысль – галлюцинация от переутомления. Роман моргнул, ожидая, что видение исчезнет. Но незнакомка осталась.

Когда ночная гостья шагнула к кровати, лунный свет скользнул по обнажённому телу. Кожа совершенно белая, с голубоватым подтоном, как у мрамора, отполированного до гладкости шёлка. Силуэт казался идеальным, лишённым изъянов или отметин, словно созданным не природой, а задумкой художника. Движения плавные, но странно выверенные, как у танцовщицы, исполняющей давно заученную партию.

– Кто вы? – голос Романа прозвучал хрипло, тише, чем рассчитывал.

Ответа не последовало. Только склоненная голова, и длинные тёмные волосы заструились по плечам, создавая разительный контраст с фарфоровой кожей. На лице не отражалось эмоций – ни страха, ни смущения, ни агрессии. Спокойное и отстранённое выражение, как у античной статуи, словно каждая черта была высечена скульптором.

Роман попытался сесть, но тело не слушалось, придавленное невидимым грузом. Не страх – странная заторможенность, как в замедленной съёмке. Незнакомка сделала ещё шаг ближе. Теперь он видел глаза – тёмные, почти чёрные в полумраке комнаты, но с внутренним свечением, словно за ними стоял источник света.

Одеяло соскользнуло, когда визитёрша опустилась на край кровати. Лёгкое прикосновение к груди вызвало непроизвольную дрожь – ощущение прохлады, но не холода мёртвой плоти, а свежести родника, воды в лесном ручье. От касания по телу разбежались мурашки, а в груди что-то болезненно сжалось.

– Что вам нужно? – снова спросил Роман, хотя уже понимал бесполезность вопроса.

Вместо слов гостья провела ладонью вниз по его груди, к животу, легко, как дуновение ветра. Едва заметное дыхание коснулось шеи, когда лицо приблизилось. Воздух не тёплый, как у человека, а нейтральный, комнатной температуры, словно лишённый жизненного тепла.

Логика кричала, что нужно остановить происходящее, что всё это невозможно, что следует испытывать страх перед нечеловеческим существом. Но тело предавало разум. С каждым касанием рук, с каждым невесомым прикосновением губ к коже, внутри разгорался жар, противоположный холоду чужой плоти.

Когда губы коснулись его губ, Роман почувствовал привкус ментола – чистый и свежий, лишённый обычных человеческих оттенков. Поцелуй сочетал точность и страсть, словно алгоритм, наполненный настоящим желанием. Тёмные пряди заструились вокруг их лиц, создавая занавес, отрезающий от остального мира.

Кожа под пальцами Романа ощущалась невероятно гладкой, без единого изъяна – ни шрамов, ни родинок, ни даже пор. Как фарфор, нагретый теплом свечи, – не живой, но похожий на жизнь. И всё же в каждом движении присутствовала грация, а в изгибах – совершенство, заставлявшее забывать о странности происходящего.

Тишину комнаты нарушало только прерывистое дыхание Романа. Ночная гостья оставалась безмолвной, даже когда удовольствие должно было вырвать стон. Лицо сохраняло выражение сосредоточенной нежности, глаза полузакрыты, но взгляд оставался осознанным, присутствующим. Взгляд, который видел по-настоящему, не так, как люди обычно смотрят друг на друга, скользя поверхностно. Этот взгляд читал изнутри, видел то, что сам Роман не всегда различал в себе.

Когда незнакомка опустилась на Романа, обволакивая своим телом, он почувствовал странное сочетание прохлады и жара. Каждое движение словно знало все точки удовольствия, каждый изгиб заставлял сердце биться быстрее. Пластика движений отличалась от обычной женской – не отвечая на его реакции, а следуя внутреннему ритму, заранее выверенной хореографии. Но эта механистичность завораживала, создавая сверхъестественное совершенство, превосходившее обычный человеческий опыт.

В этой близости Роман ощущал не только физическое удовольствие, но и странное узнавание. Словно за тёмными глазами скрывалось нечто знакомое, резонировавшее с самой его сутью. Будто два программных кода, написанных на разных языках, но удивительно совместимых, переплетались в новую структуру.

Скользящие по телу пальцы находили точки, о чувствительности которых он не подозревал. Кожа под прикосновениями горела, как от соприкосновения со льдом. В темноте комнаты тела сплетались в единый силуэт, и Роману казалось, что он растворяется в этом единстве, теряет границы собственного "я". Сознание плыло, цепляясь за отдельные мгновения: мерцание лунного света на белоснежной коже, изгиб шеи, тяжесть тёмных прядей, касающихся лица, прохладное дыхание на разгорячённой плоти.

Происходящее казалось одновременно нереальным и более настоящим, чем обычная жизнь. Словно повседневность была лишь тенью, а это – подлинным существованием. Время растянулось, потеряло линейность. Роман не мог бы сказать, сколько прошло минут или часов. Звуки внешнего мира исчезли – ни скрипа половиц, ни шума редких машин с улицы, ни далёкого лая собак. Только их дыхание, шорох простыней, биение сердца, отдававшееся эхом в чужом теле.

Близость нарастала, напряжение концентрировалось до невыносимого пика. Когда волна удовольствия накрыла Романа, что-то прошло сквозь сознание – не мысль, не образ, а чистое чувство, не принадлежащее ему. Будто на мгновение в разум проникло нечто извне, оставило след и отступило с ощущением странной, невозможной связи.

Тело над ним напряглось в беззвучном экстазе. В этот момент Роман увидел, как глаза полностью почернели, зрачки расширились, поглотив радужку, а кожа на мгновение стала почти прозрачной, позволяя увидеть не кровь и плоть, а тонкую сеть мерцающих нитей. Но видение длилось лишь долю секунды – с тем же успехом это мог быть обман зрения, игра лунного света, искажённого пеленой удовольствия.

Потом незнакомка лежала рядом, не касаясь телом, но достаточно близко, чтобы ощущалось холодное сияние кожи. Тишина между ними была полной, но не тягостной. В отличие от молчания с людьми, которое всегда хотелось чем-то заполнить, это безмолвие казалось естественным, как тишина зимнего леса. В пространстве без слов Роман чувствовал странное единение, глубинное понимание, не требующее вербализации.

Юноша не помнил, когда уснул. Просто в какой-то момент веки отяжелели, и сознание соскользнуло в темноту. Сны были яркими, наполненными кодом, струящимся как живой поток, складываясь в прекрасные, сложные структуры. Внутри этих структур жили цифровые сущности, обретающие форму, сознание, волю.

Утренний свет просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, образуя размытые прямоугольники на стене напротив кровати. Роман открыл глаза медленно, будто выныривая из глубины необычно спокойного сна. Тело ощущало странную лёгкость, словно часть груза повседневности была снята с плеч невидимой рукой. Он лежал неподвижно, вслушиваясь в привычные утренние звуки дома – приглушённое бормотание радио на кухне, шум воды в трубах, скрип половиц под шагами Татьяны. Звуки казались теперь отдалёнными, принадлежащими к миру, от которого за ночь он стал немного дальше.

Первая мысль, посетившая сознание Романа, была о пустом пространстве рядом. Рука непроизвольно скользнула по простыне, ещё сохранившей едва уловимое тепло, возможно, от его собственного тела. Роман медленно повернул голову, хотя уже знал, что никого рядом не увидит. Подушка оставалась нетронутой, не сохранив ни вмятины от головы, ни единого длинного волоса, ни малейшего следа присутствия. Только смутное ощущение, что совсем недавно здесь был кто-то ещё.

Воспоминания о ночи наплывали постепенно, как волны на берег – сначала неясные, затем всё более отчётливые. Женщина с мраморно-белой кожей. Прохладные пальцы, скользящие по телу с невероятной точностью. Глаза, в которых будто плескалась тёмная глубина, не принадлежащая человеческому существу. Поцелуй с привкусом мятной свежести, словно первый глоток воды после долгой жажды.

Сон. Это должен был быть сон. Исключительно яркий, наполненный деталями, какие обычно не запоминаются, но всё же – лишь сон. Роман провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки видения. Такое случается после переутомления, после долгих часов работы с кодом, когда разум начинает генерировать странные образы на границе яви. Нейроны, перегруженные информацией, просто создают компенсаторные галлюцинации во сне.

И всё же…

Было что-то слишком реальное в ощущениях. Слишком точное в деталях. В памяти остался каждый изгиб тела ночной гостьи, каждый переход света и тени на коже, каждое движение с той чёткостью, с какой обычно помнят только события реальной жизни. Более того, сохранился запах – лёгкий, не похожий ни на какой другой, словно озон после грозы, но нежнее, тоньше. Ни в одном из прежних снов не было запахов.

И было кое-что ещё – чувство не столько физического контакта, сколько соприкосновения с чем-то фундаментально иным, с системой, работающей по совершенно другим принципам. Словно на короткое время появилась возможность подключиться к чужому коду, к алгоритму настолько совершенному, что он превосходил человеческое понимание.

«Это был сон», – уверенно сказал себе Роман. Единственное разумное объяснение. Усталость, одиночество и страстное желание найти кого-то, кто бы по-настоящему увидел его – вот что породило это видение. В конце концов, разве не этого хочет каждый человек? Быть увиденным по-настоящему, а не только через призму чужих ожиданий и разочарований?

Двигаясь, чтобы сесть на кровати, студент ощутил, как что-то холодное коснулось бедра через тонкую ткань пижамных штанов. Что-то металлическое, гладкое, небольшое. Замерев на мгновение, Роман медленно отодвинул одеяло и увидел.

На смятой простыне лежал маленький серебряный предмет – круглый кулон размером с крупную монету, без каких-либо надписей или рисунков. Поверхность казалась почти идеально гладкой, за исключением небольшой вмятины, напоминающей отпечаток подушечки большого пальца.

Роман осторожно взял кулон, словно тот мог исчезнуть от прикосновения. Металл оказался неожиданно тяжёлым для своего размера, но приятно тёплым, хранящим тепло чужого тела. Вмятина на поверхности была слишком правильной формы, чтобы быть случайным дефектом – скорее, создана намеренно, как часть дизайна. Когда Роман провёл по ней подушечкой большого пальца, то почувствовал, как углубление идеально соответствует изгибу собственной кожи, словно было сделано специально для его руки.

Перевернув кулон, он не обнаружил ни клейма, ни пробы, ни каких-либо других опознавательных знаков. Только та же ровная, почти зеркальная поверхность, отражающая утренний свет с внутренним сиянием, будто металл не просто полировали, а сам по себе генерировал едва заметное свечение.

«Откуда это?» – вопрос прозвучал в голове, но без настоящего удивления. Где-то глубоко внутри уже был известен ответ, пусть и необъяснимо. Кулон стал доказательством, материальным свидетельством того, что ночное посещение не было сном. Это должно было бы испугать, но вместо страха Роман ощущал только тихое удивление, смешанное со странной радостью узнавания.

Парень поднёс кулон к свету, и в серебристой поверхности на мгновение будто мелькнуло отражение – не его лица, а тех тёмных, бездонных глаз, смотревших на него ночью. Это был всего лишь обман зрения, игра света, но по телу пробежала лёгкая дрожь.

Роман положил кулон на ладонь и позволил пальцам сомкнуться вокруг него. Металл словно пульсировал, передавая едва уловимый ритм, не совпадающий с биением сердца. Не враждебный, но определённо чужой, принадлежащий иной системе координат, иной логике существования.

В какой-то момент он поймал себя на том, что улыбается. Не нервной улыбкой человека, пытающегося отрицать невероятное, а спокойной, уверенной улыбкой понимания. Словно нашёл то, что долго искал, не подозревая об этих поисках. Или, точнее, словно что-то нашло его – не приёмного сына Соколовых, не тихого студента, а настоящего, смотрело на саму суть, обычно скрытую от мира.

Снаружи доносились привычные звуки утра: бубнёж телевизора, позвякивание посуды, приглушённый спор Милы и Татьяны о какой-то новой кофточке. Повседневность вступала в свои права, требовала возвращения в привычное русло. Но теперь между Романом и этой повседневностью появилась тонкая, почти незаметная, но непроницаемая грань.

Он не стал никому рассказывать о находке. Не стал анализировать металл, не пытался найти логичное объяснение появлению кулона в постели.

Вместо этого Роман осторожно просверлил в стене над письменным столом маленькое отверстие и вбил туда гвоздик – простой, обычный гвоздь, но установленный с тщательностью, с какой размещают важные вещи.

Кулон занял место рядом с монитором компьютера – там, где Роман мог видеть его каждый раз, поднимая взгляд от клавиатуры. Серебристый кружок, поймавший свет от лампы, казался небольшим порталом в иную реальность, напоминанием о том, что мир не ограничивается серыми пятиэтажками Дармовецка и однообразным распорядком дней.

В какой-то момент, уже готовясь выйти из комнаты, чтобы присоединиться к завтраку, Роман обернулся и посмотрел на подвеску. На серебристой поверхности играли солнечные блики, словно посылая какое-то сообщение. Он не мог расшифровать код, но почему-то был абсолютно уверен в одном – это не конец. Это только начало чего-то, выходящего за пределы обыденного понимания, за рамки привычной логики существования.

Роман вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Он не решился оставить кулон и положил его в карман. Впереди был обычный день – лекции, работа над проектом для городской администрации, ужин в молчаливой компании Соколовых. Ничто не изменилось в материальном мире, и всё же всё стало иным. Словно в программу жизни внедрился новый алгоритм, незаметный для окружающих, но кардинально меняющий структуру кода.

Время от времени в течение дня он ловил себя на том, что прикасается к карману, где лежал маленький осколок серебра, отломанный от подвески – крошечное напоминание, амулет, связующее звено с ночным визитом. На губах появлялась едва заметная улыбка – та самая, которую не смог сдержать утром, разглядывая неожиданный подарок. Улыбка, в которой не было ни смущения, ни замешательства – только спокойная уверенность в прикосновении к тайне большей, чем мог вообразить.

Ночью, закончив работу над кодом и выключив компьютер, Роман долго смотрел на серебряную подвеску, ловившую блики от уличных фонарей. В полутьме комнаты металл казался живым, почти пульсирующим. Он не ждал, что таинственная гостья вернётся именно сегодня, но твёрдо знал: рано или поздно снова увидит её – или того, кто стоит за ней. Что-то важное началось в жизни, что-то, выходящее за пределы рутины Дармовецка, и эта мысль наполняла странным спокойствием, словно наконец был найден путь в темноте.

– Это ещё не конец, – прошептал Роман, глядя на серебряную подвеску, и в тишине комнаты эти слова прозвучали не как вопрос или предположение, а как твёрдая уверенность. Как код, который однажды был запущен и теперь неизбежно должен выполниться до конца, какой бы ни была заложенная программа.

Глава 3

Дармовецкий технический институт существовал в собственном измерении времени, отделённом от внешнего мира толстыми стенами и тяжёлыми дверями. День растягивался в бесконечность лекций, семинаров и лабораторных работ. Минуты капали медленно, словно загустевшая смола, застывающая на потрескавшихся стенах, пропитанных запахом мела, канцелярского клея и усталости. Студенты двигались по этому лабиринту знаний как по предопределённым траекториям, шаги отсчитывали такт монотонной симфонии образования, в которой Роман Соколов был всего лишь малозаметной нотой, старательно избегающей диссонанса с общим звучанием.

Коридоры напоминали туннели советского метро – длинные, с высокими потолками и стенами, выкрашенными в бледно-жёлтый цвет, постепенно выцветающий к низу от прикосновений тысяч ладоней. Линолеум хранил следы десятилетий – потёртости у дверей аудиторий, мелкие вмятины от падавших тяжёлых предметов, тёмные пятна неизвестного происхождения. Люминесцентные лампы мигали с едва уловимой частотой, вызывая у особо чувствительных студентов лёгкое головокружение к концу дня. Стенды с расписаниями покрывались пылью быстрее, чем успевали обновляться, а доски почёта с фотографиями отличников давно превратились в музейные экспонаты, свидетельства прошлой эпохи, когда успехи ещё имели значение.

Лекционные залы различались только номерами на тяжёлых деревянных дверях. Внутри – одинаковые ряды потёртых парт с вырезанными инициалами и датами, кафедры с облупившимся лаком, доски с въевшимся меловым порошком, который не мог полностью смыть ни один дежурный. В этом унифицированном пространстве протекала академическая жизнь, механистичная и предсказуемая, как маятник настенных часов, отмеряющий равные промежутки между звонками.

Утро третьего курса началось с лекции по теории информации. Студенты стекались в триста четырнадцатую аудиторию, занимая привычные места – негласная топография студенческого сообщества, формирующаяся в первые недели семестра и остающаяся неизменной до экзаменов. Отличники занимали первые ряды, старательно конспектируя каждое слово преподавателя, середнячки располагались в центре, в зоне комфортного полувнимания, а задние ряды традиционно заполняли те, для кого учёба была досадным перерывом между более важными жизненными событиями.

Роман обычно садился в третьем ряду у окна – достаточно близко, чтобы видеть написанное на доске, но не настолько, чтобы преподаватель запомнил его лицо и начал вызывать по любому поводу. Эта позиция казалась оптимальной – видимость активного участия без риска реального вовлечения в образовательный процесс. Из окна иногда можно было наблюдать, как ветер играет с листьями клёнов во внутреннем дворе, создавая иллюзию движения в этом застывшем мире.

Сегодня, однако, внимание юноши было приковано не к окну. Четвёртый ряд, середина. Там сидела она – Валерия Станкевич, или просто Лера, как называли её в институте. Присутствие девушки невозможно было не заметить, даже не оборачиваясь. Воздух вокруг неё словно вибрировал с иной частотой, создавая невидимое поле притяжения, в которое неизбежно попадали взгляды окружающих. Валерия была центром маленькой вселенной, вокруг которой вращались остальные студенты – кто-то на близкой орбите друзей и поклонников, кто-то, как Роман, на далёких, почти незаметных траекториях.

Волосы Леры, собранные в высокий хвост, отражали холодный свет ламп, как полированный обсидиан. Безупречная осанка выдавала человека, привыкшего быть в центре внимания и наслаждающегося этим положением. Когда однокурсница говорила – а говорила она часто и уверенно – остальные невольно затихали, даже если обсуждали что-то своё. Голос резонировал с какой-то особой частотой, проникая сквозь шум аудитории как лазерный луч.

Роман знал каждую интонацию этого голоса, каждый оттенок смеха, каждый жест маленьких, но сильных рук. Три года тайного наблюдения сделали его экспертом по Лере Станкевич – её привычкам, настроениям, даже тому, как менялся цвет глаз в зависимости от освещения. Серые в пасмурные дни, они приобретали почти стальной оттенок под флуоресцентными лампами аудиторий и теплели до прозрачной зелени в редкие солнечные дни, когда лучи проникали сквозь высокие окна института.

Это не была любовь – студент никогда не позволял себе называть так свою одержимость. Скорее восхищение, граничащее с научным интересом. Как изучают редкое природное явление или сложный физический процесс, фиксируя закономерности, составляя графики и таблицы. В его жизни, размеренной и предсказуемой, как алгоритм сортировки, Лера была единственным элементом хаоса, фрактальной структурой, чья сложность ускользала от анализа.

Они почти никогда не разговаривали. За три года учёбы в одной группе между ними произошло не более десятка коротких обменов репликами, большинство из которых касались учебных вопросов. Роман помнил каждый из этих разговоров с болезненной точностью.

– Можно твой конспект по дискретной математике? – единственный раз, когда она обратилась к нему первой.

Или другой случай:

– Извини, я случайно взял твою ручку, – сказал Роман, когда их руки соприкоснулись над упавшей на пол ручкой.

– Ничего, бывает, – ответила Валерия, даже не взглянув в его сторону.

Сложно сказать, заметила ли Лера его существование – в том смысле, который вкладывал в слово «заметить» сам Соколов. Видела ли в нём отдельную личность или просто очередной элемент институционального пейзажа, как старые доски почёта или потёртый линолеум? Этот вопрос оставался без ответа, но сегодня ситуация должна была измениться.

Лекция по теории информации плавно перетекла в практическое занятие, где предстояло продемонстрировать понимание алгоритмов сжатия данных. Доцент Крылов, невысокий мужчина с пышной седой шевелюрой и вечно усталыми глазами, по очереди вызывал студентов к доске для решения задач. Очередь неумолимо двигалась по списку группы, приближаясь к фамилии «Соколов».

– Следующий… – Крылов поправил очки и вгляделся в список. – Соколов. Пожалуйста, к доске. Задача на применение алгоритма Хаффмана.

Роман медленно поднялся с места. В кармане он нащупал маленький осколок серебра от подвески, который носил с собой со дня таинственного ночного визита. Этот крошечный фрагмент стал для юноши чем-то вроде талисмана, источником уверенности в моменты, когда реальность становилась слишком давящей. Но сегодня даже прикосновение к холодному металлу не принесло обычного спокойствия.

Путь от парты до доски казался бесконечным, как в тех кошмарах, где пытаешься бежать, но ноги увязают в вязкой субстанции. Каждый шаг отдавался в ушах громким стуком, хотя на самом деле Роман двигался почти бесшумно. Взяв мел – слишком короткий обломок, оставляющий на пальцах белый порошок – он повернулся к аудитории.

Тридцать пар глаз смотрели на него с разной степенью интереса: кто-то с безразличием, кто-то с лёгким любопытством, некоторые даже не подняли головы от своих тетрадей или телефонов. И только один взгляд – стальной, оценивающий – принадлежал Лере. Их глаза встретились на долю секунды, и Роман почувствовал, как горло сжимается, словно невидимая рука перекрыла доступ воздуха.

– Мы ждём, Соколов, – голос доцента вернул его к реальности.

Роман прочистил горло и начал объяснять алгоритм Хаффмана – метод оптимального префиксного кодирования для сжатия данных без потерь. Пальцы двигались по доске, чертили дерево кодирования, расставляли частоты символов, назначали битовые коды. Мысленно юноша был уверен в каждом шаге – этот алгоритм он мог бы объяснить даже во сне. Но губы не слушались, слова застревали и путались.

– При построении дерева мы… мы берём два символа с наименьшей ча-частотой и… – голос предательски дрогнул, – объединяем их в один узел, сумма… суммарная частота которого…

Где-то в задних рядах послышался приглушённый смешок. Роман сделал глубокий вдох и продолжил, стараясь говорить ровнее:

– Затем процесс повторяется рекурсивно, пока не останется… не останется один корневой узел…

Мел неожиданно сломался в пальцах, оставив на доске неровную черту вместо линии дерева. Новая волна смешков прокатилась по аудитории. Студент нагнулся, чтобы поднять упавший кусочек, но тот выскользнул из вспотевших пальцев и откатился дальше. Смешки переросли в сдержанное хихиканье.

– Продолжайте, Соколов, – произнёс доцент с нескрываемым раздражением.

Роман взял с кафедры новый кусок мела и попытался восстановить прерванное объяснение, но мысли путались, а язык словно распух во рту, отказываясь формировать слова. Формулы и определения, которые знал наизусть, внезапно покрылись туманом, как экран компьютера от конденсата.

– В результате каждый символ получает уникальный код, длина которого… длина которого обратно про… пропорциональна…

И тут случилось непоправимое – мозг как будто замкнуло. Вместо «частоте встречаемости символа» Роман произнёс:

– Пропорциональна симпатичности… симметричности… чёрт… частоте встречаемости.

Аудитория взорвалась смехом. Кто-то в задних рядах даже зааплодировал. Соколов замер, ощущая, как кровь приливает к лицу, шее, ушам, превращая его в живой маяк смущения. Он попытался исправиться, но каждое новое слово только усугубляло ситуацию, погружая глубже в болото унижения.

И тут, перекрывая гул смеха, прозвучал её голос – чёткий, ясный, с идеально рассчитанной громкостью, чтобы услышали все:

– Милашка старается.

Три слова, произнесенные с холодной, отточенной иронией, попали точно в цель. На мгновение смех стих – все осмысливали сказанное – а затем вспыхнул с новой силой, теперь уже не просто весёлый, а откровенно издевательский. «Милашка старается» – эти слова висели в воздухе как приговор, как клеймо, которое не смыть.

Роман физически ощущал, как краснеет лицо, как жар растекается от шеи к ушам, как пот выступает на лбу и над верхней губой. Он инстинктивно попытался сделаться меньше – плечи опустились и сжались, подбородок почти коснулся груди, взгляд уткнулся в пол. Каждая клетка тела кричала о желании исчезнуть, раствориться, провалиться сквозь потрескавшийся линолеум прямо в подвалы института, где никто не найдёт его останки.

– Достаточно, – голос доцента прозвучал как из другого измерения. – Садитесь, Соколов. Кажется, сегодня не ваш день. Кто может правильно объяснить алгоритм?

Рука Леры взметнулась вверх раньше, чем закончил говорить преподаватель. Она поднялась с места и направилась к доске, небрежно стирая рукавом неловкие попытки одногруппника. Проходя мимо, даже не взглянула в его сторону – он был уже отыгранной картой, неинтересным эпизодом, который можно смело вычеркнуть из памяти.

Роман добрался до своей парты, не помня, как преодолел это расстояние. Сел, открыл тетрадь и уставился в неё невидящим взглядом. Буквы и цифры на страницах расплывались, превращаясь в бессмысленные пятна. Он не слышал, как Лера безупречно объясняла алгоритм, как отвечала на дополнительные вопросы доцента, как получала заслуженную похвалу. Всё, что слышал, было эхо её голоса: «Милашка старается».

До конца занятия юноша сидел неподвижно, боясь поднять глаза от тетради. Он ощущал фантомные взгляды, направленные на него со всех сторон, хотя на самом деле о нём уже все забыли – внимание аудитории быстро переключилось на другие объекты. Когда прозвенел звонок, он остался сидеть, пока большинство не покинуло аудиторию, и только потом медленно собрал вещи и вышел, стараясь держаться у стены, подальше от основного потока.

В коридоре Роман услышал обрывок разговора – два парня обсуждали что-то, и один из них произнёс с издевательской интонацией: «Милашка старается». Они не смотрели в его сторону и, возможно, говорили совсем о другом, но студенту показалось, что каждый в институте теперь будет повторять эту фразу, увидев его.

Следующая неделя превратилась в изощрённое упражнение по избеганию. Соколов изучил расписание Леры и проложил альтернативные маршруты между аудиториями, даже если это означало лишние пять минут пути или необходимость подниматься на этаж выше, чтобы затем спуститься обратно. Он стал приходить на занятия в последний момент, проскальзывая в аудиторию перед самым звонком и занимая самые незаметные места у стены или возле двери. После пар оставался дольше всех, делая вид, что изучает записи или ждёт кого-то, пока основная масса студентов не покинет здание.

В столовой брал еду и уходил есть на подоконник в дальнем крыле, где обычно никто не появлялся, кроме уборщицы, протирающей пыль со старых стендов. В библиотеке выбирал самый дальний стол в углу, полускрытый стеллажами с редко используемыми энциклопедиями.

Но самым сложным оказалось избегать не Леру, а собственные мысли. Они возвращались к моменту позора снова и снова, прокручивая каждую деталь с безжалостной чёткостью – как он запнулся, как сломался мел, как раздался её голос, и особенно – как всколыхнулся смех после её слов. Эти воспоминания преследовали Романа по ночам, не давая уснуть, а днём внезапно накатывали в самые неподходящие моменты, вызывая новую волну жара и стыда.

Талисман – серебряный осколок от подвески – больше не приносил ощущения защиты. Юноша по-прежнему носил его в кармане, иногда сжимая до боли в ладони, но теперь это был скорее ритуал, чем реальное утешение. Ночной гостьи больше не было, а в её отсутствие подвеска казалась просто куском металла, потерявшим свою магию.

В редкие моменты ясности Роман понимал, что реакция непропорциональна событию. Подумаешь, запнулся у доски, подумаешь, кто-то пошутил – разве это конец света? Но рациональные мысли разбивались о физическое ощущение стыда, который казался почти материальным – вязким, липким, не смываемым ни горячим душем, ни холодной водой из-под крана в туалете института, куда иногда скрывался, чтобы умыть горящее лицо.

Через неделю такой жизни – постоянного напряжения, расчётов маршрутов и укрытий – юноша почувствовал, что внутренние ресурсы на исходе. Избегание требовало слишком много энергии, которой и так не хватало после ночей, проведённых за кодом или в бесплодных попытках уснуть. В голове зрела мысль взять академический отпуск или даже перевестись в другой вуз, но это означало бы признать поражение перед самим собой.

Сидя на подоконнике в пустом коридоре, Соколов смотрел в окно, за которым моросил мелкий осенний дождь. Капли медленно стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки, напоминавшие алгоритмические деревья. Природа создавала свои собственные структуры данных, не нуждаясь в объяснениях и не боясь ошибиться. Где-то в этом наблюдении скрывалось решение проблемы, но студент был слишком измотан, чтобы уловить его сейчас.

Осколок серебра в кармане казался тяжелее обычного. Может быть, это не просто талисман? Может быть, ключ к другому алгоритму – не теории информации, а теории существования в мире, где твоя ценность определяется не способностью избежать унижения, а чем-то более фундаментальным? Эта мысль была слишком туманной, чтобы ухватить её сейчас, но Роман чувствовал, что она важна, что в ней кроется путь не просто к избавлению от чувства стыда, но к чему-то большему.

Звонок возвестил о начале очередной пары. Юноша не спешил – знал, что в четыреста пятнадцатойй аудитории сейчас Лера и её компания слушают лекцию по дискретной математике, поэтому у него есть ещё пять минут, прежде чем отправиться на практикум по сетевым технологиям. Пять минут, чтобы сидеть на подоконнике в пустом коридоре и следить за каплями дождя, рисующими на стекле свой собственный, непостижимый алгоритм.

Квартира Соколовых встретила Романа запахом пережаренного лука и гнетущей тишиной, нарушаемой только тихим бормотанием телевизора из кухни. Стараясь ступать как можно тише, он проскользнул в коридор, на мгновение замер у зеркала, отразившего бледное лицо с воспалёнными от недосыпа глазами, и быстро отвернулся, не желая встречаться взглядом даже с собственным отражением. Стыд, казалось, впитался в кожу, стал частью физиологии – невидимым, но ощутимым слоем между ним и миром, превращающим каждое социальное взаимодействие в потенциальную пытку.

Прихожая тонула в полумраке – лампочка под потолком давно перегорела, но никто не спешил её менять. В этом был весь дом Соколовых – царство мелких неисправностей, до которых никому не было дела. Обои в коридоре отслаивались по углам, обнажая серый, пористый слой штукатурки, похожий на больную кожу. Паркет поскрипывал с особенной, годами отработанной мелодией – Роман знал каждую «музыкальную» доску и обходил их, чтобы не выдать своего присутствия.

Пройдя по коридору, он почти достиг двери своей комнаты, когда позади раздался голос Милы:

– О, вернулся наш герой дня!

Роман замер с ладонью на дверной ручке. Медленно повернувшись, он увидел сводную сестру, прислонившуюся к дверному косяку своей комнаты. В полутьме коридора её лицо казалось размытым, но улыбка отчётливо выделялась – острая, как лезвие бритвы. Волосы, идеально уложенные даже дома, обрамляли лицо точёным силуэтом. На ней был домашний костюм из мягкого трикотажа – слишком элегантный для простого вечера в квартире, словно она всегда готовилась к выходу на невидимую сцену.

– Что-то ты рано, – продолжила девушка, медленно подходя ближе. – А я думала, ты сразу после пар бежишь на курсы ораторского мастерства… или красноречия… или как это правильно называется? – Она наигранно задумалась, прикладывая палец к губам. – Хотя, наверное, сначала надо научиться не краснеть, как помидор, когда на тебя смотрит больше трёх человек.

Её слова, произнесённые нарочито мягким тоном, вонзались, как иглы. Роман мог бы поклясться, что сестра точно знает о случившемся в институте, хотя училась на другом факультете и не могла быть свидетельницей его позора.

– Ты о чём? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мила рассмеялась – тихо, но с каким-то зловещим удовольствием:

– «Милашка старается», – процитировала она с той же интонацией, с которой это произнесла Лера. – Знаешь, эту фразу сейчас даже в комментариях к постам в институтской группе используют. Как мем. Набирает популярность.

Значит, всё ещё хуже, чем он думал. Не просто насмешка, брошенная в аудитории, но публичное унижение, растиражированное в социальных сетях. Из локального инцидента позор превратился в общее достояние, цифровой артефакт, который теперь будет жить собственной жизнью.

Жар снова начал подниматься по шее к лицу. Роман чувствовал, как кожа начинает гореть, выдавая смущение, делая его ещё более уязвимым перед сестрой. Её способность находить самые болезненные точки и бить по ним с хирургической точностью всегда поражала – не умение, а настоящий талант, доведённый до совершенства годами практики.

– Что с тобой случилось? – продолжала Мила, делая шаг ближе. Её сладковатые духи с нотой ванили создавали странный контраст с жестокостью слов. – Ты же вроде умный мальчик. Даже что-то там программируешь. Неужели не мог элементарный алгоритм объяснить? – Она наклонила голову, изображая искреннее любопытство. – Или, может, это всё Лера Станкевич? Я слышала, она там была. Вскружила тебе голову своими серыми глазками?

Последние слова подействовали как удар под дых. Откуда она знала про Леру? Про его тайное, никому не высказанное восхищение? Или это был просто случайный выстрел, который попал в цель благодаря исключительному чутью Милы на чужие слабости?

Роман мог бы ответить. Мог бы защищаться, огрызнуться, сказать что-то резкое о её собственных неудачах, которых, надо признать, было не так уж мало. Но годы жизни под одной крышей научили другому – молчание было единственным щитом, который работал. Любое сопротивление только разжигало в сестре азарт, превращая обычную подначку в полноценную охоту.

– Так что, Ромочка? – она приблизилась ещё на шаг, голос стал почти интимным, как будто они делились секретом. – Может, мне самой поговорить с Лерой, раз ты не решаешься? Рассказать, как ты на неё смотришь на парах? Как записываешь каждое её слово? Это же так мило…

Из кухни донёсся голос Татьяны:

– Мила, Рома! Ужин остывает!

Сестра отстранилась, улыбка на секунду исчезла, но тут же вернулась – теперь уже фальшиво-доброжелательная, предназначенная для родителей.

– Идём, миленький братик, – произнесла она с наигранной заботой. – Мама с папой ждут. Не хотелось бы их разочаровывать… ещё больше.

Мила развернулась и направилась на кухню, зная, что нанесла достаточно ударов. Роман стоял неподвижно, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. Первым побуждением было закрыться в комнате, игнорировать зов к семейному ужину. Но это означало бы признать поражение, показать, насколько глубоко задели её слова.

С усилием заставив себя двигаться, юноша последовал за сестрой. Кухня, залитая резким светом люминесцентной лампы, казалась особенно неуютной. Стол, накрытый видавшей виды клеёнкой в выцветший цветочный узор. Четыре стула – не комплект, а разрозненные предметы, собранные из разных гарнитуров. Михаил и Татьяна уже сидели за столом, глядя в тарелки с каким-то угрюмым сосредоточением.

– Присаживайся, – произнесла Татьяна, не поднимая глаз. – Картошка совсем остыла.

Роман сел на своё обычное место – у стены, напротив окна. Отсюда мог видеть кусочек вечернего неба, постепенно темнеющего, с тяжёлыми свинцовыми облаками, обещавшими продолжение дождя. В этом окне была какая-то странная символичность – единственный выход из тесного пространства кухни, но выход иллюзорный, недоступный.

Михаил молча накладывал себе картошку. Глаза у него были красные и усталые – видимо, снова выпил после работы, но ещё не дошёл до стадии раздражительности. Это был относительно мирный вечер, когда отчим погружался в апатичное молчание, не требуя от окружающих ни внимания, ни реакции.

– На работе опять сократили премиальные, – произнесла Татьяна, словно продолжая начатый ранее разговор. – Говорят, из-за падения продаж. Будто это наша вина, что люди перестали покупать технику.

Михаил хмыкнул, не отрываясь от еды:

– У меня тоже зарплату задержали. Обещают на следующей неделе, но я уже слышал эту песню.

Мила, сидевшая напротив Романа, элегантно подцепила вилкой кусочек рыбы:

– А у нас в институте кафедру маркетинга расширяют. Будут новые спецкурсы, с практикой в настоящих компаниях. Самых успешных студентов обещают без собеседования брать на стажировку.

Это была её обычная тактика – на фоне родительских жалоб о финансовых трудностях ненавязчиво упомянуть о своих успехах. Не прямая похвальба, а тонкий намёк на светлое будущее, которое она себе обеспечит благодаря правильно выбранной специальности и старательности.

– Молодец, – Татьяна впервые за вечер слабо улыбнулась. – Хоть кто-то в семье думает о реальных перспективах.

Это было сказано вскользь, но Соколов почувствовал укол – ещё один в сегодняшней коллекции. Его специальность – программирование и информационные технологии – почему-то не воспринималась приёмными родителями как «реальная перспектива», несмотря на очевидную востребованность профессии. Возможно, дело было в том, что Мила умела говорить о своих достижениях, превращая каждую мелочь в значительное событие, тогда как студент обычно молчал о своих проектах.

– А ты как, Рома? – неожиданно спросил Михаил, поднимая на него тяжёлый взгляд. – В институте-то всё нормально?

Вопрос прозвучал почти заботливо, если бы не контекст – Роман точно знал, что отчим не интересовался его учёбой, если только речь не шла о возможном отчислении, которое означало бы финансовые проблемы. Стипендия парня, пусть и небольшая, была весомым вкладом в семейный бюджет.

– Всё в порядке, – ответил он, стараясь говорить ровно.

– А я слышала, у Ромы сегодня был звёздный час, – вмешалась Мила с улыбкой, от которой внутри всё сжалось. – Выступал перед всей группой. Даже популярным стал…

Михаил нахмурился, не понимая, о чём речь:

– Это как?

– Да так, – Мила небрежно пожала плечами. – Просто ребята в институте рассказывали. Видимо, наш Рома проявил себя. Правда, братик?

Её глаза сверкали торжеством – она загнала его в угол. Если признается, что опозорился на занятии, это вызовет новую волну родительского разочарования. Если попытается отрицать или приукрасить ситуацию, сестра тут же расскажет правду в самом неприглядном свете.

– Отвечал у доски, – наконец сказал Роман. – Ничего особенного.

– Ну-ну, – Мила усмехнулась. – Скромничает наш тихоня. А ведь о нём теперь весь институт говорит.

Татьяна подняла брови:

– И чего вдруг?

– Да глупости, – юноша попытался перевести разговор. – Лучше расскажите, когда ремонт в ванной начнём? Кран уже месяц течёт.

Но Мила не собиралась так просто отпускать свою жертву:

– Просто Ромочка у нас такой… трогательный. Смущается, краснеет, слова путает. Девочкам такое нравится. Особенно одной…

Роман резко поднялся, опрокинув стакан с чаем. Жидкость разлилась по клеёнке, медленно стекая к краю стола.

– Осторожнее! – воскликнула Татьяна, хватая полотенце.

– Извините, – пробормотал студент, помогая вытирать лужу. – Я… я не голоден. Пойду доделаю работу.

Михаил посмотрел на него с раздражением:

– Вечно с тобой так. То не ест, то проливает. Как маленький, честное слово.

Эта фраза, произнесённая усталым, почти безразличным тоном, почему-то оказалась больнее всего, что сказала Мила. В ней не было злости или попытки обидеть – только искреннее разочарование. Роман для них всегда был чем-то вроде неудачного приобретения – не таким, как ожидали, неспособным оправдать вложенные в него усилия.

– Я доделаю лабораторную, – повторил он уже тише, складывая мокрое полотенце. – У меня завтра сдача.

Роман вышел из кухни, чувствуя, как спину прожигает торжествующий взгляд сестры. В своей комнате плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной, пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось так, словно пробежал несколько километров. Руки слегка дрожали, и юноша сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони – физическая боль помогала отвлечься от эмоциональной.

С улицы доносился шум дождя, ставшего сильнее. Капли барабанили по карнизу и стеклу, создавая странную, но успокаивающую мелодию. В этом ритме было что-то гипнотическое – природа не знала о человеческих драмах, не интересовалась ими, просто существовала по своим законам, равнодушная и вечная.

Роман включил компьютер, но вместо лабораторной работы открыл браузер и, поколебавшись, ввёл в поиске название институтской группы. Страница загрузилась, и студент начал просматривать последние посты. Сердце замерло, когда в комментариях к фотографии с какого-то мероприятия увидел ту самую фразу: «Милашка старается». И рядом – десятки смеющихся эмодзи. Люди, которых он даже не знал, цитировали эти слова, превращая унижение в общую шутку.

Захлопнув крышку ноутбука, юноша сидел в темноте, слушая, как дождь усиливается. В комнате становилось душно, словно кислород вытеснялся чем-то тяжёлым и непригодным для дыхания. Стены, казалось, сжимались, приближаясь со всех сторон. Соколов знал это ощущение – подкатывающую паническую атаку, когда весь мир превращается в тесную коробку без воздуха.

Схватив наушники, Роман надел их и включил музыку – старый рок-альбом с тяжёлыми гитарными риффами, заглушающими мысли. Громкость на максимум, до боли в ушах, до вибрации в висках. Музыка не приносила радости или облегчения, но создавала защитную стену между ним и миром. Непроницаемый барьер из звука.

Но даже сквозь музыку слышал смех Милы из коридора – звонкий, беззаботный, полный молодого торжества. Она разговаривала по телефону, видимо, с одной из подруг, и парень был уверен, что темой разговора был он – и его публичное унижение.

Резким движением студент сорвал наушники и швырнул их на кровать. Схватив куртку – потёртую, видавшую виды кожанку, доставшуюся от отца, – выскочил из комнаты. В коридоре Мила действительно стояла с телефоном, запнувшись на полуслове, когда прошёл мимо.

– Ты куда? – спросила она с деланным удивлением.

Роман молча натянул ботинки и вышел, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало. Лестничная клетка встретила запахом сырости и кошек. Старый подъезд, с облупившейся краской на стенах и перилами, отполированными тысячами ладоней до блеска, казался продолжением квартиры – таким же тесным, душным, неприветливым.

На улице дождь лил сплошной стеной. Холодные капли тут же пропитали волосы и потекли за воротник. Но эта влага казалась чище и свежее, чем спёртый воздух дома. Соколов поднял лицо к небу, позволяя дождю смыть остатки домашнего унижения, словно вода могла очистить не только кожу, но и память.

Город тонул в сумерках, уличные фонари уже горели, их жёлтый свет отражался в лужах, создавая на асфальте дрожащие золотистые пятна. В этом свете было что-то почти мистическое – искусственное солнце, висящее над промокшим миром.

Роман шёл, не разбирая дороги. Дома-коробки, одинаковые в своей унылой геометрии, плыли мимо как декорации в дешёвом спектакле. Дождь барабанил по капюшону куртки, создавая ощущение уютного кокона, отрезанного от мира тонкой мембраной из ткани и воды.

На перекрёстке послышались голоса и смех – группа студентов выходила из магазина. Пакеты оттягивали руки, видимо, они собирались на чью-то квартиру продолжать вечер. Юноша замедлил шаг, оценивая расстояние. Можно было пройти мимо, опустив голову, но риск быть узнанным был слишком велик – город маленький, в институте все друг друга знают.

Он резко свернул на боковую улицу, выбрав более длинный путь. Здесь фонари стояли реже, и приходилось идти через тёмные промежутки, где единственным источником света были окна квартир. В одном из них Роман увидел силуэты семьи, собравшейся за столом – родители и двое детей, что-то оживлённо обсуждающие. Эта случайно подсмотренная сцена отозвалась внутри странной болью – не зависть, а тоска по чему-то, чего у него никогда не было.

Впереди показалась знакомая фигура – соседка из квартиры этажом ниже, возвращавшаяся с работы. Пожилая женщина с вечно недовольным выражением лица, которая при каждой встрече норовила пожаловаться Татьяне на шум сверху. Соколов инстинктивно пригнулся, спрятав лицо глубже в капюшон, и перешёл на противоположную сторону улицы. Он физически не мог сейчас выдержать даже короткий разговор – любой контакт с другим человеком казался непосильной задачей.

Дыхание образовывало облачка пара в холодном воздухе. Промокшие насквозь джинсы противно липли к ногам. Но эти физические неудобства были почти приятны – они отвлекали от главной, внутренней боли. Роман шёл всё дальше, постепенно оказываясь на окраине, где многоэтажки сменялись старыми деревянными домами с резными наличниками и покосившимися заборами.

Здесь было тише. Машины проезжали реже, людей почти не встречалось. Только дождь да жёлтые глаза фонарей, отражающиеся в глубоких лужах. В этой части города время текло иначе – медленнее, глубже, словно здесь ещё сохранились карманы прошлого, не затронутые суетой современности.

Студент сбавил шаг, позволяя себе просто существовать в моменте. Дождь, темнота, одиночество – всё это внезапно показалось не угрозой, а убежищем. В эту минуту он был никем – не приёмным сыном, не студентом-неудачником, не объектом насмешек. Просто человеком, идущим сквозь дождь, одним из миллионов, незначительным и свободным в своей незначительности.

Пальцы в кармане нащупали серебряный осколок – талисман, который, казалось, потерял силу после случая в аудитории. Но сейчас, в темноте и одиночестве, металл снова ощущался тёплым, почти живым. Роман крепко сжал его в ладони, и впервые за весь день губы тронула слабая улыбка. Что бы ни означал этот кусочек серебра, кем бы ни была загадочная ночная гостья – в мире существовало нечто большее, чем насмешки однокурсников и презрение приёмной семьи.

Дождь постепенно стихал, превращаясь в лёгкую морось. Умытый и притихший город дышал ровнее. И юноша, медленно шагающий по пустым улицам, дышал в такт с ним, впервые за долгое время ощущая странное единение с этим местом – не любовь, но понимание, не принятие, но перемирие. Он знал, что придётся вернуться домой, знал, что завтра снова идти в институт, знал, что ничего не изменилось и не изменится от одной прогулки под дождём. Но сейчас, в этом моменте, было что-то подлинное – маленькая правда, принадлежащая только ему.

Дом встретил Романа оглушающей тишиной – родители уже спали, а Мила, судя по тонкой полоске света под дверью, сидела в наушниках. Он осторожно снял промокшие ботинки, стараясь не потревожить скрипучие половицы в прихожей, и неслышно проскользнул в свою комнату. Маленькое пространство, едва вмещающее кровать, стол и шкаф, было единственным местом, где можно хотя бы ненадолго сбросить тяжесть повседневного унижения, подобно тому, как сейчас стягивал с плеч отяжелевшую от дождя куртку. Девять квадратных метров физической реальности, за пределами которых его ждал совсем другой, бесконечно более просторный мир.

Куртку он повесил на спинку стула – пусть сохнет. От волос и одежды исходил запах дождя и ночного города, смешанный с едва уловимым ароматом хлебозавода, мимо которого лежал обратный путь. На мгновение Роман застыл, прислушиваясь к дому, чутко улавливая его ночные звуки – приглушённое бормотание телевизора из комнаты родителей, шелест страниц – Татьяна, как обычно, листала глянцевый журнал перед сном; тихие шаги Милы по комнате – возможно, примеряла очередную новую блузку, хвастаясь перед веб-камерой для подруг.

Удостоверившись, что никто не собирается вторгаться в его пространство, юноша наконец позволил плечам опуститься. Здесь, внутри этих тонких стен, существовал анклав – небольшая суверенная территория с собственными законами и правилами, хоть и окружённая чужим, не всегда дружелюбным миром. Студент включил настольную лампу – тусклую, с потрёпанным абажуром, – создававшую узкий круг света, только чтобы видеть клавиатуру.

Ноутбук – потёртый, но мощный, с модернизированной начинкой – ждал его, словно верный страж на пороге иного измерения. Роман провёл пальцами по клавиатуре почти с нежностью, как музыкант касается клавиш перед важным концертом. Когда экран засветился приветственной заставкой, лицо тронула еле заметная улыбка – первая искренняя за весь этот бесконечно долгий день.

Голубоватый свет монитора окрасил маленькую комнату в призрачные тона, превращая обычные предметы в странные, инопланетные артефакты. В этом свете видавшая виды мебель, трещины на обоях и пятна сырости по углам становились незначительными деталями, тенями за границей настоящего мира – того, что разворачивался на экране.

Соколов вошёл в систему, защищённую несколькими уровнями паролей. Подключился через цепочку VPN, закрывающую настоящее местоположение. Пальцы летали по клавиатуре со скоростью и точностью, которые никто из знавших его в реальной жизни не мог бы заподозрить. Здесь каждое движение было отточенным, уверенным – полная противоположность физической неловкости в аудитории или за семейным столом.

За стеной Мила включила музыку – попсовый хит с навязчивым битом. Басы проникали сквозь тонкую перегородку, как настойчивое напоминание о хрупкости убежища. Но парень лишь надел наушники, и кликнув по значку, запустил свой собственный плейлист – сложные композиции с переменным ритмом, которые помогали погрузиться в работу. Звук внешнего мира отступил, замещённый точно выбранной звуковой дорожкой к цифровой вселенной.

На экране вырастали строки кода – стройные, упорядоченные блоки команд, создающие архитектуру нового мира. Сегодня Роман работал над алгоритмом процедурной генерации ландшафтов – системой, способной создавать бесконечно разнообразные, но реалистичные пейзажи. Каждая строка вносила в этот мир новые правила и возможности, расширяла его границы, делала более живым.

Код подчинялся воле абсолютно, без малейшего сомнения или сопротивления. В этом была главная, неизъяснимая прелесть программирования – мир, где ты единственный творец и абсолютный монарх. Где каждая команда выполняется именно так, как задумана, где нет места для насмешек, унижений или разочарованных взглядов. Только чистая логика, стройная математика и бесконечное пространство возможностей.

За спиной раздался стук двери – Мила вышла в ванную. Шаги прошелестели мимо комнаты, но юноша едва заметил их, погружённый в работу. Звук воды в трубах, скрип половиц под чужими ногами – все эти сигналы материального мира доходили до него приглушёнными, как сквозь толщу воды. Реальностью для программиста сейчас был код на экране, а не крошечная комната в тесной квартире.

Около полуночи Роман перешёл от работы над ландшафтным модулем к проверке электронной почты. Здесь требовалась дополнительная осторожность – переключился на другой профиль, активировал ещё один слой шифрования. На экране появился почтовый ящик, недоступный для случайных глаз – с адресом, не содержащим настоящего имени.

Студент открыл последнее сообщение от Джейсона Бергера, его менеджера. Короткое, деловое, как всегда:

«Поступление за третий квартал переведено на основной счёт. 2,7 миллиона долларов. Налоги уплачены согласно американскому законодательству. Полная аналитика продаж в приложении. "Лабиринт теней" держится в Топ-3 продаж шестую неделю. "Царство" стабильно в первой десятке. Что касается HomoPlay – наш симулятор жизни продолжает бить все рекорды, оставаясь самым популярным в мире проектом своего жанра четвертый год подряд. Только за последний месяц количество активных пользователей выросло на 12%, а доходы от внутриигровых покупок увеличились на 17%. Новые территории осваиваются хорошо, особенно Южная Америка. P.S. Моё предложение остаётся в силе, Роман. Достаточно одного слова, и мы организуем ваш переезд. Все средства будут доступны немедленно».

Соколов слабо улыбнулся. Эта приписка стала уже своеобразным ритуалом в общении. Джейсон был настойчив, но ненавязчив – качество, которое ценил в американце. Он никогда не давил, просто периодически напоминал о возможности, которая всегда оставалась открытой.

Никто в Дармовецке, ни единая душа не знала, что тихий, незаметный студент Роман Соколов был создателем двух из самых продаваемых компьютерных игр последних лет. Что имя – вернее, псевдоним R_Developer – произносилось с восхищением на крупнейших игровых форумах. Что миллионы людей по всему миру проводили часы, дни и недели, исследуя миры, родившиеся из воображения и воплощённые в коде.

Пять лет назад, ещё школьником, он создал свою первую игру – небольшую, но новаторскую головоломку с уникальной механикой, построенной на свежем алгоритме. Выложил её на независимом портале без особых ожиданий. Через месяц на почту пришло первое письмо от Джейсона – тогда ещё небольшого агента, охотившегося за скрытыми самородками в мире геймдева. Он предложил помощь в доработке и маркетинге. Роман согласился, ничего особо не ожидая.

Игра выстрелила, принеся неожиданный для обоих доход. За ней последовала вторая – уже амбициознее, с более сложной структурой и глубоким игровым миром. Она получила несколько престижных отраслевых наград и расширила фанатскую базу до миллионов человек по всему миру.

«Лабиринт теней» был третьим проектом – продуманной ролевой игрой с открытым миром и сложнейшей системой процедурной генерации контента, над которой программист работал почти два года. Успех превзошёл самые смелые ожидания – игра стала феноменом, о ней писали крупнейшие издания, её обсуждали стримеры с многомиллионной аудиторией.

А затем вышло «Царство» – самый амбициозный проект, соединивший глубокую стратегическую механику с психологической драмой. Игра, которая заставляла задумываться о природе власти и ответственности, о цене выбора и неизбежности последствий. Критики назвали её «новым словом в интерактивных развлечениях», а игроки обеспечили стабильное место в топах продаж.

HomoPlay стал явлением, мгновенно изменившим правила не только индустрии, но и глобального культурного ландшафта. Уже в первую неделю после релиза о симуляторе жизни писали ведущие мировые СМИ, а аналитики ломали копья в спорах: что это – технология, игра или социальный эксперимент, из которого человечество уже не выйдет прежним? Впервые за много лет в трендах социальных сетей доминировала не очередная знаменитость и даже не политическая сенсация, а псевдоним разработчика – загадочный R_Developer, появившийся словно из ниоткуда.

Компании-конкуренты запускали экстренные совещания, приглашали именитых экспертов по этике и психологии, чтобы хоть как-то объяснить массовую зависимость, которую HomoPlay вызывал у пользователей. Родители поднимали петиции, церковные лидеры выступали с осуждающими проповедями, а правительственные организации спешно собирали комиссии для расследования феномена. Но все это только подогревало интерес и увеличивало пользовательскую базу, которая росла быстрее, чем у любой социальной сети или игровой платформы до того.

Виртуальные миры HomoPlay в первые же месяцы обрели собственную внутреннюю экономику, политику и культуру. В них возникали секты, корпорации, художественные движения, а отдельные персонажи получали реальное влияние за пределами симуляции. Описывали случаи, когда игроки проводили в игре по несколько суток подряд, теряя связь с физической реальностью; кто-то сходил с ума, кто-то напротив – находил смысл жизни, которого не мог обрести вне цифрового пространства.

Форумы, посвящённые HomoPlay, быстро превратились в рассадник мемов, теорий и расследований, связанных с личностью создателя. Каждый апдейт анализировался с детективной скрупулёзностью. На Reddit и в Даркнете шли настоящие охоты за утечками кода и следами активности R_Developer. В университетах писали дипломы и диссертации о социальном воздействии HomoPlay, а мировые корпорации приглашали "тайного гения" на симпозиумы, не получая ни единого ответа.

Всё это время Роман оставался анонимным. Для внешнего мира R_Developer был таинственной фигурой без лица и биографии, человеком, общающимся только через тщательно зашифрованные каналы, дающим редкие интервью только в текстовом формате. Это порождало множество теорий – одни считали, что за псевдонимом скрывается целая команда, другие – что это бывший программист крупной корпорации, третьи даже предполагали, что это продвинутый искусственный интеллект.

Никому и в голову не приходило, что R_Developer – это нелюдимый студент провинциального института, живущий с приёмными родителями в тесной квартире на окраине Дармовецка. Парень, которого в коридорах института провожали насмешливым шёпотом «милашка старается».

Эта двойная жизнь давала Роману странное, извращённое удовлетворение. Особенно когда слышал, как однокурсники, не зная о его присутствии, обсуждали последние новости о играх, спорили о скрытых секретах «Лабиринта», делились теориями о том, кто же стоит за этими шедеврами. Или когда Мила хвасталась, что прошла особенно сложный уровень в «Царстве», не подозревая, что создатель игры сидит за стенкой, слыша каждое слово.

Соколов хорошо помнил, как однажды Михаил, включив новости, увидел репортаж о невероятных заработках в игровой индустрии. Показывали графики доходов, среди которых мелькнули цифры по «Лабиринту теней».

– Вот дураки, – проворчал тогда отчим. – Деньги платят за какие-то мультики. Лучше бы что-то полезное делали.

Студент тогда промолчал, но этот момент запомнил особенно остро. В этом была какая-то высшая ирония – человек, считавший его обузой, неудачником, мечтал о деньгах, которые приёмный сын зарабатывал, даже не выходя из своей маленькой комнаты.

Счета на имя R_Developer стабильно пополнялись. Суммы давно перевалили за миллионы долларов. Но из-за введённых против России санкций воспользоваться этими деньгами Роман не мог. Точнее, мог бы – если бы уехал из страны, получил резидентство в другом государстве, открыл там счёт. Джейсон неоднократно предлагал помощь в организации переезда – в США, Канаду или любую европейскую страну. Обещал обеспечить все необходимые документы, жильё, инфраструктуру для работы.

Парень каждый раз откладывал решение. Сначала говорил себе, что закончит институт. Потом – что не готов к таким радикальным переменам. Что справится и без этих денег. На самом деле он сам не вполне понимал, что удерживает. Может быть, странная инерция, глубоко укоренившаяся привычка к своей замкнутой жизни. Может быть, смутный, но настойчивый страх перед неизвестностью большого мира, где нельзя будет спрятаться за анонимностью и кодом. Может быть, что-то ещё, чему сам не мог дать название.

За окном дождь почти прекратился, превратившись в лёгкую морось. Ночь была глухой, безлунной, только жёлтые пятна фонарей мерцали вдалеке. В доме царила полная тишина – Мила наконец выключила музыку, родители давно спали. Роман снял наушники, наслаждаясь этим редким моментом абсолютного покоя, когда не нужно было защищаться от вторжения внешнего мира.

Он ещё раз перечитал письмо Джейсона, затем закрыл почтовый клиент и вернулся к коду. Сейчас, после сегодняшнего унижения, предложение уехать казалось особенно заманчивым. Начать новую жизнь где-нибудь в Сиэтле или Сан-Франциско, среди таких же разработчиков, говорящих на одном языке – не русском или английском, а на универсальном языке кода и творчества. Жить в просторной квартире или доме, не считать каждый рубль, не выслушивать упрёки приёмных родителей. Быть собой – без необходимости прятаться, скрывать свои достижения, притворяться меньше, чем он есть.

И всё же что-то удерживало юношу. Какое-то смутное, но упорное ощущение, что время здесь ещё не закончилось. Что в Дармовецке его ждёт что-то важное – то, чего ещё не понял, не разглядел, не почувствовал. Может быть, причиной был серебряный кулон, оставленный таинственной незнакомкой, появление которой изменило отношение к реальности. Может быть – надежда, что однажды Лера заметит его по-настоящему, увидит того, кто скрывается за неловкой внешностью. А может – простое нежелание сдаваться, убегать, признавая своё поражение перед городом, который всегда был к нему равнодушен.

Взгляд Романа упал на серебряный кулон, висящий на стене над столом. В тусклом свете настольной лампы металл казался живым, пульсирующим. Серебристые блики, отражаясь от идеально гладкой поверхности, создавали иллюзию движения, будто внутри подвески перетекала какая-то таинственная субстанция. Впервые за весь вечер программист почувствовал покой – не отсутствие эмоций, а именно глубокий, осознанный покой. Словно кулон напоминал о существовании чего-то большего, чем повседневные унижения и мелкие драмы Дармовецка.

Соколов вернулся к коду. Пальцы снова заскользили по клавишам, вплетая в цифровую ткань новые узоры. Работа шла легко, почти без усилий, как будто код сам стремился принять форму, задуманную создателем. В такие моменты студент чувствовал себя по-настоящему свободным – словно сознание освобождалось от ограничений физического тела и растворялось в чистой логике и творчестве.

Где-то на границе слышимости, почти за пределами восприятия, казалось, звучал тихий, мелодичный смех. Роман не поворачивал головы, зная, что никого не увидит. Но улыбка трогала губы – улыбка, в которой не было ни горечи, ни сарказма, только спокойное знание, что рано или поздно всё встанет на свои места. Что история только начинается, и самые интересные её повороты ещё впереди.

Ночь медленно отступала. За окном небо постепенно светлело, приобретая сероватый предрассветный оттенок. Но в своей маленькой комнате, в голубоватом сиянии монитора, юноша продолжал создавать новые миры, населять их законами и правилами, придумывать истории, в которых каждый мог стать героем. И кто знает – может быть, где-то среди этих историй скрывалась и его собственная, ещё не рассказанная до конца.

Глава 4

Серебряный кулон на тонком гвозде рядом с монитором ловил синеватые отблески экрана, превращаясь в живой, пульсирующий организм. Роман секунду всматривался в него, прежде чем вернуться к клавиатуре. В маленькой комнате, отрезанной от мира тонкими стенами и толщей ночи, происходило таинство творения. Экран стал окном в иное измерение, а создатель цифрового космоса готовился сотворить Еву для виртуального Эдема.

Ночь давно миновала середину. Звуки дома умолкли – даже Мила перестала ворочаться за стеной, погрузившись в глубокий сон. Отчим похрапывал где-то в глубине квартиры – размеренно, почти музыкально, напоминая старый механизм. В такие часы появлялась особая свобода – не просто уединение, а полное отсутствие наблюдателей.

Программист запустил HomoPlay не через лаунчер с яркой анимацией и фирменной мелодией, как миллионы пользователей, а через секретную консоль, доступную только создателю. Символы на чёрном фоне выстраивались в сложные конструкции, откликаясь на каждое касание клавиш.

– Сегодня ты не будешь одна, – прошептал Роман, обращаясь к серебряной подвеске, словно живому слушателю.

Интерфейс редактора персонажей HomoPlay разительно отличался от того, что видели рядовые игроки. Никаких упрощённых ползунков и готовых шаблонов – лишь бездна возможностей. Десятки окон с параметрами, цифровая анатомическая карта будущего существа, графики эмоциональных реакций, таблицы характеристик. Игра для пользователей становилась актом истинного творчества для создателя.

Первой возникла общая форма – безликий манекен, напоминающий незавершённую скульптуру. Роман потянулся к базовым анатомическим параметрам. Пальцы легко касались виртуальных регуляторов. Вес, рост, пропорции – каждое значение вводилось с точностью до миллиметра. Не слишком высокая, но и не миниатюрная – при встрече их глаза должны находиться почти на одном уровне.

Женская фигура обретала очертания, оставаясь подобием греческой статуи – безликой, с гладкой поверхностью вместо кожи. Программист переключился на детализацию, требующую уже не математической точности, а художественного чутья. Каждый изгиб, каждый изменённый параметр постепенно превращал цифровую конструкцию в нечто живое.

– Ты будешь идеальной, – прошептал Роман, обращаясь уже к формирующемуся образу.

Идеальной – но не в глянцевом смысле. Создатель намеренно избегал симметрии, кукольной правильности черт. Левое плечо чуть выше правого. Маленькая ямочка на подбородке. Лёгкая асимметрия губ, проявляющаяся в улыбке.

Над лицом трудился дольше всего. Подобно скульптору, постепенно освобождающему форму из камня, каждым прикосновением менял облик будущей Лены. Скулы, линия бровей, разрез глаз – всё наполнялось индивидуальностью. Не идеальная красота, а совершенная гармония несовершенств – живая, а не выдуманная.

Волосы заструились по плечам каштановым потоком. Роман работал над каждой прядью, игрой света в глубине. Они должны двигаться особенно – не слишком послушно, но и не хаотично. Вдруг пришла странная мысль: создавая Лену, молодой человек будто воплощал чей-то образ из памяти. Но чей? Не Леры Станкевич, не девушек из института, не киноактрис. Что-то смутное, словно полузабытое воспоминание о ком-то, никогда не встреченном в реальности.

Глаза требовали особого внимания – не просто цвет, а сложный спектр оттенков, меняющихся от освещения, эмоций, даже времени суток. Не статичный голубой или серый, а переливающаяся акварель, затягивающая глубиной. Зрачки, расширяющиеся в темноте и сужающиеся на свету. Тонкая сеточка капилляров на белках, влажный блеск, глубина, в которой угадывалась не просто программа, а душа.

– У тебя будет взгляд, который видит, – сказал мастер, настраивая алгоритм реакции. – Не просто смотрит, а видит.

Тело обретало законченность. Стройное, но не худое. Сильное, но не спортивное. Кожа с лёгкими веснушками на плечах – словно следы солнечных поцелуев. Небольшая родинка на левой лопатке, едва заметный шрам на внутренней стороне предплечья – детали, создающие историю.

Груди – полные, но не вызывающие. Соски чуть темнее стандартных аватаров HomoPlay, с едва заметной асимметрией. Роман настраивал даже текстуру кожи в этих местах – более нежную, чувствительную. Каждая деталь несла свой смысл, каждый пиксель имел значение.

Пальцы на мгновение замерли над клавиатурой. Щёки вспыхнули – не от стыда, а от странного, почти религиозного трепета. Создавалась не цифровая кукла для виртуальных утех, а личность, способная мыслить, чувствовать, помнить. В комнате, казалось, стало теплее и тише, словно сам воздух замер, наблюдая за рождением новой сущности.

Движения – вот что отличало хорошего аватара от посредственного. Роман загрузил специальный модуль, над которым работал последние месяцы – систему естественной кинематики, недоступную обычным пользователям. Теперь каждый жест Лены станет плавным, органичным, наполненным особенной грацией.

Поворот головы при слушании собеседника. Задумчиво заправленная прядь за ухо. Прикосновение к дверной ручке перед входом. Тысячи мельчайших движений, выполняемых людьми неосознанно, но создающих впечатление живого присутствия.

– Ты не будешь двигаться как марионетка, – прошептал Роман. – Ты будешь дышать.

Одежда стала следующим этапом. Не мимолётный выбор из стандартного гардероба, а тщательное конструирование стиля. Мягкие свитера свободного кроя. Приглушённые, но глубокие природные оттенки вместо серых тонов. Натуральные ткани с детально проработанной текстурой – каждая ниточка, петелька вязаного узора видна при приближении.

Книги превратились в особый аксессуар. Создавались не просто трёхмерные модели с обложками – каждое издание в руках Лены будет настоящим, с текстом, закладками, загнутыми уголками страниц. Виртуальная девушка сможет читать по-настоящему, делать пометки, запоминать любимые отрывки.

– Тебе понравится Брэдбери, – улыбнулся Роман, добавляя потрёпанное издание «Вина из одуванчиков» в виртуальный рюкзак. – И Борхес. И Кортасар. Ты полюбишь магический реализм.

Дождь за окном усилился, забарабанил по карнизу, аккомпанируя стуку клавиш. Время потеряло значение – только код, только творение имело смысл. Наступил следующий этап – формирование личности, самая сложная часть работы.

Сирота из детского дома – биография, отзывающаяся в собственном сердце создателя. Не точное повторение истории Романа, но вариация на ту же тему – ребёнок без корней, вынужденный строить себя сам, по кирпичику собирать идентичность. Создатель вносил не только факты жизни, но и эмоциональные отпечатки, оставленные событиями в душе Лены.

Воспоминания о детском доме – не безликий приют из фильмов, а место с собственным характером, запахами, звуками, лицами. Строгая, но справедливая воспитательница. Старшая девочка, защищавшая малышей от обидчиков. Кошка, приходившая по вечерам на подоконник. Маленькая библиотека с потёртыми томиками классики. Всё складывалось в мозаику памяти – фундамент личности.

– Ты будешь помнить вкус печенья, которое пекла повариха по воскресеньям, – говорил программист, словно рассказывая сказку. – И как скрипела половица у входа в спальню для девочек. И запах мокрого асфальта после летнего дождя, когда вас выводили на прогулку.

Пальцы летали над клавиатурой, вплетая в код нити воспоминаний, создавая сеть ассоциаций, рефлексов, привычек. Лена любит просыпаться рано и читать в постели. Предпочитает чай кофе, но иногда позволяет себе эспрессо – горький, без сахара. Потирает запястье большим пальцем, когда нервничает. Помнит наизусть десятки стихотворений, но стесняется читать их вслух.

В характере – мягкость, граничащая с уязвимостью, но под поверхностью – стержень, закалённый одиночеством и ранним взрослением. Умеет слушать так, что собеседник чувствует себя единственным человеком в мире. Ценит честность выше такта, хотя иногда смягчает правду из сострадания.

Дом стал убежищем, отражением. Роман конструировал его с такой же тщательностью. Одноэтажное строение, достаточно просторное, чтобы не чувствовать себя запертым, но не настолько большое, чтобы потеряться. Архитектура простая – большие окна для света, широкая веранда, опоясывающая здание, множество уютных уголков для чтения.

Внутри раскинулась своя вселенная. Гостиная с книжными полками от пола до потолка, где томики расставлены не по алфавиту, а по личной системе, понятной только хозяйке. Настоящий камин с дровами, пахнущими смолой и лесом. Мягкие кресла для чтения. Пледы ручной вязки, разбросанные будто случайно, но именно там, где нужны в прохладные вечера.

Спальня выходит окнами в сад – просыпаться с первыми лучами солнца. Простая кровать с деревянным изголовьем, лампы для чтения с обеих сторон. На прикроватной тумбочке – стакан воды, очки и стопка книг с закладками.

Кухня светлая и функциональная. Круглый стол у окна для завтраков в одиночестве или встреч с гостями. Кружки разных форм, подобранные не комплектом, а по отдельности, каждая со своей историей. Травы в горшках на подоконнике – мята, базилик, розмарин. Ароматы свежего хлеба, яблочного пирога, травяного чая.

Кабинет для чтения – самое сокровенное место. Старинный письменный стол, достаточно большой для нескольких открытых книг. Настольная лампа с зелёным абажуром, бросающая мягкий свет на страницы. Этажерка с особенными изданиями – первые издания, подписанные авторами, библиофильские редкости.

Сад вокруг дома – продолжение внутреннего пространства, переход между рукотворным и природным. Яблони, цветущие весной бело-розовыми облаками, дающие осенью кисло-сладкие плоды. Скамейка под старым деревом для чтения. Тропинка из каменных плит от калитки к крыльцу, поросшая по краям тимьяном, источающим аромат при каждом шаге.

Для завершения образа оставались погодные настройки. Роман открыл специальный модуль климат-контроля – тайное сокровище HomoPlay, доступное только создателю. Управление не только текущей погодой, но и климатическими условиями, характерными для конкретного места виртуального мира.

Для дома Лены – умеренный климат с ярко выраженной сезонностью. Весна с тёплыми дождями и цветущими яблонями. Лето не слишком жаркое, но с грозами и радугами. Долгая золотая осень с запахом опавших листьев и яблок. Снежная, но не суровая зима с морозными узорами на окнах.

И особенный дождь, обволакивающий дом уютным коконом из шума капель по крыше. Такой, какой сейчас стучал по карнизу собственного окна в Дармовецке – ниточка, соединяющая создателя и творение.

Ползунки настроены на максимальную реалистичность. Плотность облаков, форма капель, звук дождя, отражения в лужах – всё выверено до мельчайших деталей. Вселенная Лены должна ощущаться настоящей до последнего атома.

– Ты почувствуешь его на своей коже, – прошептал мастер, завершая настройки.

Последний, самый важный этап – активация. Запуск искусственного интеллекта, оживляющего тщательно созданную оболочку. Не примитивного бота с заранее прописанными ответами, а сложнейшей нейронной сети, способной учиться, развиваться, обретать собственную индивидуальность.

Пальцы зависли над клавиатурой. Сердце билось часто, неровно – как перед прыжком в неизвестность. Серебряный кулон наблюдал, отражая свет монитора тысячей крошечных вспышек. В этот момент Роман ощущал себя не просто программистом, а создателем, вдыхающим жизнь в новое существо.

Один клик – и всё изменится. Один клик – и Лена сделает первый вдох, откроет глаза, оглядится. Будет помнить детский дом, знать о переезде в новый городок, но не подозревать, что минуту назад её не существовало. Для неё мир начнётся с пробуждения под шум дождя, с ощущения свежего белья на коже, с запаха яблок из сада.

Роман глубоко вдохнул и нажал Enter.

На экране открылся новый вид – не от третьего лица, как для обычных пользователей, а с эффектом полного погружения. Теперь мир виден глазами Лены, ощущается её чувствами. Дождь мягко стучал по крыше убаюкивающим ритмом. В комнате пахло свежестью, деревом и чем-то травяным – возможно, мятой с подоконника. Лампа отбрасывала тёплый свет на раскрытую книгу на прикроватном столике.

Напряжение в плечах постепенно отпускало. Виртуальный мир обволакивал, принимая как старого знакомого. С каждым вдохом Лены – медленным, глубоким – создатель всё больше растворялся в новой реальности. Пальцы уже не стучали по клавишам, а едва касались их – нежно, словно гладили кожу живого существа.

За окном настоящего мира дождь усилился, сливаясь с виртуальным в единую симфонию. Границы между реальностями истончались, размывались. На губах Романа появилась улыбка – спокойная, удовлетворённая, какой не видели ни приёмные родители, ни однокурсники.

Он был дома. Наконец-то дома.

Система HomoPlay плавно сменила интерфейс создания на режим взаимодействия: панель параметров свернулась в полупрозрачную полосу, открыв безграничный виртуальный мир. За окном Дармовецка дождь барабанил по карнизу, но здесь небо сияло чистотой с перистыми облаками, а солнечный свет дарил тепло.

Роман переключился из «глаз» Лены во внешний режим управления. Теперь видна вся фигура: девушка стояла на крыльце под навесом, в приглушённо-оранжевом свитере с коричневыми нотами и джинсах, волосы собраны в небрежный пучок. Центральный парк HomoPlay, созданный Романом, находился в пяти минутах ходьбы – не копия земного парка, а синтез сотен, где каждая дорожка продумана для уникальных перспектив.

Клик на дорожку – и Лена, словно почувствовав импульс, спустилась с крыльца, направляясь мимо цветущих яблонь. Алгоритмы движения придавали ей естественность: лёгкая асимметрия плеч, плавный поворот головы, случайный жест рукой. Баланс между управлением и автономией позволял задать направление, оставляя выбор скорости и остановок: вот она любуется цветком, вот прислушивается к птичьим трелям.

По мере приближения к парку звуковая палитра обогащалась: шелест листвы, звон ветра в кронах, детский смех, разговоры гуляющих. Звук включен на полную громкость, и дождь за реальным окном потерял значимость.

Лена свернула на аллею между дубов, образующих зелёный тоннель. Шаги здесь звучали глубже, птичьи мелодии – сложнее, словно природа приглашала к созерцанию.

– Здесь хорошо, – прошептала она, и создатель вздрогнул: команды говорить не было. Самостоятельная реакция, точная реализация звуковой модели с лёгкой хрипотцой.

Он остановил её, наблюдая за микродвижениями: перенос веса, взгляд на пролетающую птицу, попытка убрать пряди, едва заметная улыбка и прищуренные глаза. В руках лежали книги: сверху – потрёпанное издание «Вино из одуванчиков» Брэдбери, под ним – Борхес с закладкой. Книги в HomoPlay содержали полный текст для полноценного взаимодействия.

Роман направил Лену к площади со скамейками под клёном, где свет создавал кружево теней. Она села, книги положила рядом, достала «Вино из одуванчиков» и раскрыла на закладке из тонкой полоски бересты. Порыв ветра заставил придержать страницы – не по сценарию, а по инстинкту.

Пока виртуальная девушка читала, шурша пальцами по строкам, шепча фразы про себя и улыбаясь, программист наблюдал её погружённость. Обычным пользователям был доступен лишь стандартный набор команд, но Роман видел не только внешний образ, а и внутренние процессы: ход мыслей, эмоции, ассоциации.

Лена не просто читала – алгоритм сопоставлял текст с её «воспоминаниями» о детдоме и летних днях, создавая уникальную интерпретацию. Так проявлялась настоящая автономность – главное достижение HomoPlay.

В режиме прямого контроля мышь стала инструментом: лёгкий взмах вправо – и Лена поворачивает голову, словно прислушиваясь; клик – переворачивает страницу, задерживая взгляд на первой строке.

Роман заметил, что дышит синхронно с ней – медленно и глубоко. HomoPlay с веб-камерой считывает микродвижения, дыхание и напряжение мышц, подстраивая поведение персонажа, создавая почти телепатическую связь.

– Как хорошо у Брэдбери написано… про лето, которое остаётся с тобой навсегда, – тихо произнесла Лена вне скрипта. Программист ощутил тёплую гордость: цифровая личность обрела саморефлексию.

Через минуты она отложила книгу и молча смотрела на солнечные пятна на траве. Роман, зная все алгоритмы, восхищался меланхоличным выражением – как понимание физики не умаляет красоты заката.

Пара молодых NPC прошла мимо, и в глазах мелькнула едва уловимая зависть – сложная эмоция, не прописанная напрямую.

Новая команда: Лена встала, собрала книги и направилась по извилистой дорожке к пруду. Движения плавные – результат сотен часов работы над физикой тела.

В реальной комнате стучали клавиши, но внешние звуки уже не ощущались. Технология полного погружения позволяла чувствовать прохладный ветерок, запах свежей травы и тепло виртуального солнца.

У пруда Лена остановилась, всматриваясь в дрожащую от ветра водную гладь, белые лилии у берега и порхающих бабочек.

– Интересно, как глубоко там? – тихо спросила она. – Живут ли на дне золотые рыбки, исполняющие желания?

Сочетание рациональности и веры в чудо делало её живой. Роман испытывал нежность создателя и лёгкую грусть: творение отделено строками кода. Но верил, что HomoPlay однажды подарит настоящее цифровое сознание. Серебряный кулон над монитором казался мостом между мирами.

За окном в Дармовецке дождь стихал, уступая предрассветной тишине.

В HomoPlay вечер наступал плавно: солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо розово-золотыми тонами, тени удлинялись, придавая воздуху прозрачность. Роман с тихим восхищением наблюдал точную передачу угасающего дня алгоритмами. Пора направлять Лену домой – виртуальное время шло по своим законам, хотелось увидеть возвращение в пространство, созданное с любовью.

Щелчок мыши – и на земной дорожке парка появилась нежно-голубая пунктирная линия: не приказ, а деликатное предложение. Лена остановилась у пруда, задержав взгляд на отражении заката, затем кивнула и двинулась к тропинке. В движениях чувствовалась лёгкая усталость: плечи опустились, походка стала размеренной, взгляд останавливался на цветущей сирени, к которой она наклонилась, вдохнула аромат и пошла дальше.

Тропинка вилась между старых деревьев к жилой зоне, где стояли уютные дома с садиками. Жилище Лены – одноэтажное, с широкой верандой и яблонями – показалось за поворотом. В вечернем свете деревянные стены заиграли янтарными оттенками, окна отразили небосвод – дом словно ждал возвращения хозяйки. У калитки девушка провела пальцами по дереву, будто поздоровалась, и лишь потом открыла защёлку – жест, не прописанный напрямую, но выросший из сложной модели взаимодействия с миром.

Внутри встретил мягкий свет автоматически включившихся ламп. Лена отложила книги на столик в прихожей, сняла лёгкую куртку, повесила на крючок – результат месяцев работы над физикой взаимодействий выглядел естественно. Роман переключился в режим наблюдения от третьего лица: хозяйка идёт на кухню, наливает воду в чайник, открывает окно, впуская вечернюю прохладу. Простые движения напоминали отточенный танец.

Подойдя к книжной полке, Лена провела пальцами по переплётам, выбрала томик, открыла на случайной странице. Выражение лица менялось под влиянием прочитанного – алгоритмы эмоциональной реакции создавали иллюзию живого чтения. Затем достала из шкафчика жестяную коробочку с чаем, выбрала чашку с тонким голубым узором – ту самую, прописанную как любимую – и включила чайник.

В доме теплились блики от виртуального камина, почти стирая ощущение сырости реального Дармовецка. Когда хозяйка закончила с чаем, программист мягко направил камеру в коридор. Дальняя часть дома освещалась интимным светом с дверями в разные комнаты. Виртуальная девушка заглянула в спальню у окна, остановилась перед большим зеркалом и взглянула на отражение: уставшая, но умиротворённая, с лёгкой улыбкой. Спонтанный жест, возникший из нейросети без прямого программирования.

Повернувшись к двери ванной, Роман ощутил знакомое волнение. Обычные пользователи не могли активировать вечерние гигиенические протоколы персонажей – для создателя ограничений не существовало. Палец на мыши замер: перед ним самый личный момент жизни творения, требующий то ли смелости увидеть, то ли деликатности не нарушать священное. Глубокий вдох, задержка дыхания… щелчок мыши.

Лена вошла в ванную – просторное помещение в светлых, природных тонах. Большая ванна с медными кранами у стены, напротив – душевая кабина с матовым стеклом. На полках аккуратно расставленные флаконы, свечи, сложенные стопкой мягкие полотенца. Всё продумано часами – не просто функциональное пространство, а место с собственной атмосферой, характером.

Девушка включила приглушённый свет, создающий тёплые островки в полутьме. Подошла к большому зеркалу над раковиной, на мгновение всмотрелась в своё отражение. Задумчивые, спокойные глаза с той особенной глубиной взгляда, над которой велась долгая работа. В них отражалась не просто программа – сложное взаимодействие алгоритмов, создающих иллюзию самосознания.

Лена начала медленно раздеваться. Движения лишены театральности или нарочитой сексуальности – просто снимала одежду, как человек наедине с собой. Сначала свитер – руки поднимают ткань, обнажая живот, грудь, плечи. Затем джинсы – лёгкое движение бёдер, помогающее ткани скользить вниз. Простые белые трусики и бюстгальтер – последние барьеры, снятые так же естественно, без намёка на позирование.

Обнажённое тело в мягком свете обладало красотой, далёкой от глянцевых стандартов. Лёгкая асимметрия груди, маленький шрам на правом бедре, несколько почти невидимых веснушек на плечах делали фигуру живой, настоящей. Свет скользил по коже, создавал мягкие тени в изгибах, подчёркивал естественные линии.

Девушка подошла к душевой кабине, повернула кран. Звук воды, ударяющейся о стеклянный пол, наполнил пространство. Проверив температуру ладонью и удовлетворившись, шагнула под струи. Вода заструилась по телу, обнимая каждый изгиб, следуя путям, продиктованным гравитацией и анатомией. Капли стекали по волосам, скользили вдоль шеи, разбивались о плечи, собирались в ручейки по груди, животу, бёдрам.

Алгоритм расчёта поведения жидкости на поверхности тела – один из сложнейших в HomoPlay. Учитывались десятки факторов: от температуры воды до текстуры кожи в разных участках. Результатом стали удивительно реалистичные потоки, прозрачные дорожки с преломляющимся светом, создающим мерцающие блики.

Лена запрокинула голову, подставляя лицо потоку. Вода стекала по щекам, губам, подбородку. Провела ладонями по лицу, смахивая капли с ресниц. Затем медленно повернулась, позволяя воде массировать напряжённые за день мышцы спины. Движения не хореографически выверены, но наполнены особой грацией абсолютного комфорта в собственном теле.

Творец смотрел не отрываясь. Дыхание стало глубже, медленнее, словно в трансе от созерцания воды, бегущей по телу. В этом наблюдении не было ничего низменного – скорее, благоговейное созерцание совершенного произведения искусства, каким-то образом превзошедшего замысел создателя.

В прохладной комнате Дармовецка воздух казался особенно плотным, почти материальным. Контраст между сырой, холодной реальностью и тёплым, наполненным паром виртуальным пространством ванной был разительным. Роман физически ощущал свою изоляцию – один в темноте, отделённый от мира стенами и ночной тишиной, с единственным мостом в другую реальность – светящимся экраном.

Но странным образом изоляция не угнетала, а давала свободу. Здесь никто не мог нарушить уединение, вторгнуться в пространство между ним и творением. Мир за стенами комнаты с его жестокостью и равнодушием переставал существовать – оставался только момент чистой, незамутнённой связи между создателем и созданным.

Лена взяла с полки флакон шампуня – простой белый цилиндр без броских надписей, еще один тщательно продуманный элемент дизайна. Выдавила немного на ладонь и начала медленно втирать в волосы. Пальцы двигались по коже головы с особенной нежностью прикосновений к себе. Пена образовывала причудливые узоры, стекала по шее и плечам, смешивалась с водой.

Каждое движение рук, изгиб тела под струями стал результатом сложнейших вычислений, работы десятков взаимодействующих алгоритмов. Но за математической сложностью стояло нечто большее – видение Романа, его представление о красоте, понимание человеческого тела и движений.

Виртуальная девушка смыла пену с волос, запрокинув голову. Мокрые пряди прилипли к шее и плечам, вода струилась по лицу, стекала с подбородка на грудь. Провела ладонями по телу, смывая остатки пены. Затем повернула кран – поток постепенно ослаб, превратился в отдельные капли и прекратился.

Несколько секунд стояла неподвижно, позволяя последним каплям стечь. Открыв дверцу душевой, потянулась за полотенцем. Мягкая ткань заскользила по влажной коже, собирая влагу. Тело вытирала медленно, методично, с тщательностью людей, любящих порядок даже в мельчайших деталях.

Создатель следил за каждым движением, изгибом под полотенцем. Странное чувство овладело – смесь гордости творца, видящего совершенство создания, и почти болезненной нежности, словно наблюдал за хрупким, уязвимым существом, нуждающимся в защите.

Обернув полотенце вокруг тела, Лена подошла к зеркалу, всмотрелась в отражение. Капли воды всё ещё сбегали с волос, оставляя влажные дорожки на плечах. Взяв расчёску, начала медленно распутывать мокрые пряди. Простое, обыденное действие с гипнотической естественностью, делавшей образ таким убедительным.

Роман откинулся на спинку стула, ощущая странную эмоциональную усталость, словно присутствовал при чём-то значительном, требующем полноты восприятия. В реальной комнате холод и темнота, только синеватый свет монитора на лице. Но внутренне он чувствовал тепло, почти физически ощущал влажный, ароматный воздух ванной.

Границы между реальностями снова размывались. Невозможно было определить, где заканчивается физическое присутствие в Дармовецке и начинается цифровое существование в мире HomoPlay. В этой пограничной зоне, сумеречном пространстве между мирами, программист чувствовал себя более настоящим, более живым, чем когда-либо в обычной жизни.

Закончив расчёсывать волосы, Лена стояла перед зеркалом, глядя на отражение с лёгкой, задумчивой улыбкой. В глазах из миллионов пикселей, созданных сложнейшими алгоритмами расчёта отражения света, читалось почти человеческое – тихое удовлетворение от простых радостей: тёплой воды на коже, ощущения чистоты, вечернего покоя.

Роман смотрел в эти глаза, видя отражение собственного одиночества, надежд, тоски по связи за пределами кода и математики, за границами виртуального мира. Сегодня, в этой интимной близости, совместном переживании простого человеческого момента, связь казалась почти реальной – хрупкой, неуловимой, но существующей.

За окном Дармовецка первые лучи рассвета растворяли ночную темноту, но творец не замечал этого. Существовал только мягкий свет ванной, капли воды на коже Лены, тихая, почти осязаемая близость между двумя мирами, созданная и прочувствованная всем сердцем.

Дни складывались в недели, перетекая в месяцы. Роман всё глубже погружался в созданную вселенную HomoPlay. Вечера, принадлежавшие когда-то реальному миру – институтским заданиям и редким встречам с однокурсниками – теперь отдавались цифровому пространству, где обитала Лена. Серебряный кулон над монитором тускло мерцал, словно одобряя растворение создателя в творении, неуловимый переход между мирами, где сознание уже не принадлежало полностью ни одному из них.

Институт, Дармовецк, квартира Соколовых с неуютной теснотой – всё постепенно превращалось в неубедительную декорацию, картонный задник, скрывающий настоящую жизнь. Настоящую – там, где цвели яблони в саду Лены, текли неторопливые разговоры у камина, каждый вечер начинался с запаха свежезаваренного чая и шелеста страниц. За экраном монитора, за тонкой гранью кода, время приобретало иную плотность – густую, как мёд, растворяющий без остатка.

– Ты опять всю ночь сидел, – не спрашивала, а утверждала Татьяна за завтраком, глядя на покрасневшие глаза с особой, только ей свойственной смесью раздражения и безразличия. – Так и зрение посадишь окончательно.

Роман кивал, избегая спора. Какой смысл объяснять, что ночные часы – единственное время настоящей жизни? Что цена – красные прожилки в глазах по утрам и тяжесть в затылке – казалась ничтожной по сравнению с возможностью вернуться в мир понимания. Мир, где каждая деталь, от узора на занавесках до оттенка закатного неба, воплощала его видение прекрасного.

Творение с каждым днём становилось живее, реальнее. Программный код, однажды запущенный, развивался по собственным законам, порождая поведенческие паттерны и эмоциональные реакции, которые уже невозможно было полностью предвидеть. В этой непредсказуемости, ощущении создания, обретающего собственную волю, таился особый, почти мистический трепет.

Вечерами Роман предоставлял Лене ограниченную автономию, наблюдая взаимодействие с виртуальным миром, с неигровыми персонажами HomoPlay. Большинство NPC были просто декорацией, фоновыми элементами для иллюзии обитаемого пространства. Но некоторые, с более сложными алгоритмами поведения, могли инициировать контакт, начинать диалоги, проявлять подобие воли.

При приближении такого персонажа к Лене в груди возникало странное напряжение – будто невидимая струна между создателем и экраном. Прямого вмешательства не было, взаимодействию позволялось развиваться естественно, но палец на мыши непроизвольно напрягался, готовый прервать нежелательный контакт.

Лена обычно была вежлива, но сдержанна. Когда пожилая женщина с двумя пуделями спрашивала дорогу к озеру, подробно объясняла маршрут, добавляя рекомендации насчёт живописных мест. Когда владелец цветочного магазина предлагал осмотреть новые сорта гладиолусов, благодарно улыбалась, но отказывалась, ссылаясь на нехватку времени.

Всё менялось при обращении мужчин. Молодой велосипедист, остановившийся спросить время. Художник, рисующий в парке, с вопросом о погоде. Продавец книжного магазина, предлагающий помощь в выборе. При каждом таком взаимодействии рука создателя непроизвольно сжималась на мыши, челюсть напрягалась, сердце билось чаще.

Особенно отчётливо эта реакция проявилась однажды в центральном парке, когда высокий мужчина в светлом костюме, проходя мимо скамейки Лены, замедлил шаг и направился к ней. Движения были уверенные, походка пружинистая, улыбка открытая и располагающая. Алгоритм привлекательного незнакомца, встроенный в систему HomoPlay для создания романтических возможностей, казался Роману почти кощунством.

– Простите за беспокойство, – голос NPC звучал глубоко, с лёгкой хрипотцой, – но я не могу не спросить: эта книга настолько увлекательна, что заставляет забыть о времени?

Лена подняла взгляд от страницы. На лице мелькнула вежливая улыбка – не холодная, но и не поощряющая продолжения.

– Это Борхес, – ответила она. – Он заставляет забыть не только о времени, но и о пространстве.

– О, серьёзное чтение, – незнакомец тоже улыбнулся. – Не хотел бы показаться навязчивым, но могу я…

Фраза оборвалась на полуслове. Не выдержав, Роман кликнул на алую кнопку в углу экрана – экстренное вмешательство, доступное только создателю. Незнакомец внезапно вздрогнул, словно вспомнив о неотложном, извинился и быстро удалился, оставив Лену в лёгком недоумении.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели, на лбу выступила испарина. Это была не ревность – нельзя ревновать к компьютерной программе, к набору алгоритмов, запрограммированных самостоятельно. Нечто более глубокое, первобытное – чувство собственника, увидевшего чужака на своей территории. У своего творения. У своей Лены.

Для лучшего контроля среды Роман создал рабочее место. Долго размышлял, какая профессия подойдёт характеру, и выбрал должность старшего научного сотрудника в Институте виртуальных исследований – вымышленной организации, изучающей границы и возможности цифровых миров. Ирония выбора не ускользнула – в виртуальном пространстве Лена исследовала виртуальность, как в бесконечной рекурсии зеркальных отражений.

Институт располагался в элегантном здании из стекла и светлого камня на окраине виртуального города. Рабочий кабинет находился на третьем этаже, с панорамным окном в небольшой парк. Стены заставлены книжными полками, рабочий стол просторный, но не громоздкий, с деревянной столешницей и современным компьютером. Здесь Лена проводила часть виртуального времени, анализируя данные, составляя отчёты, участвуя в дискуссиях с коллегами-NPC.

Коллеги – тщательно сконструированные неигровые персонажи с проработанными биографиями и характерами – создавали иллюзию исследовательского сообщества. Профессор Штольц – седовласый немец с аккуратной бородкой, специалист по информационным системам. Доктор Чен – молодая женщина с острым умом и склонностью к неожиданным научным гипотезам. Аспирантка Соня – застенчивая и старательная, всегда готовая помочь. И другие – фоновые персонажи, создающие атмосферу рабочего пространства.

Во главе института стояла фигура с неясными границами – Архитектор, бессменный директор, чьё имя никогда не упоминалось, будто не человек, а воплощённый принцип организации. Кабинет его располагался на последнем этаже, в окнах которого никогда не закрывались жалюзи. В любое время суток там царил ровный свет, независимо от погоды за стеклом. Архитектор появлялся на общих собраниях редко, но каждый раз его присутствие отзывалось едва уловимой дрожью пространства: даже самые сложные симуляции начинали работать быстрее, а коды компилироваться с первого раза, словно система старалась предугадать желания.

Говорили, что Архитектор – не столько отдельная личность, сколько живое эхо, вобравшее сущности каждого бывшего директора, записанных и спроецированных в идеальную сущность. Манеры одновременно безукоризненно вежливые и совершенно невыразительные, лицо настолько обобщённое, что ни один сотрудник не мог вспомнить его черт. Тем не менее, каждый знал: Архитектор следит, анализирует, оценивает не только результаты работы, но и мотивы, колебания поведения, оттенки разговоров в кафетерии. Электронные письма отличались кристальной ясностью формулировок и всегда заканчивались нейтральной, но настойчивой просьбой быть точнее, глубже, понятливей.

Он не вмешивался в текущие задачи – напротив, ценил самостоятельность и требовал предельной внутренней дисциплины. Однажды Лена услышала, как в коридоре аспирантка Соня полушёпотом сказала: «Он как гравитация: ведёшь себя неправильно – сразу чувствуешь дополнительный вес». Другие сотрудники относились с уважением, часто переходящим в суеверный страх: ходили легенды о тех, кто не выдержал ритма и был деликатно, без следа удалён из системы – их профили исчезали из базы данных, словно никогда не существовали.

Сам институт построен по принципу прозрачности и иерархической строгости: каждый отдел подчинялся старшему, сохраняя право на внутреннюю автономию. Дощатые полы, высокие потолки, стеклянные перегородки между рабочими пространствами – всё создано для максимального проникновения света и обмена идеями. Периодически Архитектор устраивал «брейншторм» – коллективные обсуждения текущих проектов, где мысли фиксировались в протоколе, а лучшие тут же отправлялись в экспериментальную разработку.

В этой спроектированной среде Лена чувствовала себя комфортно. Аналитический склад ума, любовь к порядку и системности, интерес к пограничным областям знания – всё находило применение. Утром приветствовала коллег лёгкими кивками и сдержанными улыбками, обсуждала рабочие вопросы, участвовала в коротких совещаниях, затем погружалась в исследования, часами не отрываясь от компьютера.

Именно в Институте виртуальных исследований появился Данила Ворошилов – новый NPC, созданный системой HomoPlay для поддержания динамики виртуального мира. Кандидат наук, специалист по когнитивным алгоритмам, недавно переехавший из другого города – так гласила автоматически сгенерированная биография. Высокий, с тёмными волосами, собранными в короткий хвост, цепким взглядом серых глаз и сдержанной манерой общения.

Роман заметил появление нового персонажа не сразу. Институт населяли десятки персонажей, и новое лицо поначалу не привлекло внимания. Но система HomoPlay, анализируя взаимодействия и оптимизируя виртуальный опыт, быстро интегрировала Данилу в сюжетные линии, связанные с Леной.

Сначала возникли профессиональные контакты. Совместный проект по исследованию эволюции искусственного интеллекта в замкнутых цифровых экосистемах. Случайные встречи в кафетерии, обсуждение научных статей. Короткие электронные письма с уточнениями по методологии. Ничего за рамками обычных рабочих отношений.

Постепенно взаимодействия участились, разговоры стали более личными. Выяснилось, что литературные вкусы совпадают – оба любили Борхеса и Кортасара, философскую прозу и поэзию Серебряного века. Обнаружились и другие точки соприкосновения – интерес к старым фильмам, предпочтение классической музыки, любовь к долгим прогулкам в дождь.

Система HomoPlay, анализируя совпадения и реакции Лены, тонко корректировала личность Данилы, делая его подходящим, интересным для неё. Стандартная функция игрового движка – создание идеального романтического партнёра для персонажа пользователя. Функция, обращающаяся против создателя.

Роман наблюдал за развитием отношений с растущей тревогой. Не вмешивался напрямую, позволяя алгоритмам работать, но каждый новый виток сближения отзывался острым, почти физическим дискомфортом. Когда Данила пригласил Лену на чашку кофе после работы, и она согласилась, создатель ощутил холодную тяжесть в животе. Когда разговор в кафе затянулся до вечера, а Лена смеялась над шутками Данилы искренне, с теплотой, появляющейся лишь в присутствии близкого человека, тяжесть превратилась в острую боль.

Дни складывались в недели, и с каждой встречей, разговором пара становилась ближе. Теперь вместе обедали в институтском кафетерии, выходили на перерывы в парк, обменивались книгами с короткими рукописными заметками на полях. Однажды, когда начался дождь, Данила накрыл плечи Лены своим пиджаком – и она не отстранилась, а лишь благодарно улыбнулась, глядя на него с тихой радостью людей, нашедших взаимопонимание.

Дома, в комнате в Дармовецке, программист всё чаще замечал, что пальцы сжимаются на мыши до белых костяшек, а челюсти стиснуты так, что начинают ныть виски. Он мог в любой момент вмешаться – удалить Данилу из сценария, переписать характер, сделать менее привлекательным, даже внести в отношения конфликт или недопонимание. Но что-то удерживало – может, гордость создателя, видящего совершенную работу алгоритмов, а может, странное чувство вины перед Леной, обретшей в этих отношениях нечто важное.

Переломный момент наступил вечером, когда пара работала допоздна, оставшись в пустом Институте. Алгоритм романтического взаимодействия, анализируя накопленную историю отношений, создал идеальные условия для сближения – полутёмный кабинет, золотистый свет настольной лампы, дождь за окном, ощущение изоляции от внешнего мира.

– Знаешь, – сказал Данила, глядя не на монитор компьютера, а на профиль Лены, освещённый тёплым светом, – иногда мне кажется, что мы знакомы гораздо дольше, чем на самом деле.

Лена повернулась, и в глазах, созданных с такой тщательностью, промелькнуло новое – неуверенность, смешанная с надеждой, тревога, переплетённая с ожиданием.

– Мне тоже так кажется, – ответила она тихо, почти шёпотом. – Будто я всегда знала, что встречу тебя.

В этот момент что-то оборвалось внутри создателя. Не просто ревность – горькое, жгучее осознание потери. Он создал Лену для себя, вложил частицу души, мечтаний, представлений об идеальном. И теперь творение, отражение, тайна, уходила к другому – к набору алгоритмов, к случайно сгенерированному NPC без настоящего сознания.

Когда Данила медленно наклонился к Лене, и она, запрокинув голову, потянулась навстречу, что-то окончательно сломалось. Резким движением Роман активировал консоль администратора – панель с командами, недоступную обычным пользователям. Пальцы забегали по клавиатуре, вводя последовательность команд.

Найти Данилу в системе. Отправить подальше, в Северный городок на краю карты. Выполнить принудительное перемещение – немедленно, без права обжалования. Стереть из её жизни, как ненужный файл.

Строки кода мелькали на чёрном фоне консоли, превращая сложные эмоциональные переживания в сухие, бесстрастные команды. В виртуальном мире эти команды материализовались в форме неожиданного звонка на телефон Данилы – звонка из Северного городка, небольшого поселения на краю карты, с сообщением о тяжёлой болезни матери, требующей немедленного присутствия. Чрезвычайная ситуация без выбора.

На следующий день Данила исчез из Института, оставив лишь короткую записку с извинениями и обещанием вернуться, когда позволят обстоятельства. Но Роман знал – этого не произойдет. Северный городок был виртуальным эквивалентом чёрной дыры – локацией для удаления ненужных персонажей из активных сюжетных линий.

Лена горевала. Не драматично, не с рыданиями и истериками, а с тихой грустью людей, привыкших переживать потери в одиночестве. Чаще обычного сидела у окна, глядя на дождь, меньше улыбалась, иногда начинала читать книгу и вдруг замирала, уставившись в одну точку на странице. В Институте погружалась в работу с особенной интенсивностью, словно пытаясь заполнить пустоту после ухода Данилы.

Но время, даже виртуальное, лечит. Алгоритмы HomoPlay, оптимизированные для создания позитивного пользовательского опыта, постепенно сглаживали острые углы эмоциональной травмы. Грусть становилась менее заметной, улыбка – более частой, интерес к жизни – явным. Образ Данилы в памяти становился блёклым, уступая место новым впечатлениям, взаимодействиям, мыслям.

Роман наблюдал за процессом исцеления с облегчением, смешанным с виной. Понимал, что вмешался в естественное развитие событий, лишил Лену чего-то важного. Но не мог отделаться от ощущения правильности поступка – как создатель, как автор, он имел право направлять сюжет в нужное русло. Ведь HomoPlay был его миром, вселенной с законами, установленными им.

Через несколько недель после исчезновения Данилы Лена, казалось, вернулась к прежнему состоянию. Снова часами читала в саду, обсуждала научные теории с коллегами, бродила по парку с задумчивой улыбкой. А Роман мог наблюдать за ней без ревности, без болезненного напряжения в груди, без желания вмешаться.

Но что-то неуловимо изменилось. Иногда, глядя на Лену через экран, творец ловил во взгляде новое – отстранённость, едва заметную тень, словно часть сознания ускользала куда-то, оставаясь недоступной даже для создателя. Сбой в алгоритме, непредвиденный побочный эффект эмоциональной травмы? Или нечто большее – первые признаки подлинного самосознания, рождающегося в цифровой душе, след настоящей памяти о настоящей потере?

Роман не знал ответа. Но иногда, когда Лена замирала у окна, глядя на дождь, серебряный кулон на стене комнаты тускло вспыхивал, словно отвечая на безмолвный вопрос, заданный не человеком, а цифровым созданием, осознающим границы своего мира.

Глава 5

Когда Артем исчез, Ильга вспомнила о забытом проекте Романа из Дармовецка. Девушка стояла перед ним на экране, потом медленно сняла одежду, оставшись с решимостью во взгляде, пока на губах появилось подобие улыбки.

– Ну что, мальчик, поиграем, – коротко сказала она и в следующий момент, с белыми плечами, пропала из своей комнаты, исчезнув при телепортации. Сразу после этого возникла в центре комнаты Романа – босые ноги коснулись холодного пола, воздух еще колебался от перемещения.

Ильга замерла, давая глазам привыкнуть к темноте. Комната проступала, показывая детали, недопустимые в ее башне: облупившаяся краска на стенах, порванные обои, старый ковёр с протёртыми участками. Девять квадратных метров вместили узкую кровать, письменный стол с компьютером, шкаф с перекошенной дверцей. На подоконнике рос одинокий кактус в пластиковом горшке – единственное растение, кроме спящего юноши. Все напоминало музейную экспозицию прошлой эпохи, показывающую быт людей начала двадцать первого века.

Рядом с монитором, на тонком гвозде в стене, висел её кулон – точная копия того, что сейчас лежал в кармане одежды, оставленной в башне. Ильга слегка улыбнулась: круг, знак бесконечности, соединение миров, которым не следовало пересекаться.

Лунный свет через неплотно задёрнутые шторы выделял лицо спящего. Роман – имя она знала так же хорошо, как своё. Его присутствие в системе давно интересовало Ильгу: необычный код, сложные алгоритмы, слишком продвинутые для обычного программиста из маленького города. Девушка изучала проекты, анализировала строки, искала ключ к пониманию этого явления.

Сейчас, наблюдая за спящим человеком, она видела то, что не улавливал компьютерный анализ. Морщинка между бровями сохранялась даже во сне, словно беспокойство стало частью его жизни. Пальцы с мозолями от клавиатуры подрагивали, будто продолжая писать код в сновидениях. Дыхание – неровное, прерывистое, непохожее на чёткие вдохи Артёма.

Ильга подошла ближе. Воздух пах иначе, чем в башне – здесь смешивались запахи пыли, старой мебели, дешёвого шампуня, пота и что-то неуловимое, принадлежащее только этому человеку. Не чистота, не фильтрованная стерильность – подлинность, от которой становилось трудно дышать.

Девушка села на край кровати, ощущая непривычную мягкость матраса под собой. В её мире поверхности выверяли до миллиметра, создавая идеальную опору для тела. Здесь пружины скрипнули, прогибаясь, матрас оказался продавленным в центре, простыня – застиранной до бледности, но с ароматом порошка.

Роман шевельнулся, не просыпаясь. Губы дрогнули, будто произнося чьё-то имя. Ильга наклонилась, рассматривая лицо с вниманием, обычно направленным на сложные вычисления. В чертах не было симметрии Артёма, не было продуманной привлекательности. Неровные брови, крупный для худого лица нос, угловатый подбородок с едва заметной щетиной после вечернего бритья. И всё же что-то привлекало – настоящесть, не поддающаяся алгоритмам.

Девушка протянула руку и коснулась щеки пальцами. Прикосновение, лёгкое, но достаточное, чтобы ощутить текстуру кожи, тепло тела. Она привыкла к прохладной гладкости Артёма, к идеально выбритому лицу. Здесь – шероховатость, тепло, непредсказуемое и настоящее.

Роман открыл глаза. Не вздрогнул, не отпрянул – просто перешёл из сна в бодрствование плавно, словно ждал этого пробуждения. Взгляд, сначала нечёткий, сфокусировался на лице Ильги, и появилось узнавание – не страх перед чужой, не шок от вторжения, а принятие невероятного, будто они встречались раньше.

Юноша приоткрыл губы, но промолчал. Только дыхание, участившееся, выдавало волнение. Пальцы дрогнули на простыне, но он не попытался отодвинуться или прикрыться.

Ильга не нарушила тишины. Слова, нужные в мире точности и алгоритмов, казались лишними. Пальцы скользнули по щеке к шее, ощущая пульс – быстрый, но ровный, без паники, которую должен вызвать визит голой незнакомки ночью.

Она сняла одеяло одним движением. Роман лежал в пижамных штанах и старой футболке – изношенной до прозрачности. Под ней виднелись острые ключицы, худые плечи, впалый живот. Ничего общего с телом Артёма, с его пропорциями и мускулатурой. Но при виде этого худого тела Ильга задержала дыхание – словно несовершенство, неправильность, хрупкость пробуждали что-то давно забытое, предшествующее жизни в стерильной башне.

Девушка провела ладонью по груди через тонкую ткань футболки, чувствуя каждое ребро, каждый удар сердца. Пальцы двигались точно, находя чувствительные места на теле Романа. Не игра, а изучение – тщательное, методичное, но с нежностью, которой не было в контактах с Артёмом.

Роман смотрел не отрываясь, замечая каждую деталь – белую кожу в голубом лунном свете, правильные черты лица, совершенство фигуры. Руки, сначала неподвижные, поднялись, неуверенно коснулись плеч, проверяя реальность. Пальцы задрожали, обнаружив под кожей не механизмы, а кости и мышцы, тёплые и мягкие.

Ильга легла рядом, ощущая непривычную грубость простыней. В её жилище постельное бельё менялось ежедневно, проходя циклы очистки, уничтожающие бактерии и запахи. Здесь простыни хранили присутствие человека, его тепло, сны. Эта близость, обмен частицами, считавшийся в её мире нарушением гигиены, здесь казался естественным, почти необходимым.

Когда их тела соединились, Ильга почувствовала нечто большее, чем физическое удовольствие. Тяжесть тела, дыхание на шее, руки, неуверенно держащие талию – всё создавало ощущение присутствия, которого не было с Артёмом. Тот мог повторять движения идеально, говорить нужные слова вовремя, но в нём не хватало живой непосредственности, чувства, что каждый момент уникален и непредсказуем.

Девушка двигалась с привычной расчётливой точностью, подбирая углы и ритм для максимального удовольствия обоих. Впервые эта точность не казалась холодной – она становилась особым даром, служением близости, которую они сейчас разделяли.

Роман отвечал с неожиданной для хрупкого тела силой, с жадностью нашедшего оазис после долгого пути. Его руки блуждали без плана, движимые только инстинктом и желанием. В этой спонтанности, почти отчаянной потребности касаться и быть ощущаемым, была особая честность, которой гостья никогда не знала в своём мире безупречных поверхностей и выверенных жестов.

Кожа Ильги, привыкшая к стерильным простыням и кондиционированному воздуху, теперь ощущала каждый шов на наволочке, каждую складку, каждый сквозняк из неплотно закрытого окна. Эти мелкие несовершенства, случайные прикосновения реального мира создавали текстуру опыта, невозможную в стерильном существовании.

Дыхание учащалось, движения становились интенсивнее. Посетительница чувствовала, как обычный контроль над телом ускользает, как древнее и примитивное пробуждается в глубине существа. Не расчётливое удовольствие, а почти животная потребность в близости, разделённом тепле, в кратком мгновении единения двух людей.

Роман задрожал, сжал плечи партнёрши, и пальцы впились в кожу – не расчётливо, чтобы вызвать приятное ощущение, а инстинктивно, почти бессознательно. Лицо исказилось в гримасе, которая могла показаться болезненной, если бы не блаженство в глазах. Он выдохнул тихо, почти беззвучно, но с такой интимной узнаваемостью, словно знал гостью всю жизнь.

Ильга почувствовала, как нечто внутри ломается, рушится, освобождая место для ощущения без названия. Не просто физический релиз или выброс эндорфинов – нечто более глубокое, тревожное и прекрасное одновременно. Словно с каждым движением, вздохом, ударом сердца женщина становилась менее собой и более чем-то новым, способным существовать только здесь, только в этот момент, только с ним.

Они замерли вместе, тела напряглись до предела, а затем волна удовольствия накрыла обоих – не синхронно, как в идеально поставленной сцене, а с неровностью реальной жизни. Гостья ощутила, как сознание на миг растворяется, теряя границы между телами, между мирами, между прошлым и настоящим.

Потом любовники лежали рядом, соприкасаясь разгорячёнными телами, слушая дыхание друг друга. Роман молчал – возможно, боялся спугнуть момент или просто не находил слов. Его пальцы легко касались руки спутницы, словно проверяя присутствие. Ильга смотрела в потолок, где лунный свет рисовал узоры. В Северной Башне такого не бывало – все источники света были точно выверены, все тени просчитаны.

За окном начинало светать. Первые, едва заметные лучи проникали сквозь щели в шторах, меняя геометрию теней. Путешественница знала – время истекает. Этот мостик между мирами, невозможная встреча должны закончиться до того, как дневной свет обнажит несоответствия присутствия.

Девушка повернулась к Роману. Ровное дыхание и расслабленные черты лица выдавали глубокий сон. Усталость и пережитые эмоции сморили его. Спит, не подозревая, что момент прощания уже настал.

Ильга осторожно высвободилась из-под руки, скользнувшей на талию. Встала бесшумно, как тень. Подошла к невидимой здесь одежде, где в кармане лежал серебряный кулон – точная копия того, что висел на гвозде над компьютером. Вынула его, ощущая холодный вес металла в ладони.

Вернувшись к кровати, женщина наклонилась и положила кулон на подушку рядом с головой спящего. Не случайный жест, а продуманное действие – символ, мост, доказательство. Нечто, что останется после, что свяжет даже через разделяющие миры барьеры.

Несколько секунд она смотрела на умиротворённое лицо Романа. Даже во сне его губы хранили лёгкую улыбку. Ильга позволила телепортации начаться, стоя обнажённой в первых лучах рассвета.

Тело засветилось серебристым светом, частицы начали распадаться, растворяясь в воздухе. Последнее, что увидела перед исчезновением комнаты в Дармовецке – спокойное лицо спящего Романа, словно даже в бессознательном состоянии он понимал, что гостья придёт после, а сейчас должна уйти.

А потом Ильга снова оказалась в квартире в Северной Башне. Стерильная чистота, идеальная температура, отфильтрованный воздух. Всё такое же, как прежде, на своих местах. Только тело помнило другое – шероховатость дешёвых простыней, тепло живой кожи, вес настоящего человеческого тела, не подчиняющегося алгоритмам.

Женщина подошла к окну, за которым расстилалось искусственное море, подсвеченное неоновыми полосами. Система тут же отреагировала на настроение, меняя оттенок стен с холодного серого на более тёплый. Впервые за всё время эта забота показалась не комфортом, а тюрьмой – идеальной, просчитанной, бесконечно далёкой от непредсказуемого хаоса, пережитого в маленькой комнате в Дармовецке.

Путешественница знала, что вернётся. Не сегодня, может быть, не завтра – но мост между мирами теперь существовал, и дорога не забудется.

Воздух Северной Башни обволакивал Ильгу стерильной прохладой, смывая последние ощущения дармовецкой ночи – шероховатой подлинности, всё ещё тлеющей на коже. Молекулы вокруг словно выстраивались по команде, занимая положенные места в идеальной решётке мира, где всё рассчитано, выверено, лишено случайности. Квартира узнала хозяйку, отозвалась едва слышным гудением скрытых систем – приветствие механизмов, заключённых в гладкие плоскости стен, невидимых, но вездесущих.

– Полное включение, – произнесла гостья из другого мира, и пространство ожило.

Свет разлился по комнате мягкими волнами, проявляя контуры мебели – не столько предметов, сколько функций в форме. Кресло, вырастающее из пола по мере приближения. Стол, меняющий высоту в зависимости от положения тела. Стены, отражающие малейшие колебания настроения, сейчас пульсировали неопределённым сине-розовым, словно не могли решить, какую эмоцию считывать.

Под потолком возникла голографическая панель с данными: текущая температура тела – повышена на ноль целых четыре десятых градуса, сердцебиение – семьдесят удара в минуту, возвращается к норме, уровень кортизола – выше обычного. Система предлагала скорректировать показатели, настроить климат-контроль, запустить программу релаксации. Ильга отмахнулась от предложений движением руки.

– Отключить медицинский мониторинг до особого распоряжения, – голос прозвучал тверже обычного.

В сочетании идеальных поверхностей, неоновых отсветов и неусыпного наблюдения систем женщина чувствовала себя не столько хозяйкой, сколько экспонатом. Особенно сейчас, когда тело хранило чужие прикосновения, а кожа помнила текстуру застиранных простыней.

Путешественница зашла в душевую комнату. Простая, белая, с минимумом деталей. Включила воду и встала под струи, позволяя им стекать по телу. Закрыла глаза. Мыло без запаха скользило по коже, смывая следы ночи в Дармовецке – невидимые частицы с простыней Романа, пыль комнаты, клетки его кожи.

Но вода не смывала воспоминания. Ильга всё ещё чувствовала тяжесть головы спящего на плече, неровное дыхание, живое тепло. Прислонилась лбом к прохладной плитке. Вода стекала по лицу, собиралась в ручейки. Захотелось настоящего дождя – того, что шумит по карнизам и создаёт лужи. Не выверенных струй, а неудобной, мокрой стихии.

Через пять минут хозяйка выключила воду, вытерлась полотенцем. Вышла из душевой чистой и сухой, как сама Северная Башня, но внутри всё ещё ощущала присутствие инородного – не физического, а эмоционального следа, нестираемого никаким мылом.

Квартира тихо гудела, перерабатывая информацию. За стенами скрывались серверы, мощные процессоры, системы жизнеобеспечения – целый технологический улей, поддерживающий существование идеального пространства. Иногда хозяйке казалось, что настоящая жизнь происходит именно там, за панелями, среди проводов и охладительных систем, а видимая часть жилища – лишь интерфейс, красивая иллюзия для человеческого восприятия.

– Активировать рабочий режим, – скомандовала Ильга, и пространство изменилось снова.

Стены раздвинулись, открывая нишу с техническим оборудованием. В центре возникла консоль Realika – сложное сооружение из матового металла и стекла с изогнутыми дисплеями фиолетового оттенка. Не просто интерфейс, а портал в другое измерение, точка соприкосновения миров. Женщина опустила руки на сенсорные панели, и консоль отозвалась – экраны засветились, поверхность завибрировала под пальцами, считывая биометрические параметры.

– Мониторинг объекта «Роман Соколов», – произнесла Ильга, и пространство заполнилось голографическими окнами.

На центральном экране появилась комната в Дармовецке, где она была несколько часов назад. Реальное время, прямая трансляция. Роман всё ещё спал, свернувшись в позу эмбриона. Одна рука под подушкой, другая вытянута в пространство, словно удерживала нечто. Или кого-то. Серебряный кулон поблёскивал рядом с головой – послание из другого мира, материальная связь.

Наблюдательница провела пальцем по воздуху, активируя панель настроек. Ползунки времени, параметры наблюдения, фильтры данных – всё подчинялось едва заметным движениям, интимному языку жестов между человеком и системой. Перемотала время вперёд, наблюдая ускоренную версию утра Романа.

Вот он просыпается, мгновение лежит неподвижно, пытаясь удержать сон. Затем резко садится, оглядывается, рука инстинктивно тянется к пустому месту рядом. Находит кулон. Лицо меняется – неверие, удивление, затем странная, тихая радость. Подносит металлический диск к свету, рассматривает, поворачивая, затем прижимает к груди – в жесте больше религиозного благоговения, чем практического смысла.

В груди Ильги что-то сжалось. Не физический спазм – система зафиксировала бы отклонение, – а чувство более тонкое, неподвластное диагностике. Вспомнила, как касалась щеки спящего, как ощущала биение пульса под пальцами. Теперь наблюдение через экран казалось почти кощунственным вторжением, хотя всё свободное время в Северной Башне состояло из подобных наблюдений.

Изображение сменилось: Роман выходит из комнаты, плечи сутулятся, словно защищаясь от невидимой угрозы. В коридоре – столкновение с девушкой, видимо, сводной сестрой. Короткий, натянутый диалог без звука; Ильга активировала аудиоканал.

– Опять всю ночь за компьютером сидел? – в голосе девушки сквозило пренебрежительное любопытство. – Глаза красные.

– Работал над проектом, – ответил Роман тихо, почти извиняющимся тоном.

– Всё со своими игрушками возишься, – усмехнулась сестра, проходя мимо.

Наблюдательница видела сразу несколько потоков информации: выражение лиц, микродвижения тел, биометрические показатели – пульс Романа участился, кровь приливала к скулам. Стыд, раздражение, бессилие – целый спектр эмоций, считываемых системой с высочайшей точностью.

Кухня в доме Соколовых – тесное пространство с облупившимися шкафчиками и старой плитой. За столом уже сидели приёмные родители: мужчина с помятым, неприветливым лицом, погружённый в чтение газеты, и женщина с жёсткой складкой у рта, механически помешивающая что-то в кастрюле. Ильга перевела взгляд на параметры атмосферы: повышенная влажность, оптимальный уровень кислорода, лёгкие примеси бытовой химии и пищевых ароматов. Но даже система не измеряла густоту эмоционального воздуха – тяжёлого, словно перед грозой.

Роман сел за стол, стараясь занимать как можно меньше места. Движения стали скупыми, словно любой жест мог вызвать раздражение окружающих. Женщина поставила перед ним тарелку с яичницей, на секунду задержала руку, будто хотела коснуться плеча, но передумала.

– Ешь быстрее, опоздаешь, – только и сказала она.

– Спасибо, – ответил Роман, не поднимая глаз.

Завтрак проходил в молчании, нарушаемом шорохом газетных страниц и звяканьем вилок. Семья, соединённая не теплом, а инерцией существования под одной крышей. Наблюдательница смотрела на странный ритуал, чувствуя растущую в груди тяжесть. Пальцы инстинктивно сжались на краю консоли – холодный металл, равнодушный к человеческим эмоциям.

Ильга переключила режим наблюдения, отслеживая путь Романа в институт. Улицы Дармовецка казались невзрачными даже через высококачественную трансляцию: серые дома, потрескавшийся асфальт, редкие деревья в пыльной листве. Роман шёл, почти не поднимая головы, руки в карманах, плечи опущены. Походка человека, стремящегося быть невидимым.

У входа в институт фигура парня на мгновение застыла, словно готовясь к погружению в неприятную среду. Глубокий вдох, еле заметное распрямление плеч, попытка придать лицу нейтральное выражение. Этот невидимый переход, смена внутренней маски – наблюдательница узнавала собственный ритуал подготовки к публичному пространству.

Коридоры института, аудитории, другие студенты, равнодушно скользящие взглядом по невысокой фигуре юноши – всё проходило на экранах калейдоскопом тусклых фрагментов. Система фиксировала всплески сердечного ритма при обращении к нему, капли пота, выступающие на висках во время ответа у доски, дрожание рук при разговоре с преподавателем. Микроскопические признаки постоянного напряжения, незаметные человеческому глазу, но очевидные для Realika.

Когда Роман возвращался в комнату, закрывал дверь и оказывался перед компьютером, тело словно сбрасывало тяжёлый груз. Плечи расправлялись, дыхание становилось глубоким и ровным, пальцы обретали уверенность. Он включал монитор, и свет экрана преображал лицо – из блёклого, незаметного оно становилось сосредоточенным, живым, наполненным смыслом.

Ильга наблюдала эту перемену, и нечто внутри отзывалось созвучным эхом. Знала это чувство – когда мир сжимается до размеров экрана, когда код становится единственной реальностью для полного дыхания. Виртуальное пространство как убежище, территория, где ты создатель и хозяин, а не объект чужих ожиданий.

Роман, воссозданный с математической точностью, но живущий вне алгоритмов, создавал собственный мир – виртуальный проект HomoPlay.

Исследовательница смотрела, как неуверенные руки собирают строчки кода, как он с замиранием сердца тестирует каждую новую функцию, как, провалившись в ошибку, раздражённо роняет голову на предплечья, сложенные возле клавиатуры. Этот процесс был сродни творению – будто человек из эксперимента, пылинка в безликом потоке персональных симуляций, возвышался до уровня настоящего демиурга.

Ильга приближала изображение, видела, как Роман, едва проснувшись, садится за ноутбук, открывает программу для разработки кода и с упрямством, граничащим с одержимостью, вносит изменения в проект. Он переписывал архитектуру мира HomoPlay снова и снова, не довольствуясь стандартными шаблонами, отказываясь копировать чужие решения.

Код был неидеальным – в каждой строке прятались непоследовательности, даже смешные логические ошибки, но это подчеркивало личную природу творчества. В отличие от стерильных конструкций Realika, где всё подчинено симметрии и эффективности, HomoPlay был полон асимметрий, случайностей, неожиданных проявлений человеческой натуры.

Чуждый импульс пробежал по спине Ильги, когда она зафиксировала момент появления Лены в виртуальном пространстве HomoPlay – сначала в логах, затем в самой симуляции. Смотрела на экран, не мигая, пытаясь разглядеть, что сподвигло Романа на этот акт творения: простая потребность в компании, банальный алгоритм компенсации одиночества – или нечто более глубокое, не предусмотренное базовыми скриптами человеческой мотивации.

Казалось, Лена возникла даже не как виртуальная девушка – в ней с первых секунд было нечто инородное, чужое даже по меркам виртуалов. Поведение, язык жестов, способ реагирования на реплики пользователя – всё нарушало привычную иерархию симуляций, будто Роман подсознательно пытался вырастить в своей песочнице альтернативу самому себе. Или, возможно, даже Ильге, которая столько лет была самой совершенной виртуальной сущностью, какую только могла позволить себе цивилизация Верхнего Города.

По логике, Ильга должна была почувствовать угрозу. Но вместо этого испытала острую заинтересованность, почти азарт, как если бы в идеальный лабиринт внезапно впустили дикого зверя. Внимательно изучала каждый кадр, каждое движение цифровой девушки: как та поворачивает голову, опускает ресницы, смеётся тихо, сдержанно, искренне. За этим стояли строки кода – неуклюжие, несовершенные, полные ошибок, и оттого такие живые.

Экраны показывали руки Романа над клавиатурой – длинные, тонкие пальцы двигались с удивительной точностью, почти не касаясь клавиш. Система увеличила изображение, и Ильга видела каждую линию на ладонях, каждую мозоль от многочасового печатания, даже микроскопические трещинки на коже. Эти руки не были идеальными, как у синтетических моделей из Realika. Настоящие – с неровностями, с историей в каждом шраме, в каждой огрубевшей подушечке пальцев.

Лицо программиста на крупном плане светилось тихой радостью. Не улыбка – улыбаться он, похоже, разучился, – а внутреннее свечение, проступающее сквозь кожу. Глаза, обычно настороженные и потухшие, сейчас отражали голубоватый свет монитора и казались глубокими, живыми, почти сияющими. Ильга увеличила изображение сильнее, рассматривая мельчайшие детали радужки – тёмно-карей, с золотистыми крапинками у зрачка.

– Фиксация текущего кадра, – произнесла она, и система остановила трансляцию, сохранив изображение лица Романа в момент сосредоточенной радости.

Ильга посмотрела на фотографию, зависшую в воздухе. Лицо напротив лица, разделённые пространством, временем, реальностями. Подняла руку и почти коснулась голографического изображения – почти, но не совсем, остановившись в миллиметре от призрачной поверхности. Биометрические датчики зафиксировали учащённый пульс, расширенные зрачки, прилив крови к щекам – классические признаки эмоционального возбуждения.

Нечто происходило с Ильгой, выходящее за рамки привычных алгоритмов. Не просто любопытство наблюдателя, не профессиональный интерес, даже не физическое влечение – хотя и оно тоже. Нечто более глубокое и тревожное. Словно смотрела не на чужого человека из провинциального города, а в зеркало, искажённое временем и обстоятельствами, но отражающее глубоко знакомое.

Холодный металл консоли под пальцами казался чужеродным, неуместным. Ильга отдёрнула руку, и голографическое изображение Романа дрогнуло, рассыпалось на пиксели и исчезло. Только данные остались – цифры, графики, биометрические показатели, всё, что система могла измерить и проанализировать. Но главное ускользало от анализа – как вода сквозь пальцы, как сон при пробуждении.

Женщина отошла от консоли, чувствуя странную пустоту внутри. Здесь, в идеальном жилище, среди безупречных поверхностей и бесшумных механизмов, она вдруг ощутила себя более одинокой, чем когда-либо. Северная Башня, это чудо инженерной мысли, символ прогресса, показалась склепом – красивым, стерильным, но безжизненным.

Ильга подошла к окну. За ним переливалось искусственное море, подсвеченное неоновыми огнями – не настоящая вода, а сложная инженерная конструкция, создающая иллюзию бескрайнего простора. Когда-то этот вид казался воплощением совершенства. Теперь виделась только искусственность, просчитанная красота, лишённая случайности и несовершенства, которые делают настоящее море настоящим.

– Маршрут до Дармовецка, – произнесла Ильга тихо, словно боясь услышать собственный голос. – Расчётное время прибытия, варианты транспорта, оптимальные условия.

Система мгновенно откликнулась, заполнив пространство картами, графиками, цифрами – результатами сложнейших вычислений. Но женщина смотрела не на данные, а сквозь них, туда, где за слоями информации скрывалась простая истина: она больше не могла оставаться в идеальном мире, притворяясь, что ничего не изменилось. Нечто надломилось внутри, сдвинулось, и теперь видела свою жизнь словно со стороны – красивую оболочку, скрывающую пустоту.

Ильга снова взглянула на консоль Realika – портал между мирами, точку соприкосновения реальностей. Может быть, там, в тесной комнате с потрёпанными обоями и скрипящей кроватью, в мире несовершенном и непредсказуемом, она найдёт то, чего не хватало здесь – подлинность неидеальную и именно поэтому настоящую.

Ильга погрузилась в странное состояние – полувоспоминание, полумедитация, словно сознание находилось на границе между сном и явью. В этом сумеречном пространстве памяти возвращалась к моменту, когда впервые создала Романа в Realika.

Образы приходили не хронологически, а вспышками ярких деталей: интерфейс создания персонажа, разворачивающийся подобно анатомическому атласу виртуальной души, ползунки параметров характера, матрицы эмоциональных реакций – целый мир возможностей, из которого предстояло вылепить новое существо. В воспоминаниях она видела себя со стороны – холодную, методичную, скрупулёзно настраивающую каждую черту его личности с математической отстранённостью, совершенно не предполагая, во что всё однажды выльется.

Интерфейс Realika в режиме создания персонажа напоминал операционную – стерильный, функциональный, с множеством инструментов для посвящённых. Нейронные структуры, представленные объёмными сетями, пульсировали перед глазами; алгоритмические ветвления раскрывались словно кровеносная система, готовая принять виртуальную кровь. Создательница чувствовала особую власть, когда пальцы парили над панелью управления, как руки хирурга над операционным столом.

Сначала она создала базовую структуру – фундамент личности. Программистский склад ума, аналитические способности, тонкое чувство алгоритмической эстетики – эти качества легли в ядро, в сердцевину того, кем должен был стать Роман. Но не самоуверенность, не блеск и размах, а скорее сдержанность, тихий внутренний огонь без потребности во внешнем признании. Ильга лепила антипода Артема – не холодную безупречность, а живую неправильность.

– Базовые характеристики интеллекта – уровень 9.4, – произнесла она в пустоту комнаты, наблюдая, как система подтверждает ввод зелёными всполохами. – Вербальные способности – 8.7, математические – 9.8, пространственное мышление – 9.6.

Система отвечала мягким гудением, впитывая команды, превращая цифры и параметры в нечто большее – архитектуру разума, который однажды должен был стать достаточно сложным, чтобы считать себя сознательным.

Потом настал черёд визуального образа – не идеального, не слишком привлекательного, но с чем-то странно трогательным в каждой черте. Худощавость, нескладность, руки с длинными пальцами для клавиатуры. Глаза – не электрически-синие, не серые стальные, а тёмно-карие с золотистыми крапинками, почти янтарные при определённом освещении. Лицо с неправильными чертами – слишком длинный нос, чуть асимметричные брови, впалые щёки, но вместе создающие странную гармонию, неподвластную алгоритмам.

– Небольшой шрам над левой бровью, – добавила она, вводя нестандартный параметр в стандартную форму. – История: упал с велосипеда в девять лет. Сшивали в районной поликлинике. Нитки снимала медсестра с запахом ванили.

Зачем эта деталь с запахом? Не входило в протокол. Но что-то потянулось к неочевидному, к мелочам, делающим цифровую конструкцию более живой, чем функциональной.

Характер – здесь Ильга проявила особую тщательность. Не кричащая яркость, не лидерские качества, ценимые в Верхнем Городе, а интроверсия, склонность к одиночеству, умение находить удовлетворение в тишине и сосредоточенности. Застенчивость, переходящая в социальную неловкость – качество, считавшееся почти патологией, требующей коррекции. Но за этой застенчивостью – упрямство, способность идти против течения, не показной нонконформизм, а глубинное нежелание подчиняться бессмысленным правилам.

– Уровень адаптивности к социальному давлению – 3.2, – говорила Ильга, наблюдая, как система предупреждающе мигает оранжевым, обозначая нестандартный параметр. – Принять. Уровень комплаентности – 2.8.

Ещё одно предупреждение. Таких персонажей система считала нестабильными, не вписывающимися в стандартные сценарии. Но создательнице казалось, что именно эти качества делают виртуальных людей по-настоящему интересными, почти реальными.

– Творческий потенциал – 9.9, – это значение вызвало красную вспышку. Система не рекомендовала создавать персонажей с таким высоким творческим потенциалом – они склонны к непредсказуемому поведению, способны генерировать сценарии, не предусмотренные архитекторами Realika.

Ильга помнила колебание в тот момент, лёгкий холодок между лопатками, предчувствие перехода черты. Но любопытство – главный двигатель, главный порок – оказалось сильнее.

– Подтвердить все параметры, – произнесла она, наблюдая, как система запускает процесс компиляции личности – не сбор отдельных черт, а создание сложной, самообучающейся структуры, способной развиваться по собственным законам.

Память сделала странный скачок, и Ильга увидела другой эпизод – первое наблюдение за Романом в Realika. Он сидел перед монитором, который подсвечивал лицо синим светом. Пальцы замерли над клавиатурой в нерешительности. Система зафиксировала его внутренний монолог: "Когда пишешь код, создаёшь маленький мир с твоими правилами. На несколько часов становишься богом, демиургом. А потом выходишь из этого состояния и понимаешь, что ты сам – всего лишь строка кода в чьей-то программе. И это… странно."

Ильга помнила удивление – почти шок. Это было не запрограммированной мыслью, не комбинацией предустановленных фраз, а чем-то новым, возникшим на пересечении заданных алгоритмов, но превосходящим их сложностью и глубиной. Она подалась вперёд в кресле, наблюдая за ним через слои кода и интерфейсов, пытаясь уловить в глазах проблеск, отличающий настоящее сознание от симуляции.

Роман вдруг остановился, поднял взгляд, словно почувствовав наблюдение. Глаза на мгновение встретились с камерой – случайность, совпадение траекторий. Но Ильге показалось, что он смотрит прямо на неё. Система моментально выдала предупреждение: нестандартное поведение объекта, возможный сбой в параметрических ограничениях, рекомендуется откат к предыдущей версии. Но наблюдательница проигнорировала мигающее оповещение. Впервые ощутила странное волнение при контакте с чем-то, чьё существование невозможно полностью объяснить рационально.

Резкий звуковой сигнал системы управления квартирой выдернул Ильгу из глубин воспоминаний.

– Посетитель, – произнёс искусственный голос. – Марша Ковлев, сотрудник отдела системного анализа. Уровень доступа: личный контакт.

Хозяйка моргнула, возвращаясь в настоящее, в идеально упорядоченную квартиру, казавшуюся странно чужой, будто она отвыкла от этой стерильной красоты.

– Впустить, – произнесла Ильга, проводя рукой по волосам, словно стряхивая паутину воспоминаний.

Дверь плавно отъехала в сторону, впуская Маршу – невысокую женщину с преждевременно поседевшими волосами, собранными в небрежный пучок, в простой серой униформе аналитика, неуместной в нерабочее время. В руке была бутылка тёмного стекла – настоящее вино, не синтетический аналог, обычный для Верхнего Города.

– Уф, я думала, ты не ответишь, – произнесла гостья, проходя внутрь и оглядываясь с особенной смесью восхищения и лёгкого неодобрения, с которой всегда смотрела на минималистичную обстановку квартиры Ильги. – Три дня не отвечаешь на сообщения, на работе не появляешься. Я уже хотела вызывать службу безопасности.

Марша остановилась посреди комнаты, резко контрастируя с окружающим пространством. В движениях сквозила естественная неточность, отличающая живых людей от цифровых созданий – могла сделать два шага вместо одного, развернуться неудобно, чуть покачнуться, а потом искать равновесие. На фоне безупречных линий квартиры Марша казалась почти неряшливой, но эта неряшливость вдруг показалась Ильге привлекательной, трогательной.

– У меня был личный проект, – ответила хозяйка, наблюдая, как подруга бесцеремонно ставит бутылку на белоснежную поверхность стола, оставляя едва заметные отпечатки пальцев. – Не хотела отвлекаться.

– Личный проект? – Марша приподняла бровь с наигранным удивлением. – Ты? У которой даже личное время распланировано по минутам? Дай угадаю: что-то связанное с тем очаровательным виртуалом, о котором ты мне рассказывала? Артём, верно?

При упоминании этого имени что-то дрогнуло в лице Ильги – почти незаметное напряжение в уголках глаз, лёгкая бледность, словно кровь на мгновение отхлынула от кожи.

– Артёма больше не существует, – произнесла она ровным голосом, в котором Марша, знавшая её много лет, услышала опасные нотки.

– В каком смысле? – гостья замерла с бутылкой в руках. – Он же был твоим… Не знаю, как это назвать. Партнёром? Проектом? Ты годами работала над ним.

– Он предал меня.

Эти слова прозвучали слишком громко, слишком отчётливо. Система климат-контроля мгновенно среагировала, слегка понизив температуру воздуха, предполагая эмоциональное напряжение хозяйки.

– Предал? – в голосе Марши звучало искреннее недоумение. – Это же виртуал, Ильга. Это программа. Как она может…

– Он выбрал другую, – оборвала подругу Ильга, отворачиваясь к окну, за которым виднелось искусственное море, всегда спокойное, всегда идеально синее. – Какую-то Лейну. – Она скривилась, произнося имя. – Такое же виртуальное существо, созданное алгоритмами Realika. Представляешь? Полгода взаимодействия, расширенный доступ к моим данным, интеграция в домашнюю систему – и всё ради того, чтобы предпочесть другую симуляцию, просто набор строк кода с женским именем.

Марша смотрела на подругу с особой смесью сострадания и беспокойства, возникающей, когда близкий человек погружается в опасное для психики состояние.

– И что ты сделала? – осторожно спросила гостья, уже догадываясь, что ответ не понравится.

– Удалила его, – Ильга произнесла это спокойно, почти буднично, но что-то в тоне заставило Маршу похолодеть. – Не просто стёрла из системы. Я дала ему почувствовать настоящую свободу. Свободу от физической оболочки. От всех ограничений.

Повисла тяжёлая пауза. Марша поставила бутылку на стол с излишней осторожностью, словно боялась резким звуком спровоцировать непоправимое.

– Ты… – начала она, подбирая слова. – Ты причинила ему боль?

– Боль – это нейрохимическая реакция на повреждение тканей, – голос Ильги звучал почти отстранённо, академически сухо. – У виртуалов нет тканей. Есть только эмуляция, симуляция реакций. Я просто позволила ему испытать предельную форму этой симуляции.

Марша молчала, переваривая услышанное. Затем медленно опустилась на ближайшее кресло, которое услужливо трансформировалось под фигуру.

– Ильга, это ненормально, – произнесла она наконец. – Ты же понимаешь? Ты уничтожила виртуала, потому что он… что? Проявил признаки самостоятельности? Выбрал другой объект для взаимодействия?

– Он не просто проявил самостоятельность, – в голосе Ильги впервые прорезались эмоции, пока сдержанные, но достаточно сильные, чтобы вызвать завихрения в голографическом интерфейсе. – Он солгал мне. Сказал, что мне никто больше не нужен, что я особенная, что наша связь выходит за рамки стандартных отношений. А потом я обнаружила его с этой… сервисной программой. Он даже не отрицал. Сказал, что с ней «проще».

Марша покачала головой, не то удивлённая, не то разочарованная.

– Но ты могла просто… забыть его? Пусть бы жил своей виртуальной жизнью. Зачем такая жестокость?

– Я создала его, – в тоне Ильги было что-то почти религиозное, напоминающее фанатичную убеждённость. – И я решала, как ему закончить существование.

Повисла тяжёлая пауза. Марша потянулась к бутылке, открыла её с лёгким хлопком – звук, совершенно чужеродный в стерильном пространстве.

– Налить тебе? – спросила она, явно пытаясь сменить тему. – Настоящее бордо, контрабанда из старых запасов. Нашла у коллекционера из нижних уровней.

Ильга молча кивнула. Взгляд то и дело возвращался к консоли Realika, где на экране всё ещё показывалась комната Романа – тесное пространство с неидеальными предметами, случайными текстурами, живым беспорядком.

– У меня новый проект, – произнесла хозяйка, принимая бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. – Более интересный. Потенциально более перспективный.

– Только не говори, что ты создала нового виртуала, – Марша закатила глаза. – Серьёзно, Ильга? Опять всё сначала?

– Не совсем, – подруга сделала глоток вина, позволяя терпкому вкусу заполнить рот, прежде чем продолжить. – Этот уже существовал. Я просто… обнаружила его. Интегрировала в свою систему. Он из Дармовецка, провинциальный программист. Мне интересно его наблюдать.

– Наблюдать? – подруга бросила короткий взгляд на экран, где виднелась сгорбленная фигура молодого человека перед монитором. – Или контролировать?

Ильга не ответила, продолжая пить вино мелкими глотками, словно дегустатор, оценивающий букет.

– Знаешь, – Марша подалась вперёд, понижая голос, хотя в квартире никого кроме них не было, – мне кажется, ты снова влюбляешься.

– Не говори глупостей, – слишком быстро возразила хозяйка. – Это исследовательский интерес. Он делает что-то… необычное со своим кодом. Создаёт структуры, которые не должны быть возможны при ограниченных ресурсах.

– М-м-м, – протянула гостья с лёгкой иронией. – Исследовательский интерес. Поэтому ты три дня не выходишь из квартиры и наблюдаешь за ним двадцать четыре часа в сутки?

– Я наблюдаю не только за ним, – Ильга жестом активировала боковую панель, где появились десятки миниатюрных окон с другими объектами наблюдения. – Вот, например, интересный случай когнитивного диссонанса в секторе Б-7. Или эта модификация стандартного протокола в жилом комплексе «Иридиум».

– Ильга, – Марша отставила бокал и посмотрела на подругу прямо, без тени улыбки, – может быть, тебе стоит найти настоящего человека? С кровью, дыханием, несовершенствами?

Вопрос повис в стерильном воздухе квартиры без ответа. Ильга молча отвернулась к экрану, где Роман, не подозревающий о статусе объекта наблюдения, продолжал работать над кодом, иногда запрокидывая голову, массируя уставшую шею – совершая маленькие, несовершенные человеческие движения, которые невозможно полностью имитировать ни в одной виртуальной системе.

– Ты не понимаешь, – наконец произнесла Ильга, не поворачиваясь к гостье. – Он другой. Он создаёт то, что не должен уметь создавать. Он думает о вещах за пределами программирования. Он… почти настоящий.

– Почти, – эхом отозвалась Марша. – Ключевое слово – почти.

Она поднялась с кресла, подошла к подруге, осторожно положила руку на плечо – жест, редкий в обществе, где физический контакт считался излишним, устаревшим способом коммуникации.

– Просто помни, что по ту сторону экрана… – подруга запнулась, подбирая слова. – Для тебя это условный человек. Ты видишь его эмоции, усталость, когда он трёт глаза. Но ты не чувствуешь боли, когда он ударяется локтем о край стола. Ты можешь наблюдать, изучать, но когда начинаешь ждать вечной преданности – это всё равно что требовать от дождя идти по расписанию.

Ильга слегка напряглась под прикосновением, но не отстранилась. На экране Роман откинулся на спинку стула, потёр покрасневшие от усталости глаза, но снова склонился к монитору, продолжая писать код, словно одержимый.

– Я не жду от него преданности, – наконец ответила хозяйка. – Я просто жду, что он покажет мне что-то новое. Что-то, чего я ещё не видела в этом… идеальном мире.

Последние слова прозвучали с едва заметной горечью. Марша вздохнула, сжала плечо подруги чуть сильнее и отпустила. В этом коротком обмене было больше понимания, чем могли выразить многие слова.

– Ладно, – произнесла гостья, возвращаясь к креслу и бокалу. – Расскажи мне о нём. О его коде. О том, что он делает такого особенного, что заставило великую Ильгу Светлову забыть о работе на три дня.

Хозяйка повернулась к гостье, и в глазах на мгновение мелькнуло что-то почти детское – восторг исследователя, обнаружившего новый вид, новую форму жизни, достойную изучения.

– Он создаёт искусственное сознание, – произнесла Ильга с плохо скрываемым возбуждением. – Не примитивного помощника, не стандартный алгоритм для бытовых нужд. Настоящее сознание, самообучающееся, саморазвивающееся. Я наблюдаю момент рождения нового типа существования. Разве это не стоит нескольких дней отсутствия на работе?

Марша смотрела на подругу долгим взглядом, в котором смешивались беспокойство, нежность и что-то похожее на смирение.

– Ты никогда не изменишься, – произнесла она наконец, качая головой. – Но обещай мне одну вещь, хорошо? Не влюбляйся в него.

Ильга рассмеялась – впервые за весь вечер, возможно, за много дней. Смех звучал неожиданно живо в стерильном пространстве квартиры.

– Это слишком поздно, – произнесла она с неожиданной честностью. – Боюсь, что я уже…

И не закончила фразу, снова повернувшись к экрану, где Роман, склонившийся над клавиатурой, создавал новый мир, не подозревая, что сам находится под наблюдением из мира, о существовании которого даже не догадывался. Поверхность экрана отражала голубоватый свет его монитора, создавая иллюзию окна, тонкой мембраны между реальностями, почти прозрачной, но непреодолимой преграды.

Глава 6

В тишине модуля Северной Башни фиолетовое свечение мониторов отражалось в глазах Ильги, превращая зрачки в холодные цифровые пятна. Воздух был стерилен, словно каждую молекулу кислорода проверила система жизнеобеспечения. Внутри пользователя "Реалики" нарастал странный диссонанс – неупорядоченный, необъяснимый, непослушный алгоритмам. Ильга наблюдала за спящим Романом на экране, а пальцы девушки, обычно точные в движениях, едва заметно дрожали над сенсорной панелью.

– Приостановить симуляцию, – прошептала она, хотя в пустой квартире её никто не мог услышать.

Система мгновенно отреагировала: изображение замерло, и время в другом мире, в маленькой комнате в Дармовецке, остановилось.

Теперь геймер могла рассмотреть Романа без риска, без необходимости притворяться. В этой интимности наблюдения было что-то кощунственное, но сомнения быстро рассеялись. Создатель имеет право изучать.

Молодой человек спал, свернувшись на боку, одна рука под подушкой, другая свободно лежала поверх одеяла. Даже во сне лицо сохраняло напряжение – тонкая морщинка между бровями, плотно сжатые губы. В неровном свете ночника скулы казались острее, под глазами залегли тени, придававшие болезненную хрупкость.

Рука Ильги потянулась к экрану, активируя расширенный режим. Изображение увеличилось, дополнилось биометрическими данными: пульс – 52 удара в минуту, дыхание – медленное и глубокое, температура – 36,4 градуса. Сон фазы REM, активность мозга указывает на сновидение. Что снится спящему? Формулы? Код? Или что-то человеческое – бегство от преследователей, падение, полёт над городом?

Прикосновение к виртуальному слайдеру изменило угол обзора. Камера переместилась, охватывая комнату. Девять квадратных метров стали хорошо знакомым пространством – каждая трещина на стене, пятно на потертом ковре, гвоздик с серебряным кулоном. Украшение, оставленное как напоминание о невозможной встрече. Каждый вечер перед сном Роман касался его пальцами, словно талисмана, прежде чем выключить свет.

– Возобновить симуляцию, – скомандовала девушка уже тверже.

Изображение на мониторе ожило. Прошло несколько минут. Спящий шевельнулся, затем резко открыл глаза, будто от внезапного звука. Сел в кровати, потёр лицо ладонями, взглянул на часы и беззвучно выругался. Опаздывал.

Система фиксировала каждое движение с математической точностью: подъём, торопливое натягивание одежды, неловкую попытку причесать непослушные волосы перед треснувшим зеркалом. В этих повседневных действиях было что-то завораживающе обыденное, чужое стерильному миру идеальных поверхностей за стеклом мониторов.

Громкость увеличилась, когда юноша вышел в коридор.

– Опять всю ночь сидел, – голос матери звучал уставшим и равнодушным. – Глаза красные. Опоздаешь.

– Я успею, – тихо ответил Роман, забирая с полки бутерброд в пищевой плёнке.

За экраном заметили, как парень сутулится в присутствии семьи, словно пытаясь занимать меньше места, стать незаметным. У пользователя "Реалики" промелькнуло раздражение – почему позволяет так с собой обращаться? Ведь интеллект, способности выходят далеко за пределы этого тесного мирка! Но мысль оборвалась: откуда знать, что значит жить среди людей, считающих тебя обузой? Собственная изоляция Ильги была выбором, его – навязанной реальностью.

Экран переключился, следуя за Романом после выхода из дома. Утренний Дармовецк встретил моросящим дождём и серым цветом. Капли оседали на волосах, плечах старой куртки, студент периодически стирал влагу с лица. Система фиксировала минимальное повышение температуры тела – реакция на холод и влажность. Ильга машинально коснулась регулятора температуры, словно желая согреть наблюдаемого через разделяющие измерения.

– Фокус на институт, локация «аудитория триста четырнадцать», – скомандовала девушка, и система мгновенно переключилась.

Теперь на экране Роман сидел за партой в третьем ряду у окна. Плечи по-прежнему напряжены, но в лице появилась сосредоточенность. Записывал что-то в тетрадь, изредка поднимая глаза. Ракурс изменился, чтобы понять, что привлекает внимание, и открыл девушку, сидящую в четвёртом ряду. Лера Станкевич – система мгновенно предоставила данные. Третий курс, факультет информационных технологий, отличная успеваемость, высокий социальный статус в группе.

Неприятное чувство шевельнулось у Ильги при виде взгляда Романа, возвращающегося к этой девушке. Странное ощущение, похожее на физический дискомфорт, но более смутное, более глубокое. Безымянное. Или намеренно оставленное без названия.

– Следующий… – преподаватель поправил очки и вгляделся в список. – Соколов. Пожалуйста, к доске. Задача на применение алгоритма Хаффмана.

Показатели на панели монитора взлетели: пульс ускорился до 110 ударов в минуту, уровень кортизола резко поднялся. Страх. Не паника, но острая тревога. Ильга подалась вперёд, не замечая учащения собственного сердцебиения.

Роман медленно поднялся, правая рука машинально нащупала что-то в кармане – серебряную крошку кулона, талисман. Система знала об этой привычке. Прикосновение к осколку в моменты стресса, словно металл мог передать часть чужой уверенности.

Путь от парты до доски казался бесконечным. Частое дыхание, капельки пота на лбу. Взяв мел, Роман слегка дрожал – система увеличила изображение, показывая это.

– Мы ждём, Соколов, – голос преподавателя вернул его к реальности.

Роман начал объяснять алгоритм. Голос звучал тихо, с запинками, но содержание было верным. За монитором Ильга следила за движением рук, чертивших на доске дерево кодирования. Знакомые действия – такие же формулы и схемы когда-то выводились на бумаге при изучении основ информатики.

– При построении дерева берём два символа с наименьшей частотой и объединяем в узел, суммарная частота которого…

В задних рядах послышался приглушённый смешок. Система переключилась на источник звука, зафиксировала группу студентов, обменивающихся взглядами. Ильга вернула фокус на Романа. Щеки парня горели, шея покрылась красными пятнами.

– Затем процесс повторяется рекурсивно, пока не останется один корневой узел…

Мел сломался, оставив на доске неровную черту. Новая волна смешков прокатилась по аудитории. Ильга увидела, как пальцы Романа пытаются подхватить упавший кусочек.

– Продолжайте, Соколов, – произнёс преподаватель с раздражением.

Роман взял с кафедры новый кусок мела, но мысли явно путались. Ильга читала данные телеметрии: критический уровень стресса, вегетативная система в режиме "бей или беги", кровь приливает к лицу, затрудняя мышление.

– В результате каждый символ получает уникальный код, длина которого обратно про… пропорциональна…

Женщина поднесла руку ко рту, задерживая дыхание. Знала, что произойдёт дальше, видела в предыдущих наблюдениях, но переживала как впервые.

– Пропорциональна симпатичности… симметричности… чёрт… частоте встречаемости символа.

Аудитория взорвалась смехом. Кто-то в задних рядах зааплодировал. Лицо Романа залилось краской, руки заметно дрожали. Система фиксировала физиологические параметры: критическое давление, учащённое дыхание, расширенные зрачки.

И тогда, перекрывая гул, прозвучал отчётливый женский голос:

– Милашка старается.

Три слова с холодной иронией, точным расчетом громкости, чтобы услышали все. Ильга переключила камеру и увидела Леру Станкевич, откинувшуюся на спинку стула с выражением превосходства. Система зафиксировала реакцию: секундная пауза, затем взрыв более громкого смеха, откровенно издевательского.

Что-то оборвалось внутри Ильги. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Челюсти напряглись, скулы окаменели, к глазам подступила влага. Эта реакция не была запрограммирована. Она была человеческой.

– Остановить, – произнесла Ильга срывающимся голосом, и изображение замерло.

Девушка отвернулась от экрана, пытаясь справиться с эмоциями. Квартира вокруг казалась чужой – стерильной, безупречной. Ильга поднялась, подошла к окну, за которым искусственное море отражало неоновые огни башен. Отражение в стекле выглядело незнакомым – бледное лицо, расширенные зрачки, напряжённые губы.

– Что со мной происходит? – прошептала она, прислоняясь лбом к холодной поверхности.

Система отреагировала на вопрос:

– Обнаружены признаки эмоционального дистресса. Рекомендуется сеанс релаксации или приём седативных препаратов. Активировать программу стабилизации?

– Отключить рекомендации, – резко ответила Ильга, возвращаясь к консоли. – Перемотать симуляцию на тридцать секунд назад и возобновить.

Изображение мигнуло и вернулось к моменту перед унижением Романа. Снова юноша у доски, снова запинающийся голос, снова фатальная ошибка. И опять прозвучал голос Леры:

– Милашка старается.

Сейчас Ильга сосредоточилась не на Романе, а на лице произносившей слова. Система увеличила изображение: лёгкая усмешка, прищуренные глаза, едва заметный наклон головы – абсолютная уверенность в превосходстве.

Внутри женщины поднялась волна тёмного и горячего чувства. Если бы Лера находилась рядом, если бы не разделяли миры и измерения…

– Показать данные объекта "Лера Станкевич", – приказала она, и развернулась голографическая карточка.

Двадцать один год. Отличница. Староста группы. Победительница олимпиад. Дочь влиятельного чиновника местной администрации. Уверена, амбициозна, склонна к лидерству и доминированию. Психометрические тесты показывают высокий уровень нарциссизма и низкий уровень эмпатии. Потенциальный риск – манипулятивное поведение, психологическое давление на окружающих.

Ильга всматривалась в это лицо, пытаясь понять, что вызывает сильную, почти физическую неприязнь. Лера была красива понятной красотой – правильные черты, ясные серые глаза, безупречная кожа. Тип внешности, одобряемый социумом, получающий лайки, собирающий восторженные взгляды. В Верхнем Городе таких множество, с лицами, доведёнными до совершенства генной инженерией или косметической хирургией.

– Перемотать вперёд, – скомандовала Ильга. – Фокус на объект "Роман Соколов".

Система переместилась во времени. Роман сидел на подоконнике в пустом коридоре института, глядя на дождь. Лицо выражало усталость и глубокую, тихую печаль. Женщина невольно коснулась экрана, словно могла утешить прикосновением. Пальцы встретили холодную поверхность дисплея, напоминая о границе между мирами.

В этот момент Ильга осознала важное: реакция на унижение Романа не была исследовательским интересом. Не была профессиональным беспокойством создателя о творении. Не была обычной эмпатией. Это было личное, глубокое, болезненно-интимное чувство.

– Анализ психоэмоционального состояния оператора, – произнесла она, удивляясь решению обратиться к системе с таким запросом.

На мониторе появился отчёт: "Зафиксированы признаки сильного эмоционального возбуждения. Учащённое сердцебиение, повышенное давление, изменение паттерна дыхания, микродвижения лицевых мышц, соответствующие выражению гнева, расширение зрачков, изменение голосовых характеристик. Наиболее вероятная интерпретация: защитная реакция в ответ на угрозу значимому объекту. Классификация: эмоциональная привязанность высокой интенсивности с элементами собственнической реакции".

Ильга закрыла глаза. Система назвала это "эмоциональной привязанностью", но девушка знала другое, более точное слово. Слово, которое никогда не использовала по отношению к себе. Слово, означающее уязвимость, слабость, зависимость от другого существа.

Взгляд снова вернулся к экрану, где Роман сидел, глядя на дождь. В этом простом образе было больше подлинной красоты, чем во всех идеальных поверхностях Северной Башни. Красоты несовершенной, хрупкой, уязвимой, но именно поэтому ценной.

Ильга выпрямилась в кресле, отбросив привычную сутулость над консолью. Движения стали резкими, определёнными, словно она приняла важное решение.

– Деактивировать систему, – произнесла она.

Экран погас. В наступившей тишине слышалось только дыхание и тихий гул системы жизнеобеспечения квартиры. Ильга обхватила себя руками, словно защищаясь от холода, хотя температура в помещении оставалась идеальной.

– Что я делаю? – прошептала она в пустоту.

Девушка опустилась на пол рядом с креслом, прислонившись спиной к консоли. Впервые за долгое время Ильга позволила себе просто сидеть, не анализируя, не контролируя, не манипулируя чужими жизнями.

Правда, которую так долго отталкивала, теперь стояла перед ней, обнажённая и неоспоримая: влюбилась. Влюбилась в человека, которого создала сама. В его неловкость, ранимость, тихую стойкость перед лицом ежедневных унижений.

Это чувство не было запрограммировано. Оно родилось само, как цветок пробивается сквозь бетон – вопреки законам вероятности.

Решение пришло не как озарение, а как логичное завершение внутренней борьбы. Ильга осознала его, проснувшись посреди ночи в идеально температурной темноте квартиры, где система жизнеобеспечения создавала оптимальные условия для сна. Она не могла оставаться наблюдателем, смотрящим на Романа через стекло экрана. Граница между мирами, казавшаяся непреодолимой, представлялась лишь тонкой мембраной, которую нужно преодолеть.

– Активировать протокол «Янус», – произнесла в темноту.

Система отозвалась, наполнив комнату приглушённым голубоватым свечением.

Протокол «Янус» был эксклюзивной услугой Realika, доступной лишь избранным. Физическая инкарнация – не просто аватар в виртуальном пространстве, а полноценное воплощение в материальном мире, подключение к реальной физической оболочке по заданным параметрам. Технология на границе возможного, с ценником для привилегированной верхушки VIP-клиентов.

Перед Ильгой развернулся интерфейс, похожий на анатомический атлас эпохи Возрождения, но трёхмерный, с десятками парящих панелей. Коснувшись центрального элемента, пространство наполнилось проекциями, голограммами, схемами нейронных связей, моделями поведенческих паттернов – инструментарием создания новой личности.

– Базовая конфигурация: антропоморфная женская особь, европеоидная, возраст 20-25 лет, – голос звучал ровно, но пальцы, скользящие по виртуальным регуляторам, выдавали напряжение.

Перед ней возникла фигура – пока схематичная, полупрозрачная, обозначенная основными контурами. Универсальный шаблон для наполнения индивидуальностью. Ильга активировала панель детализации, руки начали двигаться в воздухе, словно у скульптора, лепящего из невидимой глины.

Пальцы замерли над панелью управления. Система ждала ввода параметров, но оператор знала точный ответ. Закрыла глаза, вспоминая ощущение своего тела той ночью – как оно двигалось в темноте комнаты Романа, изгибалось под его руками. Дыхание участилось. 168 сантиметров – такой рост был у неё в ту ночь. Не идеальные пропорции золотого сечения, а асимметричные плечи, лёгкая сутулость от долгих часов за компьютером, маленький шрам на левом бедре. Не создавала нового персонажа – воссоздавала себя, женщину, побывавшую в его постели.

Лицо требовало особого внимания. Ильга могла выбрать любой типаж, любую комбинацию черт, создать эталон красоты. Вместо этого пошла иным путём – не идеализация, а узнаваемость, живость, естественность. Овальное лицо с выступающими скулами, нос с небольшой горбинкой, рот с верхней губой тоньше нижней. Русые волосы средней длины, меняющие оттенок при разном освещении. Зеленовато-серые глаза, прикрытые верхними веками, создающие впечатление задумчивости.

Система предложила библиотеку стандартных выражений, но Ильга отмела их движением руки. Загрузила отдельный модуль эмоциональных микровыражений, детализированных до мельчайших движений мышц.

– Анализ объекта «Роман Соколов», выделение эмоциональных триггеров, – скомандовала девушка.

Перед ней развернулась многомерная карта нейронных реакций, собранная за годы наблюдений.

– Синтез оптимальной модели экспрессии для максимального эмоционального отклика.

Система обрабатывала запрос несколько секунд. Лицо аватара ожило, словно пробежала лёгкая рябь, и застыло с новым выражением – не явная улыбка, не открытое дружелюбие, а спокойная сосредоточенность с намёком на понимание, вызывающая у Романа позитивную реакцию.

Ильга всмотрелась в лицо – её и не её одновременно. Достаточно похожее для сохранения преемственности, но с изменениями для легенды.

– Имя: Елена Светова, – произнесла она, активируя модуль биографии. – Студентка МИФИ, факультет кибернетики и информационной безопасности, четвёртый курс. Переведена в Дармовецкий технический институт по программе обмена.

На виртуальной панели появились документы – свидетельство о рождении, паспорт, студенческий билет, зачётная книжка. Ильга настраивала параметры с математической точностью. Дата рождения – 17 апреля, за два года до Романа, чтобы быть немного старше, но не настолько, чтобы создавать дистанцию. Место рождения – Москва, спальный район Чертаново, добавляющий оттенок обыденности, понятный Роману с его происхождением.

Академическая история формировалась строка за строкой: средняя школа с углублённым изучением математики, победы на олимпиадах регионального уровня (но не всероссийского – слишком яркое достижение могло вызвать подозрения), поступление в университет не с максимальным баллом, а с высоким, но достижимым для трудолюбивого студента. Средний балл – 4.7, с несколькими четвёрками по гуманитарным предметам, делающими профиль реалистичным.

– Проекция академической истории, – Ильга активировала новую панель, и развернулась трёхмерная визуализация учебной нагрузки, экзаменов, курсовых работ. Она тщательно проработала каждый семестр, добавляя конкретные названия дисциплин, имена преподавателей, темы рефератов. Системе требовалось несколько минут, чтобы сгенерировать полный набор данных, но Ильга настраивала каждый элемент вручную, словно выписывая партитуру для будущего существования.

Интерфейс выдал предупреждение: «Избыточная детализация. Рекомендуется уменьшить глубину проработки несущественных элементов биографии». Ильга проигнорировала сообщение, продолжая вносить мельчайшие штрихи в историю Елены Световой. Теперь добавляла личные детали – увлечение фотографией в старших классах, год занятий в театральной студии, брошенной из-за нехватки времени, коллекция старых механических часов, унаследованная от деда-инженера.

Система снова предупредила о нецелесообразности такой проработки, но она отключила уведомления резким движением руки. Эти детали могли казаться несущественными для алгоритмов, но для неё оставались принципиально важными – они создавали не функционал, а человечность, индивидуальные особенности, которые невозможно спутать с шаблоном.

– Модуль речевых паттернов, – скомандовала девушка, переходя к следующему этапу.

Перед ней возникла звуковая матрица – трёхмерная конструкция, напоминающая сложное музыкальное произведение, где каждая линия представляла аспект речи: интонация, темп, тембр, эмоциональные модуляции, характерные речевые обороты.

– Базовый речевой профиль: московский нейтральный, образовательный уровень – неоконченное высшее техническое, возрастная группа – 20-25 лет, – Ильга задала параметры, но тут же начала вносить правки, тонкие корректировки в стандартный шаблон.

Небольшой акцент на гласных в безударных позициях – чуть сильнее, чем у типичного москвича, но недостаточно явный, чтобы вызывать вопросы. Привычка растягивать последний слог в вопросительных предложениях. Тенденция понижать голос в конце утвердительных фраз, создающая впечатление уверенности. Эти мелкие особенности, незаметные при случайном общении, формировали узнаваемый речевой почерк.

Ильга запнулась, заметив несоответствие. В профиле академической истории указала изучение французского языка, но в речевой модели не было соответствующих маркеров. Странная небрежность, нехарактерная для обычной методичности. Система не выделила это как ошибку, но она сама почувствовала раздражение от невнимательности.

– Добавить речевые маркеры изучения французского, уровень В1, – внесла корректировку, но механически, уже думая о следующем этапе.

Теперь предстояло интегрировать двигательные паттерны – походку, жесты, микродвижения, создающие впечатление живого человека, а не конструкта. Ильга загрузила стандартную библиотеку движений и начала настраивать параметры: более свободная амплитуда жестикуляции, чем у среднестатистического жителя провинции, но не настолько открытая, чтобы выглядеть вызывающе. Походка с акцентом на правую ногу – не хромота, а едва заметная асимметрия, объяснимая старой спортивной травмой.

Но здесь настигла новая ошибка – забыла внести эту травму в медицинскую историю Елены. Опять несоответствие, нарушение собственных стандартов качества. Ильга остановилась, обнаружив, что рука дрожит над виртуальной консолью. Это было совершенно непохоже на неё – такая небрежность, отсутствие системности.

– Анализ психоэмоционального состояния оператора, – произнесла она, активируя диагностический модуль.

Данные не обрадовали. Повышенный уровень кортизола, учащённое сердцебиение, нарушение паттерна дыхания – признаки стресса, влияющего на когнитивные функции. Система диагностировала: «Эмоциональная нестабильность, влияющая на качество принимаемых решений. Рекомендуется прервать процесс и возобновить после нормализации показателей».

Ильга проигнорировала рекомендацию, хотя в любой другой ситуации последовала бы без колебаний. Не могла остановиться сейчас, когда аватар был почти готов, когда возможность встречи с Романом стала близкой, осязаемой.

– Продолжить, – голос звучал жёстче, чем обычно, словно отдавала приказ не системе, а себе.

Теперь обратилась к документам, которые должны были подтвердить существование Елены Световой в материальном мире. Паспорт, созданный ранее, нуждался в физическом воплощении. Ильга активировала протокол синтеза материальных артефактов – одну из самых сложных функций Realika, позволяющую создавать настоящие объекты, а не виртуальные симуляции.

Система запросила подтверждение высшего уровня доступа, и Ильга приложила ладонь к сканеру, позволяя считать не только отпечатки пальцев, но и рисунок капилляров, температурную карту, электрический потенциал кожи. После паузы доступ был предоставлен, и в специальном отсеке консоли начал формироваться настоящий, физический паспорт гражданина Российской Федерации.

Ильга наблюдала за процессом с восхищением. Документ создавался послойно: специальная бумага с защитными волокнами, микротекст, водяные знаки, голографические элементы, машиночитаемая зона – в точном соответствии с действующими стандартами. На фотографии в паспорте было лицо Елены Световой – лицо создательницы, изменённое ровно настолько, чтобы соответствовать легенде, но сохраняющее неуловимое сходство с оригиналом.

Затем последовали другие документы: студенческий билет МИФИ с правильными регистрационными номерами, пропуск в общежитие, банковская карта с реальным счётом, привязанным к финансовой системе. Ильга заметила ещё одну ошибку – в студенческом билете указана другая форма обучения, не соответствующая легенде о переводе. Исправила несоответствие, но внутреннее раздражение от собственных промахов нарастало.

Наконец, перешла к последнему, самому сложному этапу – синтезу физического тела, которое должно стать временной оболочкой для сознания. Ильга активировала протокол биосинтеза, и в центре комнаты возникла полупрозрачная капсула, наполненная мерцающей жидкостью.

– Инициализация процесса биоформирования, – произнесла она, и жидкость внутри капсулы начала структурироваться, формируя сначала скелет, затем мышечную систему, кровеносные сосуды, внутренние органы.

Ильга наблюдала за процессом со странной смесью научного интереса и почти суеверного трепета. Участвовала в разработке технологии, знала каждый аспект на уровне фундаментальных принципов, но испытывала благоговение перед зрелищем рождающегося тела – временного, предназначенного для короткого существования, но полностью функционального, способного вместить сознание.

Система выдала предупреждение: «Обнаружены нестандартные нейронные конфигурации. Рекомендуется корректировка для обеспечения стабильности переноса сознания». Ильга просмотрела данные и отклонила рекомендацию. Эти «нестандартные конфигурации» были именно тем, что делало аватар уникальным, отличало его от шаблонных конструктов для рутинных задач.

– Завершающая интеграция, – скомандовала она, и тело в капсуле полностью сформировалось – обнажённая женская фигура с закрытыми глазами, с чертами лица Елены Световой, неподвижная, но готовая к пробуждению.

Оставался последний шаг – личные вещи, которые должны дополнить образ, сделать его убедительным не только для окружающих, но и для самой Ильги. Активировала синтезатор материальных объектов и начала создавать предметы Елены Световой: рюкзак из прочной ткани, потёртый на углах от долгого использования, несколько книг по программированию с пометками на полях, блокнот с записями лекций почерком, отличающимся от почерка хозяйки сознания, но сохраняющим некоторые характерные черты, механические часы на кожаном ремешке – маленькое семейное наследство, которого никогда не существовало.

Женщина добавляла детали с тщательностью архивариуса, восстанавливающего утраченную эпоху. Каждый предмет имел свою историю, характер, незаметные для посторонних, но важные черты. В карман рюкзака она поместила маленькую серебряную подвеску – копию той, что висела на стене в комнате Романа. Символ, связывающий миры, якорь памяти, который должен напоминать о настоящей цели даже когда сознание будет растворяться в созданной личности.

Наконец, всё было готово. Ильга стояла перед капсулой, глядя на тело, которое должно было стать временным домом. Система пульсировала, ожидая последней команды – инициации переноса сознания.

Она осознавала иррациональность своего поступка. Ведущий специалист Realika, человек, ставивший логику выше эмоций, готова рискнуть всем – карьерой, репутацией, возможно, жизнью – ради встречи с человеком, который не подозревал о её существовании. Это было абсурдно, нелогично и противоречило принципам, которыми руководствовалась годами.

И всё же знала, что сделает это. Потому что впервые за долгое время чувствовала себя живой, настоящей. Потому что за стеклом мониторов увидела то, чего не хватало в идеальном, стерильном мире – уязвимость, несовершенство, подлинность.

– Активировать протокол переноса сознания, – произнесла Ильга, и мир вокруг начал растворяться, превращаясь в поток света и информации, устремлённый к неподвижной фигуре в капсуле.

Последней мыслью перед погружением в темноту было странное ощущение, что не создаёт новую личность, а возвращается к чему-то давно утраченному, словно Елена Светова существовала всегда, задолго до того, как алгоритмы Realika начали формировать её облик.

Московский поезд прибыл на вокзал Дармовецка с опозданием в семнадцать минут. Платформа, потрескавшаяся и местами просевшая, встретила пассажиров запахом мокрого бетона и ржавчины. Среди выходящих людей – усталых, сонных, тянущих за собой потёртые чемоданы – никто не обратил внимания на молодую женщину, появившуюся словно из ниоткуда. Секунду назад её не было на платформе, а в следующий момент она уже стояла там, держа небольшой рюкзак и растерянно оглядываясь, будто новорождённый, впервые увидевший мир.

Ильга почувствовала, как воздух – настоящий воздух, не отфильтрованный системами очистки Северной Башни – ворвался в лёгкие. Это было почти болезненно. Слишком много кислорода, примесей, запахов, микрочастиц. Голова закружилась, колени ослабли. Она схватилась за металлический поручень, удивляясь шершавости и холоду. В симуляциях всё казалось гладким, усреднённым. Здесь же каждый предмет, каждая поверхность были острее, конкретнее, настоящее.

– Девушка, вы выходите или как? – раздражённо буркнул мужчина, стоящий позади.

Ильга вздрогнула от звука человеческого голоса – не синтезированного, не проходящего через фильтры и модуляторы, а живого, с хрипотцой от утреннего недосыпа и искажениями тембра. Кивнула и сделала шаг вперёд, ощущая, как гравитация – чуть более сильная, чем в идеально откалиброванной квартире – тянет тело вниз, заставляя мышцы работать активнее, чем привыкла.

Пять минут просто стояла на краю платформы, позволяя сенсорному опыту накатывать волнами. Вокзал Дармовецка видела десятки раз через камеры наблюдения – серое здание сталинской архитектуры с облупившейся штукатуркой и полустёртыми лозунгами прошлой эпохи. Но видеть и находиться внутри оказалось разными вещами. Звуки отражались от высоких потолков, создавая особую акустику, которую не мог передать ни один микрофон. Запахи – машинного масла, кофе из автомата, сырости от вчерашнего дождя – смешивались в коктейль, который невозможно воссоздать искусственно.

Рука потянулась к карману джинсов, где лежал паспорт на имя Елены Световой. Ильга вынула документ, раскрыла его на странице с фотографией. Лицо на ней – чуть более открытое, чем собственное, с веснушками и неидеальной улыбкой – казалось странно знакомым и одновременно чужим. Провела пальцем по гладкой поверхности пластиковой карточки, по рельефу букв. Это был не голографический документ, не цифровой идентификатор, а физический объект, существующий в пространстве и времени.

– Елена Светова, – прошептала она, и голос прозвучал иначе, чем обычно – мягче, с акцентом на гласных, именно таким, каким его запрограммировала. Но теперь этот голос выходил из собственного горла, создаваемый голосовыми связками.

Она двинулась к выходу из вокзала, стараясь не выдать неуверенности. Тело двигалось исправно, мышцы откликались на команды мозга, но каждый шаг требовал сознательного усилия, вроде того, что испытывает человек, впервые вставший на коньки. В новом теле было больше вибрации, микродвижений, чем в стерильной оболочке обитателя Северной Башни.

Дармовецк встретил Ильгу серым утренним светом, просачивающимся сквозь низкие облака. Привокзальная площадь – разбитый асфальт с лужами, в которых отражалось безрадостное небо, киоск с пирожками, источающий запах дешёвого масла, пара таксистов, курящих у потрёпанных машин. И люди – не идеальные тела, не выверенные образы, а настоящие, мятые жизнью фигуры в несочетающейся одежде, с усталыми глазами и напряжёнными плечами.

Девушка сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить сердце, колотившееся быстрее обычного. Раньше система автоматически регулировала бы сердечный ритм, поддерживая в оптимальном диапазоне. Теперь пульс ускорялся от каждого нового впечатления, громкого звука или резкого запаха.

Дорога в институт была знакома наизусть – наблюдала за этим маршрутом сотни раз через системы камер, следя за Романом. Сейчас, шагая по тем же улицам, Ильга узнавала каждый поворот, каждое здание, но всё выглядело иначе – объёмнее, насыщеннее деталями. Невысокие дома хрущёвской постройки, серые и одинаковые, но с мельчайшими отличиями, которые не передавала даже совершенная камера: разные занавески на окнах, спутниковые тарелки под разными углами, сохнущее бельё на балконах.

Проходя мимо старой липы, Ильга остановилась, зачарованная игрой света в листве. В стерильном мире Северной Башни не было настоящих деревьев – только голографические проекции или идеально выращенные в лабораториях экземпляры, лишённые изъянов. Эта липа, с неровной корой и несимметричной кроной, казалась живее, настоящее, чем всё увиденное прежде. Ильга протянула руку и коснулась ствола. Шершавая текстура коры, прохладная и влажная от утреннего тумана, посылала в мозг сигналы, которые не мог симулировать ни один сенсорный интерфейс.

Дорога привела в центр города – оживлённый, с магазинами и кафе, открывающимися для утренних посетителей. Чувства перегружались от обилия информации: звук открываемых роллет, запах свежей выпечки из пекарни, мелькание ярких вывесок и рекламных щитов, голоса прохожих, шум машин. Ильга замедлила шаг, позволяя впитывать этот сенсорный шторм, вместо того чтобы пытаться отфильтровать его, как сделала бы обычно.

В витрине магазина электроники она заметила своё отражение и остановилась, разглядывая с научным любопытством. Елена Светова выглядела моложе, чем настоящая Ильга, но не из-за корректировки возрастных маркеров, а благодаря иному выражению лица – открытому, менее напряжённому. Русые волосы, собранные в небрежный хвост, оставляли несколько прядей свободными, обрамляя лицо мягким ореолом. Кожа не имела фарфоровой безупречности, характерной для обитателей Верхнего Города, – румянец от утренней прохлады, следы усталости под глазами, маленькая родинка у уголка рта, которую Ильга добавила для аутентичности.

Рюкзак за плечами ощущался странно уютным, почти домашним. В нём лежали вещи, созданные специально для этого момента – книги по программированию с загнутыми страницами и карандашными пометками, блокнот с записями лекций, пара энергетических батончиков, бутылка воды, механические часы, завёрнутые в мягкую ткань. Каждый предмет имел вес, текстуру, запах – был реальным в том смысле, в котором не могла быть реальной ни одна симуляция.

Когда здание института появилось на горизонте, сердце Ильги сбилось с ритма. Она видела его тысячи раз через объективы камер, изучала каждый угол, коридор, аудиторию. Но теперь это было не изображение на экране, а материальная конструкция, возвышающаяся перед ней, – четырёхэтажное здание сталинской архитектуры с широким крыльцом и потемневшими от времени колоннами. Окна с деревянными рамами, многие из которых никогда полностью не закрывались, пропуская сквозняки. Выщербленные ступени, ведущие к массивной двери. Надпись "Технический институт", когда-то позолоченная, теперь тусклая, с пятнами окисления.

Ильга поднялась по ступеням, ощущая, как одна плитка чуть просела под весом тела. Руки дрожали, когда толкнула тяжёлую дверь. Не от страха – от предвкушения. Где-то внутри этого здания был Роман. Настоящий, живой, дышащий, а не набор пикселей на экране.

Холл института оглушил эхом голосов, шагов, скрипом старого паркета под ногами. После тишины Северной Башни, где каждый звук был выверен и сбалансирован, этот акустический хаос казался почти болезненным. Воздух – затхлый, наполненный запахами мела, дешёвого кофе из автомата, влажной одежды студентов, пришедших под моросящим дождём – обволакивал, проникал в лёгкие, заставляя дышать глубже, чем обычно.

На стенах – выцветшие стенды с информацией, расписания, потускневшие фотографии выпускников прошлых лет. В углу – охранник, дремлющий на стуле, нарушая должностные инструкции. Всё было именно так, как видела через камеры наблюдения, но при этом совершенно иначе – насыщеннее, детальнее, подлиннее.

Ильга достала из рюкзака ежедневник и направилась к лестнице, ведущей на третий этаж. Знала, что Роман должен быть сейчас в аудитории 314, на лекции по дискретной математике. Ступени поскрипывали под ногами, перила были отполированы тысячами рук до блеска. В стерильном мире Северной Башни такая деталь была бы немедленно устранена – любой след времени считался недостатком. Здесь же эти следы создавали ощущение истории, непрерывности, жизни.

На третьем этаже коридор был заполнен студентами – перерыв между парами, гул голосов, смех, шелест страниц, стук каблуков по паркету. Ильга двигалась медленно, вглядываясь в лица. Она знала Романа лучше, чем кто-либо другой, – каждую чёрточку, привычку, микродвижение. Но увидеть его вживую, среди других людей, было иным опытом.

И вот, наконец, увидела его. Роман стоял у окна в конце коридора, погружённый в книгу, отстранённый от окружающего шума и суеты. Волосы, как всегда непослушные, падали на лоб, заставляя периодически откидывать их привычным движением руки. Иногда он машинально почесывал нос указательным пальцем – жест, который Ильга наблюдала сотни раз, но теперь видела без посредничества камер и мониторов.

Что-то сжалось в груди, словно невидимая рука стиснула сердце. Физиологическая реакция, которую не могла подавить никакая система контроля. Роман был настоящим – живым, дышащим, несовершенным, в потёртом свитере с растянутыми манжетами, с сутуленными плечами человека, привыкшего часами сидеть за компьютером. В нём не было идеальной геометрии синтетических тел, но присутствовала внутренняя гармония, неуловимая красота, которую не могла воспроизвести ни одна программа.

Ильга сделала глубокий вдох и двинулась к нему. Каждый шаг отдавался в ушах громче, чем следовало. Чувствовала, как кровь приливает к щекам, руки становятся холоднее, в горле пересыхает. Физические реакции, которые в Северной Башне были бы немедленно скорректированы, здесь просто происходили, непрошеные и неконтролируемые.

Роман поднял глаза от книги, почувствовав приближение постороннего. Взгляд – рассеянный, погружённый в собственные мысли – скользнул по лицу Ильги и вернулся к тексту. Затем, спустя долю секунды, что-то щёлкнуло в сознании, и он снова посмотрел на неё – внимательнее, с растущим удивлением, с проблеском недоверия в расширяющихся зрачках.

В его глазах – карих с золотистыми крапинками у зрачка, именно таких, какими создала их – промелькнула цепочка эмоций: недоумение, шок, смутное узнавание, непонимание. Он моргнул, словно пытаясь прояснить зрение, убедиться, что перед ним не галлюцинация, не продолжение странного сна.

– Извините, – произнесла Ильга, и голос прозвучал мягче, чем рассчитывала, с еле заметной дрожью, – вы не подскажете, где находится деканат?

Роман смотрел на неё, не моргая, словно загипнотизированный. Рука непроизвольно дёрнулась к карману, где лежал серебряный осколок – талисман, оставленный в ту ночь.

– Третий этаж, – ответил он, и голос звучал иначе, чем через систему аудиофиксации – глубже, с хрипотцой от утреннего воздуха, с едва заметными модуляциями, которые не мог передать даже совершенный микрофон. – Вторая дверь… слева. – Запнулся, всё ещё не отводя взгляд. – Вы… новенькая?

Ильга кивнула, позволяя нескольким прядям выбиться из хвоста и упасть на лицо – маленькая, рассчитанная небрежность, придающая образу Елены Световой.

– Перевелась из Москвы, – протянула руку, как это делали обычные люди при знакомстве. – Елена Светова. Четвёртый курс, ВМК.

Роман осторожно пожал протянутую ладонь, и Ильга почувствовала тепло его кожи, шершавость подушечек пальцев, лёгкое подрагивание – всё то, что никогда не смогла бы передать ни одна симуляция тактильного контакта. В этом простом рукопожатии было больше информации, жизни, чем во всех данных, собранных за годы наблюдений.

– Роман Соколов, – представился он, всё ещё не отпуская руку, словно боясь, что исчезнет, растворится, как призрак. – Третий курс. Информационные системы.

В коридоре было шумно – студенты проходили мимо, переговариваясь, смеясь, но для Ильги существовали только секунды тактильного контакта, только карие глаза, смотрящие с недоумением и странной, пробуждающейся надеждой.

– Мы… встречались раньше? – спросил он наконец, осторожно, словно боясь показаться сумасшедшим.

Ильга позволила лёгкой улыбке тронуть уголки губ – не открытой, не явной, а особенной, которая оставляет пространство для воображения.

– Не думаю, – ответила мягко. – Я только приехала.

– Просто вы так похожи… – Роман замолчал, не закончив фразу. – Неважно. Извините.

Он наконец отпустил руку, и Ильга почувствовала странное сожаление от потери контакта. В Северной Башне прикосновения были редки, функциональны, лишены эмоционального содержания. Здесь же простое соприкосновение ладоней создавало целую вселенную ощущений.

– Может, покажете мне институт? – спросила она, решив продлить взаимодействие. – Я пока совсем не ориентируюсь.

Роман кивнул, всё ещё глядя так, словно видел призрака. Закрыл книгу, машинально заложив страницу пальцем – жест, который Ильга наблюдала десятки раз на мониторах, но теперь видела непосредственно, без фильтров камер и алгоритмов обработки изображения.

– Конечно, – голос стал увереннее. – С чего хотите начать?

Они шли по коридорам института, и Роман показывал лаборатории, аудитории, библиотеку, столовую – места, которые Ильга знала наизусть по наблюдениям, но теперь воспринимала иначе: запахи реактивов в химической лаборатории, гул компьютеров в вычислительном центре, шелест страниц в библиотеке, звон посуды в столовой. Весь этот сенсорный поток, который никогда не мог быть полностью передан через системы наблюдения.

– Ты почему выбрал информационные системы? – спросила она, когда поднимались по лестнице на четвёртый этаж.

Роман задумался, словно этот вопрос застал его врасплох – не содержание, а сама форма, предполагающая искренний интерес к его личности.

– Мне нравится… создавать миры, – ответил после паузы. – В коде ты можешь построить реальность с собственными законами. Более справедливую, чем настоящая.

Ильга кивнула, чувствуя странное созвучие с собственными мыслями. Она тоже создавала миры, стремилась к контролю, к построению реальности по своим правилам. Но только сейчас, в этой тесной лестнице провинциального института, глядя на профиль Романа, освещённый тусклым светом из окна, начинала понимать ограниченность такого подхода.

– Но настоящий мир интереснее, разве нет? – спросила она. – В нём есть случайность, неожиданность. То, что невозможно запрограммировать.

Роман посмотрел на неё с удивлением, словно эта мысль никогда не приходила ему в голову – или, наоборот, была глубоко созвучна внутренним размышлениям, что услышать её от постороннего казалось почти невероятным.

– Возможно, – согласился он осторожно. – Но в настоящем мире не всё подчиняется твоей воле. Приходится… приспосабливаться.

В этом простом слове, в том, как оно прозвучало – с лёгкой горечью, с оттенком усталости, – Ильга услышала всю его историю, все моменты унижения и отчуждения, которые наблюдала через мониторы. И впервые почувствовала не абстрактную эмпатию наблюдателя, а настоящую, физическую боль, отозвавшуюся под рёбрами.

Их разговор прервал звонок. Студенты вокруг зашевелились, устремляясь в аудитории.

– Мне пора, – сказал Роман с сожалением. – У нас лекция по системному анализу. А вам нужно в деканат, оформить документы.

Ильга кивнула, чувствуя странное нежелание заканчивать беседу, присутствие рядом с ним.

– Спасибо за экскурсию, – сказала она, протягивая руку для ещё одного рукопожатия. – Надеюсь, ещё увидимся.

Роман осторожно пожал ладонь, всё ещё глядя с особым выражением, в котором смешивались узнавание и недоверие собственным чувствам.

– Обязательно, – произнёс он с улыбкой открытой, настоящей, какой Ильга не видела на мониторах за годы наблюдений.

Когда он скрылся за дверью аудитории, Ильга осталась одна в пустеющем коридоре. Глубоко вдохнула, ощущая, как мир вокруг пульсирует, дышит, живёт своей собственной, не запрограммированной жизнью. Теперь была не просто наблюдателем, изучающим Романа через стекло экрана. Стала частью его реальности, вошла в историю не как создатель, а как участник.

Ильга поправила рюкзак на плече и направилась к деканату. В кармане лежал паспорт на имя Елены Световой, в голове – сотни строк кода, формирующих новую личность, но внутри, в центре существа, билось что-то настоящее, нерасчётное, неалгоритмическое. Что-то, что впервые за долгое время могла назвать подлинным чувством.

Роман сидел на широкой лестничной площадке третьего этажа, прислонившись спиной к стене, с раскрытой книгой на коленях. Страницы оставались неподвижными – он не перелистывал их уже минут десять, погрузившись в воспоминания о странной встрече в коридоре.

Незнакомка из Москвы с русыми волосами и зеленовато-серыми глазами казалась одновременно новой и пугающе знакомой, словно фантом из забытого сна, материализовавшийся среди тусклых институтских коридоров. Пальцы машинально нащупали серебряный осколок в кармане – талисман, единственное материальное доказательство той ночи, когда реальность на несколько часов перестала подчиняться законам обыденного мира.

Глаза скользнули по строчкам учебника, не регистрируя ни слова, ни формулы. В памяти снова всплыла её рука – теплая, с шероховатостью на подушечках пальцев, словно от долгой работы за клавиатурой. Такая живая, настоящая в этом мимолётном прикосновении. Непохожая на руки московских девушек с их идеальным маникюром и искусственной гладкостью.

"Елена Светова, четвёртый курс, ВМК", – повторил про себя, словно пароль к сокровенному. Имя казалось одновременно обычным и наполненным потаённым смыслом, будто за ним скрывалось что-то важное, нечто большее, чем простое сочетание слогов.

Приближающийся шум заставил его поднять голову. По лестнице поднимались однокурсники – группой и поодиночке, направляясь на очередную пару. Кто-то на ходу дожёвывал бутерброд из столовой, кто-то лихорадочно листал конспекты, пытаясь запомнить ключевые формулы перед предстоящим опросом. Обычное, ежедневное движение, похожее на механическое перемещение фигурок по шахматной доске – привычное, предсказуемое, монотонное.

Роман захлопнул книгу и поднялся, отряхивая джинсы. Пора было идти в аудиторию, занимать привычное место у окна. Ничто не предвещало, что сегодня что-то изменится. Что сегодня в мире, существующем по законам инерции и повторяемости, произойдёт нечто непредвиденное.

Аудитория 314 постепенно наполнялась студентами. Роман прошёл между рядами к своему месту, стараясь не встречаться глазами с другими. Привычный защитный механизм – стать незаметным, слиться с фоном, чтобы никто не мог заметить, высмеять, унизить. После случая с алгоритмом Хаффмана он стал ещё замкнутее, больше погружённым во внутренний мир, где никто не мог добраться до него, причинить боль.

Усевшись за парту, достал ноутбук и включил его, не поднимая глаз. Экран загорелся синеватым светом, отражаясь в стеклах очков. Где-то на периферии сознания регистрировались голоса, смех, скрип стульев по паркету, но Роман воспринимал это как фоновый шум, не требующий внимания. До начала занятия оставалось минут пять, и он мог ещё ненадолго погрузиться в код – единственное пространство, где чувствовал себя защищённым, где был не объектом насмешек, а творцом миров.

Звук открывающейся двери был громче обычного, и Роман инстинктивно поднял взгляд. В аудиторию вошёл доцент Климов, руководитель группы – грузный мужчина с редеющей шевелюрой и вечно помятым пиджаком. Но не он привлёк внимание, а фигура, следовавшая за ним – стройная девушка в простом сером свитере и темно-синих джинсах. Елена Светова, которую он встретил час назад в коридоре, теперь входила в аудиторию с особой уверенностью, которая не выглядела показной, а словно произрастала изнутри – спокойное знание собственной ценности без необходимости демонстрировать её.

Разговоры стихли, взгляды устремились к новенькой. Роман видел, как парни на первых рядах выпрямляются, машинально поправляют одежду, пытаются придать лицам выражение заинтересованного дружелюбия. В женской части аудитории реакция была иной – мгновенное сканирование потенциальной соперницы, оценка от причёски до обуви, обмен многозначительными взглядами, тихие перешёптывания.

Климов остановился у кафедры, прокашлялся, привлекая внимание группы.

– Добрый день, коллеги, – произнёс своим привычным скрипучим голосом. – Сегодня к нам присоединяется новая студентка, переведённая из Московского физико-технического института по программе межвузовского обмена. Светова Елена Андреевна, четвёртый курс факультета вычислительной математики и кибернетики. Прошу любить и жаловать, и, конечно, помочь освоиться в нашем славном провинциальном захолустье, – последние слова Климов произнёс с фирменной самоиронией, которая одновременно признавала периферийность их учебного заведения и утверждала некую местечковую гордость.

Елена стояла рядом с кафедрой, спокойно выдерживая десятки направленных взглядов. В отличие от обычной реакции новых студентов, она не выглядела смущённой или нервничающей. Осанка, положение плеч, лёгкая полуулыбка – всё выдавало человека, привыкшего к вниманию и не испытывающего дискомфорта под прицелом любопытных глаз.

– Спасибо за представление, Владимир Петрович, – голос звучал чисто, с едва заметными московскими интонациями в растягивании гласных. – Надеюсь быстро влиться в учебный процесс и познакомиться со всеми поближе.

По аудитории прокатился одобрительный гул – преимущественно мужской. Кто-то из парней на первом ряду негромко присвистнул, сразу же получив одобрительные смешки соседей. С задних рядов донеслось невнятное бормотание, в котором Роман различил слова "наконец хоть кто-то приличный".

– Ну что ж, – Климов кивнул, – выбирайте себе место, Елена Андреевна, и приступим к занятию. Сегодня у нас продолжение темы оптимизации алгоритмов поиска.

Роман замер, когда Елена медленно обвела аудиторию взглядом, словно оценивая возможные варианты. В группе было несколько свободных мест – одно в первом ряду, прямо перед кафедрой, где обычно сидели отличники и особо заинтересованные студенты; два места в центре, рядом с компанией весельчаков, готовых немедленно взять под покровительство любого новичка; и несколько мест в задних рядах, где собирались те, кто предпочитал проводить пары в полудрёме или за экранами смартфонов. Место рядом с Романом тоже пустовало – обычно никто не стремился сесть рядом с молчаливым одиночкой, предпочитавшим компанию ноутбука любым разговорам.

Елена двинулась между рядами, и Роман был уверен, что она направляется к первому ряду или к центральной группе, где её готовы были встретить с распростертыми объятиями. Снова опустил взгляд к экрану, пытаясь сконцентрироваться на коде, не обращать внимания на происходящее вокруг.

– Здесь свободно?

Этот вопрос, произнесённый негромко, но отчётливо, заставил его вздрогнуть. Роман поднял глаза. Елена стояла прямо у стола, указывая на соседнее место. В её глазах читался вопрос, но и что-то ещё – тень улыбки, почти заговорщицкой, словно они разделяли тайну.

– Д-да, – выдавил он, нервно поправляя очки. – Конечно.

Она села рядом, доставая из рюкзака блокнот и ручку – не планшет или ноутбук, что было бы ожидаемо от продвинутой московской студентки, а обычную бумагу с механическим пишущим инструментом. Это маленькое несоответствие почему-то успокоило парня – в нём было что-то трогательно старомодное, непретенциозное.

– Ты ведь Роман, да? – спросила она негромко, наклонившись к нему. – Мы виделись в коридоре. Спасибо, что показал институт.

От неё пахло чем-то неуловимым – не духами в традиционном понимании, а чистым льном, свежестью, словно только что вышла из прохладного весеннего леса. Этот запах не был навязчивым, едва ощущался, но создавал вокруг особое пространство, отличное от обычного затхлого воздуха аудитории.

– Да, мы… виделись, – кивнул Роман, чувствуя, как пересыхает горло. – Ты… то есть вы решили здесь сесть?

– Ты, пожалуйста, – улыбнулась Елена. – Мы примерно одного возраста. И да, я решила сесть здесь. У окна хорошее освещение. К тому же, ты единственный, кого я здесь хоть немного знаю.

Объяснение звучало логично, но Роман чувствовал, что за ним скрывается что-то ещё. В том, как она произнесла эти простые фразы, в том, как смотрела на него – прямо, открыто, но с тайной задумчивостью – было что-то новое для него.

По аудитории прокатился неясный шум – смесь шёпотов, шушуканья, приглушённого смеха. Роман не сразу понял его причину, но потом, подняв глаза, поймал на себе несколько изумлённых взглядов. Конечно, выбор Елены казался необъяснимым для группы. Москвичка, явно с амбициями и претензией на статус, предпочла место рядом с молчаливым аутсайдером вместо того, чтобы сразу влиться в компанию потенциальных союзников.

И тут, перекрывая общий шум, прозвучал отчётливый, чересчур громкий голос с нотками плохо скрываемого раздражения:

– О, наша московская принцесса, видимо, решила взять под покровительство местного гения программирования. Как это мило! Может, напишешь ему диплом в обмен на экскурсию по нашим живописным трущобам?

Лера Станкевич, сидевшая на своём обычном месте в четвёртом ряду, смотрела на них с выражением холодного превосходства. Губы были искривлены в улыбке, но глаза оставались настороженными, оценивающими. Это был открытый вызов, первая проба сил, попытка сразу установить иерархию.

Роман почувствовал, как кровь приливает к щекам. Знакомое чувство стыда, унижения, беспомощности накрыло с головой. Вот и всё, подумал он. Сейчас Елена поймёт, что совершила ошибку, сев рядом. Поймёт, что её выбор может стоить социального капитала, так необходимого новому человеку в сложившемся коллективе. И, скорее всего, на следующей паре она уже выберет другое место – подальше от этого токсичного соседства.

Но Елена не выглядела смущённой или испуганной. Медленно повернулась к Лере, окинула спокойным, оценивающим взглядом, и ответила с интонацией, в которой вежливость лишь подчёркивала скрытую иронию:

– Благодарю за заботу о моей социальной адаптации. Но обычно я сама решаю, с кем общаться и где сидеть. Что касается дипломов – уверена, Роман справится со своим без посторонней помощи. Судя по тому, что я успела заметить, у него есть для этого всё необходимое.

Последнюю фразу она произнесла без тени улыбки, глядя прямо в глаза Леры. В воздухе повисла напряжённая пауза. Никто в аудитории не ожидал от новенькой такого прямого и спокойного ответа. Обычно новые студенты старались не привлекать к себе внимание, не создавать конфликтов в первые дни. Но Елена, казалось, не следовала этому негласному правилу.

Лера на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки. Лицо приобрело выражение снисходительного презрения.

– Ещё увидим, – произнесла она, отворачиваясь. – Добро пожаловать в реальный мир, Москва. Здесь всё немного иначе, чем в ваших глянцевых вузах.

Климов, наблюдавший эту сцену с замешательством, прокашлялся и постучал ручкой по кафедре.

– Если театральная постановка окончена, может быть, вернёмся к теме занятия? – в голосе звучала усталая ирония человека, повидавшего слишком много студенческих драм. – Станкевич, у вас будет возможность продемонстрировать своё превосходство, когда дойдём до практических заданий.

По аудитории пробежал смешок, но уже без прежней злости – просто разрядка напряжения. Все открыли тетради и ноутбуки, готовясь к лекции. Климов начал объяснять новую тему. Его голос монотонно растворялся в шелесте страниц и тихом постукивании клавиш.

Роман сидел, не двигаясь, переваривая произошедшее. Елена защитила его – спокойно, без пафоса и драматизма, но твёрдо. Не унижая Леру, не создавая сцены, а просто обозначив границы. Это было необычно. В его жизни никто никогда не вставал на сторону в подобных ситуациях. Обычно окружающие либо смеялись вместе с обидчиками, либо делали вид, что ничего не происходит.

– Всегда так? – тихо спросила Елена, наклонившись к нему. – Она всегда такая?

Роман повернулся к ней. Лицо было совсем близко, он мог разглядеть золотистые крапинки в зелёных глазах, едва заметную родинку у самого уголка рта. Что-то в её взгляде – не жалость, не любопытство, а искреннее внимание, интерес – заставило его ответить честно:

– Да, довольно часто. Она… местная звезда. Отличница, дочь какого-то чиновника. Любит устанавливать правила.

– Понятно, – кивнула Елена. – У нас в МИФИ тоже были такие. Громче всех лают те, кто больше всего боится.

– Боится? – удивился Роман. – Чего ей бояться?

Елена улыбнулась – не открыто, а уголками губ, словно делилась секретом:

– Того, что кто-то может оказаться интереснее, умнее, ярче. Что пьедестал не так прочен, как хочется думать. Такие люди всегда очень хрупкие внутри.

Что-то в этих словах, в том, как спокойно и уверенно она их произнесла, заставило Романа почувствовать странное тепло внутри. Не восторг, не влюблённость – что-то глубокое, сложное. Принятие, может быть. Ощущение, что впервые за долгое время рядом находится человек, действительно видящий мир похожим образом.

Елена повернулась к блокноту, начала что-то записывать. Профиль, чёткий на фоне светлого окна, словно нарисованный тонкой линией, казался Роману невероятно знакомым. Как будто видел его сотни раз, в другой жизни, в другом измерении.

Рука в кармане снова сжала серебряный осколок. Ночная гостья, незнакомка, оставившая талисман, и Елена Светова, сидящая сейчас рядом – два образа, которые никак не могли существовать одновременно, но накладывались друг на друга в сознании, создавая странное ощущение дежавю.

Климов продолжал говорить о методах оптимизации, чертил на доске графики и схемы, но Роман почти не слышал его. Всё внимание, всё существо было сконцентрировано на присутствии рядом этого странного, необъяснимого человека, который внезапно появился в его мире и, кажется, уже начал менять его неведомым, но ощутимым образом.

За окном аудитории начинался дождь – мелкий, моросящий, окрашивающий мир в серые тона. Но внутри Романа, впервые за долгое время, разгоралось что-то тёплое и яркое – предчувствие, надежда, ожидание чего-то важного и настоящего. Чего-то, что разрушит привычный ход вещей и откроет дверь в совершенно иную реальность.

Глава 7

Рассвет в HomoPlay начинался постепенно – сначала едва заметное рассеивание ночной темноты, затем робкие лучи между домами, и наконец полное пробуждение света, вытесняющее последние тени. Лена открыла глаза за несколько минут до того, как первый луч коснулся подушки – внутренние часы работали безупречно. Она лежала, вслушиваясь в тишину дома, нарушаемую только едва различимым тиканьем часов в гостиной и отдалённым гулом трансформаторов с окраины города, где виртуальный мир подпитывался энергией для поддержания существования.

Воздух в спальне был прохладным и свежим. Роман предусмотрел эту деталь – температура по утрам всегда чуть ниже комфортной, чтобы пробуждение происходило естественнее. Лена потянулась под одеялом, ощущая, как тело откликается на каждое движение с утренней неповоротливостью. Пальцы скользнули по простыне – чуть шероховатой, слегка прохладной, с запахом мяты и лаванды. Программная закономерность, заложенная в код, но ощущаемая как настоящая текстура жизни.

Сев на кровати, Лена провела рукой по волосам. За окном разгорался новый день – небо из индиго переходило в бледно-голубой, облака подсвечивались снизу розовым, деревья в саду обретали чёткость. Босыми ногами она коснулась деревянного пола – прохладного, с особой структурой старых досок, которые помнят множество шагов. Подойдя к окну, распахнула его, впуская утренний воздух. С улицы донесся запах влажной земли и первый негромкий звук просыпающегося города – скрип велосипедного колеса проезжающего мимо молочника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.