Раиса Есакова
Непридуманные хуторские истории

© Издательство «Перо», 2025

© Раиса Есакова, 2025

Предисловие

Где родился, там и пригодился…Так говорят в народе. Но на самом деле так бывает не всегда.

Иногда человек и в страшном сне не может увидеть то, что ему приготовила судьба. Разве могла моя мама, полячка по национальности, уроженка Житомирской области, предвидеть, что в возрасте двадцати четырёх лет найдет свой последний приют на горе хутора Бирюковского, что в Ростовской области. Она была любимой женой, счастливой матерью двух малышей и под сердцем носила третьего.

Но все рухнуло в одно воскресное утро. Война! Она изуродовала человеческие судьбы, уничтожила миллионы людей…

Гудым Василий

Семья наша жила в Житомирской области. Отец, Гудым Василий Андреевич – работник НКВД – проводил семью в эвакуацию и сразу ушел на фронт. Под Киевом был ранен в ногу, попал в плен. Удалось из плена бежать. Пробирался домой тайком, ночами.

Он пришел в дом матери рано утром 5 апреля 1942 года. Заплакала мать, увидев его. Рассказала, что идут массовые расстрелы, особенно активистов района. И отец решил, что ночью уйдет в лес к партизанам. Но не ушел… Не успел. Днем пришел сосед и привел немцев. На следующий день отца расстреляли.

Гудым Каролина

А мама наша с детьми приехала в х. Бирюковский Мигулинского района Ростовской области. Добрые люди приютили, помогали во всем. В сентябре мама родила третьего ребёнка – дочку Валю.

Но летом 1942 года враг пришел и на Дон. Нашу семью из дома выгнали в землянку. В лютую зиму 1942–1943 годов мама заболела тифом и умерла, оставив троих маленьких детей в чужом краю.

После войны брата забрали родственники, а мы с сестрой жили порознь в разных приёмных семьях. В своё время заочно получили высшее педагогическое образование.

Много лет я со своими учениками вела поисковую работу. Мы разыскали родственников семидесяти двух солдат, погибших в нашем хуторе.

Будучи на пенсии, мы с мужем собрали множество предметов казачьей старины и в 2010 году открыли свой музей – Музей истории донского казачества.

На своей родине я была всего три раза. Считаю, что пригодилась я в Донском краю в хуторе Мещеряковском. Мне нравятся его ковыльные степи с терпким запахом разнотравья, река Дон с её интересной историей. Люблю казачьи песни и пляски, юмор и шутки-прибаутки казаков. Мне небезынтересна судьба хуторян-казаков с их нелегкой долей. Я написала много рассказов о раскулачивании казаков, расказачивании, о ветеранах войны и тружениках тыла. Все эти рассказы я включила в данную книгу. Сюда также вошли рассказы моих внучек и правнука.

Р.В. с правнучками Евой и Никой на празднике в честь своего 85-летия

Раздел 1
В чужом краю

Сливовое варенье

Каждую осень, если уродятся сливы, я варю из них варенье. Стараюсь, чтобы оно получилось таким же, какое я ела в далёком детстве.

Было это в 1951 году. Я закончила пятый класс. Начались каникулы. Казалось бы, радуйся лету, солнцу, реке. Но у меня умирала мама Дуня. Умирала долго и мучительно.

Мы с нашей родной мамой попали на Верхний Дон в эвакуацию с Украины в начале войны. Отец воевал. И когда в феврале 1943 года умерла моя родная мама, и мы с братом и сестрой, малые дети, остались совсем одни в чужом для нас краю. Дуня, завернув меня в большой накидной платок, принесла меня домой. Накормила, искупала и попросила называть её мамой. Так в моей жизни появилась мама Дуня. Жила она со своей мамой – бабой Алесей, которая потом стала для меня самым дорогим человеком. Я прожила с ними восемь лет. В шесть пошла в школу. Была очень маленькой. И в морозные снежные дни мама Дуня носила меня на руках или возила в школу на санках.

Была она женщиной боевой и бедовой. Жила по принципу: хоть горе, хоть беда, я весёлая всегда. Дуня была большой выдумщицей, любила петь и плясать, всегда находила выход из любого положения. Вот только один пример. Как-то я закапризничала: «Хочу покататься на Рябчике!» Рябчик – это смирный бычок. Мама Дуня, недолго думая, принесла мешок, верёвки, сделала из них упряжь, надела на Рябчика, привязала санки, посадила меня на них и стала катать по улице.

Работала она в колхозе, как тогда говорили «на быках», и я часто с ней каталась. Ловко и быстро она их запрягала и управлялась с ними, как заправский шофёр с машиной. Но однажды не справилась. В жаркий день, напоив быков в реке, стала выезжать на дорогу. Дело было каждодневное, но откуда ни возьмись, налетели оводы, облепили спины быков, и те побежали, размахивая хвостами, не разбирая дороги. Пытаясь их остановить, мама Дуня стала на воё, но не удержалась, упала, и тяжёлая бричка её переехала.

Какое-то время она ещё ходила на работу, но вскоре зачахла и совсем слегла. Некоторое время она лежала в Мешковской больнице, а потом её привезли домой. Ухаживала за ней баба Алеся, лечила своими средствами, кто чем посоветует. Но всё было безрезультатно.

Каждое воскресенье из станицы Мешковской маму Дуню приходила навестить её сестра, которая потом стала моей третьей мамой. Искупает больную, поможет по хозяйству и уходит. И так каждую неделю.

А однажды принесла она литровую банку сливового варенья, которую ей кто-то привёз из города. До сих пор помню красивую этикетку на банке. Каждый день маме Дуне давали понемногу этого варенья. Перепадало немного и мне. Целые сливы плавали в густом сиропе, а вкус казался неземным и ни с чем несравнимым. Сегодня кто-то из читателей может сказать мол, варенье – эка невидаль. Но тогда это так и было. Слив не было, сады у колхозников забрали в колхоз, а сахар мы в глаза не видели.

Однажды я не выдержала, взяла банку (а стояла она в прохладном месте в чулане) и съела из неё две сливы. А потом несколько раз подходила на место «преступления» и смотрела, вроде бы варенья в банке не убавилось.

На третий день Троицы к нам на лошадях заехали врачи из Мешковской больницы, а ехали они в больницу хутора Тиховского. Баба Алеся очень обрадовалась, с надеждой смотрела на врачей. А они, осмотрев больную, спешно уехали, сделав ей какой-то укол. После укола мама Дуня прерывисто задышала, а потом уснула. Но её мать, сердце которой почуяло беду, не отрывала глаз от спящей дочери, а потом повернулась ко мне и велела выйти на улицу. Не успела я дойти до ворот, как услышала истошный крик бабы Алеси. Я поняла, что мама Дуня умерла.

Тогда, в детстве, я часто задавала себе вопрос: «Если бы я не съела те сливы, то, может быть, мама Дуня осталась жива?» Я винила себя, потом успокаивала тем, что варенье в банке всё-таки осталось. А после смерти мамы Дуни мне его больше не хотелось…

Прошли десятилетия. Лет сорок растут в моём саду сливы. Много. И сахара сейчас в достатке. Но такое варенье, каким было то, у меня не получается.

Мама Дуня и Рая

Прощание с братом

Ушел из жизни мой единственный родной брат. Володей я его называла, а он меня Раюшкой. И хотя смерть неизбежна на нашем пути, не могу поверить, что его больше нет. Провожая брата в последний путь, мысленно прожила две жизни, его и свою. А голову и сейчас сверлит один и тот же вопрос: «Что ты в жизни видел хорошего, братик?»

Ты, конечно, в семье был желанным первенцем. Потом родилась я. Отец наш был работником НКВД. Мама – любимая жена, счастливая мать двоих детей, ожидала третьего. Жили мы в Житомирской области. Но грянула война. Отец, отправив семью в эвакуацию, ушел на фронт. А мы попали на Верхний Дон, где нас приютили добрые люди. В сентябре наша мама родила дочку Валю. Было ей в ту пору 23 года. Как же было трудно ей все это перенести. Но спасибо добрым людям, помогли!

Каждое утро мама отводила нас на детскую площадку, а сама работала в колхозе. На площадке мы проводили целые дни. Мой братик Володя опекал нас, ухаживал. А мама, не зная о том, что ее Василько еще в апреле 1942 года был казнен в родном селе, лелеяла надежду, что муж жив и вернется.

А потом немцы пришли и в наш хутор. Кто-то донес им, что отец наш на фронте и нас из дома выгнали в землянку. У двери поставили солдата с автоматом. Никого к нам не пускали, только выпускали маму и братика. И когда я смотрела на его уже восковые руки, думала: «Ведь это благодаря его рукам, мы с сестрой выжили, они спасли нас от смерти».

Каждое утро он брал сумку и шел к соседям, у которых была ручная мельница. Сюда шли хуторяне молоть зерно. Он смиренно стоял и ждал. Люди отсыпали ему в сумку муку, кто сколько мог. Вот этим мы и питались. А потом наша мама заболела тифом и умерла.

Нас с сестричкой забрали в разные семьи, а его определили поводырем к слепому, с которым они ходили по хуторам и просили милостыню. Он же узнал, где мы живем, и хоть изредка, но заходил навестить. Однажды, когда я сильно заболела, он принес мне кусок пышки с медом. Всю жизнь это помню!

После войны его увезли на Украину к бабушке, которая ослепла после казни нашего отца. Так получилось, что не она его воспитывала, а он ее. Окончив 4 класса, он пошел работать конюхом в колхоз. Никому не было до него дела. Никто ему не помог. А когда ему исполнилось 18 лет, призвали в армию – отдавать долг Родине. Перед армией Володя окончил курсы шоферов.

Мы с сестричкой Валей остались на Дону. И Володя после армии приехал к нам. Мы тогда жили в городе Каменске. Целую неделю, каждый день ходили на вокзал встречать его. И однажды увидели, как из вагона остановившегося поезда выпрыгнул морячок и побежал в нашу сторону. Сколько было радости. И море слез…

Со временем мы все обосновались в Верхнедонском районе, только в разных хуторах. Все заимели свои семьи. Мы с сестричкой, естественно, сменили фамилию и только братик один носил фамилию отца – Гудым. Вот тут Володя был по-настоящему счастлив. К нему пришла любовь, он свил свое гнездо, а рождение сыновей его окрылило. Володе было о ком заботиться, чему радоваться.

Сестра Валя и брат Володя

Почти всю свою жизнь он работал шофером в совхозе. Вышел на пенсию, можно было бы отдохнуть, но он не привык сидеть без дела. Помогал детям, вел хозяйство, потому что на нашу пенсию без подсобного хозяйства не прожить. А тут болезнь одолела. Хорошо, что появились мобильные телефоны, он звонил мне почти каждый день. Мы мечтали с ним поехать на родину, посетить могилу отца. Но не суждено. В моем телефоне так и осталось его имя. Больно и горько знать, что больше никогда не услышу привычно родное: «Але, Раюшка, здравствуй…»

Приговор

Приближалась 64-я годовщина Дня Победы. Самый дорогой и, наверное, самый грустный праздник. Для меня лично с годами он становился всё более значимым. Чем становишься старше, тем острее чувствуешь боль и горечь за сиротство, за отнятое детство, за бедную юность. Всё это породила война. Смотришь кино, читаешь ли книгу или слушаешь чей-либо рассказ о зверствах фашизма и приходишь в ужас: «Боже мой, что же пришлось пережить людям! Что же творили с ними звери с человеческим лицом!» По рассказам очевидцев, в нашем районе тоже вешали, расстреливали партизан, но такого массового истребления жителей как на Украине и в Белоруссии не было. Наверное, потому, что рядом проходила линия фронта. И как бы фашистские прихвостни не заметали следы своего зверства, рано или поздно кара их не минула. В 1989 году, спустя 44 года со дня Победы, предстал перед судом народа один из таких карателей, судебном процессе над которым хочу поведать.

Суд над карателями

Четыре дня продолжался суд над предателем, военным преступником, активным участником карательных акций против советских людей в оккупированном фашистами селе Янушполь Житомирской области, бывшим переводчиком районной полиции и жандармерии Кампфом Иваном-Гансом Генриховичем (он же Иван Андреевич). На протяжении четырёх дней шаг за шагом перед присутствующими в зале судебного заседания раскрывалась чёрная, кровавая пелена зловещего надругательства над мирными людьми. И стало явным, очевидным неукоснительное и чёткое выполнение указаний Гитлера о массовом уничтожении советских граждан, которое он огласил 16 июня 1941 года на совете рейхсмаршалов перед нападением на СССР. Вот они страшные слова фашистского верховоды: «…Огромный простор, конечно, должен быть как можно быстрее умиротворён. Быстрее всего этого можно достичь путём расстрела каждого, кто бросит хотя бы косой взгляд».

Таким образом, руки карателей были развязаны и в этой преданности перед фюрером особым садизмом и зверством отличались полицаи – криминальные преступники, предатели, те, кто потерял совесть или не имел её совсем. Тысячи советских граждан уничтожили эти хищники и нелюди только на территории Чудновского района.

Кампф – гитлеровский служака

Кампф Иван-Ганс Генрихович (он же Иван Андреевич) родился в 1921 году на Черниговщине. По национальности – немец. Остался на территории, оккупированной фашистами. В декабре 1941 года предал Родину: перешёл на сторону врага, добровольно пошёл на службу к оккупантам – вступил в районную полицию переводчиком. На этой должности прослужил до конца декабря 1943 года. Кампф имел на вооружении боевую винтовку и кобурное оружие, которое всегда носил с собой. Осенью 1942 года прошёл курс школы полиции. Вместе со своими хозяевами бежал в Германию. Служил в немецкой армии, попал в плен к нашим войскам. Его судили за измену Родине. До ареста перед этим процессом жил в хуторе Дальняя Закора Иркутской области, где его и отыскали.

Обвинительный акт

И вот суд. Он стоит по другую сторону железной ограды. По обе стороны два бойца внутренних войск. Сверкают вспышки, легко стрекочет кинокамера. И когда яркий свет падает на лицо Кампфа, становится видно, как шевелятся его небритые скулы. В пальцах зажата бумажка. Рука дрожит. Он слушает обвинительный акт. Из громкоговорителя раздаётся ровный голос председателя судебного заседания. Про то, за что привлекается к криминальной ответственности Кампф, слушают не только присутствующие в зале дома культуры, но и на центральной площади, и на улицах. Громкоговорители расставлены везде.

Из уст председателя судебного заседания звучит список имён, расстрелянных в апреле 1942 года с участием Кампфа: Пархомец В.А. – председатель колхоза, Слюсар А.И. – бригадир, Гудым В.А. – сотрудник Янушпольского райотдела НКВД, Заверух С.Г. – бухгалтер колхоза, Шиманский В.А. – секретарь комсомольской организации, Ковальчук П.Я. – учитель, Сикун Н.П. – секретарь райкома партии, Бочан И.А. – председатель сельсовета.

Всего их было 28 человек. И среди них мой отец Гудым Василий Андреевич.

Фамилия за фамилией. Как будто гвозди вбиваются в память людей, затаивших дыхание. Кампф слушал обвинение и после каждого произнесенного имени, как от удара, содрогался. Участие обвиняемого в расстреле партийного актива подтверждается свидетельствами многих людей.

Из обвинительного акта: «Кроме того, вина Кампфа подтверждается протоколом архивного криминального дела № 1486 на бывшего начальника райполиции и на бывших полицаев, которые на допросе 30 сентября 1946 года засвидетельствовали, что «…Кампф лично расстрелах мирных советских людей еврейской и цыганской национальностей».

Из обвинительного акта: «29 мая 1942 года полицаями Янушпольской райполиции были задержаны и согнаны в центр Янушполя 811 жителей, в том числе – дети, женщины, пожилые люди разного возраста. Здесь же Кампф, как переводчик, объявил, что все они будут отправлены на проживание в другое место. Потом колонна обречённых под конвоем полицаев, в том числе Кампфа, была отконвоирована для расстрела на территорию бывшего садового рассадника к заранее выкопанной яме. Там группами по 8–10 человек подводили к яме, где полицаи расстреливали их. При этом Кампф убивал людей прицельными выстрелами из пистолета на расстоянии 4–5 метров».

Показания свидетелей

Раиса Леонтьева Качанавская приехала на процесс из Бердичева. Её показания были такими болезненными, что в зале поднялся гневный гомон. И вправду, женщина, а тогда ещё девочка, вернулась, можно сказать, с того света. Сестричку убили, а в неё не попали.

«Мы бежали вдвоём. Я впереди, сестричка – сзади. За нами гнались и стреляли. Неожиданно ойкнула сестричка. Я оглянулась и увидела, как она упала. До сих пор не могу забыть её умоляющего взгляда. Пьяные полицаи не могли меня догнать и попасть тоже.» – говорит она, всхлипывая. В тот страшный день убили отца, мать и двух сестёр Раисы Качанавской. Теперь она стояла против Кампфа. В лице женщины были боль и гнев.

Из обвинительного акта: «В июне 1942 года Кампф вместе с другими полицаями принимал личное участие в расстреле не менее 50 граждан цыганской национальности…» Участник той расправы полицай Шепетюк М.Т. довольно спокойно рассказывал про то, как, получив боевые патроны, полицаи вместе с Кампфом вывели группу цыган из камер и повели на расстрел, который продолжался более 30 минут. Свидетельствует и обвиняет Г.С.Чирко. Она будто сегодня видит эту страшную ночь, когда свечкой пылала их хата. «На чердаке спрятался партизан и не хотел сдаваться немцам. – говорит она. – Они окружили хату. Переводчик Кампф сказал маме (Федоре Скакун), чтобы она полезла на чердак и уговорила партизана сдаться. Она пошла и вернулась, сказала, что он не выйдет». Чётко помнит, как загорелась хата, как мать втолкнули в пылающую хату, как они с сестричкой дрожали от страха на огороде. Прозвучал выстрел – партизан Николай Чайковский покончил с собой, а врагу не сдался. Было ему в то время 29 лет.

Страшные последствия расстрелов

Из протокола эксгумации трупов: «На месте, которое указали свидетели Б.И.Ольшанский и В.И.Левшун, во время возобновления обстоятельств событий на глубине 1,7–2,1 метра извлечено 684 человеческих черепа, целых и частично сохранённых костных обломков. Кроме того, было извлечено 127 частей тела в виде верхних и нижних конечностей, костей грудной клетки, тазовых костей, заплетённых кос. В 23 черепах есть отверстия круглой формы диаметром 8 мм. В извлечённых из ямы 36 тазовых костях, 19-ти лопаточных выявлены аналогичные отверстия круглой формы диаметром 8 мм».

В ходе эксгумации были извлечены из ямы истлевшие части обуви, которая принадлежала взрослым и детям, пояса, зубные протезы, гребешки, остатки одежды…

Чтобы доказать вину Кампфа, его причастность к массовым расстрелам советских людей, работникам комитета госбезопасности, прокуратуре и следствию пришлось провести сложную и большую работу, обработать массу свидетельств, ознакомиться со многими архивными документами, провести раскопки, на основании которых сделать объективные выводы.

В сведениях Раисы Качановской сказано про то, что в день расстрела граждан еврейской национальности 29 мая 1942 года погибла вся её семья – четверо человек. Но как стало известно суду, тогда было расстреляно много семей. Всего в тот день расстреляно свыше 800 граждан Янушполя и ближних сёл.

Из выводов судебно-медицинской экспертизы: «На месте обнаружения костных останков было захоронено 811 трупов, из них – 499 взрослых и 312 детских, смерть которых наступила вследствие огнестрельных ранений жизненно важных органов.»

Кара за зверство – расстрел

Страшны последствия преступности санкционированной фашисткой Германии. Недаром выступал на суде гражданский обвинитель – ветеран великой Отечественной войны, партии и труда С.П. Шепилов. Он привёл слова из распоряжения фельдмаршала Кейтеля, анализируя причины человеконенавистнического отношения преступников, действующих во время фашистской оккупации: «При этом следует иметь в виду, что человеческая жизнь в странах, которых это касается, абсолютно ничего не стоит и что устрашающее воздействие возможно лишь путём применения необычайной жестокости». Именно так действовал гитлеровский служака Иван-Ганс Кампф. А раз так, то и требование обвинения было однозначным – высшая мера наказания.

И вот приговор. В мёртвой тишине зала он прозвучал как выстрел, хотя большинство присутствующих на процессе с самого начала ждали такого итога судебного рассмотрения.

Коллегия областного суда присудила Кампфа Ивана-Ганса Генриховича к высшей мере наказания – расстрелу с конфискацией имущества. Присутствующие в зале одобрительно встретили приговор.

Украина – моя боль

Украина моя Родина, с которой 76 лет назад меня разлучила война. Мне не было тогда ещё и двух лет. И я, конечно, не осознавала ещё, что такое Родина, и даже не научилась хорошо говорить на родном языке. Я не могла понять, куда девались «родные стены», почему рядом только мама и братик. Это была эвакуация.

Но то было время, когда Россия и Украина были единым целым. Казалось навечно. И женщины-украинки, спасая детей, бежали от войны в глубь России, зная, что там их приютят и обогреют.

Пример тому наша семья. Вряд ли что могла захватить с собой в дорогу наша мама. На руках двое детей, а в сентябре родился третий ребёнок. На Верхнем Дону, куда мы попали, нам во всём помогали русские люди. Как я после узнала, в каждой русской семье жили беженцы. Мудрый председатель колхоза в хуторе Бирюковском – Алексей Елисеевич Поляков – всем старался оказать помощь. Он организовал детскую площадку и сюда поставил работать женщин, не способных выполнять тяжёлую физическую работу. Вот что вспоминала одна из них – Екатерина Васильевна Крекина: «На площадку водили детей разного возраста: от грудничков до шестилеток. Работали мы от темна до темна. На часы не смотрели (да их и не было), а на солнце. Мы собрали по хутору кровати, на которых дети спали по двое. Кормили детвору три раза. Сами готовили пищу, сами стирали. А мамы приходили за детьми с заходом солнца».

Работало в колхозе всё население хутора, в основном женщины и подростки. Наравне с хуторянами работали и беженцы. Вот список членов колхоза имени Кагановича из ведомости на начисление трудодней 1942 года: Колодийчук Владимир (подросток), Колодийчук Пётр (подросток), Колодийчук Мария (их мама), Гудым Каролина (моя мама), Сухоребрая Ирина, Обойдихата Галина и так далее. Как видно по фамилиям это люди не местные. Их было очень много, и всех приютила Россия. А нас с сестрою Россия вырастила. Мама наша умерла эвакуации. Мы так и остались жить на Дону.

Есть в Днепропетровской области братская могила, в которой среди других советских солдат похоронены и наши земляки, ушедшие на фронт из хуторов и станиц нашего района и отдавшие жизни за освобождение этой украинской области. Среди них и мещеряковцы Николай Константинович Поздняков и Василий Максимович Фомичёв. Тогда у нас была одна родина – Советский Союз.

Теперь же в своих бедах украинское руководство винит Россию. Разговаривая по телефону с двоюродной сестрой, которая живёт в Житомирской области, я услышала следующее:

«Не верь, сестричка что мы – простой украинский народ ненавидим русских. Мы за Россию. Мы – братья навеки. Просто у нас власть захватили воры и бандиты. Нас обездолили, пустили по миру. Два крупных сахарных завода было в нашей местности. На одном из них мы с мужем проработали всю жизнь, потом там стали работать наши дети, а внуки оказались у разбитого корыта.

Нема больше заводов, порезали на куски металл и вывезли за границу. Люди пошли по белу свету: кто торговать, кто воровать, кто воевать. Спасибо России, что многим нашим мужчинам предоставила работу. А мы с мужем остались вдвоём в двухэтажном многоквартирном доме.

Иду я однажды мимо завода, а четыре парня режут железо на куски. Остановилась я и заплакала.

А один из парней поднял голову и говорит: «что, бабка, жалко?» А я в ответ запела: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь!» Захохотали они, а я стою и плачу. Так что, сестричка, украинцы разные, но больше хороших. И я верю, что наши страны будут жить в мире».

Да, сестра права, люди разные. И украинцы тоже. Вот такой пример. Мой отец, проводив семью в эвакуацию, сразу пошёл на фронт. Под Киевом был ранен в ногу, попал в плен. Однажды колонну пленных гнали по узкой улице Киева. Отцу с больной ногой трудно было идти в строю, он шёл сбоку. Конвоиры были впереди и позади колонны. Возле одного дома, приоткрыв калитку, стояла женщина. Когда отец проходил мимо калитки, женщина в одно мгновение схватила его за руку, дёрнула за себя и захлопнула калитку. Спасла, выходила, вылечила. Потом он ушёл, не знаю, как и сколько пробирался, но в апреле 1942 года рано утром на Пасху он пришёл в дом своей матери в с. Медведиха Житомирской области Янушпольского района. Заплакала мать, испугалась: «Сыночек ведь тебя здесь убьют». «Мама, я ночью уйду к партизанам». Но не успел уйти. Днём пришёл сосед и с собой привёл немцев. А на другой день отца и ещё 27 человек, среди которых были секретари комсомольских организаций, председатели колхозов и сельских советов, работники НКВД, расстреляли. Украинка, рискуя жизнью своей, а может, и всей своей семьи, спасла незнакомого человека. А другой украинец предал соседа, с которым рос, играл, учился.

Мне небезразлична судьба Украины, и я постоянно смотрю по телевизору политические передачи «Право голоса», «Право знать», «Вечер с Владимиром Соловьёвым», если там идёт речь о моей Украине. Смотрят российское телевидение и мои родственники из Житомирской области. Вот что недавно сказал мне двоюродный брат по телефону: «Смотрю на своих соотечественников, выступающих на вашем телевидении, и нет у меня слов для возмущения. Некоторые врут без зазрения совести. А на самом деле грабят страну. А народ стремительно нищает. Такая вот наша правда».

Хочу коснуться ещё больной темы о Крыме. На Украине стараются переписать историю. И не только свою, но и нашу. Они забыли, что в 1783 году Крым был присоединён к Российской империи, до 1954 года полуостров входил состав РСФСР. А вот, что Хрущёв в 1954 году подарил Крым Украине, помнят. Но вот, что подарок был сделан без согласия на то россиян и самих крымчан – без референдума, запомнили наполовину. Крым им подарили – помнят, а что это было сделано незаконно – знать не хотят.

Да, в 2014 году я во второй раз потеряла свою Родину, теперь уже окончательно. В первый раз в войну. Сейчас, когда моя жизнь приближается к закату, острее чувствуется боль от трагедии, случившейся в далёком 1941 году. Очень хотелось последний раз побывать в тех местах, где росли, учились, любили наши родители, посетить могилу отца. Но, видимо, не суждено.

Раздел 2
Память о репрессиях

Восстановим доброе имя

Хочу рассказать о человеке, который заслуживает того, чтобы о нём знали и помнили. Это касается нынешних жителей хуторов Мрыховского и Мещеряковского, чьих дедов и прадедов он спас от голода и неминуемого ареста в далёкие 30-е годы.

Грузинов Сергей Никифорович родился в 1900 году в селе Каменка Кашарского района. Там закончил 4 класса. В 1917 году ушёл добровольцем на фронт. После работал в г. Шахты на руднике им. Октябрьской революции председателем постройкома. В 1932 году в числе двадцатипятитысячников был послан в х. Мрыховский Мигулинского района для создания колхоза. В 1938 году его постигла та же участь, что и многих соотечественников: арест и признание врагом народа.

О его работе по созданию колхоза ходили разные слухи, кривотолки. Но то, что его колхоз стал передовым среди других – это достоверно. Это подтверждали те, кто работал с ним долгие годы. Одним из таковых является Мукасеев Дмитрий Фёдорович. Он записал свои воспоминания о Грузинове С.Н., которые я и воспроизвожу, стараясь сохранить каждое слово.

«В должность председателя колхоза имени Октябрьской революции Грузинов Сергей Никифорович вступил весной 1932 года. Колхоз в ту пору был очень слабым: семенного материала не хватало, продовольственного не было совсем. Техника отсутствовала. В связи с частой сменой председателей колхоза, трудовая дисциплина была слабой. Кадры в бригадах и на фермах не опытные. Колхоз был отстающим.

С первых дней своей работы Грузинов С.Н., ознакомившись с хозяйством, на расширенном заседании колхозного правления сменил руководство на фермах и бригадах, подобрав серьёзные кадры. На этом заседании он сказал: «Мы должны из отстающего вывести колхоз в передовой». Этого он добился, колхоз к 1935 году стал передовым.

Основной тягловой силой в нём были рабочие волы и лошади, на них и выполнялись все сельхозработы. Планы стали выполнять в срок, дневные нормы перевыполнялись. Лучшим колхозникам прямо в полях вручали красные флажки, а отстающим – рогожки. В праздничные дни лучших колхозников Грузинов С.Н. награждал ценными подарками или денежной премией. Трудовая дисциплина в колхозе улучшилась. Люди работали с восхода до заката солнца, а в напряжённый период хлебоуборки днём косили хлеб, вязали в снопы, а ночью скирдовали.

1933 год был неурожайным, голодным. Чтобы сохранить людей, в основном трудоспособных мужчин. Грузинов завербовал их на работу в г. Шахты сроком на 6 месяцев, чтобы к уборке хлеба в 1934 году все вернулись в колхоз. Эта вербовка спасла многих казаков от ареста. А в соседних хуторах в тот год было уничтожено много казаков.

Следующий 1934 год был урожайным. Колхозники получили по 7 кг зерна на трудодень. В тот год колхоз приобрёл 5 машин, появились трактора, колхоз начал набирать мощность. В это время Грузинов С.Н. организовал агитбригаду, откуда-то привёз гармониста, и на конных подводах – из двора во двор – начали закупать хлеб у тех колхозников, у кого были излишки.

Председателем колхоза была организована строительная бригада в составе 30 человек. Начали строить производственные помещения. Построили корпуса для дойного гурта, для молодняка, птичник, свинарник, зернохранилище, а в каждой бригаде, их было десять, построили полевые станы. Там во время сельхозработ колхозники ночевали.

Ещё построили две кузницы; одну в Мрыховском, другую в Мещеряках. В Мрыховском работали кузнецы Иващенко Иван Андреевич, Мрыхин Андрей Маркианович, а в Мещеряках – Пилипенко Михаил Николаевич и Родионов Александр Митрофанович. Вся тяжесть работ по ремонту сельхозинвентаря: плугов (их было больше 100), борон (200 штук), сеялок (50 штук), веялок, всего гужевого транспорта ложилась на плечи этих кузнецов. Их золотые руки всё делали в срок.

В колхозе построили заводы: кирпичный, черепичный, известковый, гончарный. Реализация выработанной продукции давала ощутимый доход. Например: корчажки, махотки возили продавать и менять за зерно в Сталинградскую область. Колхоз креп. В 30-е годы в Сталинградской области, носящей имя вождя, людям жилось немного полегче, у них зерно так не выскребали, как на Дону.

Потом построили свою пекарню, где выпекали хлеб из белой муки. Его выдавали бригадам и фермерам на общее питание из расчета 1 кг в день на колхозника. Люди наелись вдоволь.

Пришло время культурных преобразований. В х. Мрыховском построили клуб, где был создан музыкальный кружок. Для этого приобрели скрипку, мандолину, балалайку, гитару, гармонь. Брались и за благоустройство. В Мрыховском на проезжей части дороги по направлению к школе образовалось болото, ходить детям стало опасно. Грузинов организовал воскресник, на который вышли около 200 человек. И за один день, что называется, всем миром забутили это болото, выложили каменную дамбу протяжённостью в 100 метров.

Грузинов С.Н.

У Сергея Никифоровича была такая натура: всё то, что он приказал, должно быть выполнено безоговорочно и в срок. Как-то в полночь вызывает он всех бригадиров в правление колхоза. Я тогда работал бригадиром бригады № 1, а мой брат Прокоп бригадиром бригады № 2. И мы с ним прибылит первыми по вызову. Прокоп говорит председателю: «Пожара не видим. Что, объявлена воина или ещё что?» На что Грузинов отвечает: «Это я решил проверить вашу дисциплину». И обратился к конюху Алексашке: «Налей братьям по стакану водки. Это их приз, они пришли первыми». Вскоре собрались все 10 бригадиров, дисциплина была железная.

Достал где-то Грузинов невод. Зимой за Доном в озёрах начали ловить рыбу. Улов получался хороший. Рыбу продавали, колхоз выручал большие деньги. Я лично возил продукцию в Миллерово два раза. Продал, как сейчас помню, 4 тонны на 10 тысяч рублей. Подкармливали рыбкой и колхозников.

В 1934 году колхоз отмечал день урожая на Тиховском лугу. Праздник проходил весело, было много спортивных игр. Фотограф Пилипенко Павел фотографировал колхозников большими группами. Было сделано много фотокарточек. Помню, как бухгалтер колхоза Сытин Иван Иванович спросил у Грузинова: «Какие нужно сделать памятные надписи на фотографиях?» Грузинов, не задумываясь, сказал: «Пиши: наши лучшие силы торжествуют в честь выполнения задач перед государством».

Был Грузинов С.Н. очень способен, одарён, развит и политически грамотен».

Эти воспоминания Дмитрий Фёдорович Мукасеев писал, будучи уже в преклонном возрасте. Конечно, многое ушло из памяти, но то, что Грузинов С.Н. был человеком слова и дела – он это запомнил хорошо. И мне очень хочется продолжить рассказ об этом удивительном человеке. С этой целью я обращаюсь к жителям хуторов Мещеряковский и Мрыховский: кто знает и помнит что-либо о нём, напишите мне, давайте вместе увековечим славное имя, не предадим его забвению.

Живет память веками

Прошло почти сто лет с тех трагических кровавых событий, очевидцев которых уже нет в живых, но память людская жива. Потому что нет такой семьи на Верхнем Дону, жизнь которой не была разрушена, покалечена или даже уничтожена в далёком 1919 году, когда казаки подняли восстание против советской власти. Рассказы о тех трагических днях передаются из поколения в поколение.

Всю свою жизнь помнит жительница хутора Громчанского – Прасковья Антоновна Полянская, какая беда обрушилась на неё, 4-летнюю девочку. Что-то смутно запомнила сама, но рассказ деда Никиты она, уже столетняя старушка, может повторить и сейчас.

Семья жителя хутора Громчанского Никиты Захаровича Родионова по тому времени считалась зажиточной, а была, скорее всего, трудолюбивой. Добротный, крытый железом дом, ухоженное подворье с множеством амбаров для зерна, сараев и базов для скота, полных всякой живности. Когда сын Антон уходил на службу в царскую армию, ему купили хорошего коня и всё необходимое снаряжение.

Но настали смутные времена. Сменилась власть, не стало атамана, появились Советы, пошло гонение на церковь. Для глубоко верующего человека Никиты Захаровича Родионова это было странно и страшно.

А тут ещё сын Антон стал часто отлучаться из дому. Оседлает своего рыжего красавца, взлетит птицей на него и был таков. Отсутствовал по нескольку дней. Приедет голодный, грязный, уставший. Обмоется, наберёт харчей, немножко приголубит дочку Полюшку и опять уедет. А потом и совсем исчез. Понимал отец, что что-то затевается страшное. И не его один сын там участник. Но что поделаешь?

В конце февраля – начале марта 1919 года через хутор со стороны станицы Мешковской поехали обозы. На лошадях, на быках ехали целыми семьями, везли добро, гнали скот. Ехали, как тогда говорили «в отступ» за Дон. Никита Родионов решил, что никуда не поедет. Будь что будет.

Вскоре в Громках (хутор Громчанский) появились красные конники. Люди попрятались в свои дома. Боялись. К дому Родионовых подъехал небольшой отряд. Хозяину приказали идти с ними, чтобы показать дорогу на хутор Бирюковский. Довёл Никита Захарович красноармейцев до Бирюков, и командир отряда отпустил его домой, сказав спасибо.

Идёт Никита назад, а в голове одна думка: «Где Антон? Что с ним?» Не доходя до своего дома, он услышал знакомое ржание и увидел, что недалеко стоят несколько красноармейцев и один из них держит за уздечку коня. И конь, и хозяин узнали друг друга. Это заметил боец, державший коня, и спросил:

– Что, дед остановился? Коня узнал?

– Узнал, – ответил Никита Захарович.

– А всадника мы убили. Вон в бурьяне лежит.

И посмотрев на побледневшего Никиту Захаровича, уже с сочувствием в голосе добавил.

– Хочешь, забирай коня.

– Зачем мне конь без хозяина? – ответил Никита Захарович и, переступая ослабевшими ногами, по грязи побрёл домой, обдумывая, как сообщить страшную весть. Но, переступив порог своего дома, он увидел, что на лавке лежит покойница. «Значит, в доме уже два покойника», – промелькнула мысль о голове хозяина дома. Оказалось, сестра жены шла к ним в гости и в прямом смысле перешла дорогу отряду красноармейцев. Её тут же и зарубили.

Следует сказать, что в смутные годы люди часто гибли. И их хоронили во дворах, в садах. Делалось так потому, что на кладбище положено было хоронить со священником, на которых в те времена было гонение.

Обсуждая с домочадцами вопрос о похоронах, Никита Захарович сказал, что сына похоронит обязательно на кладбище, потому что дом могут сжечь, подворье разграбить, а могилу осквернить и стереть с лица земли.

Он пошёл в Бирюки, куда сопровождал красноармейцев, просить у командира отряда разрешить похоронить сына со священником. Командир удивился его появлению, а когда выслушал просьбу посетителя, растерялся. Может быть, почувствовал вину, а может вспомнил своих мать и отца, которые тоже переживают о сыне. И он такое разрешение написал.

Отправился Никита Захарович в церковь в хутор Тиховской. Там тоже находился красноармейский отряд. Войдя во двор храма, Никита увидел дикую картину. Пьяный красноармеец в поповской рясе бегал по двору за плачущей матушкой. Всё это происходило под хохот и свист пьяных бойцов.

Никита Захарович нашёл командира, отдал ему записку, и тот велел привести из подвала священника, куда его закрыли красноармейцы. Босой, одетый в одну исподнюю рубаху, обезумевший от страха и холода священник долго не мог понять, что от него хотят. Узнав, что ему разрешают идти на отпевание покойников, он быстро оделся и вместе с матушкой ушёл от мучителей, благодаря Никите Захаровичу.

Дома Никита Захарович разобрал деревянное крыльцо, сделал два гроба и по всем христианским обычаям похоронил родных на тиховском кладбище. Священник с матушкой ещё некоторое время пожили у Родионовых, не переставая благодарить хозяина за своё спасение. А вот о дальнейшей судьбе семьи священника Полина Антоновна уже ничего не помнит. Помнит она рыжего коня отца и то, что звали его Мальчиком. О той далёкой братоубийственной войне говорит, что это самая тяжёлая война. Война, когда сын не щадит отца, и наоборот. Такой войной эта старая женщин считает войну на Украине. И ей очень жаль безвинно погибших людей.

Вся жизнь в разлуке

Перепелицына Елена Макаровна родилась в хуторе Мрыховском в 1888 году в дружной и работящей семье, каких много было во всех хуторах. Рано вышла замуж за местного казака Бабкина Гавриила Андреевича. Счастливо зажили молодые. В 1909 году родился у них сыночек, а в 1912 – дочка. Но тут казака призвали на службу. Ничего не поделаешь. Собрал он снаряжение, попрощался со своей семьей, взлетел на коня уехал.

А Елене тосковать было некогда: дети, хозяйство. Да и не одна она жалмерка в хуторе, ждут все, дождется и она.

Но вскоре началась первая мировая война, и срок возвращения Гавриила домой отодвинулся на неопределенное время. Донские казаки всегда славились храбростью, служили верой и правдой царю и Отечеству. Не посрамили они Дон и на сей раз. Наверное, в это время и родилась такая песня: «Хотели германцы, чтоб наши казаки к ихнему престолу служить бы подошли».

Елена ждала и молила Бога, чтоб муж остался жив.

А потом наступили непонятные и смутные времена. Во время гражданской войны воевал Гавриил в белоказачьей армии. Иногда приезжал ненадолго домой. В 1919 году участвовал он в восстании казаков на Верхнем Дону. После подавления восстания уплыл на пароходе из Новороссийска со многими своими земляками в Турцию. Но на чужбине они никому не были нужны. Жить было не на что. Иногда удавалось заработать на кусок хлеба.

И однажды приснился Гавриилу сон. Держит он в руках цветок – мак с тремя крупными лепестками. И вдруг один лепесток оторвался и полетел высоко. Проснулся Гавриил и подумал, что кто-то из его родных умер. И действительно, в это время дома от тифа умер его сын.

Затосковали казаки по дому, и многие решили вернуться. Офицеры, понимавшие, что казаков ждет дома, какую расправу учинят над ними, отговаривали их. Но те стояли на своем: умрем, но на своей земле. Когда собравшихся на Родину казаков насильно хотели снять с парохода, многие из них достали оружие. Так и уплыли они домой. И чем ближе они были к своей земле, тем неспокойнее становилось на сердце. С тревогой всматривались казаки в даль.

Вот показались родные берега, на которые свободными им не суждено было сойти. Еще на палубе их окружили вооруженные солдаты и погнали на железнодорожную станцию, где погрузили в товарный вагон и повезли в г. Тихвин, а оттуда на строительство Беломоро-Балтийского канала, где и отработал потом Гавриил Андреевич 7 лет.

А в далеком родном хуторе Мрыховском ждала его постаревшая жена Елена Макаровна и повзрослевшая дочка Марфуша. Они вступили в колхоз, работали не покладая рук. Вскоре в свою семью приняли зятя, мужа Марфуши – Алексея. Сдавали государству все мясо, молоко, яйца, шерсть, кожу. Да случилась беда: в 1930 году не хватило у Елены Макаровны 8 килограммов мяса на сдачу государству. И осудили ее на 3 года, сослали на вольное поселение в Архангельскую область к самому Белому морю.

Надо же было такому случиться – муж был совсем недалеко, соединял Белое море с Онежским озером. Но встретиться в северных краях им не пришлось.

Определили Елену Макаровну в няньки. В семью высокого тюремного начальника, где и проработала она все 3 года, хозяйка была строгая, называла ее только по фамилии Бабкина, но Елена Макаровна все сносила, лишь бы выжить. Из дома ей писали, что у нее родилась внучка Валя.

Тем временем по амнистии домой вернулся муж Гавриил Андреевич. А через полгода после него и сама Елена Макаровна вернулась.

Слава Богу, встретились через много лет! Но не тут-то было. Недобро местная власть встретила Гавриила Андреевича, и вскоре его опять посадили. Сидел в тюрьме он теперь в средней Азии.

Вернулся домой отец семейства в 1936 году, а тут опять неспокойно. Подсказали ему однажды тайно добрые люди: «Гавриил, скройся куда-либо, иначе тебя снова посадят». И он ночью ушел. Устроился на работу в Луганской области, где жило тогда много мрыховцев, развозил хлеб по магазинам на лошадях. Зная, что дома семья голодает, с оказией или по почте посылал домой продукты. Потом к нему приехала дочка с семьей, следом за ней приехала и Елена Макаровна. Вся семья соединилась. Вроде зажили, но вскоре началась Великая Отечественная война. Решили вернуться в Мрыховский. Но как только вернулись. Гавриила Андреевича снова арестовали. Только летом 1942 года он вернулся домой. Теперь уже на совсем.

Эту историю двух людей с искалеченной судьбой рассказала мне их внучка Валентина Алексеевна Любимова. «Это мои бабуня и дедуня», – говорит она, раскладывая фотографии на столе.

Говорит она о них с такой любовью, что кажется, обнимает дорогих ей людей.

– Молодая я тогда была, не додумалась записать рассказы дедуни. Было бы, что почитать сейчас. А он мне очень много рассказывал. Жаль, что многое не сохранилось в памяти. В германскую войну дедуня был награжден четырьмя крестами. Был в звании подхорунжего. Немцев не щадил. А когда служил в белоказачьей армии, в русских стрелял только в крайнем случае, всегда старался не попасть. Говорил дедуня и о том, чта Беломоро-Балтийский канал построен на костях человеческих. Сколько там погибло людей! Со слезами всегда рассказывал о тоске по Родине в Турции. А бабуня всегда Богу молилась за то, что ее определили в няньки, иначе бы сгинула она. И надо же: всего за 8 килограммов мяса! Очень любила я слушать, как поют бабуня и дедуня. У обоих были сильные красивые голоса. Мама тоже пела. Наверное, их дар передался и мне, я тоже люблю петь. Пела и в Мрыховском хоре, когда он только создавался.

Особенно помнится мне из детства случай. Вечер. Дедуня лежит на кровати, бабуня прядет, мама вяжет. И вот тихонько бабуня заиграла песню «Всколыхнулся, взволновался православный тихий Дон», мама подхватила. Дедуня берет в руки веревку, которая подвязана к жердке над кроватью, с ее помощью поднимается, и его голос сливается с женскими. Невольно подпеваю и я.

Пели они всегда с душой. Если песня протяжная, то слезы катились из глаз, а если плясовая, ноги сами просились в пляс.

Гавриил Матвеевич

Жалко мне их очень. Только в старости они и пожили вместе. Дедуня умер в 1959 году, на 5 лет пережила его бабуня. Похоронили их рядом. Теперь они уже вместе навечно.

«Бабушка и внучка» подумает каждый, посмотрев на эту фотографию. Нет, это совершенно чужие люди, но когда-то так нужные друг другу. Младшей нужен был уход, забота, а старшая выжила не сгинула в заснеженной тундре только благодаря этой маленькой девочке, смогла вернуться домой. К родным и увидеть свою родную внучку.

Елена Макаровна в ссылке в г.Архангельске

Стихи, написанные кровью
Сердца

Последнее время по телевидению часто можно увидеть передачи, посвещённые русским эмигрантам или их потомкам за границей. Среди них много донских казаков, которых вынудили покинуть родиой край и не по своей воле скитаться на чужбине, тосковать, нести лишения.

Недавно я прочитала стихотворение, посвящённое эвакуации казаков из Крыма.

Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня! —
Я с кормы всё время мимо
В своего стрелял коня!

А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой,
Всё не веря, всё не зная,
Что прощается со мной!

Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою!
Конь всё плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою!

Мой денщик стрелял не мимо! —
Покраснела чуть вода…
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда!

Автор этих пронзительных строк является выдающийся поэт казачьего зарубежья – Николай Николаевич Туроверов, родившийся в 1899 году в станице Старочеркасской. Участник первой мировой войны, в гражданскую войну воевал на стороне белых. В период Великой Отечественной войны сражался против фашистов в рядах французский армии. И вот ещё его стихотворение, при чтении которого глаза застилают слёзы.

Больше ждать и верить, и томиться,
Притворяться больше не могу.
Древняя Черкасская станица, —
Город мой на низком берегу
С каждым годом дальше и дороже…
Время примириться мне с судьбой.
Для тебя случайный я прохожий,
Для меня, наверно, ты чужой.
Ничего не помню и не знаю!
Фея положила в колыбель
Мне свирель прадедовского края
Да насущный хлеб чужих земель.
Пусть другие более счастливы, —
И далекий неизвестный брат
Видит эти степи и разливы
И поет про ветер и закат.
Будем незнакомы с ним до гроба
И, в родном не встретившись краю,
Мы друг друга опознаем оба,
Всё равно, в аду или в раю.

Созвучны этим проникновенным строкам стихи другого поэта казачьего зарубежья Петра Фёдоровича Крюкова, находившегося в эмиграции во Франции с 1920 года. В годы Второй мировой войны он сражался в рядах французского сопротивления. В послевоенное время редактировал журнал «Казачье единство», составлял книжки «Казачьего литературного сборника». Похоронен во Франции.

Родных степей моих просторы
И синь родной Донской волны
Напрасно ищут мои взоры,
Тоской по Родине полны.
Закован цепью гор чужбинных
Истосковавшийся мой взор.
Чужих пейзажей чужд картинных

Степей безбрежный ореол.
Крылатой мыслью улетаю
На тот простор Донских равнин,
Где всё люблю, где всё я знаю,
Где средь людей я не один.
И если мне судьба такая —
Погибнуть здесь, в чужой стране,

Последний вздох, земля Донская,
С душой своей пошлю тебе.
И если жизнь моя погаснет,
И смолкнет лиры моей звон —
Любовь в душе лишь не угаснет
К тебе, Великий Вольный Дон!

Этими стихами авторы выразили не только свои чувства, но боль, тоску, отчаяние многих таких изгнанников, которые, может быть и встретятся со своими близкими «в аду или в раю». Несомненно, эти стихи навсегда останутся памятником тем, кто сгинул на чужбине.

Сыновья – ее богатство

Встретив свою учительницу где-либо, её бывшие ученики обязательно спросят: «Как здоровье, Валентина Ивановна?» А она, поблагодарив за внимание, шутливо ответит: «Да сегодня хуже, чем вчера, но зато немного лучше, чем будет завтра». А потом уже добавит: «Что теперь за него говорить. Годы неумолимы, они берут своё».

Да, ей сегодня восемьдесят. И что удивительно в этом возрасте (а это случается не только с ней), можно не помнить, что ты делал вчера, но прекрасно помнить своё детство, юность, все те печали и радости, трудности и невзгоды, которые были на твоём жизненном пути.

Детство её закончилось очень рано. Наступил 1937-й год. В стране проводились повальные аресты. Докатилось это бедствие и до такого далёкого, маленького по тому времени, хутора Мещеряковского. Вся семья Ткачёва Ивана Андреевича жила в ожидании какой-то беды. Боялись, а может быть, чувствовали, что не минет их эта участь. 19 января (на Крещение) к подворью Ткачёвых на лошадях подъехали два милиционера. На санях вместе с ними сидел Иван Андреевич. Взяли его прямо на работе, в Тиховском сельпо, где он служил счетоводом. Домой завезли попрощаться с семьёй и взять одежду. Вошли в дом. Жена Ивана Андреевича Серафима трясущимися руками начала собирать на стол, чтобы покормить мужа и милиционеров. Мать Дарья Яковлевна больная лежала на печке, к ней жалась испуганная младшая дочка Рая. Отец Андрей Егорович стоял не шевелясь, будто потерял дар речи. А старшая дочка Валя быстро стала спиной к покрашенной краской стене, на которой она вчера написала крестик. Она боялась, что за этот крестик арестуют отца. Неумолимы, они берут своё.

О чём думал Иван Андреевич, сидя последний раз за своим столом, глядя на перепуганных родных? Может, мысленно прощался с ними, а может, клял свою судьбу и того, кто придумал эту «человеческую мясорубку». Он встал из-за стола, подошёл к полке с книгами, одну из них отложил в сторону. Это была история марксизма-ленинизма. Хотел взять её с собой, но ему не разрешили. Тем временем Серафима приготовила ему одежду. Он оделся, начал прощаться с семьёй. Кинулись к отцу детишки, обхватили отца ручонками, и невозможно было их разнять.

Слезла с печки Дарья Яковлевна, подошла к сыну, протянула руки к нему, чтобы обнять, и упала на пол, потеряв сознание. Кинулся сын к матери, но приезжие взяли его под руки, быстро вывели на улицу, посадили в сани и уехали. Выбежали все, кроме Дарьи Яковлевны, на улицу и увидели удаляющиеся сани да огненно-красный закат на небе, будто предвещавший что-то недоброе.

На этой же неделе, в субботу, Серафима на санках по Дону повезла мужу продукты в Мигулинскую, где содержали заключённых. Пришла к вечеру, её, конечно, не пустили, а утром сказали, что мужа увезли в Миллерово. И надо же такому случиться! Всех заключенных, а среди них много мещеряковцев везли через Мещеряки. И Иван Андреевич смог последний раз увидеть всех, кроме жены. По счастливой случайности у него в Миллерове жили родственники, которые могли его навещать, носить передачу и брать в стирку его бельё. За всё время Иван Андреевич смог в белье передать семье 10 писем. И в каждом сообщалось, что ещё не было ни одного допроса. Просто сидел и ждал своей участи. Потом он передал родственникам всю свою одежду, не для стирки, просто чувствовал свой конец. А Серафима в июне поехала в Миллерово в надежде встретиться с мужем. Но встретиться на этом свете им было не суждено.

В тюрьме утром 5 июня 1937 года ей сказали, что его нет, он выбыл. Из последнего письма, родственники поняли, что его нет в живых. Этим же летом конфисковали имущество в семье Ткачёвых. Забрали недостроенный дом (из него в х. Подгорском построили клуб), тёлку, свинью, овцу, ружьё и всю одежду Ивана Андреевича. А семье сообщили, что осудили его по 42 статье, о которой они, по сей день ничего не знают.

Письма его родители долго хранили в иконе. Но в 1942 году было сильное половодье, у Ткачёвых размыло хату, и икона исчезла. Чтобы узнать о судьбе Ивана Андреевича, его дочь Валентина, уже будучи взрослой, обратилась в органы КГБ города Ростова в 1956 году. Там ей ответили, что Ткачёв Иван Андреевич был осуждён тройкой КГБ и приговорён к расстрелу, а в последствии реабилитирован из-за отсутствия состава преступления.

Да, детство этих девчонок – Вали и Раи кончилось после трагического события. Они стали детьми врага народа. А в хуторе таких детей было много. До сих пор помнит Валентина Ивановна новогоднюю ёлку в 1938 году. Она отличница. В списке отличников и хорошистов, который висит на стене, её фамилия первая. Только вот учительница в своём выступлении фамилию эту не назвала. А когда начали раздавать детям новогодние подарки, Вале Ткачёвой опять ничего не дали. Уткнулась она в колени матери, плачет, а мать – сама бесправная, молча глотает слёзы, чтобы не показать их дочери. Не выдержал сосед Плахов Андрей Афанасьевич, подошёл к ёлке, снял яблоко-игрушку, оторвал небольшой кусок самодельных цепочек, подошёл к Вале, отдал ей яблоко, на шею повесил ей цепочки, а кулёк с конфетами своего сына разделил пополам, отдав одну часть Вале. И это только один случай. А когда они учились в Тиховской семилетке, там даже родители требовали от директора удалить из школы детей врагов народа.

Но труднее всех пришлось Серафиме Матвеевне. Молодая, красивая женщина в 30 лет стала вдовой врага народа. Кто не хотел, тот и не обидел. Обидчиков же было много, а она, бесправная, должна была молча всё сносить. Многие мужчины добивались расположения красивой женщины. Некоторые, особенно с «портфелями» нагло домогались её. Получив отпор от женщины, они затаили злобу, начали мстить: оскорбляли, давали непосильную работу. И если бы не добрейшие её свекора, вряд ли она могла бы с детьми выжить. Работала она на быках с темна и до темна. И только эти старики понимали её, жалели её загубленную жизнь, старались всячески облегчить её участь. Детишки за бабушкой, как утята за уткой, ходили работать и на огород, и на капустник, и яблоки собирать, а потом сушить. Питание на зиму готовили они сами. А Андрей Егорович работал в колхозе качественником (вроде агронома), был ещё при силе, держал корову, сам косил сено. Корова в те годы была кормилицей семьи. Оберегая друг друга, пережили трудные годы войны. Вот как вспоминает сама Валентина Ивановна: «Мои деды – бабуня и дедуня помогли маме вывести нас в люди. Потеря сына для них великое горе, но они держались, крепились, оберегали нас. Бывало с бабуней полем огород, она сорвётся и бежит в кукурузу, откуда ей послышался голос сына, зовущей её, а слышался он ей постоянно. Заплачет бабуня, прижмёт нас к себе, скажет: «Всё равно выдюжим». И выдюжили. Дедуня умер в 1948 году, мне уже было 20 лет, а бабуня тремя годами раньше. Как я им благодарна за тёплое отношение к нашей маме! Она была для них не снохой, а дочкой».

В 1946 году Валя закончила Мигулинскую среднюю школу. В дальнейшей её судьбе сыграл важную роль её дядя, забрав её в г. Макеевку, где она закончила педкласс учителей начальных классов, после окончания которого стала работать учителем начальных классов в Громчанской начальной школе. Потом ее перевели работать учителем русского языка и литературы в Н-Тиховскую семилетку. Рая тем временем с отличием закончила Вёшенское педучилище, и сёстры вместе поступили в Ростовский пединститут на заочное отделение филологического факультета.

В 1951 году Валя вышла замуж за Засидкевича Николая Ивановича, а в 1957 году перешла на работу в Мещеряки, где была открыта семилетка, а потом и средняя школа. Тут она и проработала всю свою жизнь, совмещая работу, учёбу, рождение и воспитание своих детей. У неё трое сыновей. Не обходилось без трудностей, но семья была очень дружная, муж помогал во всём. Обжившись, они построили себе дом. Серафима Матвеевна жила вместе с ними. К этому времени она была тяжело больна. Трагедия 1937 года с её дальнейшими последствиями, непосильный труд надломили здоровье, и она слегла, больше не поднявшись. В 1985 году её не стало.

В своей работе педагогом Валентина Ивановна придерживалась всегда одного принципа – материнское отношение к ученикам. Видя грубость кого-либо из коллег по отношению к ученику, она в вежливой форме поговорит с учителем, постарается убедить его в несправедливости. Ну уж если кто-то с ней не согласится, «полезет в пузырь», то она обязательно даёт свою оценку коллеге: «Эх, вы – не матери!» Причём произнесет эти слова так, что человек задумается о справедливости этих слов.

Часто Валентина Ивановна вспоминает своих учеников. И ни об одном из них не сказала ничего плохого, только хорошее, и что-нибудь казусное. Однажды на уроке литературы, видя, что один из учеников совсем не читал произведения Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», она поднесла ему книжку и попросила найти в ней место, где описан Яким Нагой. Работая с другими учениками, она заметила, что мальчишка судорожно листает книжку взад-вперёд. Валентина Ивановна подошла и спросила: «Ну, что, Лёша, нашёл, что я просила?» «Валентина Ивановна, я всю книжку пролистал, но никакого тут Акима с ногой нет», – ответил тот недовольным голосом.

Вот так вместе с чужими детьми воспитывала, учила и своих сыновей. Старший Сергей один из моих учеников – всегда был гордостью школы, после окончания которой поступил в Харьковское высшее военное училище, закончив его с отличием. Долгие годы служил он в городе Козельске Калужской области, а потом в самой Калуге. Там же получил второе высшее юридическое образование, которое ему пригодилось, когда он ушёл в запас. Сейчас он работает одним из заместителей мэра города. У него прекрасная семья – жена Татьяна наша казачка, две дочери, есть уже и внук Мишутка, и долгие годы живёт в его семье теща, что довольно редкий случай в нынешнее время.

Очень хорошо учились в школе средний сын Николай и младший Павел. Это тоже мои ученики Николай закончил политехнический техникум, а потом заочно институт. Живёт в Украине. В его семье тоже две дочери. А Павлика с детства влекла морская стихия. Он закончил Ростовское мореходное училище имени Седова, некоторое время бороздил моря и океаны, но на сушу его позвала любовь, причём со школьных лет к своей однокласснице, да так и «присушила» его в Мещеряках. Закончил он Зерноградский институт, получил другую профессию – инженер-энергетик. Сейчас он предприниматель.

Это один из сыновей, который живёт близко от родителей, он во всём для них «скорая помощь». У всех троих этих теперь уже мужчин есть в характере одна общая черта – удивительная заботливость о родителях. Их родители ни одного дня не бывают без внимания детей. Ежедневные звонки, частые приезды, совпадающие с неотложной работой на отчем подворье: посадка и уборка огорода, ремонт дома и т. д. Всё это сыновья забота. А Сергея не удовлетворяют телефонные звонки. Он пишет письма на несколько листов, где подробно описывает жизнь своих домочадцев, такой же ответ ждёт и от родителей.

В дни рождения родителей, по праздникам сыновья всегда собираются в отчем доме. А последние годы и у Валентины Ивановны, и у Николая Ивановича появились большие проблемы со здоровьем, оба часто лежат в больнице, но, наверное, любовь сыновей и поднимает их на ноги. Прошлой зимой отвезли в районную больницу Николая Ивановича, плохо ему, захандрил, упал духом. Приехали Сергей и Николай. «Нет, отец мы тебе умирать не дадим, повезём в Ростов», – твёрдо заявил Сергей. Повезли, там ему сделали операцию, и всё это время с ним в больнице находился Павел, которому-то и достаётся больше всех. Но он не ропщет.

Иван Андреевич с семьей

И вот на юбилей матери собрались все сыновья с жёнами. Нет, они приехали не только посидеть за праздничным столом, они приехали заранее, чтобы накрыть его, подготовиться к приёму гостей. Привезли с собой много продуктов. Невестки Таня, Люда, Наташа и внучка Оля постарались на славу. Кроме того, они еще и купили праздничный наряд имениннице, нарядили её, а старшая невестка Таня, оглядев свекровь, заметила: «Мама, вы у нас сегодня самая красивая». А она, действительно, светилась счастьем от такого внимания к ней и выглядела по-особенному красивой.

Сергей Николаевич на правах старшего сына был распорядителем этого торжества, он просто не отходил от матери. Я смотрела на него, и мне казалось, что он не может наглядеться на неё. Поздравляя мать, он произнёс волнующие слова: «Живите долго нам на радость, ведь пока вы живы, я не чувствую свои года, хотя я тоже уже дед. Приезжая к вам, я всегда слышу слова «сынок», значит, я ещё молод». Обращаясь к родителям, второй сын Николай Николаевич тоже попросил их жить долго, собирать своих сыновей почаще: «Хоть «иностранец», и приехать к вам не так-то просто, но я всегда еду в родной дом с радостью, живите долго, о плохом не думайте, мы вас в беде не оставим».

Блестят на глазах матери слёзы радости, и она тут же сетует, что больше всего хлопот с ними достаётся младшему Павлику. На что Павел Николаевич тут же возразил: «Нет, дорогие мои родители, вы мне не в тягость. Это мой долг. И если бы не вы, разве смогли бы мы собраться вот такой большой семьёй вместе?»

Много тёплых поздравлений и добрых пожеланий услышала Валентина Ивановна в тот день. Закончился праздник. Уехали сыновья. А она живёт воспоминаниями и ждет следующей встречи, хотя по телефону разговаривает с сыновьями что ни день, да и Павел забегает часто. Перечитывая поздравительные открытки, она особое внимание уделяет трём из них.

Вот в рамке под стеклом благодарственное письмо от внуков и правнуков:

«Благодарим мы бабушку,
Благодарим мы дедушку
За хлопоты, за ласки,
За песни и за сказки,
За вкусные ватрушки,
За добрые игрушки!»

Вот открытка любимой бабушке от внучки Юли, на которой есть фотография её семьи и слова: «Я так люблю тебя, бабуля, такая в мире ты одна!»

А вот стихи сыновей, посвящённые матери. Одним куплетом из них я и хочу закончить свой рассказ:

«Так поживи ещё, родная,
И поддержи ты нас чуток,
Чтобы при встречах, обнимая,
Мы, слышали:
«Как ты, сынок?»»

Всем смертям на зло

Удивительным свойством обладает память человеческая. Казалось бы, что всё очень просто: чем старше человек, тем слабее память у него о прошлом. Ан нет, всё наоборот. Знаю по себе, что можно забыть, что было вчера, а вот события прошлых лет прочно сидят в голове и их ничем не затмить. И со мной согласен герой моего рассказа, которому в настоящее время 96 лет. Прочитав в газете рассказы о восстании казаков, о раскулачивании, о расказачивании, он словно воочию просмотрел документальный фильм о своей жизни.

Рождение молодой семьи

Родился Филипп Михайлович Тимофеев в 1913 году в хуторе Бирюковском. Семья его состояла из четырех человек: мать, отец, бабушка и он.

Помнит он хорошо, как жили они единолично. Было у них своё хозяйство: рабочие быки, лошади, коровы, сельхозинвентарь. И как вспоминает Филипп Михайлович: «С организацией колхозов распалась наша семья и назвали нас кулаками. К тому времени я закончил 4 класса, работал дома на своей земле вместе с родителями».

В 1933 году семью Тимофеевых раскулачили, отца посадили, а представители комитета бедноты выгнали бабушку, мать и Филиппа из дома, а всё имущество, продукты конфисковали. Куда было деваться людям? Приютить их никто не решался, все боялись Сибири. Бабушка пошла, «куда глаза глядят», да так и сгинула. Мать отправили на работы в х. Калмыковский. А Филипп пристроился жить на воловне, там же и работал. Было холодно и голодно, а впереди неизвестность, ждал выселения в Сибирь. Помощь пришла неожиданно. Одна хуторянка, у которой остановился на квартиру приезжий уполномоченный из Москвы, попросила своего постояльца помочь молодому парню. А тот посоветовал пристать Филиппу в зятья к какой-нибудь бедной казачке. К какой бы тот не обращался, получал отказ: все боялись выселки. Но одна не побоялась. Бирючкова Настя пришла на воловню и сказала Филиппу: «Хочешь, пойдем ко мне жить – что будет, то и будет. Я ничего не боюсь, согласна с тобой и в Сибирь ехать».

«Пожалела меня моя спасительница, спасла от выселки, так и прожили мы с ней 55 лет», – рассказывает Филипп Михайлович.

«Да нет, не пожалела, а полюбила, наверное, а потом уже и спасла», – подумала я, слушая его рассказ.

По тюрьмам

Так и зажила семья молодая, хотя годы были трудные, а Филипп был гол как сокол. Работал в колхозе, кто куда пошлет, а тут прилепилась кличка «враг народа», многие старались уколоть, оскорбить. Послали однажды Филиппа везти зерно из Мешковской в Чертково на быках. Было всего 8 подвод. И хотя среди командированных были и взрослые казаки, ответственным назначили Филиппа. Зима была забойной, а у него и обуть нечего. Увидел он у соседа свою полсть, которую тот забрал во время конфискации имущества. Пошёл Филипп с поклоном к соседу. «Дядя, отрежь мне кусок полсти, я себе бурки сошью, ведь отморожу ноги», – попросил он соседа. Отрезал тот кусок ползти, а сосед дедушка-чеботарь за ночь сшил бурки Филиппу.

Поездка в Чертково была очень трудной. Ещё не доехали до места, а корм для быков кончился, да и харчишки у людей на исходе. Приехали в Маньково. Пошёл Филипп к председателю колхоза просить соломы для быков, тот разрешил взять солому, которая находилась в степи в скирдах. Всю ночь Филипп, с двумя женщинами копали снег, добывая корм для быков, а когда вернулись на квартиру, где оставили свой обоз, то обнаружили, что два мешка зерна украдены. И виноватым, конечно, оказался ответственный – Филипп. Тут вспомнили, что он «враг народа» и, конечно, он украл это зерно и продал. Дали ему 10 лет. «И пошёл я по тюрьмам», – с горечью вспоминает Филипп Михайлович. Сидел он в тюрьме в г. Таганроге, но недолго. Вскоре годы заключения были заменены одним годом принудительной работы там же, в Таганроге.

Военные годы

Вернулся Филипп домой и опять начал работать в колхозе. В 1935 году у него родился сын Василий, но в двухлетнем возрасте мальчика парализовало, и остался он калекой на всю жизнь, что стало болью и большим горем для родителей на всю жизнь. А в 1937 году Филиппа забрали в армию. Отслужив два года, опять вернулся домой и работал в колхозе. В 1940 году у него родилась дочка Фаина.

Когда началась война, Филиппа сразу забрали на фронт. Воевать ему пришлось на трудных участках фронта. Одна Сталинградская битва чего стоит. За зиму 1942–43 годов не видел Филипп даже теплого помещения, кругом снега и снега. «А сколько товарищей полегло, – вспоминает он, – мало нас осталось. За освобождение Сталинграда я был награждён орденом «Отечественной войны» и двумя медалями «За отвагу». Каким-то чудом остался жив». А после Сталинградской битвы была еще Курская дуга, где Филипп Михайлович был тяжело ранен. Почти год он лечился в госпитале города Ижевска, где ему ампутировали ногу, а домой он вернулся на протезе и с костылем в 1944 году.

Дома сидеть не пришлось, не позволила совесть сидеть на шее у жены, которая была замучена работой в колхозе и домашними заботами о хозяйстве, о детях. Определили его на работу заведующим водяной мельницей, которая в то время была кормилицей всего хутора. А задача заведующего состояла в том, чтобы мельница всегда была в рабочем состоянии. Долгие годы кормил Филипп Михайлович людей. «В голодные военные и послевоенные годы, вместе с зерном приходилось молоть и жабрей, и жёлуди», – вспоминает он прошлое. В 1946 году у него родилась ещё одна дочка Аня. Жизнь постепенно налаживалась. А когда отпала необходимость содержать водяную мельницу, и когда вместо колхозов появились совхозы, Филипп Михайлович стал работать учётчиком в тракторной бригаде, где трудился долгие годы.

Работа в совхозе

Работая в совхозе, стали получать зарплату, стало жить легче. Дети выросли, дочери создали свои семьи. Остался Филипп Михайлович с женой Анастасией Никифоровной и с сыном Василием, за которым они всю жизнь ухаживали, продлевая ему жизнь. Всё вроде неплохо у дочерей, появились внуки у Филиппа Михайловича. Но вдруг страшная беда, какой врагу не пожелаешь. Трагически погибли дочь Аня с мужем. Мне кажется, нет большего горя, чем горе родителей, потерявших своих детей. Но выдержал Филипп Михайлович, надо жить, жить ради внуков-сирот, их было двое восьми и десяти лет. Забрали дедушка с бабушкой внуков домой и растили, отдавая им всю душу и тепло сердец своих. Опять, как со своими детьми школа, уроки, потом еще проводы в армию. Да ещё и работал Филипп Михайлович в совхозе. Когда стало уже трудно работать учётчиком (ведь он на протезе), перешел в бухгалтера, а потом старшим рабочим. Работал, старался помогать внукам. И даже после выхода на пенсию он ещё 12 лет стоял в должности завтока. Только вот через десять лет после гибели дочери случилась ещё одна беда. «Умерла моя спасительница, похоронил я её в 1988 году, не выдержало её сердце. Пришлось мне одному доводить внуков до конца, и женил я их, и правнуков дождался», – дрожащим голосом рассказывает Филипп Михайлович. Остался он с сыном Василием, за которым теперь уже ухаживал сам. Рядом живёт дочь Фаина, помогает во всём, как может.

В 2002 году умер Василий. И остался Филипп Михайлович один. «Осталась у меня одна дочка, а ещё 5 внуков и 11 правнуков. Ко мне старику 96 лет все идут в гости, почти все живут возле меня, но всё же одному очень плохо жить», – подытожил Филипп Михайлович рассказ о своей судьбе.

«Бог даёт мне жизни»

Я часто встречаюсь с Филиппом Михайловичем. Да почти каждую пятницу он сам на своей «Оке» привозит на базар кого-нибудь из родственников. И хотя его односумов уже не осталось на белом свете, он всегда окружён людьми, которые гораздо моложе его. Подходят к нему, здороваются, вспоминают совместную работу в тракторной бригаде, на току. Он со всеми приветлив, разговорчив, а главное бодр, не унывает.

Приехал он в Мещеряки и на 9 мая на праздничный концерт, празднично одет, а на груди награды. Ему сразу вручили букет цветов, а у Филиппа Михайловича на глазах блеснули слёзы, слёзы горечи и радости… «Хоть и отняли мне ногу, а я 65 лету хожу почти на одной ноге, и бог мне даёт жизни и здоровья».

Дорогой Филипп Михайлович, этого тебе желают все твои хуторяне: здоровья и долгих лет.

Красный террор на Дону

Ещё за год до подписания этой директивы главный палач донских казаков Свердлов, он же Янкель Мовшевич Розенфельд, вот как определил свою задачу в деревне: «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая не так давно шла в городах, если нам удастся восстановить деревенскую бедноту против деревенской буржуазии, – только в том случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к деревне сделаем то, что смогли сделать для города».

Исполнителем этой задачи стал 20-летний член Реввоенсовета 8-й армии Иона Эммануилович Якир. Он приказал уничтожить полностью всех казаков, имеющих оружие. Расстреливались даже старики, старухи, дети. Кого расстреливали? Тружеников-земледельцев, кормильцев и защитников России.

О кровавых днях большевистского террора на Дону Филипл Кузьмич Миронов легендарный казак, участник Русско-японской и Первой мировой войн, командир 2-й конной армии красных писал: «Коммунисты своими злодеяниями вызвали на Дону поголовное восстание. Кровь, теперь пролитая на Дону, проливается под дикий сатанинский хохот новых вандалов, воскресших своими злодеяниями времени средневековья и инквизиции. Население стонало от насилий и надругательств. Нет хутора, станицы, которые не считали бы свои жертвы красного террора десятками и сотнями. Дон онемел от ужаса».

Вот читаю это, а в голове сидит одна и та же мысль: «Это мы не проходили, это нам не задавали». Да, историю я учила добросовестно, и нигде, никогда не читала ни о красном терроре на Дону, ни о восстании на Верхнем Дону, ни об искусственном голодоморе. Но обо всём этом я слышала от своей бабуни. Правда, она не знала слов «террор», «голодомор». Но помнила хорошо, как красные вырубали целые семьи. Особенно хорошо помнила восстание казаков в марте 1919 года, когда сгинул её семнадцатилетний сынок. И теперь-то я считаю, что напрасно с ней спорила, доказывая, что красные хорошие (иное определение я не могла придумать). А она, стоя на своём, приводила мне горькие примеры: «Мой двоюродный брат Иван Дрынкин выехал со двора на лошади верхом, а красные окружили, зарубили его шашкой, втоптали в грязь и уехали. За что? Жила у нас в хуторе семья оседлых цыган. Так вот, эти твои «хорошие» зарубили всю семью, не пожалев даже детей».

Не зря в народе говорят: «Правда, что шило в мешке – не утаишь». И хотя очевидцев того страшного времени уже нет в живых, но люди из поколения в поколение передают и рассказывают обо всех тех злодеяниях, причинённых их семьям.

Вот такой страшный рассказ слышала от своей бабуни Любимова Валентина Алексеевна: «Мою родную сестру, молодую красивую женщину Перепелицину Веру Макаровну красные сожгли заживо, у неё была длинная коса. Её раздели догола, косой привязали на базу к верее, облили керосином и подожгли на глазах у родных».

Не секрет, что большинство казаков наших хуторов принимали участие в восстании. Некоторые отступали, забирали с собой семьи. Но в основном в хуторах оставались женщины и дети. На них-то и отыгрывались красные. Забежал один из таких в дом Сушкиных в х. Мрыховском, и, не найдя никого из мужчин, а, может, по другой причине, замахнулся шашкой на хозяйку дома Федосью, женщину сильную и смелую. Спасая лицо от удара, та прикрылась левой рукой, а правой сумела вырвать у него шашку. Замахнулась на него, но зацепилась шашкой о косяк двери, а вояка этот, лишившись оружия, сразу убежал из дома, убежала и Федосья в левады, спряталась в камышах.

В большой семье Меркуловых в х. Мещеряковском казаки тоже были в отсутствии. Дома женщины, дети да больная старушка. Так и ее не пощадили, потащили её с постели, стянули и перину, под которой увидели мужские галифе с красными лампасами. Вот рубанули её шашкой, правда, не насмерть, но пожила после удара бедняга недолго.

Всё складывалось благополучно у молодой девушки из х. Мещеряковского Мещеряковой Марии Матвеевны. Вышла замуж в х. Бирюковский. Попала в большую зажиточную семью, где было пятеро сыновей, трое из которых женатые. Перед восстанием они уехали в Ростов. Свекора жили в большом курене, крытом цинковой жестью, а сыновья с жёнами размещались в пекарке. Было большое хозяйство, все работали. Но, как говорится, земля слухом полнится. Когда начался массовый террор, по хутору поползли слухи один страшнее другого: зажиточных казаков истребляют, за укрытие хлеба расстрел, за спрятанное оружие – расстрел и т. д.

Молодые казаки этой семьи присоединились к восставшим казакам Верхнего Дона. Старики, боясь расправы, погрузив на подводу самое ценное, уехали, надеясь найти убежище у родственников в х. Тиховском, а снохам приказали сторожить подворье. У Марии был грудной ребёнок, и она знала, что её родители из Мещеряков отступили за Дон, ей идти было некуда. Две другие снохи родом из Мешковской убежали к родителям. А вечером во двор на лошадях въехали красные. Разместили коней в большой конюшне, нашли там и корм для них, сами заняли дом. Испуганная Мария стояла, ничего не соображая, и прижимала к груди ребёнка. Один из прибывших, видимо, командир, приказал готовить им ужин, а потом, внимательно посмотрев на неё, сказал: «А ночью будешь спать со мной, не захочешь со мной, будешь спать со всеми». Растапливает Мария печь, а сама в панике: «Что делать? Будь что будет! Лишь бы меня и моего дитя оставили в живых». И вдруг на улице послышался крик: «Тревога!» Выскочили красные из хаты, одеваясь на ходу, вскочили на коней и были таковы. А Мария, завернув ребёнка в полы своей шубейки, побрела из своего дома, наугад в сторону Тиховского, надеясь найти там свекоров. Было уже темно, снег набрался водой, и она не шла, а брела по воде, под которой был лёд. Переходя речку у х. Громчанского, поскользнулась и выронила ребёнка в воду. Пока, обезумев, искала его в воде, вся намокла. Нашла, но он уже захлебнулся…

Побрела она домой, прижимая к себе холодное тельце ребёнка. Пришла утром, вся обмёрзшая, растопила печку, чуть обогрелась. Днём смастерила ящик, положила в него ребёнка и целый день в слезах просидела над ним. Ночью в доме оставаться побоялась, как чуяло её сердце, ушла в канюшню и спряталась в сене. Конечно, она не спала и слышала, как среди ночи опять приехали конники, звали её, искали, но не нашли. Переночевали, а утром рано уехали.

Поутру Мария садами, левадами, минуя проезжую дорогу, пошла в Мещеряки, родительский дом, где увидела выбитые окна и двери, раскрытые ворота пустующих базов и катухов, а во дворе летающие по воздуху и оседающие на землю, деревья, крыши пух и перо из распоротых и разбросанных по двору перин, подушек.

О зверствах красных по отношению к казакам можно рассказывать и рассказывать.

С кем бы ни поговорила на эту тему, каждый что-нибудь да знает о судьбе своих предков. И если бы была жива моя бабуня, не знавшая ни одной буквы, я бы ей сказала: «Прости меня, моя милая бабунюшка, ты была права.»

Тоска по сыну

При крещении её нарекли Александрой. Но всю жизнь звали Алесей: Алесенькой в детстве, потом тётей Алесей и бабой Алесей. Родители её Дрынкины Иван Петрович и Домна Ивановна были зажиточными людьми, а точнее, работящими. Они имели огромную усадьбу, много скота. Со всем этим управлялись сами, работников не имели. Было у них три сына: Василий, Иосиф, Виктор, дочь Салмонида и последышек Алеся, поздняя радость родителей, а особенно Ивана Петровича.

Он души в ней не чаял. Во всём потакал, баловал: не захотела идти в школу – ну и не надо. Вон, братья живут без грамоты, работают прилежно, поженились. Двоим Иван Петрович выстроил дома, Василия оставил при себе, Салмониду выдал замуж в хутор Вяжа.

Алесю, хотя и любили все, но с раннего детства приучали к домашнему труду. Рано научилась прячь шерсть, вязать не только чулки-носки, но и кружева. Научилась и орудовать всем крестьянским инвентарём: рогачами, чаплей, лопатой, вилами, граблями, кнутом. К семнадцати годам девушка расцвела, похорошела, заневестилась. И приглянулся ей чернобровый, чубатый казак Емеля Дерябкин. Долго скрывала она свое чувство, а потом призналась матери.

Домна Ивановна долго крестилась, а потом начала уговаривать Алесю выбросить думки из головы:

– Бог стобой, дочушка, забудь ты его, он тебе не пара. Ведь ты же знаешь, что их дразнят «гулевыми», потому что он дюже гулящий парень, все жалмерки его.

– Емеля дюже красивый, и никто мне больше не нужен!

Тогда мать решила бросить последний козырь:

– Да семья-то их лядащая, посмотри, у них ни сада, ни огорода нет путёвого. И худобы во дворе нет. Как же ты будешь там бедствовать?

– А мне батя всё даст, вот увидишь, я его упрошу! – сказала Алеся.

Как долго бы ещё спорили мать с дочерью? Но узнал обо всём сам Иван Петрович. Сначало он допросил жену.

Потом приступил с допросом к дочери, но та заплакала, бросилась в ноги к отцу. Насупил брови Иван Петрович и замолчал. Ходил темнее тучи несколько дней. Все в доме затихли. А он неожиданно для всех дал своё согласие и благословил дочь, богатое дал приданое. Сияла от счастья Алеся. Жила она с мужем и свёкорами в их неказистой хатёнке, но ей всё там было мило. Через год родила сына Ванюшу, потом дочку Дуню и ещё одну Раю.

Пока были живы свёкора, всё вроде в доме было ладно. Но вот их не стало, и загулял Емеля. Завёл себе ухажёрку в другом конце хутора и больше времени проводил у неё. Как обычно, с семьёй повечеряет, достанет из печки горящие угли, возьмёт большой гвоздь, который всегда лежал у него на припечке, нагреет его, накрутит свои усы, перед осколком зеркала, вмазанным русскую печку, расчешет чуб, наденет набекрень шапку, на плечо накинет полушубок, откроет ногой дверь и ушел до утра…

Иногда Алеся не выдерживала, выбегала вслед, но он тогда останавливал, когда грубым окриком, а когда и кулаком. Плакала она, лёжа в постели с детьми, которые, как могли, её успокаивали. Вот тут Алеся и поняла смысл слов матери, которая не раз ей говорила: «У некрасивого на ручке полежишь, а красивому вслед поглядишь».

За издевательство над сестрой не раз её братья мяли Емеле бока. Помогало, но ненадолго. Сколько бы это продолжалось – неизвестно. Но тут начались перемены. Что творилось в стране, Алеся не знала, но скоро в хутор явились какие-то новые люди с красными бантами. Произносили непонятные ей слова: восстание, революция, комитет, красные, красноармейцы, советы.

Не стало в хуторе атамана, появилась другая власть. Изменился и муж. Пропадал он из дома теперь надолго, уезжал на коне, ничего не объясняя жене. Иногда появлялся ночью грязный, завшивевший, набирал харчей и опять уезжал. А однажды приехал и забрал с собой Ванюшку, которому шёл восемнадцатый год. Закричала Алеся, просила мужа не трогать сына, не увозить его. Но Ванюшка сам захотел ехать с отцом.

Тревога за сына поселилась в сердце её надолго. Алеся не спала ночами, вглядываясь в темноту, ждала: вдруг придёт сыночек. В марте 1919 года муж с сыном неожиданно появились, быстро запрягли в бричку быков, собрали кое-какие вещи, в основном одежду и продукты, погрузили и всей семьёй отправились к Дону, переправились на пароме на левый берег и поехали дальше…

Что было потом, Алеся не помнит. Очнулась в чужой хате, наголо остриженная, рядом сидели плачущие дочки. Не было ни быков, ни вещей. Она заболела тифом, и муж оставил её и дочек на попечение чужих людей. Больше она мужа сына не видела. Пешком вернулись они домой, где было всё разграблено.

Жизнь для Алеси разделилась на две половинки: до восстания и после. До – у неё был сыночек, а после – его не стало. Вспоминала ли она мужа? Да. За всё она его простила, но только не могла простить за сына. Зачем он его увёл? В душе теплилась надежда, что Ванюшка вернётся.

И всё-таки последнюю весточку о своём сыне она получила. А привезла её жена двоюродного брата Дашка, которая отступала вместе с мужем. Рассказала, что отступили казаки до города Новороссийска, там погрузились на пароход, который должен был плыть в Турцию. Отправления не было несколько дней, и Дарья сошла на берег что-то купить. А когда вернулась, пароход отплыл, и казаки стояли на палубе, махали ей фуражками. Среди них был и Ванюшка.

Жила Алеся с дочками, работали все в колхозе. Мысли о сыне никогда не покидали её. Смотрела на его сверстников и представляла, каким бы он был теперь. Пристально вглядывалась в каждого незнакомого прохожего: может, сыночек мой?

Началась война. В хуторе появилось много беженцев, в основном женщины с детьми. Теперь уже баба Алеся жалела их, чем могла, помогала. А когда одна из женщин умерла, оставив троих детей, баба Алеся со своими дочками взяли на воспитание девочку Раю. И всю свою нерастраченную нежность и любовь баба Алеся отдала обретённой внучке. Вот кому она изливала свою душу, рассказывая о своём сыночке, а та оказалась очень благодарной слушательницей.

Теплилась надежда, что по окончании войны вернётся и её сыночек. Но нет, не вернулся. Несмотря на годы, баба Алеся по возможности, особенно летом, работала в колхозе. Однажды из Мигулинской, где тогда был районный центр, в колхоз приехала женщина – представитель райкома. На плантации, где в основном работали старушки, она стала записывать, у кого из них погибли сыновья. Таких оказалось много. Записав всех, она обратила внимания на бабу Алесю, которая сидела с окаменевшим лицом: «А у Вас, бабушка, все живы?» «Нет, у меня пропал сыночек Ванюшка» «Когда?» «А когда эти чертяки красные шли».

Испуганно вскрикнула бригадир Арина Зотьевна: «Ну, что ты мелешь, тётка Алеська?!» И уже просящим тоном обратилась к приезжей: «Вы уж простите её, ради Бога, помешалась она в своём горе».

Та понимающе кивнула головой и обратилась к бабе Алесе: «Бабушка, вы только так никому никогда не говорите, ладно?» Та опустила голову, и слёзы закапали из её глаз.

Доживала свой век баба Алеся с младшей дочкой. Давно выросла внучка, но бабу Алесю не забывала. Всегда присылала что-нибудь вкусное. А однажды прислала посылку конфет. Баба Алеся высыпала, получилось полное ведро.

Умерла она в возрасте 87 лет. Была в памяти. Глядя на плачущую дочь, сказала: «Не кричи, ведь я скоро увижусь с Ванюшкой».

P. S. В биографическом словаре «Участники Белого движения в эмиграции», составленном Сергеем Владимировичем Волковым (www.bfrz.ru), нами была обнаружена следующая информация о казаке Иване Дерябкине:

Дерябкин Иван, р. 1900. В Донской армии казак в л. – гв. Атаманском полку до эвакуации Крыма. Эвакуирован из Севастополя на ледоколе «Илья Муромец». В эмиграции служил в Русском Корпусе.

За этими скупыми строками судьба казака: Крым, Чаталджи и Лемнос, Югославия, служба в Русском корпусе в 1941–45 годах, возможная эмиграция в США после его сдачи… Царствие Небесное казачке, не узнавшей ничего о сыне на этом свете.

Автор публикации и есть та самая девочка Рая, которую баба Алеся взяла на воспитание в тяжёлое военное время.

В память о казаках

В 2011 этом году исполнилось 92 года верхнедонскому казачьему восстанию.

Эту трагическую дату своей истории казаки Верхнего Дона 12 марта отметили по традиции в станице Шумилинской, где в 1919 году вспыхнуло пламя казачьего гнева. Митинг памяти, посвящённый годовщине восстания, прошёл у памятного креста в станичном сквере. В митинге приняли участие члены казачьих обществ Верхне-Донского юрта и других юртов Верхне-Донского округа, старшеклассники Шумилинской школы, местные жители. Перед собравшимися выступили: атаман Верхне-Донского округа Н.И.Вечёркин, атаман Верхне-Донского юрта А.Г.Болдырев и гость нашего района житель Нижнего Новгорода И.А.Калеганов – страстный энтузиаст и поклонник донского казачества, принятый Донским казачьим кругом в казаки. Выступавшие призвали казаков служить Дону и России так, как служили их предки, помнить тех, кто пал в борьбе за лучшую долю для своего народа. Представители казачьих обществ возложили венки к памятному кресту и салютовали ружейными залпами. Завершила торжественную часть панихида по всем убиенным казакам, которую отслужил настоятель Свято-Никольского храма отец Владимир.

По окончании митинга памятное мероприятие продолжилось в Шумилинском доме культуры. В зале демонстрировалась фотовыставка «Тихий Дон и Вёшенское восстание 1919 года». В её экспозиции были фоторепродукции иллюстраций к роману «Тихий Дон» казачьего художника Королькова, фотоматериалы о казаке Харлампии Ермакове – прототипе шолоховского Григория Мелехова и о различных этапах истории и возрождения казачества. Во время казачьего собрания историк-краевед казак из станицы Вёшенской А.П.Копылов подробно рассказал о ходе Верхнедонского восстания. В свою очередь атаман округа Н.И.Вечёркин вручил грамоты благодарственные письма наиболее отличившимся казакам за их вклад в движение по возрождению казачества, а атаман Черкасского округа И.А. Капустин наградил памятной медалью «20 лет возрождению казачества» казачьего краеведа-общественника из хутора Мещеряковского П.Е.Есакова. Продолжил встречу, посвящённую казачьей истории и судьбе, показ документального фильма «Золото банды Фомина», повествующего о малоизвестных событиях гражданской войны на Дону.

Беспокойное сердце дочери

Взявшись за восстановление доброго имени репрессированного в 1937 году Колычева Ивана Николаевича, его дочь всегда верила, что отец был порядочным человеком.

Нина Ивановна Колычева пришла к нам с просьбой дать ей газету «Искра» с рассказом о репрессированных мещеряковцах, среди которых значилось и имя её отца. Выглядела она взволнованной, но, несмотря на годы и только что перенесённую дальнюю дорогу из Владивостока, где она живёт с давних пор, очень энергичной. Чувствовалось, что ей необходимо выговориться, и я попросила рассказать о своей судьбе.

Родилась Нина Ивановна в 1935 году, отец её в ту пору работал учётчиком в тракторной бригаде. Родом был из хутора Меловатского. Мать Ирина Северьяновна тоже работала в колхозе, да ещё воспитывала четверых детей, среди которых Нина была младшей. Жили очень бедно, а главное голодно. А в 1937 году арестовали Ивана Николаевича. Арестовали, назвав врагом народа, и расстреляли, как и многих других мещеряковцев. Что же ожидало женщину с четырьмя малолетними детьми в ту тяжёлую годину? Голодная смерть, конечно. Посильную помощь оказывал председатель колхоза С.Н.Грузинов, но его самого в 1938 году смолола та же «мясорубка». И бедной женщине больше помощи было ждать неоткуда. Чтобы спасти детей, Ирина Северьяновна отправила сына Ивана к сестре Дуне, проживавшей в г. Азове, а маленькую Нину увезла в Луганск другая сестра Феня. Одному Богу известно, как мать отрывала от своего сердца этих двух кровиночек, но иного выхода не было. Осталась она с двумя сыновьями Алексеем и Павлом. Когда началась война, Нина с тётей Феней приехали в Мещеряки, и все стали жить вместе. В 1942 году, когда хутор заняли немцы, в одну неделю умерли от тифа Ирина Северьяновна и Павел. После освобождения хутора Алексей ушёл на фронт, Нина пошла в школу, жила с тётей Феней. На всю жизнь она запомнила одну фразу, которую тётя ей повторяла много раз: «Нина, говори всем, кто тебя будет спрашивать об отце, что он у тебя умер». И Нина это помнила долго. Она знала, что в Азове живёт брат Иван, а Алексей, придя с фронта, обосновался в Ростове. Он-то и забрал к себе Нину, когда неожиданно умерла тётя Феня. В Ростове Нина закончила торговый техникум, немного поработала, а потом с подружкой решили уехать далекодалеко «поискать счастья». Так она попала во Владивосток, где и живёт по нынешний день.

Может быть, на новом месте не всё сразу получалось хорошо, но молодость брала своё. Интересная работа, продолжение учёбы, служебные командировки в столицу, любовь, замужество, рождение дочки – всё это заполнило её жизнь. Всё вроде хорошо, если бы не одно «но».

Где-то в глубине души остались затаённая боль невысказанная обида, чувство большой и невосполнимой утраты. Всё это её угнетало, не давало покоя. И хотя она помнила наказ тёти Фени, но ведь в хуторе было очень много таких детей, как и она. И ещё общаясь в школе, они, конечно, хоть шёпотом, но говорили о своих отцах. Потом старшие братья Иван и Алексей рассказывали ей всю правду об отце. Бывая в отпуске в Мещеряках, многое узнала она о репрессии в 30-х годах на Дону от своих двоюродных братьев, отец которых разделил участь её отца. И Нина решилась рассказать о судьбе своего отца мужу, который и посоветовал взяться за восстановление его доброго имени.

И осенью 1964 года Нина обратилась в органы КГБ г. Владивостока. Попала на приём она к женщине, которая очень внимательно, с пониманием выслушала сбивчивый, несколько раз прерываемый рыданиями, рассказ молодой женщины, помогла написать заявление, в котором дочь написала: «…надеюсь на сообщение, что мой отец был порядочным человеком». Заявление было отправлено в г. Ростов, и начались для Нины томительные дни ожидания.

Потом Нину пригласили в КГб и вручили документы, касающиеся судьбы её отца. Из них она узнала то, что и надеялась узнать: «Постановление тройки НКВД по Азово-Черноморскому краю от 5 августа 1937 года в отношении Колычева Ивана Николаевича отменено, и делопроизводством прекращено за отсутствием состава преступления. Колычев Иван Николаевич – реабилитирован».

Позже побывала Нина и в органах КГБ города Ростова, взяла копии недостающих документов. И вот эти документы передо мной. Я, чужой человек, читая эти бумаги, не могла сдержать слёз, а как же вынесло сердце дочери? Вот протокол обыска, где опись изъятых вещей и документов – военный билет… И всё. Из протокола допроса ясно, что Колычев И.Н. и другие мещеряковцы: Ткачёв И.Л., Мрыхин Г.В., Меркулов И.Я., Меркулов И.И. были оговорены двумя обвиняемыми по другим делам (не указываю их фамилии – Бог им судья).

Колычева И.Н. и других осудили за то, что они якобы были участниками контрреволюционной организации, призывали казаков к восстанию, вредили колхозу, посещали нелегальные сборища. Есть выписка из протокола тройки НКВД по Азово-Черноморскому краю от 5 августа 1937 года: «Колычев И.Н. обвиняется в том, что, являясь участником контрреволюционной повстанческой казачьей организации, призывал казаков к восстанию против советской власти и вредить в колхозах. Постановление: Колычева Ивана Николаевича расстрелять».

Выписка из акта: «Постановление тройки НКВД по Азово-Черноморскому краю от 5 августа 1937 года о расстреле Колычева И.Н. приведено в исполнение 9 августа 1937 года в 23 часа».

Есть среди документов свидетельство о смерти Колычева И.Н, только не указано место смерти. Есть справка о признании Колычевой Нины Ивановны пострадавшей от политических репрессий, и здесь же перечень льгот, на которые она имеет право. Но разве можно заменить живого отца какими-то льготами? И в душе Нины Ивановны так и осталась боль несправедливости за загубленную жизнь тридцатидвухлетнего отца. Очень хотелось ей узнать, где же последний приют родного человека, но это оказалось невозможным. Рядом с могилой матери на кладбище в Мещеряках она сделала могильный холмик, над которым оплакивает безвинно убиенного отца. Потом в Азове рядом с могилой брата Ивана сделала ещё могильный холмик. А когда умер её муж, она и рядом с его могилой в г. Владивостоке сделала ещё один могильный холмик. Так и молится дочь в трёх местах за упокой души своего отца.

А в местный музей Нина Ивановна передала копии всех документов, касающихся судьбы отца. Наши потомки должны знать о страшных событиях 30-х годов, происходивших на Дону. Знать, помнить и не допустить их повторения.

Встреча с царем

«А мой папа видел царя во время службы в ^Новочеркасске», – сообщила мне как-то моя приятельница Крекина Александра Максимовна, с которой мы в добрых отношениях уже более 50 лет. Я посмотрела на нее удивленно и недоверчиво. А она добавила: «Не только видел, но даже и фотографировался с царем».

«Может, у тебя и фотография есть?» – спросила я.

«Есть», – был ответ.

«Почему же ты молчала до сих пор?» – возмутилась я.

Слезы блеснули в глазах Александры Максимовны, и она, преодолев волнение, сказала: «Моего отца жизни лишили не знаем, за что. И мама всегда боялась потерять еще и сыновей. Поэтому фотография почти век пробыла в подполье».

Из мешка, привязанного в сарае за переруб, извлекли большую фотографию, наклеенную на картон. На ней изображены 106 казаков, царь Николай II, императрица Александра Федоровна, царевич Алексей и его гувернантка. Рядом с царской семьей сидит Фомичев Максим Венеевич – отец Александры Максимовны. Конечно, от долгого хранения фотография подпортилась, ведь она сделана в начале двадцатого века. Еще в мешке были 2 фотографии Максима Венеевича с сослуживцами. Там же хранилась небольшая книжка, подаренная ему царем, в которой напечатаны молитвы, святцы и несколько фотографий царской семьи.

Глядя на фотографию Максима Венеевича – бравого, статного казака, не хочется верить, что жизнь его оборвалась так несправедливо и чудовищно. Да разве только его одного? Такая участь постигла многих казаков Верхнего Дона.

Родился он в 1889 году. Было у него еще два брата. Даже когда у всех троих появились свои семьи, жили вместе с родителями в одном доме.

Семья была работящая, имели свое хозяйство, которое сами обрабатывали. А в 1926 году, когда у Фомичевых было уже 16 душ, разделились на 3 семьи. Максиму Венеевичу, у которого было 3 сына, досталась пекарка, кое-что из сельхозинвентаря и корова. Вот и все богатство.

В 1928 году, когда Максиму Венеевичу уже было 40 лет, у него родилась долгожданная дочка Шура. Радовался отец дочке, ухаживал за ней, заплетал косы, но недолго это длилось. Во время коллективизации он вступил в колхоз, стал работать на конюшне. А в декабре 1933 года его арестовали, предварительно проведя дома обыск, искали зерно. Забрали скот, сельхозинвентарь, забрали родительский дом, где жил его брат с семьей и матерью.

Арестовали тогда многих казаков и пешком погнали в Миллерово. В Мешковской присоединился к ним отряд таких же бедолаг, которых гнали из-за Дона. Переночевали в церкви на холодном полу, к утру многие замерзли. Потом была ночевка в Дегтево, где тоже осталось много трупов. Когда пришли в г. Миллерово, всех поместили в какой-то барак, где обессиленные люди попадали на нары и уснули.

Был среди арестованных житель хутора Громчанского – священник, фамилию которого, к сожалению, никто не помнит. Так вот он лежал на нарах, но не спал и увидел, как в барак зашел охранник, держа в руках ящик. Проходя по рядам, он стал посыпать людей каким-то порошком. Священник догадался, что таким образом умерщвляют людей. Он успел лечь вниз лицом, закрыть нос и рот. Так лежал он всю ночь, слыша, как обрывается дыхание людей. Затем наступила полнейшая тишина. Утром трупы вынесли и сбросили в яму, которая уже наполовину была заполнена. Лежал в этой яме и священник, а вечером вылез и ушел домой.

Все это он рассказал Агафье Васильевне – жене Максима Венеевича. Вот почему она спрятала фотографии.

Она знала, что муж погиб ни за что, и боялась, что эта участь коснется и сыновей.

Осталась она с четырьмя детьми. Растила сама, отдавая им всю душу. К сожалению, один сын умер в детстве, второй погиб в войну. Остался сын Андрей и дочка Шура, с которой Агафья Васильевна и дожила свой век.

Теперь уже нет в живых и Андрея Максимовича, осталась Александра Максимовна одна. А душа болит, за что же погиб ее отец. Искала она ответ на этот вопрос, писала в Ростов, в Москву и получила ответ: «Фомичев Максим Венеевич 1889 года рождения репрессирован 9 марта 1933 года по постановлению тройки при ПИ ОГПУ СКК и ДССР за антисоветскую агитацию, направленную на срыв хозполиткомпании, заключен в концлагерь на 5 лет лишения свободы».

А в справке о реабилитации сказано: «Фомичев Максим Венеевич по заключению прокуратуры Ростовской области от 26 марта 1990 года реабилитирован как необоснованно репрессированный по политическим мотивам». А сколько таких «необоснованно репрессированных» по нашей многострадальной стране! Кстати, тот священник из хутора Громчанского после возвращения из г. Миллерово был снова арестован и исчез бесследно.

Под чужим именем

Каждый из нас стремится прожить жизнь достойно. И чтобы достаток был, любовь, семья. Чтобы ценили и уважали. Чтобы в поле хлеб рос, а в доме – детки. И чтобы на земле мир был на веки вечные… Эта история о том, как обстоятельства ломают жизнь человеческую через колено. Не дай вам Бог увидеть такое даже в страшном сне. Ну а если это все-таки случится с человеком на яву, то только сильный духом может выпавшие испытания выдержать и не сломаться. Все рассказанное м не выдумка. Реальная история, свидетели которой живы до сих пор.

Не думал, не гадал наш хуторянин Никифор Петрович Мещеряков, что судьба сыграет с ним злую шутку. Жил, как и все хуторяне. Имел большое хозяйство, Шесть дочерей подарила ему жена Марьюшка. Чтобы управляться с хозяйством, весной всегда нанимали работников, которые шли к Никифору Петровичу с охотой, потому что он хорошо платил и питался с работниками за одним столом. Но все рухнуло в один момент.

Во время раскулачивания арестовали Никифора Петровича и отправили в Миллеровскую тюрьму, где была «человеческая мясорубка». Там ему и другим арестантам без допросов и обвинений вынесли смертный приговор. Несчастным связали веревками руки, положили их на конные сани штабелем в два ряда и повезли за город в сторону Хоминых лесов на расстрел. Возница и двое охранников были пьяны. Никифор Петрович лежал на спине такого же бедняги. Они смогли развязать друг другу руки. Охранники дремали.

Была темная мартовская ночь. Сыро, снег проталинами, дорога в ухабах. На одном из покатых склонов дороги у куста Никифор Петрович свалился с саней и затаился. Погони не было. Пошел он в сторону леса, набрел на сторожку лесника, где его обогрели, накормили и спрятали на несколько дней.

Хотя Никифор Петрович понимал, что домой пробираться небезопасно, но все-таки пришел. Показался только жене, которая его кормила, прятала некоторое время, а потом он исчез навсегда.

Как трудно жилось Марии Ивановне с детьми одному Богу известно. Из дома их выгнали хозяйство растащили. Из шестерых детей выжили трое: Фрося, Поля, Анна. Подросли, пошли работать в колхоз. Заимели свои семьи. Две дочери жили вместе с матерью в своем доме, который им вернули после войны.

А в 1958 году в один из летних дней во двор вошел мужчина. Седой, невысокого роста. Медленно, оглядываясь вокруг, поднялся на знакомое до боли крыльцо, нажал на щеколду и вошел в дом. Это был хозяин дома – Никифор Петрович, живший все эти долгие годы в чужом краю, под чужим именем.

Войдя в дом, он упал на колени перед образами, заплакал, благодаря Бога за возможность на склоне лет увидеть своих родных. Узнала его Мария Ивановна, опустилась рядом с ним на колени и тоже заплакала. «Прости меня, Марьюшка, не по своей воле оставил я тебя с детьми горе мыкать», – просил он жену. «Бог с тобой, Петрович, нет у меня на тебя зла, главное, что ты живой, это для меня большая радость», – отвечала она ему сквозь слезы.

На встречу с таким гостем сбежалась вся многочисленная родня. Но Никифор Петрович был немногословен. Лишь близким сообщил, что живет на Кубани, имеет семью, но детей нет. Пробыл всего пять дней и уехал. Оставаться надолго под чужим именем побоялся.

После этой встречи начал переписку с младшей дочерью Анной. А в 1965 году она с мужем ездила к отцу, который был уже очень стар.

Вскоре Анна перестала получать ответы на свои письма. Тогда написала в сельский совет запрос, и ей сообщили, что отец умер. Был он очень хорошим человеком, работал в колхозе кузнецом.

Вот такова судьба человеческая. Быть может, прочитав мой рассказ, кто-то равнодушно отложит его в сторону, но надеюсь, что большинство читателей все-таки посочувствуют ни в чем не повинному человеку, прожившему большую часть своей жизни под чужим именем, под страхом ареста, не имея возможности видеть родных детей, и умершему в чужом краю, ими не оплаканным.

Трудная жизнь Матрены

В марте нынешнего года казаки Верхне-Донского округа отметили 97-ую годовщину со дня начала Верхнедонского восстания казаков против советской власти. Без малого век прошёл после тех трагических событий, которые коснулись каждой семьи. Сколько было загублено людей! Многих сгноили в тюрьмах, другие погибли в ссылке в Сибири, на костях многих таких бедолаг построен Беломоро-Балтийский канал. А были такие, кто покинул свою страну и скитался по белу свету, так и не причалив к родным берегам. Но память жива. И хотя нет на белом свете участников тех страшных событий, живы их внуки, правнуки. Особенно отрадно, что нынешняя молодёжь с интересом относится к прошлой истории своих семей. Из поколения в поколение передают и рассказывают о злодеяниях, причинённых их семьям.

И мой рассказ о семье, которая в то лихолетье хлебнула горя сполна. Я уверена, что, читая мой рассказ, найдется кто-либо, который вспомнит, что и с его предками происходило что-то подобное.

Жила в Мещеряках семья Мещеряковых Дмитрия и Неонилы. В семье было 8 детей. Как и все семьи на Дону, жили своим трудом, вели хозяйство, трудились все, кто мог. Но неожиданно умер хозяин, главный кормилец семьи Дмитрий. Умирая, он попросил жену отдать в дети самую младшую дочку Мотю, полагая, что жене будет очень трудно поднять всех на ноги. Но мать никому не отдала свою дочку, а когда той исполнилось 8 лет, определила её в няньки к священнику в хутор Нижнетиховской. Так пошла Мотя в люди. Потом работала нянькой в других семьях. За годы скитания по чужим семьям Мотя выросла, похорошела, расцвела.

Молодость брала своё. Ещё когда она работала в Тиховском, приметил её хуторской парень Гладков Иван Алексеевич. Да и он ей приглянулся. А когда парень навоевался, Мотя с радостью согласилась выйти за него. И зажили молодые счастливо, надеялись, что надолго.

Иван был в семье единственным сыном, поэтому жил на одном подворье с родителями. Вскоре у молодых родился сынок Ванюшка, а потом ещё сынок и тоже Ванюшка. В то время новорождённым давали имена по святцам, а по ним выходило то Фома, то Ерёма. Вот отец и сказал: «Пусть будут, как я, Иванами».

Ну, что ещё нужно для счастья? Любовь была крепкая, помогал Иван Моте во всём, грубым словом никогда не назвал, ласкал её и сыновей. Оба работящие, жили в достатке. Но наступили смутные времена. В начале 1919 года стал Иван часто уезжать из дома неизвестно куда. Жену в свои дела не посвящал. А потом и совсем исчез.

Через хутор в сторону Дона постоянно ехали обозы с людьми и вещами. Разлилась речка Тихая, попыталась несколько раз Мотя пойти в Мещеряки проводить родных, да речку не перейти. А однажды ночью в окно осторожно постучали. «Иван!» – вскочила Мотя, обняла мужа, заплакала. А он быстро шёпотом объяснил ей, что уходит в «отступ». Попросил её ехать с ним, а для этого собрать в дорогу самое необходимое из одежды и еды «Ваня, а какже дети?» – заплакала Мотя. «Оставь моим родителям. Скроемся где-нибудь на шахте, обживёмся, Бог даст, всё утихомирится, заберём детей. Мотюшка, милая, я без тебя пропаду. Поехали. Лошадей я оседлал и для тебя, и для себя. Буду ждать тебя за хутором в балке. Собирайся», – был ответ. Подошёл к детям, которые сонные разметались на полу на шубах, стал на колени, поцеловал каждого и вышел.

Заметалась Мотя по хате, соображая, что взять с собой. Судорожно хватала то одну вещь, то другую, совала в сумку. Кое-как что-то собрала. Оделась, подошла к детям, постояла, взяла сумку вышла в чулан, прислонилась к косяку и долго смотрела в сторону балки, где её ждал муж. Ждал и не дождался.

Положила Мотя сумку на порог, пошла ещё раз посмотреть на детей. А они, раскинув ручонки, безмятежно спали, не думая о том, что в этот момент решается их судьба. Женщина опять вышла на порог, долго-долго смотрела вдаль, мысленно прощаясь, может, навсегда со своим любимым. Закрыла дверь, медленно зашла в хату, не раздеваясь, легла между сыновей и, заглушая рыдания, чтобы не разбудить детей, пролежала до утра с открытыми глазами.

Наутро для неё началась другая жизнь. Позади был муж – главная опора, а впереди неизвестность и страх. Каждый день со своего двора она видела, как в Мещеряках полыхают хаты. А когда сошла на лугу вода и через речку Тихую, можно было по мосту переехать в их хутор, запылали хаты и в Тиховском.

Вскоре на подворье Моти появились красные конники, приказав мальчишкам бежать в левады и там спрятаться, сама она убежать не успела. Приезжие вели себя нагло и уверенно. Видимо, знали, что хозяин дома участник казачьего восстания. Поставили Мотю к стене, приготовились стрелять. Но с плачем прибежали сыновья, стали рядом с матерью, обхватив её за ноги. Видимо, дрогнула рука у палача, не стал стрелять. Тогда командир грубо заволок Мотю в сарай, надругался над беззащитной женщиной и сам запалил хату.

Вскочила обезумевшая Мотя в горящую хату, пытаясь хоть что-нибудь вынести. Но только и успела взять детскую одёжку да икону, в которой хранилась их семейная фотография, где она счастливая с мужем и старшим сынишкой. И начала она скитание по хуторским углам. Многие хуторяне в то время ушли в отступление, и пустых хат в хуторе было иного. Годы спустя она вспоминала: «Только одну хату окупирую, приведу в порядок, вернулись хозяева – уходи. Иду в другую». Потом брат помог ей купить в Мещеряках небольшую хатёнку, только без крыши. Он же помог и с крышей. Теперь жили они в своей хате. Мальчишки подрастали, трудились. Все трудности не перечесть.

Вступили в колхоз. Ванюшка старший уже работал вместе с матерью, младший Ванюшка учился в Мешковской семилетке. А в 1934 году на имя Моти из Венгрии пришло письмо. Почта и сельский совет были тогда в хуторе Мрыховском. И письмо, конечно, попало в сельсовет, где быстро прореагировали: Ванюшку исключили из школы, а у Моти забрали корову. Письмо было от её мужа Ивана, который после долгих скитаний осел в Венгрии.

Заголосила мать: «И сына жалко, и без коровы как прожить?»

В Мрыховский приехал директор Мешковской школы и на собрании долго и упорно доказывал, что по советским законам сын за отца не отвечает. И разрешили Ване посещать школу, а Мотю в наказание на неделю отправили в Мешковскую готовить обеды для учеников. Всю неделю катала она лапшу, сушила пышки на верёвках, резала и кормила детей вкусной лапшой, за что получила благодарность директора школы.

А когда вернулась домой, посетил её председатель колхоза Сергей Никифорович Грузинов, двадцатипятитысячник. «Ну, что, Гладкова, плачешь?» – спросил он Мотю. «Кричу, кричу день и ночь». «Пойди в Мещеряки на бригадный двор и выбери себе стельную тёлку» – разрешил он. Всё-таки мир не без добрых людей.

Мужу Мотя написала, чтобы он больше ей не слал письма. Получил он её письмо или нет, но от него больше не было вестей. Когда началась война, Мотя в душе таила надежду, что муж появится. Но нет, он больше не отзывался.

Она работала в колхозе, кормила фронт, молилась за сыновей, которые, слава богу, вернулись с войны домой. Но они уже жили своими семьями, Матрена держалась одна. А в 1947 году судьба неожиданно подарила ей внучку, которой было полтора года, и которая нуждалась в её уходе и заботе. Хоть и трудно жилось, Матрёна Дмитриевна не отказалась от Любы, приютила, согрела. И стали они жить вдвоём. Вот кому изливала свою душу бабушка. А Люба слушала рассказы о судьбе бабы Моти, запоминала, словно зная, что это ей когда-нибудь пригодится.

Так и жили эти две родные души. Бабушка работала в колхозе, внучка уже умела всё делать по хозяйству, училась, очень любила читать. Иногда читала или рассказывала что-либо из прочитанного бабушке. Однажды она прочитала вслух отрывок из романа «Тихий Дон» о том, как Григорий и Наталья пахали и ночевали в степи. Заголосила тут Матрёна Дмитриевна: «Да всё же это было так. Ведь мы с моим Ваней тоже ездили на Чир пахали и ночевали там. Утром Ваня рано встанет, укроет меня потеплее и скажет: «Поспи ещё, голубушка, а я пойду найду быков, запрягу и поработаю немного. А ты позорюй…»

А однажды пришла Люба из школы и сказала: «Баба, а почтальон ищет каких-то Мещеряковых, им письмо из Венгрии». «Да это ж, наверное, наш дед нас разыскивает», – вскрикнула Матрёна Дмитриевна и побежала на почту. Да, это было письмо от Ивана Алексеевича, которому хотелось хоть на склоне лет узнать что-нибудь о своей семье и, если можно, посетить её.

И тут уж за дело взялись сыновья. Знали они, что одна жительница хутора вышла замуж за офицера и уехала с ним на место его службы в Венгрию. Обратились к этому офицеру с просьбой найти их отца и написать всё о нём. Ответ пришёл быстро. Да, действительно Гладков Иван Алексеевич проживал по указанному адресу и очень хотел повидать свою семью.

Долго хлопотали сыновья с оформлением документов. И вот в начале 60-х годов Иван Алексеевич прибыл на свою родину. На встречу его собрались родственники, а он, волнуясь и часто вытирая слёзы, рассказывал, какие он перенёс мытарства.

Эмигрировал в Турцию, где голодал и кормил вшей, потом перебрался в Болгарию, где тоже пришёлся не ко двору, потом попал в Венгрию, где завёл семью. Жена его уже умерла, но есть две дочери. А Матрёне Дмитриевне сказал: «Я тебя, Мотюшка, тогда прождал почти до рассвета».

Когда повела она его посмотреть сад и огород, по дороге он неожиданно подхватил её на руки и перенёс через лужу. Затуманилось всё у нее в голове, перехватило дыхание: «Боже, это же его крепкие нежные руки! Нет, я их не забыла. Это по ним я тосковала, это их я вспоминала всю свою несчастную жизнь». Притих и Иван Алексеевич, видимо, такое же чувство испытывал и он. А потом, глядя на её натруженные руки, попросил: «Поехали, Мотя, со мной, хоть на старости лет поживёшь спокойно, отдохнёшь». И она согласилась. «Любушка, – говорила она внучке, – я поеду с дедом. Ты уже взрослая и твой Ваня Полянский из хорошей семьи. Выходи за него замуж, я вам хату отпишу».

За время своего пребывания в родных местах Иван Алексеевич не отходил от жены. Его всё радовало в ней. Особенно он восхищался хлебом, вспоминая, что такой же она пекла и в молодости. Вот она вынимает хлеб из печи, он помогает. Снял с лопаты буханку и спрашивает: «Бабка, куда положить бурсак?» А она в ответ: «Да положи на стол и накрой дежником». «Мотя, если бы ты знала, как мне надоели мадьярские кукурузные лепёшки!» – жаловался он жене.

Только видит Матрёна Дмитриевна: нет, не такой, не тот её муж, что-то есть в нём чужое. Прошло несколько дней после его приезда, он уже и кличку получил Венгер, а два туго набитых чемодана так и не раскрыл. Внуки (а их четверо) сидят, ждут, когда же дед одарит их чем-нибудь. Не вытерпела Матрёна Дмитриевна, спросила: «Что же у тебя там за сокровища?» А когда он раскрыл чемодан, ахнула. Разноцветные платки женские, детские кофты, юбки, платья. Но всё такое изношенное, многое в заплатах, а многое с дырками.

«Что же ты думаешь, что Советский Союз пальцы сосёт? Ты зачем привёз сюда эти гуни?» – возмутилась Матрёна Дмитриевна. «Да у нас говорят всякое. Вот мне люди и нанесли вещей», – оправдывался Иван Алексеевич. Как вспоминает внучка Люба, из всего этого тряпья она выбрала себе один пиджачок, хоть заплатанный и облезлый, но без дыр.

Месяц пробыл Венгер на своей родине, набрал со своего подворья камуков – голышей. Очень хотел посетить Тиховскую церковь (для чего привёз из Венгрии два костюма и туфли к ним), но её к тому времени уже не было. Уехал, надеясь на скорую встречу со своей Мотей, для чего просил сыновей помочь побыстрее оформить документы.

Два письма прислал Иван Алексеевич жене, где просил быстрее приезжать. И она радовалась, надеялась на скорую встречу. Но… не суждено. В третьем письме было известие о смерти мужа. И всё. Отцвела, поникла и засохла на какое-то время вдруг помолодевшая женщина. Горе свалило её, и у неё случился инсульт. И тут они с внучкой поменялись ролями.

Как когда-то больная, беспомощная внучка нуждалась в заботе и ласке, теперь во всём этом нуждалась бабушка.

За годы болезни бабушки Люба вышла замуж за Ваню Полянского, родила двух дочек, дом с мужем построили. Но огромной любовью и большой заботой Люба окружила самого родного ей человека бабушку. Умерла Матрёна Дмитриевна в 1980 году.

А я думаю, что господь дал ей возможность на том свете свидеться с любимым человеком, с которым была разлучена всю свою трудную жизнь.

Памятник «врагу народа»

В первой половине мая 1980 года среди жителей станиц Вешенскон и Базковской, а также окрестных хуторов распространился слух о том, что за одну ночь, тайно на крутом берегу правобережья дона, вблизи Зыковой левады хутора Калининский был поставлен памятник донскому и казаку Ермакову Харлампию Васильевичу – известному прототипу главного героя романа «Тихий Дон» М. А. Шолохова Григория Мелехова.

В те дни одни из казаков говорили, что этот памятник сделали уральские инженеры из булатной стали, привезли на Дон и ночью, чтобы никто не увидел, его поставили. Другие утверждали, что не может быть этого, чтобы за тысячи верст привезли сюда памятник двухметровой высоты. Не иначе как памятник сделали наши казаки в своих мастерских – говорили третьи. Но факт оставался фактом, памятник Харлампию Васильевичу Ермакову стоял. Однако простоял недолго, вскоре он был демонтирован и сдан на хранение в милицию.

А кто же на самом деле изготовил и поставил памятник? Это сделал рабочий Горьковского автозавода Иван Александрович Калеганов, по профессии шофер, сын крестьян-колхозников поселка Суходол Горьковской области, 1930 года рождения.

Калеганов высок ростом, атлетически сложен, спортсмен, любит музыку, играет на баяне. С ранней юности увлекся творчеством М.А. Шолохова. Прочитав однажды «Тихий Дон», он был очарован природой Верхнего Дона, его людьми. Но больше всего его увлекали прототипы романа, которые жили тут же, среди народа. Особенно он не переставал восхищаться казаком Харлампием Ермаковым – этим мужественным и храбрым человеком, в жизни которого переплелись запутанные и противоречивые проблемы казачества на Дону.

Двадцатишестилетним парнем Калеганов в 1956 году приезжает к нам на Дон, в Вешенскую. В поисках прототипов романа, ни разу не обратившись к Шолохову, побывал в домах многих жителей станиц и хуторов. В хуторе Калининский (прообраз хутора Татарский) он сошелся с местным казаком, страстным охотником и рыболовом, в прошлом батарейцем Филиппом Ивановичем Каргиным.

Каргин был близко знаком с М. А. Шолоховым, а с Харлампием Ермаковым дружил с молодости. Шолохов, приезжая на рыбалку, часто бывал в доме Каргина. Филипп Иванович рассказывал, что однажды видел уединенного Шолохова. Он сидел с трубкой в зубах на круче берега и долго задумчиво смотрел на восьмисаженный спуск к Дону, на извилистую россыпь ракушек и на перекипающее стремя Дона. Он что-то обдумывал. А Ф.И. Каргин, принимавший непосредственное участие в гражданской войне и Вешенском восстании, делил судьбу вместе с Харлампием Ермаковым, многое рассказал и Михаилу Александровичу о тех грозных событиях, которые происходили на Верхнем Дону.

В знак глубокого уважения к мужеству и храбрости Харлампия Ермакова, и чтобы память о нем осталась в сердцах народа навсегда, И. А. Калеганов приступил сооружению обелиска. Ему помогал в изготовлении фронтовик инженер Анатолий Михайлович Глухов, в прошлом кавалерист, волей судьбы в войну с полком попал в Вешенскую и отсюда пошел с бой с врагом. Памятник Калеганов делала долго, в нерабочее время и секретно – из нержавеющей стали, меди и мрамора. Это ромбовидный обелиск с мраморным основанием и окантовкой из нержавеющей стали, скрепленной эпоксидной смолой. Между скрещенными шашкой и пикой с лицевой стороны написаны слова:

«ЕРМАКОВ ХАРЛАМПИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

Прототипу главного героя «Тихого Дона» Лихому рубаке и отчаянно храброму человеку», 1891–1927 – гг.

И внизу, под местом для фотографии написано: «Вечная память».

На другой стороне изречение из «Тихого Дона» Шолохова:

«Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою пресную землю, донская, казачьей, нержавеющей кровью политая степь. Шолохов.»

Вес памятника с оградой и крепежным устройством 86 килограммов. Вез Калеганов памятник из Горького в специально сшитом чехле в купе поезда до Миллерова. От Миллерова до Зыковой левады хутора Калининский – на бортовой автомашине.

Когда спрашивали шофера, что за тяжелый груз везет в чехле, отвечал, мол, лодка с моторами, еду на рыбалку. До крутого берега Дона с помощью вшитых ремней нес на плечах. Опустил памятник на землю на том месте, где в 1926 году пропроизошла встреча Шолохова с Харлампием Ермаковым вблизи хутора Калининский недалеко от переправы через Дон.

Здесь, на этом месте, Ермаков рассказывал Шолохову о событиях гражданской войны 1919–20-х годов.

В тот вечер, с наступлением темноты Калеганов открыл котлован глубиной полтора метра, там же доспал ночь, а на рассвете следующего дня подчистил дно и мая 1980 года, в 75-летия Михаила Александровича, установил памятник. Когда на лодках стали на Дон съезжаться рыбаки, а пастухи выгнали коров на пастьбу, Калеганов пошел пешком в Базки, чтобы уехать в Горький. А Люди, увидев на солнце отблески нержавеющей стали, потянулись к памятнику, прочли надписи.

Через полтора года, желая узнать, стоит ли памятник он обратился с письмом к дочери Харлампия Ермакова Пелагее Харлампиевне (Полюшке) Шевченко – вешенской учительнице. Она сообщила, что памятник снят и по ходатайству Михаила Александровича Шолохова находится у нее в доме. И тогда Калеганов приехал в Вешенскую. Встретился с личным секретарем писателя Коньшиным Михаилом Власовичем и попросился на прием к Шолохову. А дальше М.В. Коньшин рассказывает:

«Когда я доложил Михаилу Александровичу о том, что из Горького приехал рабочий Калеганов, который установил памятник Харламлню Ермакову, и просится на прием, он рассмеялся и сказал: звони, мол, Михаил Власович, начальнику КГБ и скажи ему, что они полтора года ищут «злоумышленников» и никак не найдут, а мы вперед их нашли».

Прием Калеганова проходил в усадьбе Шолохова, за столиком на балконе дома во второй половине теплого августовского дня 1982 года. Мы сидели втроем, Михаил Александрович с теплотпой, какой-то мягкой доброжелательностью долго беседовал с ним:

– А что вас побулило, товарищ Калеганов, изготовить и поставить памятный знак Харлампию Ермакову? – спросил Шолохов.

– Моя глубокая любовь к донским казакам, мужество и храбрость Харлампия Ермакова – прототипа главного героя романа «Тихий Дон» – Григория Мелехова, – ответил Калеганов.

– Вам надо было бы получить разрешение в райисполкоме на установление памятного знака. Вы же знаете, что Ермаков был арестован, в 1927 году расстрелян и до сих пор не реабилитирован, – сказал Михаил Александревич. Шолохов встал со стула, подошел к Калеганову, подал руку и взволнованно сказал: – А вы, товарищ Калеганов, не бойтесь, вам ничего не будет.

Они тут же на память сфотографировались. Калеганов достал из кармана фотографию Харлампия Ермакова, подал ее Шолохову, и Михаил Александрович на обороте написал: «Калеганову. На память. М. Шолохов. 12.08.82.» При этом он сказал: «Да, Харлампия казаки уважали, уважали». И поднял вверх правую руку.

Через несколько лет, в 1989 году, Калеганов решился обратиться в КГБ с ходатайством о реабилитации Ермакова. Он взял заявление от дочери Харлампия Васильевича Ермакова – известной вешенской учительницы, награжденной орденом Ленина, приехал в Ростов, и 26 мая 1989 года встретился с сотрудниками облуправления КГБ. Рассказал, почему он, простой рабочий Горьковскогом автозавода, приехал с ходатайством о реабилитации Ермакова.

Удивительно ли, что к просьбе Калеганова отнеслись сперва с недоверием и сдержанностью. Тогда пришлось показать фотографии, на которых он был снят вместе с Шолоховым и его надпись на фотографии Ермакова. Вскоре Ермакова полностью реабилитировали. В справке председателя Ростовского областного суда А.Ф. Извариной № 44–У–48 от 30.08. 89 г. о реабилитации записано: «За отсутствием в деянии Ермакова Х.В. состава преступления».

Так закончилась эта история о восстановлении справедливости и увековечивании памяти одного из героев книг М. А. Шолохова.

А в первых числах октября, Калеганов снова приехал к нам в станицу Вешенскую. Он привез на имя Вешенского станичного казачьего круга и Государственного музея заповедника М.А. Шолохова заявление о восстановлении дома Х.В. Ермакова, что стоит в Базках, и просьбу вновь поставить ранее снятый памятник.

И. А. Калеганов

Президиум музея принял решение – реставрировать дом Харлампия Ермакова и рядом поставить памятник.

Теперь, в пору широчайшей гласности, которая охватила всю нашу общественную жизнь, когда сняты все препоны для творческого развития человека, думаю, вешенцы все сделают, чтобы украсить шолоховскую землю памятниками героям книг прославленного на весь мир писателя.

Знать родословную важно

Мне часто задают один и тот же вопрос: где я беру эти истории, о которых пишу. Ответ прост: у людей. Ведь у каждой семьи своя история, порой трагичная. Слушаешь такую историю и невольно проникаешься чувством сострадания к тем людям, которые оказались без вины виноватыми, которых лишили жизни в расцвете сил. И не написать об этом просто нельзя. Итак, еще одна невыдуманная история.

На сгибах стёртый жёлтый документ.
Жестокий приговор преступной тройки.
Однажды ночью схвачен был мой дед.
И приторочен был к тюремной койке.
Никто не знал, за что и почему.
В расцвете сил хозяин и работник.
Да, видно, дело было потому:
Однажды он не вышел на субботник…

Эти стихи принадлежат Николаю Вечёркину, известному поэту-песеннику из ст. Боковской. Он не знаком с атаманом х. Мрыховского Апришко Юрием Николаевичем, но в своих стихах, сам того не ведая, ёмко отобразил судьбу деда Юрия Николаевича, да, наверное, и не только его, а судьбу многих таких же бедолаг.

А Юрий Николаевич принёс в наш музей стёртые на сгибах, пожелтевшие от времени документы, подтверждающие арест, ссылку всей семьи его деда, Доманова Галактиона Пантелеевича. И поведал мне историю жизни своих дедов и тех страшных событий.

Доманов Галактион Пантелеевич родился в 1885 году х. Красный Яр в зажиточной, работящей семье, в которой кроме него было ещё три сына. А по тому времени это были добрые работники семье. В жёны он себе взял Агафью Григорьевну Рожкову из х. Мрыховского, семья которой была победнее, наверное, потому, что в ней было четыре дочери, которых надо было «справить» – каждой приготовить приданое. Дочку Алесю отдали замуж в свой хутор, Агафью и Анюту на Красный Яр. Потом главу семьи Григория Рожкова убили в лесу при невыясненных обстоятельствах, и осталась его жена Анна с дочкой Ульяной.

А Агафья с Галактионом зажили на славу. Детишки рождались один за другим, жили уже своим домом, имели большое хозяйство, сельхозинвентарь. Но, как говорится, не жди беды, она сама тебя найдёт. Начали умирать у них дети: то от тифа, то от глотошной. Одна дочка просто упала и, ударившись головой, умерла. Взяли супруги себе на воспитание сироту Антона. А тут и время неспокойное настало. Восстали казаки Верхнего Дона весной 1919 года, среди восставших был и Галактион. Агафья осталась с детьми дома, всего боялась, время для неё было непонятным. За что воюют, за что убивают казаки казаков? Одни уходили, другие приходили. Из х. Мрыховского получила Агафья страшную весть: красноармеец застрелил её мать и сестру. Пошла она пешком в родной хутор, но опоздала: сестра уже похоронила убиенных. Поплакала Агафья над их могилами и пошла домой, ведь там дети. А дома увидела страшную картину. Видимо, там недавно был бой. Во дворе лежали трупы красноармейцев, все базы были открыты, свиньи бродили по двору. Испугалась Агафья, вдруг свиньи начнут рвать трупы? А если вернутся красные, что будет с ней и с детьми? Перетащила она трупы в амбар, загнала свиней, а к вечеру в хутор вошли красные. К ней на постой пришли два красноармейца. Потребовали приготовить ужин. За ужином один из них спросил Агафью, откуда она родом, а, узнав, что из х. Мрыховского, начал бахвалиться: «Были мы недавно в этом хуторе. Зашли в один дом, а там две бабы: одна старая, другая молодая. Стали мы у них забирать зерно, а старуха кинулась отбирать, я её и застрелил. А молодая закричала и кинулась на меня с кулаками, я выстрелил в неё, упала она на землю, а сама ползёт, так я в нее двенадцать раз стрелял, пока она затихла. Вот бабы, живучи, как кошки». Самодовольно засмеялся палач, а Агафья стояла, окаменев, отвернулась, чтобы не выдать себя, в голове путались беспорядочные мысли: вот он – убийца моей матери и сестры, как ему отомстить, уснет, зарублю его топором. Вышла она в чулан, приготовила топор, прислонилась головой к холодной стене. И опять в голове сумятица: Господи, ведь убью, грех на душу возьму, а ведь меня тоже убьют, и детей моих тоже убьют, не пощадят же, конечно. Так долго стояла она в чулане, из хаты уже раздавался храп постояльцев, она все не решалась, что же делать… Потом спрятала топор, от греха подальше, и прошептала: «Господь их сам накажет».

А Галактион Пантелеевич после подавления восстания, вместе с другими казаками добравшись до Новороссийска, решил эмигрировать за границу. Было много там казаков с Верхнего Дона. Все пребывали в смятении, взвешивали «за» и «против». Многие погрузились на пароход, который не отходил несколько дней. За эти дни люди неоднократно меняли свое решение: сходили на берег, потом опять поднимались по трапу. И вот пароход начал отходить от берега, у многих текли слёзы по лицу.

Именно этому моменту посвятил свои стихи Н.Вечеркин:

Ваше благородие,
Зачем покинул Дон?
Ваше благородие,
Кому оставил Дом?
Не был ты предателем,
Не был палачом,
Ваше благородие,
Задумался о чём?
Аргамак твой верный
В золотой узде
Плыл за пенным следом
По морской воде…
Ты стоял и плакал,
Слёзы-соль текли,
В край чужой и дальний
Плыли корабли…

Среди покидавших Родину, был и Галактион Пантелеевич. Он с ужасом глядел на удаляющийся берег, слезы застилали его глаза. Оглянулся назад, у всех мокрые лица от слёз. Галактион Пантелеевич посмотрел ещё раз на берег и неожиданно для самого себя прыгнул за борт. Его примеру последовали еще несколько человек. Он был уверен, что до берега доплывёт, ведь вырос же на Дону! Доплыл. Даже папаху свою не потерял. Решил пробираться домой. Будь что будет. Добирался всеми правдами и неправдами, но добрался. А в «подарок» родным привез полную папаху вшей. Всё хозяйство было разграблено. Но он не пал духом. Слава Богу, удивительно, но пока всё обошлось, его не арестовали, и он с удвоенной энергией взялся за работу, начал восстанавливать разрушенное. Галактион Пантелеевич был большим трудягой, и уже к 1930 году его материальное положение окрепло. Он имел две пары быков, пару лошадей, 4 коровы, много овец, свиней, много домашней птицы. Купил конную косилку, молотилку. Приёмного сына Антона отдал в зятья в х. Подгорский. Из девяти собственных детей в живых к тому времени остались только двое: Иван 1922 года рождения и Акулина двумя годами младше. В том же 1930 году семья Домановых попала под раскулачивание и была выслана на спецпоселение в Пермскую область. Имущество, естественно, было конфисковано. Дом с надворными постройками снесли и перевезли в х. Калинов для постройки клуба. Семьи, раскулаченных казаков, привезли в тайгу, выгрузили из вагонов. Кругом лес, снег. Оцепенели люди, у многих на руках даже грудные дети. И тут послышалась песня, ее заиграл один из казаков. Заголосили женщины, им вторили дети, у мужчин потекли слезы по щекам. А люди сходились в одну кучку, утешали друг друга, собирались все вокруг играющего песню казака. Их объединила общая беда.

Ссыльных поместили на жильё в бараки и началась их жизнь под строгим надзором. Галактион Пантелееич работал на лесоповале, Агафью Григорьевну посылали и ветви обрубать, и снег чистить, и могилы копать (люди там умирали как мухи).

И вот читаю один из документов: «Доманов Галактион Пантелеевич 1885 г. р., глава семьи, чернорабочий. Умер 5 марта 1933 года». Умер в 48 лет. Родным хоронить не дали. И только спустя годы Агафье Григорьевне по секрету шепнули, что мужа её забили охранники до смерти, который, якобы, предотвращая побег, хотел совершить ссыльный. Слабо верится в такую версию. Бежать зимой, одному, будучи в тайге, куда? И на кого оставить семью?

В 1947 году приехали мать и дочь, оставшиеся в живых две родные души, на свое пепелище в х. Красный Яр. Приютить их там было некому. Пошли на родину Агафьи Григорьевны в х. Мрыховский, где у неё осталась одна сестра. Но той самой жилось трудно. Приёмный сын Антон погиб в войну. Но нашлись добрые люди: приютила пожилая, одинокая женщина, которую все в хуторе называли «баба Матяша». Помогали хуторяне, кто чем мог. В хуторе жил брат Галактиона Пантелеевича – Иван Пантелеевич, он тоже оказывал посильную помощь. К тому времени Агафье Григорьевне было уже 60 лет, здоровье подорвано, выхлопотала она пенсию за погибшего сына, на неё и жила. А дочка Акулина (на снимке) уехала на строительство Волго-Донского канала, где вскоре вышла замуж, а потом они мужем приехали в х. Мрыховский. Муж Акулины Апришко Николай Михайлович работал на строительстве Мещеряковской МТС плотником, потом механизатором. Собрали немного деньжат, купили себе хату. И опять не обошлось без добрых людей. Немного деньгами помог им старенький врач, живший в хуторе, к сожалению, никто уже не помнит его фамилию, но вот доброту его и отчество Пимонович запомнили. В семье Апришко один за другим родились два сына – Юрий и Сергей. Только начали понемногу обживатъся, как умер отец семейства – Николай Михайлович, не дожив до 40 лет. Но жизнь продолжалась. Теперь уже Агафья Григорьевна помогала растить детей дочке.

Умерла она в 1978 году.

Акулина Галактионовна

А Акулина Галактионовна всю жизнь в душе носила абиду за погубленную жизнь отца, за отнятое у нее и брата детство и юность, за муки матери. И когда выросли сыновья, она с их помощью решила попытаться восстановить доброе имя своей семьи. На многочисленные запросы и обращения в 1994 году они получили документы подтверждающие, что все четыре члена семьи Домановых реабилитированы из-за отсутствия состава преступления. Да они и сами знали, что не были ни в чем виноваты, что никакой документ о реабилитации, никакая денежная компенсация за конфискованное имущество не вернут жизнь человеческую, безвинно загубленную. Умерла Акулина Галактионовна в 1997 году. Остались её сыновья и внуки, которые знают и будут помнить о трагедии их семьи, о чём мне и рассказал Юрий Николаевич. Теперь я понимаю, почему он предложил оформить в местном музее уголок, посвящённый жертвам репрессии. Об этом должны знать наши потомки.

Семья Домановых

Заканчивая свой рассказ, хочу вернуться к его заголовку. Чтобы подтвердить важность его слов, приведу я еще одну историю. Участником восстания на Верхнем Дону в 1919 году был Чайкин Кузьма Ефимович 1878 года рождения из х. Чиганаки. В то время ему было 39 лет. Конечно, он имел семью. После подавления восстания эмигрировал за границу, жил в Болгарии, видимо, заимел и там семью. И теперь внуки из Болгарии ищут потомков из х. Чиганаки. Но увы! Чайкиных у нас в районе немало, многие из них родом из этого хутора, но никто ничего не знает о Кузьме Ефимовиче. Очень надеюсь, что, прочитав этот рассказ, кто-то откликнется.

Раздел 3
Вставай страна огромная

Никто не забыт, ничто не забыто..

Эти слова принадлежат русской поэтессе Ольге Берггольц. Они относятся к тем, кто отдал свою жизнь в годы Великой Отечественной войны: на полях сражения, в тылу врага, в блокадном Ленинграде… Очень хочется, чтобы было так всегда.

Но чем дальше уходят годы войны, тем более смутным становится о ней представление у ныне живущей молодежи. Если о подвиге, например, молодогвардейцев можно узнать из книг или из кинофильма, то о том, какие события происходили во время войны в нашей местности, мало кто знает. А ведь это история наших хуторов, станиц и всего района.

Пользуясь архивными данными, я хочу написать о действии во время войны на территории Мигулинского района партизанского отряда «Донской казак». Членами этого отряда были, в основном, местные жители. Они немало сделали для освобождения нашего края, для победы. Их незаслуженно забыли, и мне хочется, чтобы на страницах нашей газеты был бы продолжен разговор о них. Ведь живы еще родственники героев и, наверное, могли бы много рассказать.

Командиром партизанского отряда был Меркулов Дмитрий Константинович. Родился он в х. Красный Яр Мигулинского района в 1905 году. До войны работал председателем райисполкома. Когда фашисты захватили родной край, он возглавил партизанское движение.

Вот обращение Мигулинского РК ВКП(б) и райисполкома к трудящимся района:

«Казаки и казачки!

Подлые и вероломные враги – немецко-фашистские изверги временно захватили часть донских просторов, наш район. Они топчут и оскверняют нашу родную землю, землю наших отцов и дедов. Немцы забирают наше добро, грабят, насилуют, убивают. Зачем немцы пришли на Дон? Они пришли для того, чтобы искоренить нас – славян, казаков. Это неоднократно заявлял и этого не раз требовал зверь и людоед Гитлер. Немцы пришли на Дон за тем, чтобы ограбить нас и наш богатый край – забрать хлеб, скот, птицу, одежду и обувь, что они теперь и делают. Немцы пришли на Дон за тем, чтобы добыть себе рабов. Уже теперь в Германии, в страшной рабской неволе, томятся многие наши мужчины, женщины, девушки и подростки.

Немецкие захватчики – злейшие и заклятые наши враги. Казаки и казачки! Пробьет день, пробьёт час освобождения от фашистского ига. Приближается этот день и час. Скоро враг будет думать о том, как бы спасти свою шкуру, унести ноги с земли донских казаков. Враг не должен уйти, враг должен быть и будет уничтожен! Казаки и казачки! Будьте верными сынами и дочерями своей поруганной Родины! Оказывайте врагу всяческие сопротивления. Не давайте ему хлеб, мясо, молоко, одежду и обувь. Помогайте Красной Армии, партизанам. Сами уходите в партизанские отряды. Бейте немцев! Уничтожайте немецких ставленников, изменников Родины! Долой немецко-фашистскую сволочь с берегов Дона! Смерть фашистским оккупантам!»

Из доклада Мигупинского РК партии Ростовскому обкому ВКП(б) о деятельности партизанского отряда «Донской казак»:

«7–10 августа 1942 года по распоряжению командования дивизии отряд был оттянут в х. Бровский Верхнедонского района, где начал вести военную подготовку и подготовку к операции в тылу противника. 12 августа две группы по 3 человека был отправлены в тыл врага для диверсионной работы. Группе Меркупова Д.К., Тимченко А.В. и Щепкина В.А. было дано задание взорвать Мещеряковскую мельницу, а группе Гончарова Е К, Раклова Я.К. и Торопчина Т.В. Мешковскую мельницу.

21 августа возвратились Меркулов Д.К. и Гимченко А.В., пробывшие в тылу 9 дней. Они проникли в глубь оккупированной территории на расстояние 25 км, разведали силы противника и огневые средства. Эти данные были сообщены командованию роты, батальона, полка и дивизии.

25 августа вернулись Лагутин А.И., Колычев Н.Е. Орлов Д.И. Они проникли в глубь района на 20 км, распространили среди населения газету «Коммунист Дона», выяснили силы и огневые средства противника и обнаружили стык расположения его частей. Эти сведения были сообщены командованию.

14 сентября возвратился Щепкин В.А., пробыв в тылу врага 32 дня. Он проник в тыл врага на 60 км, и побывал в нескольких районах: Алексеево-Лозовском, Кашарском, Боковском, Базковском. Оценив силы врага, выяснив дислокацию и расположение огневых средств, разведчик установил связь с населением, изучил действия немцев, настроение людей. Все эти данные были сообщены командованию.

25 сентября в тыл противника была направлена группа в составе Борисенко А.Д., Орлова Д.И., Горбунова С.С. В их задачу входило нападение на малые группы противника, одиночных солдат, мотоциклистов, обозников, связь с местным населением и организация вывода бойцов из окружения, совершение диверсий, восстановление связи с группой Ковалева С.С., которая была оставлена в тылу врага со специальным заданием.

5 октября в тыл противника была направлена еще группа в составе Лагутина АИ., Колычева Н.Е. и Поташева А. Т., перед которыми стояла задача восстановления связей с коммунистами и с населением, настроенным патриотически. Кроме того, необходимо было распространить обращение РК ВКП(б) к казакам и казачкам разведать силы противника, совершить ряд нападений и диверсии в тылу врага.

После отправки групп оставшиеся товарищи должны были дежурить на берегу Дона, ожидая возвращения разведчиков, и обеспечивать их переправу через Дон.

18 октября возвратились Лагутин А.И., Кольчев Н.Е. и Поташев А.Т. Они прошли в тыл врага на 40 км, достигнув х. Павловского. С помощью населения была проведена разведка сил противника, распространены листовки. На обратном пути партизаны порезали 8 телефонных проводов и забросали гранатами группу немцев.

Группа, в которой были Раклов, Торопчин, с задания не вернулась. Раклов и Гончаров были повешены немцами.

Группа Борисенко, Орлов, Горбунов также не вернулись.

С 14 по 21 августа 1942 года член отряда Тепицын Д.П. вывел через Дон из окружения 900 бойцов и командиров РККА. Телицын, знающий местность, помог штабам 277, 9 и 133-й дивизий и отдельным группам достичь берега Дона и форсировать его. При отсутствии переправы через Дон Телицын предложил командиру дивизии полковнику Чернову использовать камеры автомашин. Предложение было принято и удачно использовано. Вместе с Теплицыным помощь частям оказал сын агронома Мешковской МТС подросток Цыбенко Владимир, который вел разведку сил противника.

Всего с помощью населения отряд за 3 месяца и 10 дней вывел из окружения 1087 бойцов и командиров РККА.

Кроме указанной боевой работы отряд неоднократно давал сведения о силах противника в хуторах Мигулинского района, точно определял и указывал расположение пулеметных, минометных и артиллерийских точек немцев как по фронту, так и в глубине тыла».

Катя Мирошникова

Исключительную смелость и мужество проявила партизанка Катя Мирошникова, работавшая до войны заведующей отделом Мигулинского РК ВЛКСМ. Она несколько раз пробиралась через линию фронта и выполняла важные задания партизанского отряда. Немецкие ищейки выследили разведчицу и подвергли ее истязаниям. Катя погибла, никого не выдав врагу.

Вот текст присяги, которую приняла партизанка Екатерина Мирошникова в июне 1942 г:

«Я, красный партизан, даю партизанскую клятву перед Родиной, своими боевыми товарищами, что буду смела, дисциплинированна, решительна и беспощадна к врагам. Я клянусь, что никогда не выдам своего отряда, своих командиров, комиссаров и товарищей-партизан, всегда буду хранить партизанскую тайну, если бы это даже стоило мне жизни.

Я буду до конца жизни верна своей Родине, партии. Если, я нарушу эту священную партизанскую клятву, то пусть меня постигнет суровая партизанская кара».

Катя погибла, выполняя очередное задание. 29 мая 1943 года секретарю ЦК ВЛКСМ был направлен доклад «О подвиге комсомолки Кати Мирошниковой». Его завершают слова: «11 мая мы похоронили Мирошникову на братском кладбище в станице Мигулинской. Катя – это наша Зоя Космодемьянская. Очень хотелось бы, чтобы молодежь Дона, казачья молодежь узнала бы о своей землячке, молодой казачке-комсомолке, отдавшей свою жизнь за Родину, и боролась врагом так, как боролась и ненавидела его Катя Мирошникова.

В хуторе Бирюковском были расстреляны партизаны Ковалев С.С. и Орлов Д.И.

Многие жители рассказывали о партизане Щепкине В.А. Он неожиданно мог появиться среди стада коров вроде пастуха, или же смешаться в поле с работающими колхозниками. Исчезал он так же внезапно. Возможно, живы дочери и внуки отважного партизана. Хотелось бы, чтобы они откликнулись.

Командир отряда Меркулов Д.К. остался в живых. После войны он работал председателем райисполкома в Мигулинской. Потом был направлен в Белую Калитву, где работал директором горбыткомбината. Умер в 1978 году и похоронен на кладбище в Белой Калитве.

Меркулов Дмитрий Константинович

Мы не вправе забывать тех, кто защищал нашу Родину, кто отдал все силы и саму жизнь за свободу донского края. Пусть снова «Никто не забыт, ничто на забыто» звучат в сердце каждого из нас, живущих ныне.

Паша-санитарочка

На фронт Прасковья Алистарховна Мещерякова мобилизована в самом начале войны из г. Каменск. Она приехала незадолго до войны из х. Мещеряковский.

Служить попала в санчасть. И хотя медицинского образования не было, быстро научилась перевязывать раненых. Но часто ей приходилось вытаскивать раненых бойцов с поля боя, они ласково ее называли Паша-санитарочка.

Так и шли ее фронтовые будни до мая 1944 года. А направили Пашу работать санитаркой в один из санаториев освобожденной Одессы.

Здесь ей предложили пройти медкомиссию. Причем досмотр был очень тщательным, можно сказать, от головы до пяток, и, по словам самой Паши, чтобы и прыща ни одного на теле не было. При этом комиссию интересовала и внешность, и характер. Как оказалось, отбирали персонал для командующего 3-м Украинским фронтом Толбухина Федора Ивановича.

Паша была молода, хороша собой, вежлива. В общем прошла отбор и очень понравилась жене командующего, которая по положению была вместе с мужем.

На новом месте Пашу все уважали, называли «Казачка»: чем она очень гордилась.

Войска под командованием Ф.И.Толбухина освободили Рунынию, Болгарию, Югославию, Венгрию, Австрию. Была в этих странах и Прасковья Алистарховна. А в 1945 году чета Толбухиных взяла ее с собой в Москву на парад, посвященный Дню Победы. Сам Федор Иванович на трибуне Мавзолея вместе со Сталиным, а жена его и Паша смотрели парад из машины.

Неизвестно, как бы сложилась дальше жизнь Прасковьи Алистарховны, если бы не ее сердоболие. У командущим фронтом было много генералов-заместителей, были приемы, банкеты. Паша видела, чем питаются высшие. Но упаси Боже (был такой приказ!) отдать остатки стола кому-нибудь. Только в помойную яму.

Однако Паша нередко собирала остатки еды и отдавала солдатам, охраняющим штаб. Кто-то выдал ее. Посадили, чуть ли не врагом народа представили ее, до суда дело не дошло. Жена Толбухина уговорила не судить Пашу. Ее отпустили, и уехала она без документов, подтверждающих участие в боях.

Приехала Прасковья Алистарховна домой в х. Мещеряковский. Стала работать в колхозе.

Ее иногда приглашали в школу для беседы с учениками, на День Победы она стояла вместе со всеми участниками Великой Отечественной воины, но, когда стали получать удостоверения ветеранов, когда появились льготы для фронтовиков, у Прасковьи Алистарховны не оказалось никаких документов.

И поползли черной змейкой по хутору сплетни страшнее другой. Что только ей ни вменяли: дескать, не была она участником войны, а, может, и сотрудничала с немцами. И что самое удивительное: изощрялись в домыслах и бывшие ветераны войны.

Как говорится, злые языки страшнее пистолета: постарела за это время Прасковья Алистарховна. А сколько слез она пролила? Доказать что-либо сплетникам она была бессильна.

И тут случайно Прасковья Алистарховна по телевизору увидела выступающего генерала. Присмотревшись хорошенько, она узнала в нем одного из заместителей Ф.И. Толбухина. Да ведь у нее даже есть фотографии. Быстро нашла она свой домашний архив, ту самую фотографию, на которой она, Прасковья Алистарховна, стоит с четырьмя офицерами.

Были в хуторе люди, которые верили Паше-санитарочке и помогли составить письмо, обрисовав сложившуюся ситуацию и высказав просьбу подтвердить участие Прасковьи Мещеряковой в Великой Отечественной войне. Вместе с письмом отослали фотографию.

И ответ пришел быстро. Пришло письмо и в военкомат, куда выслали документы, подтверждающие участие Прасковьи Алистарховны в Великой Отечестванной войне с самого ее начала и до конца.

Приезжал к Мещеряковой домой представитель военкомата, извинился, привез документы и удостоверение ветерана войны. Жаль, что не осталась в памяти фамилия того генерала.

Прасковьи Алистарховны нет теперь в живых. Но я ведь хорошо помню, мы часто с ней общались, много раз она была в школе на классных часах, рассказывала детям о войне.

Вспоминая ее рассказы, я еще раз хочу назвать ее сердобольной, о каждом раненом солдате она рассказывала со слезами: «Принесешь еду солдатику, а у него ручушек нет. Кормишь его и вытираешь слезы. Начнашь переворачивать на другой бок, а он лежит коротенький, а ножек-то у него нет. Тащишь раненного из Днепра, а он захлебывается, вода кругом красна от крови. Уговариваешь его: «Потерпи, милый, сейчас помогу». А у самой руки-ноги свело от холода, но вида не подаешь».

Таких женщин на войне было много. Они выполняли важную работу: спасали солдат и этим самым внесли большой вклад в успех Победы. За мужество, за сердоболие, за терпение и за тяжкие страдания низкий поклон милым санитарочкам.

Но баранку не бросил шофер

Фронтовым шофером был с начала и до конца войны наш земляк Никифор Петрович Кузнецов.

Каким он был шофером видно по его боевым наградам. Три ордена Красной Звезды, я думаю, просто так не получишь.

Вот один из эпизодов фронтовой жизни Никифора Петровича. Он возил боевые снаряды. Идет бой. Фашистские танки наступают, еще чуть-чуть, и они сомнут наши пушки, которые уже нечем заряжать, кончились снаряды. Несколько машин со снарядами не смогли прорваться, сгорели. А Никифор Петрович проскочил, прорвался, и, рискуя своей жизнью, спас жизни многих солдат, которые, зарядив пушки, смогли отбить атаку немцев. Вот есть уже один орден Красной Звезды. Потом в подобных ситуациях первым посылали Никифора Петровича. И он никогда не подводил, проявляя мужество и геройство.

Эх, путь-дорожка фронтовая
Не страшна нам бомбёжка любая,
А помирать нам рановато
Есть у нас еще дома дела.

Эти слова песни фронтового шофера в прямом смысле относятся к нашему земляку.

Он остался жив. Вернулся в родной хутор. До самого выхода на пенсию работал в совхозе комбаймером. А его верным помощником-штурвальным была его жена – Ольга Ивановна. Долгие годы в Мигулинской МТС они занимали первое место по намолоту зерна. Их комбайн никогда не простаивал. Они его сами ремонтировали. Могли надолго задержаться на работе, используя свое личное время, но простоев никогда не было. За долголетний добросовестный труд Никифор Петрович был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Супруги Кузнецовы воспитали четверых детей.

Никифор Петрович был очень скромен. Пиджак со своими боевыми наградами надевал только в День Победы. Юбилейные медали совсем не носил.

Никифора Петровича уже нет в живых, и о его заслугах теперь знают немногие. Хочется, чтобы хуторяне помянули его добрым словом.

Кто жив, а кто убит

На этой фотографии запечатлены люди, ещё ничего не знающие о том, какая страшная беда обрушится на их головы, на нашу страну всего через несколько дней. Снимок сделан в мае 1941 года.

Казаки хуторов Бирюковского, Батальщиковского, Мрыховского, Мещеряковского, Громчанского, Тиховского сфотографированы на военных сборах на тиховском лугу. Имена некоторых из них установлены. Вот они: Дрямов Василий Илларионович, Мещеряков Пётр Матвеевич, Мрыхин Павел Моисеевич, Поздняков Андрей Васильевич, Асташов Иван Михайлович, Фомичёв Иван Иванович, Елисеев Иван Михайлович, Макушкин Семён Севастьянович, Осечкин Алексей Ильич, Симонихин Егор Абрамович, Комаров Георгий Васильевич, Буханцов Василий Семёнович, Лагутин Филипп, Беляев Василий, Зимин Филипп, Фомичёв Василий Максимович, Липодаев Василий.

Хотелось бы восстановить имена остальных и узнать их дальнейшую судьбу. Надеюсь, что люди узнают своих близких и откликнутся.

Тот самый длинный день в году

Всё складывалось можно сказать отлично. После окончания средней школы паренёк из х. Мрыховского Григорий Фолимонов поступил в Саратовскую ветшколу, после окончания которой, некоторое время работал ветврачом. Весной 1941 года он получил направление на учёбу в Тимирязевскую академию, куда с радостью собирался ехать. Но не довелось. Всё рухнуло в одночасье. Все эти планы остались где-то в стороне, впереди одно страшное слово «война»!

Они накинулись, неистовы,
Могильным холодом грозя,
Но есть такое слово «выстоять»,
Когда и выстоять нельзя.

Так восемнадцатилетний Григорий попал на фронт. Погиб в 20 лет. У его брата Виктора Яковлевича Фолимонова хранятся два письма с фронта, похоронка на него, а ещё детская память цепко сохранила встречу с братом, который после тяжёлого ранения долечиваться приезжал домой. Оба письма датированы декабрём 1943 года. Хоть и молодой был паренёк, но в письмах видна забота о родных, которых он просит жить вместе, поддерживать друг друга и, зная, что нечем платить налог, выслал им 300 рублей. Переживает, что долго не получал известий из дома. О себе скромно: «Жив, здоров». Но в одном письме с родными делится своей радостью: «Дорогое семейство, вот теперь я вам могу написать кое о чём. Вчера, т. е. 12 декабря в 12 часов ночи меня за проявление отваги и стойкости в борьбе с немецкими захватчиками правительство наградило медалью «За отвагу», а также, сестрица Таня, прошу вас беспрестанно помогать фронту своим трудом в тылу».

Слова обращения Григория к сестре Тане говорят о многом: в них боль за разрушенный отчий дом, за свою страну и вера в победу. И хотя его самого на каждом шагу подстерегала смерть, он не просит помощи для себя, а просит помочь освободить свою Отчизну от нашествия фашистских орд. Да, дорогой ценой досталась нам Победа над фашизмом.

Мальчишки семнадцати лет

Собраны фотографии участников Великой Отечественной войны нашего поселения. Особый интерес для меня представляют фотографии безусых мальчишек. О них и хочу рассказать.

Когда в декабре 1942 года был освобождён наш район, вместе с частями Советской Армии ушли на фронт многие хуторяне. Среди них были Фомичёв Василий Максимович, Фролов Пётр Фёдорович, Поздняков Николай Константинович. Необученные они сразу попали в бой и, конечно, многие из них погибли. Есть в городе Новомосковске Днепропетровской области братская могила, где похоронены казаки-мигулинцы.

Засидкевич Н.И.

А 13 мая 1943 года мальчишки 1926 года рождения были призваны в ряды Советской Армии. Это Морозов Василий, Зеленьков Николай, Кравцов Василий, Засидкевич Николай, Реутин Василий из Мещеряков, Ковалёв Пётр из Тиховского, Скилков Василий из Бирюков. Много ребят из соседних хуторов и станиц. Многим из них тогда не исполнилось ещё и 17 лет.

Но им повезло. Это было время, когда врага погнали с нашей земли, был освобождён Сталинград. И мальчишек сразу не бросили в бой, а отправили на учёбу в г. Казань, где они оставались до апреля 1944 года. Может быть, эти наши земляки потому и остались живы. Из них был создан зенитно-артиллерийский полк, который принял своё боевое крещение при освобождении г. Коростень, что на Житомирщине. В задачу полка входило прикрытие с воздуха важных объектов, железнодорожных узлов, мостов, переправ через реки и т. д. Враг огрызался, старался вернуть освобождённые города. Вражеские самолёты часто бомбили важные объекты. Бомбили днём и ночью. И вот эти мальчики не бежали в укрытие, а старались уничтожить как можно больше самолётов. Они честно выполняли свою работу, хотя было очень страшно. Связистом был Морозов Василий, шофёром – Зеленьков Николай, наводчиком орудия – Засидкевич Николай.

Ковалев П.С.

Потом их полк освобождал Польшу, где и встретил радостную весть о победе. По-разному сложились судьбы этих ребят. На долгие годы связали свою жизнь с армией Кравцов Василий и Скилков Василий. Все остальные ребята, хотя и в разное время, вернулись домой, где достойно прожили свои жизни. Николай Иванович Засидкевич бережно хранил фотографию молодой девушки – своего командира взвода Надежды Максимовны Ананьиной.

Помнит и стихи, ей посвящённые:

И, видно, была в тебе грозная сила,
Когда, высоко поднимая ладонь,
Ты девичьим голосом произносила
Мужское короткое слово: «Огонь!»

Я написала о судьбе лишь нескольких солдат. А сколько их было по всей стране! Сколько таких ребят погибло, не успев познать жизнь.

Скилков В.М.

Мы должны всегда помнить, как наказ, стихи Р. Рождественского: «Детям своим расскажите о них, чтоб запомнили! Детям детей расскажите о них, чтобы тоже запомнили!»

Их обвенчала война

«Когда я родилась, моих бабушки и дедушки уже не было в живых, но мне о них много рассказывали мама, тетя, старшие сестры и братья. От них я узнала, что дедушка и бабушка познакомились на фронте. Полюбили друг друга, после войны привез бравый казак в свой родной хутор молоденькую жену. Они оба прошли дорогами войны. Каждый своей. И мне очень хочется, чтобы в день 60-летия Великой Победы люди вспомнили о них.

Мой дедушка Петр Лукич Буханцов призвался в армию в самом начале войны. Его боевой путь начался от Москвы, а завершился 9 мая 1945 года в прибалтийском городке Либава. Вместе со своими фронтовыми товарищами он участвовал в освобождении десятков городов. Был дважды ранен в боях, но после лечения в госпитале вновь возвращался в строй.

Офицер Красной Армии, командир взвода, коммунист, отличный лыжник, отважный воин – все это о моем дедушке. В нашем семейном архиве хранятся его военные награды медаль «За отвагу», медаль «За победу над Германией», а рядышком с ними награды за добросовестный труд. После войны дедушка долгие годы работал председателем колхоза в хуторе Мрыховском, потом заведовал отделом кадров в совхозе «Мещеряковский». Вместе с бабушкой они вырастили четверых детей, а вот внуков всех им увидеть не довелось.

Бабушку мою звали Александра Ивановна. Она тоже прошла через войну. В 1943 году ее мобилизовали и направили в Тулу для работы в госпитале. Хотя она и работала медсестрой, но все равно поначалу было жутко: кровь лилась рекой. Госпиталь располагался вблизи передовой, и раненые с поля боя сразу же попадали туда. Медики и санитары сутками не спали, делая все возможное для спасения людей. Госпиталь, где работала бабушка, звался фронтовым, поэтому и перемещался вслед за продвижением фронта. Так вместе с фронтовыми частям госпиталь дошел до литовского города Каунас. Здесь в Каунасе, и застала мою бабушку весть о победе. Отсюда она была демобилизована и вместе со своим любимым приехала на Дон».

Как мы ждали папу

22 июня – «тот самый длинный день в году», изменивший жизнь миллионов людей и ставший скорбной датой. Он разделил жизнь на «до» и «после». До – у людей было всё: кров, семья, работа. А после – огромные потери, главная из которых – миллионы уничтоженных человеческих жизней. Такой страшной ценой досталась нам победа.

Сегодня уже ушли из жизни почти все, кто добывал эту победу. Кромешным адом, назвал битву под Сталинградом один из её участников на встрече с детьми в школе: «За всю зиму 1942–43 годов мы ни разу не были в тёплой хате».

Уходят из жизни труженики тыла, на которых тогда сразу навалилось всё: тяжкий труд, забота о детях, похоронки, недоедание, ведь всё отдавали «для фронта, для победы». Я очень хорошо помню жизнь женщин хутора Бирюковского, я видела их нужду и то, как они бились, словно рыба об лёд.

Но есть ещё одна категория людей, переживших войну – дети тех самых воинов и тружениц тыла. Это они, уже подросшие, восстанавливали разрушенное хозяйство. Воспитанников Алексеевского детского дома после семилетки определяли в ФЗО (фабрично-заводское обучение), ремесленные училища, где они получали рабочие профессии и начинали трудиться. В сельской местности подростки работали наравне со взрослыми. Вот эти дети запомнили всё, что пережили. Ведь детская память крепка. Время из их памяти ничего не стёрло. Примером тому мой небольшой рассказ.

С этой скромнейшей женщиной (поэтому не буду писать её фамилию) мы знакомы с детства. Учились в одной школе, потом были коллегами по работе. И хотя мы обе давно на пенсии, живём в разных поселениях, у нас очень много общих интересов, общих тем для разговоров. Мы общаемся по телефону. Эти разговоры – воспоминания о прошлом, о войне, об истории. Моя собеседница немного помнит время оккупации, немцев, местных полицаев. Она знает всё о своём поселении. Знает всех вдов войны, всех сирот-детей войны, знает судьбу каждой семьи. У неё, как и у меня, тоже погиб отец, и их с сестрёнкой воспитывала мама-колхозница. Было трудно, но обе сестры получили высшее образование. О своих личных бедах мы с ней не говорили. Но в одном из последних телефонных разговоров мы коснулись проекта «Дорога памяти», куда отослали фотографии своих отцов. И тут моя собеседница заговорила. Причём говорила так, как будто рассказывала о вчерашнем событии: «Как мы ждали своего папу! Он ушёл на фронт в первые дни войны. Писем и известий о нём мы не получали. Но мы не теряли надежду, верили, что он вернётся. И когда кончилась война, надежда наша усилилась. Каждый вечер мы с сестрёнкой садились у окна, из которого был виден мост и дорога. Оттуда иногда приезжали машины из Миллерова. Света тогда не было, керосина тоже. Мы сидели в темноте, не моргая, смотрели в окно. Иногда сидели долго. Но вдруг вдалеке загорелись два слабых огонька фар от машины. Постепенно свет усиливался, становился ярче. Вот машина подъезжает к мосту, переезжает его. Мы её уже не видим. Считаем минуты. Вот теперь она остановилась у столовой, папа слез из машины и идёт домой мимо клуба, вот повернул за угол дома на нашу улицу, идёт мимо школы. Мы уже отвернулись от окна, всё внимание и слух на дверь. Вот папа открывает калитку, сейчас постучит в дверь… Замерли, затаили дыхание, но… Кругом тишина. Спать ложились с надеждой, что повезёт завтра.

И так продолжалось долго. Те, кому суждено было вернуться, вернулись, а мы только в 1948 году получили извещение, что наш папа пропал без вести».

Думаю, эта печальная история не может оставить равнодушным ни одного человека. Это печаль не только моей героини, но печаль миллионов детей военного времени, потерявших своих родителей.

Помогла смекалка

В декабре наш хутор и весь район отмечают очень важную дату – день освобождения от фашистов. Произошло эго событие в 1942 году в православные праздники Саввы, Варвары, Николая. Помню, как наша бабушка всегда говорила: «Ну, нынешний день наши входили в хутор».

О днях оккупации, о наступлении наших войск газета писала, печатала воспоминания очевидцев. Но память людей, переживших эти события, хранит многое о том трагическом времени. Я расскажу об одном эпизоде тех дней.

О том, что наступление советских войск будет проходить в районе хуторов Мещеряковского и Тиховского, предполагали и русские, и немцы. Потому что от Мещеряков до хутора Варваринского идёт низменная лощина, тогда как от Мещеряков в сторону станицы Мигулинской крутояр. Конечно же, наступать по лощине удобнее.

Немцы усиленно готовились к схватке, каждый день гоняли местное население расчищать снег и копать окопы, готовились к бою и наши. С помощью партизан из партизанского отряда «Донской казак» были получены сведения о координатах 17 огневых точек противника, которые были успешно ликвидированы. Большую роль в добыче этих сведений сыграла партизанка Катя Мирошникова, которую не вспомнить в эти дни было бы большим грехом.

Но вот осталась ещё одна точка противника, которая не давала советским войскам двигаться дальше из Мещеряков в направлении Мрыховского и Коноваловского. От её огня полегло много наших солдат.

Местные жители, как могли, помогали нашим. Чтобы обнаружить вражеское смертоносное орудие, житель хутора Мещеряковского Константин Степанович Меркулов предложил из камыша сделать манекен, одеть его в военную форму, укрепить на санках с впряжённой в них белой собакой и отправить в сторону противника. Навесили на грудь изготовленного «воина» автомат, и он героически в одиночку «пошёл» в атаку. Собака бежит по дороге мимо кладбища на снегу её не видно. По солдату палят и палят, а он всё не падает. Так засекли и подавили эту злополучную огневую точку, которая находилась на Сосовой горе.

Николай Иванович Засидкевич, бывший в ту пору подростком, которого немцы тогда тоже гоняли рыть окопы, так вспоминает: «Мы жили в войну за кладбищем на рубеже. И я видел, как на Сосовой горе взяли тогда живыми четырех фрицев. Особенно мне запомнился один здоровый и рыжий верзила. Их потом расстреляли».

А Константин Степанович Меркулов, подсказавший идею с солдатом-манекеном, рад был, что хоть чем-то помог советским воинам. Ведь ему самому воевать не довелось. Он был инвалидом без обеих ног.

Я Родиной не торгую!

«Один раз не сумеешь побороть себя – потом всегда будешь казниться. Нет большей победы, чем победа над собой», – так говорил своей старшей дочери Елене – студентке Военной инженерной академии, иногда сетовавшей на трудности в учёбе, Дмитрий Михайлович Карбышев. И дочь снова склонялась над книгой. Потом Елена переехала в Ленинград. Теперь каждый рабочий день Дмитрия Михайловича завершался одним – письмом к дочери: «Крепись, мужайся, а главное – никогда ничего не бойся и не волнуйся. Вот тебе мой завет…» Это было написано 23 января 1941 года. Только 22 июня 1941 года письма от него не было. Отец, командированный в Западный военный округ, остался в сражающейся армии.

В августе 1941 года Д.М. Карбышев, деятель советского военно-инженерного искусства, генерал-лейтенант инженерных войск, профессор, доктор военных наук, пытаясь выйти из окружения, был тяжело контужен и попал в плен. Гитлеровцы хотели заставить его изменить Родине, привлечь к сотрудничеству с ними. «Я Родиной не торгую!» – ответил генерал. Признавая его моральное превосходство, эсэсовцы доносили начальству: «Этот кадровый офицер старой русской армии, человек, которому перевалило за шестьдесят лет, оказался фанатически преданным идее верности воинскому долгу и патриотизму… Карбышева можно считать безнадёжным в смысле использования его у нас в качестве специалиста военно-инженерного дела». Вот тут гитлеровцы и обрушили на Карбышева все ужасы бесчеловечного тюремно-лагерного режима. Он прошёл через все круги фашистского ада. Три с половиной года он провёл в лагерях смерти. Но всегда поведение Дмитрия Михайловича было примером мужества и стойкости.

В феврале 1945 года его перевезли в лагерь смерти Маутхаузен. Многое видел этот лагерь, но такое впервые. Раздетых догола пленных стали на морозе обливать ледяной водой. Люди услышали слабые, но твёрдые слова генерала Карбышева: «Бодрей, товарищи! Думайте о Родине, и мужество вас не покинет!»

Так зверски был замучен фашистами мужественный, стойкий патриот своей Родины. Было это 18 февраля 1945 года. Хочется, чтобы о нём знали и помнили. Ко всему этому хочу добавить, что уже в самом конце войны семья Карбышева получила письмо. Конверт был написан незнакомой рукой, но на листке из конверта родным чётким почерком был написан их адрес. Дмитрий Михайлович оставил его белорусскому учителю, в дом которого он заходил в июле 1941 года, пытаясь выйти из окружения. Это было последнее обращение Карбышева к семье.

Не все еще написаны страницы

День победы. Для меня это светлый праздник. И хотя с той радостной даты прошло много лет, память людская жива, боль утраты усиливается с годами, гордость за мужество, героизм, подвиг самопожертвования наших дедов, отцов будут навеки в сердцах наших потомков.

Сколько книг написано о войне, какие прекрасные фильмы сняты. А стихи о героизме советских солдат читаешь – и слёзы душат. И, кажется, мы всё уже знаем о войне. Но нет, не всё.

Об этой женщине я писала много раз. И хотя её уже нет в живых её помнят в хуторе и чтят память о ней.

Чем же знаменита Анастасия Никаноровна Кузнецова? Она своим трудом кормила фронт. Весной 1943 года села за руль трактора и проработала долгие годы. Все военные испытания и трудности мирной жизни помогал пережить её весёлый, добрый нрав, оптимизм. Гармонистка-самоучка она сочиняла и исполняла задорные частушки. Первые были о войне и победе:

Когда немцы отступили,
Их угнали далеко.
Хутор наш освободили,
И дышать стало легко.
Вот и кончилась война,
Пойдут солдаты ротами.
Я Серёжу дорогого
Встречу за воротами.

Часто Никаноровна сочиняла частушки на злобу дня. Когда при Хрущёве начали сеять кукурузу квадратно-гнездовым способом, появилась частушка:

Я б Хрущёва полюбила,
Вышла б замуж за него,
Да боюсь, что кукуруза
Всех главнее для него.

Не осталась в стороне Никаноровна и от темы самогоноварения, когда этот народный промысел процветал в стране:

Научила перестройка
Самогоночку варить.
Восемь литров из полпуда,
Вся до капельки горит!
Ох, проклятый самогон,
Его гонит весь район
и райком, райисполком
И милиция тайком.

Никаноровна была любимицей публики и пела до конца жизни. Особенно волнительными были её выступления на концертах 9 мая. Пожилые люди слушали её со слезами на газах.

Однажды в музей Донского казачества Мещеряковского поселения приезжали студенты МГУ, интересовавшиеся фольклором. Я организовала им встречу с Анастасией Никаноровной. Студенты были в восторге от её игры на гармошке и от содержания частушек.

Тяжёлый труд на тракторе подорвал здоровье Никаноровны. Однажды, когда она уже тяжело болела, мы с её подругой детства Валентиной Ивановной Засидкевич навестили больную. Она была нам рада и, словно предчувствуя близкую кончину, вспоминала свою жизнь. Особенно военные годы. Вспомнила она и солдатиков, которых в далёком 1941 году вывела к Дону, чем спасла им жизнь. Она вспоминала те события эмоционально, словно это происходило вчера. Вот что поведала Никаноровна.

Шёл 1942 год. Лето, июль, воскресенье. Жара. Обычно в такое время подростки бегали к Дону. Бывали среди них и сёстры Позднышёвы – Настя и Полина. Но в тот день мать Анна Тимофеевна запретила им высовывать нос даже на улицу. Через два двора от них гуляли немцы. Несколько дней назад у Дона был сброшен немецкий десант, чтобы перекрыть путь к отступлению солдатам Красной Армии. Немцы заняли хутор Мещеряковский частично. То в одном кутке, то в другом слышался визг поросят, крик гусей, плач женщин. Часть немцев, дежурила в лесу у Дона, поджидала отступавших. Другая часть хозяйничала в хуторе. Вот и у соседей Позднышёвых немцы горланили вторые сутки.

Пятнадцатилетняя Настя и её младшая сестра Полинка вышли во двор, который был огорожен каменной стеной. Вдоль забора рос густой вишенник. Поспевали вишни. Настя и Полина решили полакомиться ягодами. С улицы девчонок не было видно. Переговаривались шёпотом. Им хорошо были слышны вопли немцев, игра на губной гармошке и пение:

– Волга, Волга, мутер Волга, Волга, руссишь флюс.

– Слышишь, Полинка, Волгу им подавай, – говорила Настя сестре.

– Гады, до Дона добрались. Папку нашего убили. Теперь им Волга нужна, – заплакала Полинка. – А ты слышала, Настя, что мама ночью плакала? И Катюшка плакала, умрёт она, наверное. Теперь вот немцы пришли, заберут всё у нас. Чем же нас пятерых мама кормить будет?

Вышла из хаты мама и попросила нарвать вишен младшим детям. Вдруг они все трое отчётливо услышали гул машины, который доносился со стороны кладбища. Машина остановилась, и послышался громкий топот не одной пары ног.

– Немцы, – сказала мать.

Все стояли в оцепенении. Не выдержала Настя, выглянула за стену и прямо перед своим двором увидела зелёные пилотки с красными звёздами. Много. Она смотрела на остановившихся у стены солдат и не могла произнести ни слова. Потом с трудом выдавила:

– Ребята, вы наши или кто?

Тут командир спросил:

– А что в хуторе немцы?

Настя рукой показала на двор, откуда доносились звуки губной гармошки. И тут вдруг случилось непредвиденное: все солдаты бросили оружие на землю.

– Поднять оружие! – приказал командир.

Все стояли в растерянности. Положение спасла Анна Тимофеевна, скомандовав: Прыгайте через стенку и прячьтесь в кустах. Так и сделали. Командир стал расспрашивать женщину о том, какое положение в хуторе, много ли немцев, далеко ли Дон, как до него добраться, чтобы спасти этих тринадцать молодых необстрелянных солдат.

На помощь пришёл сосед Позднышёвых дедушка Тимофей Фёдоров. Он и Анна Тимофеевна знали, что идти к Дону по дороге нельзя. По лощине, что правее дороги, тоже идти опасно. Там всех отступающих красноармейцев поджидают немцы. В лощине каждую ночь постоянно раздаются выстрелы.

– Уходить к Дону надо ночью вон через ту гору. – сказал дедушка Тимофей. Она перерезана многочисленными оврагами. Вот по одному из оврагов и надо уходить.

Выйдете на ровную местность, заросшую деревьями и кустами, за которой будет другая гора, у подножия которой Дон. Спуститесь к реке по оврагу и переправитесь на левый берег вплавь.

Выслушав деда, командир робко попросил:

– Может быть вы нас проведёте хотя бы полпути?

Молчал долго дедушка Тимофей, а потом посмотрел на Настю.

– Пойдёшь со мной, Настя? Боязно мне одному идти, зрение у меня неважное.

Тут замолчала Настя. Посмотрела на мать, на солдат и ответила:

– Пойду.

На том и порешили. Дедушка Тимофей принёс ведро картошки, попросил Анну Тимофеевну сварить и накормить ребят, а сам пошёл на разведку. Выпустил со двора гусей и погнал их на лужок травку щипать. Дошёл до ближайшего оврага, осмотрелся, поразмыслил, что к чему и погнал гусей домой. Он, объяснив ситуацию, договорился с соседями Кравцовыми и Автомоновыми провести солдат через их дворы.

Как стемнело, и замолкла немецкая гармошка, отправились в опасный путь. Через дворы прошли быстро. Подошли к дороге, что ведёт к кладбищу. Настя перебежала дорогу, остановилась у оврага. За ней преодолели этот путь все остальные. По оврагу шли быстро, не таясь. Вскоре вышли на равнину. Здесь дедушка приказал разбиться на две группы.

– Одну группу поведёт Настя, другую я. – сказал он и добавил: – Слышите, в лесу строчат пулемёты – это далеко, а если будут пускать ракеты, сразу ложимся и лежим, пока не погаснет.

Настя, пригибаясь, побежала к ближайшему кусту. За ней по одному перебегали солдаты. Несколько раз приходилось подолгу лежать. Но вот кончилась равнина, начинался спуск к Дону. Дедушка свистом собрал обе группы. При свете очередной ракеты все увидели, как засверкала впереди донская вода.

Слева был отчётливо виден овраг.

– Всё, – сказал дедушка Тимофей. – Больше мы с Настей вам не помощники. По оврагу спуститесь к Дону, а там плывите. Дай бог вам удачи, ребята.

Солдаты, днём казавшиеся такими испуганными растерянными, сейчас приободрились, может быть, предвидя скорое спасение, вели себя уверенно, сердечно благодарили дедушку и Настю. Попрощавшись, пошли в разные стороны. Теперь уже Настя вела очень уставшего дедушку. Дошли благополучно. А дома во дворе всё это время их ждала и молилась за дочь Анна Тимофеевна.

Война продолжалась. Немцы были в хуторе полгода, но зла сделали много. У Насти умерла сестричка Катя. Анна Тимофеевна из последних сил старалась уберечь оставшихся четверых детей. Когда в декабре 1942 года началось наступление советских войск, особенно во время бомбёжки, она не отпускала от себя детей ни на шаг. Часто они все вместе прятались погребе.

В один из дней женщина увидела в окно, что к ним во двор через стену заглядывает солдат. Он открыл калитку, вошёл в хату и со словами «милые вы наши спасительницы» обнял Настю и Анну Тимофеевну. Это был один из тех самых солдатиков.

– Как же ты нас нашёл? – спросили его.

– Да по стене, – ответил он. – Никогда не забыть, как мы, испуганные, прыгали через эту стену и прятались в саду. Перед наступлением наш командир приказал всем, если у кого-то из нас будет возможность, забежать к вам и поблагодарить за своё спасение. Мы тогда все благополучно переправились через Дон. Правда, не сразу. В брошенной машине мы, наверное, с перепугу забыли важные документы, которые никак не должны были попасть к немцам. Мне и командиру пришлось вернуться в хутор. Ребята ждали нас в овраге. Потом мы все переплыли Дон. Спасибо вам, милые женщины. Передайте поклон дедушке Тимофею.

– Нет, сынок, больше дедушки, – заплакала Анна Тимофеевна. – Бомба попала в их дом, и дедушка погиб.

Солдат склонил голову, постоял минуту, обнял женщин и вышел.

Анастасия Никаноровна, рассказав нам об этом случае, произнесла:

– Может, кто-то из этих солдатиков дошёл до победы, остался жив. Я думаю, он вспоминал нас добрым словом.

– А ты не боялась, когда вела солдат к Дону? – спросили мы.

– Боялась, но уж очень было жалко их, – ответила Никаноровна.

Может быть, кому-то из читателей этот случай покажется незначительным. А я думаю, этот случай – яркое проявление русского духа, героическое его проявление. Это наша история, которую должны знать и воспитывать на ней наших детей и внуков.

Но история должна быть честной и правдивой. Потому мы должны помнить и горькие её страницы. Такие, к примеру, как эта. В августе 1942 года над Мешковской, которая была оккупирована, сбили советский самолёт. Тогда пятерых наших лётчиков предал житель Мешковской. Выжил только один лётчик. Это гнусная история, но народ должен знать и её. Чтобы такое не повторилось никогда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.