Elian Julz
Трехголосная фуга

Глава 1

ФУГА, жен. (итал. fuga – бегство) (муз.).

Одна из основных форм многоголосного стиля, состоящая в последовательном вступлении нескольких голосов, исполняющих ту же тему.

Толковый словарь Ушакова.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЭКСПОЗИЦИЯ

«Пропал ребенок. Молчанова Вера, 4 года.

Приметы: глаза голубые, волосы светлые, кудрявые, среднего телосложения.

Одежда: голубое китайское платье с белыми кружевами, на груди вышиты утята.

Пропала из детского сада «Ветерок» 8 июля около 12:00.

Просим сообщать любую информацию по телефону 02».

Текст ориентировки на столбе в Караганде.

Глава 1. Анна дома

Мама ещё в марте сказала мне не возвращаться летом домой, иначе после покупки авиабилетов не хватит денег оплатить следующий семестр. Дурацкая история, потому что деньги на самом деле есть, они на хранении у бабушки, вот только мама о них не знает. Папа продал алматинскую квартиру на десять тысяч долларов дороже, чем сказал маме.

Когда против него возбудили уголовное дело, во время обыска в квартире под шумок конфисковали папину заначку (а прятал он её из-за того, что мама у нас тот еще шопоголик), так что на адвоката деньги пришлось поискать. Мама перед этим только-только уволилась, мы получили визы и должны были в декабре улететь в отпуск на целый месяц. Деньги лежали на банковском счете, счет, конечно же, тоже арестовали. Сесть в тюрьму папа, очевидно, не планировал.

В этот раз он «спрятал» заначку на другом континенте, чтобы уж точно не нашли.

Мы пока не потратили ни копейки из неё. Что-что, а собирать и беречь деньги на черный день папа умеет. И теперь я поневоле играю в эту «шпионскую» игру.

Последний год обучения (а их всего два) обойдется в восемь тысяч долларов, так что на «сдачу» вполне могла бы взять авиабилеты в оба конца, но я купила их сама. Не знаю, как буду объясняться с мамой. Ей не понравится, чем я зарабатываю.

Или сказать, что мой дядя оплатил перелет? Так она начнет ругать, тут же захочет вернуть деньги, а тот ни сном ни духом. Бабушка думает, что деньги у меня от папы. Она вообще была против, чтобы я летела одна домой.

«Упёртая. Вся в отца», – ворчала она, когда я купила невозвратные билеты.

Я настаивала на своем, потому что мой двоюродный брат, когда был в моем возрасте, вообще учился и жил вдали от всех родственников, а не в доме бабушки, прилетал только дважды в год на каникулах.

«Так то пацан, а ты девочка», – вечный аргумент взрослых в таких спорах.

В колледже я не понимала ребят, которые ныли и не хотели ехать домой даже на Рождество. Мне дома никогда не было скучно. И неважно, в алматинской ли квартире, в трейлере или в подмосковном домике. Главное, чтобы там была мама.

Я ходила в детский сад только на полдня. Перед сонным часом или даже до обеда за мной приходила мама. Все мне завидовали. Вот как, скажите, как из таких детей вырастают люди, которые не хотят праздновать Рождество с семьей?

Помню, после детсада мы часто ходили с мамой в столовую, потому что обед дома она ещё не приготовила. Мама брала моё любимое блюдо – жаренную крупными кусками картошку с толстыми румяными ломтями докторской колбасы. Себе она покупала какую-нибудь несытную ерунду, вроде одного сырника или свекольного салата. «Чай попьем дома», – всегда добавляла мама.

Она посмотрела со мной абсолютно все части мультфильмов про Барби. «Барби и три мушкетера», «Барби и двенадцать танцующих принцесс», «Барби и дракон», «Барби: Принцесса и Нищенка». Их, наверное, с десяток наберется. Однажды мама даже устроила дома для меня и моих подружек день рождения в стиле Барби-вечеринки. По-моему, я тогда училась в третьем классе. Она рассказывала, что в старших классах у неё была настоящая Барби, прямо оригинал.

Мама рисовала мне красивых бумажных кукол и ещё более красивые наряды к ним. Мы вместе их потом вырезали.

Когда мне было лет десять, распухла щека от флюса. В частных стоматологиях от меня отказались, побоялись, мы поехали в государственную детскую. Вырывали зуб без анестезии, пока мама сидела за дверью и плакала. Я визжала от боли, а она тарабанила по двери, её не впускали в кабинет. Вышла я с кровавым ртом. Помню, как долго никто не соглашался нас довезти до дома, видя меня в крови. Такси в Алматы тогда никто не вызывал по телефону, голосовали на дороге. Когда мы вернулись, мама ушла в магазин и вернулась с несколькими DVD-дисками, раскрасками, наклейками и набором ручек с разноцветными, перламутровыми чернилами.

«Прости, что вовремя не уследила за твоим зубиком», – просила прощения она.

Одним из фильмов на диске оказался «Из тринадцати в тридцать» с Дженифер Гарнер. Каждый год я уговаривала маму пересмотреть его. Если папа уезжал в командировку или задерживался, мы для киновечера брали ведерко мороженого. Клубничного мороженого. Тогда мне всё розовое нравилось.

Мама рассказывала, что в её детстве такую порцию мороженого нигде нельзя было купить, они взбивали какой-то химозный порошок из импортных пакетов, разведенный молоком, и замораживали прямо в миске. Совсем невероятным мне казалось, что в моем возрасте маме нравился сухой кисель в брикетах. Они с соседскими пацанами прямо так и грызли его.

Вместе с мамой мы учились садиться на шпагат, когда мне это приспичило в одиннадцать лет. Каждый день делали растяжку. Мама рассказывала, что класса до шестого она сидела и на продольном, и на поперечном шпагате.

Вместе пошли на теннис. Правда, мама потом слилась, а я так и занимаюсь до сих пор.

Мы могли отправиться в магазин за продуктами, а на обратном пути спонтанно освободить один пакет и при свете фонарей по очереди кататься на нём с детской снежной горки во дворе.

Однажды мама искупалась в горной речке прямо в рубашке и в джинсах, потому что купальники мы с собой не брали.

С ней по большей части было очень весело. И непредсказуемо. Она редко что-то планировала, а потому впечатления от спонтанных развлечений ощущались ещё ярче.

Сейчас между родителями какие-то тёрки, мама сникла, хоть и не обсуждает это со мной. Они оба недоговаривают. Сникла она, честно говоря, ещё задолго до этого.

Папину версию я не слышала вообще. У него накрылся телефон. Как именно, мне неизвестно. Что ни капли меня не удивило. Папа есть папа. Он не дружит он с техникой. На полном серьезе читал инструкцию по использованию электрочайника с сенсорным управлением. На корпусе всего-то одна кнопка расположена и датчик температуры. Пылесос сгорел, потому что папа собрал им битое стекло вместе с лужей сока. Внутри стоял бумажный фильтр. Оторвался барабан стиральной машинки – папа засунул в него одеяло. Устанешь перечислять жертв папиной эксплуатации: два смартфона, фен, ингалятор, электронная книга и ноутбук. В его присутствии периодически глючат банкоматы, паркоматы и прочие -маты. Однажды ему выдали зарплатную карту, работала она только в интернете, нельзя было ни снять кэш, ни оплатить через терминал. Видимо, попался неисправный чип. Папе поленился её перевыпустить, переводил зарплату со своей карты на мамину, и только так они снимали наличку.

В этот раз он написал мне на древний-предревний электронный почтовый ящик (удивительно, что он вообще о нём помнит), предупредил, чтобы я не попалась на удочку мошенникам, не реагировала на звонки от его имени, никуда не переводила деньги и не сообщала никакие пароли, а главное – передала то же самое бабушке. Папа есть папа. «Safetyfirst».¹Новый смартфон, сказал, покупать пока не будет.

Мой старый e-mail давно выполняет роль спам-свалки. У всех, наверное, есть такой, чтобы указывать его при регистрации в интернет-магазинах и приложениях. Среди тонн рекламных рассылок я чудом заметила папино письмо. Ну как заметила. Прошел почти месяц, когда глаз зацепился за знакомую фамилию. Ответила ему «ок», и он больше не писал. В принципе в последний год из-за громадной разницы во времени мы и так чаще всего передавали друг другу приветы через маму, он постоянно на работе либо в дороге.

А потом, когда бабушка захотела поговорить с папой в его выходной день и через меня позвала его к веб-камере, мама написала на листке бумаги (чтобы бабушка не услышала), что они больше не живут вместе. «Сюрпрайз-сюрпрайз», – как поется в мемных видеороликах. В тот раз мы не стали развивать эту тему. Опять же из-за бабушки.

Если честно, я уверена, что это временно, что они обязательно помирятся, поэтому и хранила мамин секрет. Думаю, по той же причине родители и мне не рассказывали.

Из «Домодедово» почти четыре часа в пути по пробкам, с пересадками и вот я у ворот подмосковного домика. Он крошечный, полезная площадь меньше, чем в нашей бывшей алматинской двухкомнатной квартирке, одна из трех жилых комнат с треугольным окном во всю стену находится под мансардой. Мамина.

Участок вместе с домом всего шесть соток. Маму не поймешь, то она отпиралась и ни в какую не соглашалась жить в частном доме в Талгаре в часе езды от загазованной Алматы, с шикарными видами на горы, непременно хотела квартиру в центре, а теперь вот живет почти в ста километрах от МКАД. Добираться сюда – ад какой-то, папа тратил ежедневно на дорогу до Москвы в лучшем случае два с половиной часа. Впрочем, как и три миллиона людей, которые каждый день мотаются из области в столицу, а это больше, чем всё население Алматы. «Домодедово» от дачи почти в пять раз дальше, чем был Алматинский аэропорт от нашей бывшей квартиры. Хотя со временем привыкаешь к большим расстояниям, находишь себе занятия, чтобы скоротать время в дороге.

Бабушка говорит, что с возрастом людей тянет к земле. Вот и маму потянуло, наверное. Мне недавно попалось видео, где Дэвид Бэкхэм голыми руками, без перчаток выдергивает с собственной грядки зеленый лук, а на фоне ходит рыжая курица, потом он с гордостью показывает кусты картофеля, капусту и свою теплицу.

Место, где мы живем, как картинка из пинтереста. Нашим домиком заканчивается дачная улица – за ним уже лес, соседи только с одной стороны, в десяти минутах ходьбы – чистейшее озеро, там и рыбачат, и купаются, а можно просто на закате посидеть с книгой у воды – дачники соорудили лавки из бревен.

В объявлении о продаже было написано: «Живите в доме Вашей мечты».

Помню, когда мы только приехали смотреть этот дом, увидев озеро, мама сбросила с себя одежду, зацепилась руками за автомобильную шину, привязанную веревкой к ветке дерева, и с разбега, с визгом, прямо в нижнем белье плюхнулась в воду. Не зная ни глубины, ни дна. Вынырнула и спросила: «Красивый прыжок? Как у воздушных гимнасток? И фигура такая же, да?»

На обратном пути она напевала:

«Если б знали вы, как мне дороги

Подмосковные вечера».

Всё это означало, что она уже нарисовала себе картинку в голове, и мы будем жить здесь, хотим того или нет.

Думаю, мама влюбилась в это место с первого взгляда. Здесь было где развернуться её фантазии. Она то и дело делала наброски в блокноте, не вылезала из разделов «Дом и сад» на маркетплейсах, привозила из города образцы тканей, плетеные корзины, коврики, припахивала папу в выходные. Мне кажется, она кайфует даже не от конечного результата своих жилищных переделок, а от всей этой суеты.

На нашем участке маленький плодовой сад с дорожками из мелкого гравия, растут груши, вишня, сливы, яблоки, крыжовник, беседка вся увита цветами, родители пристроили террасу из стекла, причем тройного. Летом на ней приято завтракать. Вообще в доме много окон, света и свежего воздуха. Никакого пластика, всё по старинке деревянное: оконные рамы, двери, полы и стены обшиты брусом. Но во всем остальном старья и утиля, как на других дачах, вы здесь не обнаружите.

Некоторые соседи живут, как и мы, круглый год, поэтому в зимнее время в нашем СНТ даже дороги чистят от снега. Правда, поблизости всего один продуктовый магазин.

У меня с собой только небольшая дорожная сумка, ведь здесь всё ещё полно моих вещей, вряд ли за год я выросла из них.

Жму на дверной звонок. Раз, второй, третий. Тишина. Может, выключили электричество? Такое у нас бывает. Или мама работает в саду? Или у себя в мансарде задремала, звук звонка там не услышишь за закрытой дверью.

«Ма-а-ма-а», – кричу через забор.

Ответа нет.

Смотрю на сад через маленькую дырочку в металлических воротах. Никакого движения не улавливаю. Звоню на мамин телефонный номер. Гудки идут, но трубку она не поднимает. Вот так устраивать сюрпризы. Будет тебе урок, Аня.

Вообще, это мамина фишка – не открывать дверь и делать вид, что никого нет дома, если кто-то нагрянул без предупреждения. Миллион раз была её соучастницей, когда мы сидели не шелохнувшись, когда звонили в дверь, и мама в это время увлеченно чем-то занималась, не хотела прерываться, или если дома царил кавардак, или нечем было угощать, или заспались до обеда, или выглядела она не очень. Проще перечислить случаи, когда мама кого-то впускала в дом без предварительной договоренности. Почти уверена, что и сейчас она играет в эту свою любимую игру.

С мамой связаться и увидеться можно только, если она этого захочет сама. Она на дух не переносит телефонные звонки – этот триггер остался у неё со времен работы личным ассистентом главного босса в иностранной табачной компании. И теперь она может врубить режим «не беспокоить» вроде бы только на воскресенье, но благополучно забывает о нём ещё на пару дней. Так что о времени созвона с мамой тоже надо договариваться заранее.

В школьные годы я частенько забывала ключи от дома. Дверь достаточно было захлопнуть, чтобы она закрылась на замок. Пока жили в Казахстане, с нами на одном этаже поселилась гостеприимная казахская семья. В день их переезда новая соседка постучалась уже ближе к ночи и попросила хлеба. К ним приехала родня, а магазины закрылись. Открыл им папа. (Когда он был дома, мама к двери вообще не подходила.)

Мы никогда ни у кого из соседей даже соли не просили, да и у нас тоже, но папа отдал этим новосельцам полбуханки хлеба.

На следующее утро соседка принесла целое блюдо казахских национальных деликатесов после их вечернего застолья: кружочки казы, карта, кусочки жента, кисло-соленые шарики курта, маленькие хрустящие, как печенье, ши баурсаки размером с ноготок безымянного пальца. Соседский сын, Ельдос, только-только научился кататься на велосипеде, всё ещё вилял при езде, но называл меня, семиклассницу, «деущка моя», обещал жениться на мне, когда вырастет. Мать семейства, тетя Айнура, не принимала ни одного возражения и вела меня к себе домой, если я без ключей ждала родителей на скамейке у подъезда. В зале за низким столиком она поила меня чаем с молоком, наливая в пиалу, всегда ставила вазочку с конфетами. А ещё помогала делать домашку по казахскому языку, ведь казахско-русского словаря у меня не было, да и те, у кого он был, не всегда справлялись с заданиями.

Здесь же в СНТ я не знаю никого по имени. В частном секторе каждый живет за своим забором. Или просто мне с возрастом стало сложнее знакомиться с людьми. Может, родители уже с кем-то и подружились за время моего отсутствия. Я здесь никогда не видела ровесников, не любят подростки торчать на даче, не тянет их пока к земле, или такие дома покупают, когда уже дети выросли.

Ни скамьи, ни лавочки для ожидания снаружи на улице нет, на озеро одна я не ходила, поэтому научилась перемахивать через забор и коротала часы до возвращения родителей в нашем саду в беседке или на ступеньках крыльца. Что и решила снова провернуть сейчас. Тело всё помнило. Обе руки на верхний край ворот, правая нога – на прочную дверную ручку, толчок, левая нога наверху, перехват руками и вот уже висишь с обратной стороны.

Вижу крыльцо, оно уставлено кадками с красными и белыми бальзаминами, вдоль стены тянутся лозы дикого винограда.

Дергаю за дверную ручку. Заперто. Обхожу дом, там со стороны котельной есть ещё один вход, ведущий в подвал. По пути вижу неслабую трещину на кухонном окне. Другая дверь тоже закрыта. Встаю на носочки, стучу в окна, кричу «мама», на случай если отключили электричество и потому звонок не работает.

Её нет дома, а я валюсь с ног, провела в пути до Москвы почти сорок пять часов: сначала пересадка в Сиэтле, из Сиэтла полетела в Доху, там до своего рейса ждала почти сутки в аэропорту – несовершеннолетним нельзя летать ночными рейсами, а мне пока только семнадцать. И хотя это ультрасовременный аэропорт, в котором есть даже плавательный бассейн и отель, я не чувствовала себя в безопасности, боялась простозакрыть глаза от усталости, находясь в стране, где процветает торговля людьми. По виду из окна казалось, что вокруг только бескрайняя пустыня, где тебя никогда не найдут. Одноместный номер в отеле внутри аэропорта по карману только олигархам – от 200$ за ночь. В самолете я, конечно же, отрубилась почти на пять часов, пропустила и обед, и напитки. Страшно хочу обняться с мамой, принять душ, поесть чего-нибудь вкусненького и отоспаться наконец-то.

Сворачиваю на одну из садовых гравийных дорожек. И хотя здесь по-прежнему сумасшедшее количество цветов, названия которых я даже не силилась запомнить, между клумбами трава достигает середины голени. Лично я люблю максимально натуральный, слегка небрежный вид сада, нечто в стиле английских усадеб, но мама не позволяла траве превратиться из ковра в нехоженое пастбище. Она не кайфует от самого процесса садоводства. Нет. Её страшно беспокоит, что подумают люди, что странно, ведь людей у нас почти не бывает. «Перед соседями стыдно», – аргументировала она. Мама и нас выгоняла полоть сорняки, осенью собирать опавшую листву и подрезать розы.

Хотя, учитывая случившееся между родителями (я до конца и не уверена, что случилось-то), удивительно, что здесь ещё не заросло всё терньями и волчцами, потому что мама – в наивысшей степени человек настроения.

В беседке она тоже явно давно не сидела вечерами, как раньше. Под куполом из кроваво-красных плетистых роз стол и две лавочки в пыли и подсохших листьях.

Бабушка в сообщении спрашивает, дома я или нет. Видимо, спать она из-за меня так и не легла. На предыдущий её вопрос я ответила, как только приземлилась.

Скажи ей сейчас правду, начнется «я же говорила». И тогда она точно не уснёт.

Пишу: «Бабуль, всё хорошо, я дома. Сильно устала. Буду отдыхать. Поговорим завтра».

Ну я же действительно дома.

Ем немытую кислую, мясистую вишню с дерева и слышу, как открывается дверь калитки, а затем и ворота. И от этого звука я уже готова помчаться навстречу маме. Но распахивает ворота седовласый мужчина-шкафина. Его вид со спины никого мне не напоминает. В ворота въезжает черный внедорожник, только такой, наверное, и может вместить в себя этого великана.

Лицо незнакомое. Я страшно растеряна. Единственное, что срабатывает моментально – инстинкт самосохранения и детский внушенный страх перед чужими «дядями», падаю на землю под столом в беседке. Я не знаю этого человека, понятия не имею, что он здесь делает, и как мне себя вести в своемже собственном саду, возле дома моих родителей.

Может, в этом кроется ответ, почему на самом деле мать запретила мне приезжать в этом году. Может, потому они и разъехались с папой? Нет, бред, не может такого быть. Может, ему дали ключи, и он проводит новый скоростной интернет в доме или какое-нибудь спутниковое телевидение, или чинит полы, или отопление. Ага, и водит такой джип? Хотя если он работает на себя, почему бы и нет.

Должна ли я выскочить из беседки и наброситься на него с вопросами? Или выйти как ни в чем не бывало? Я же у себя дома. Или сбежать?

Седовласый скрывается в доме. В этот момент я замечаю движение на окне. Это старушка Лиса запрыгнула на подоконник. Троих котят Лужки разобрали, а их черно-бело-рыжую сестричку-калико никто не взял, осталась жить у нас. Мои иностранные друзья, увидев фото Лисы, сказали, что это money cat, денежный кот, якобы такие трехцветные питомцы приносят удачу. А я им сказала, что она, скорее, money dog, потому что обожает, когда ей кидают палку, бежит за ней и приносит в зубах, гоняется за собственным хвостом, а ещё, что совсем невероятно, она напала и поцарапала ногу одного из полицейских, которые заявились с обыском в нашу алматинскую квартиру, защищала нас. И даже когда тот настоял закрыть кошку в другой комнате, Лиска прыгала на дверь и словно скулила, рычала. По-кошачьи, конечно. Лиса провожает и встречает на пороге каждого члена нашей семьи. Ну чем не собака, а?

Лужка, её мать, уже умерла, она была с мамой ещё до замужества. Мама отказалась отдавать её даже тогда, когда переехала в студенческую общагу, мимо вахтерши пронесла в спортивной сумке в комнату. Я столько историй слышала о хитростях, на которые пришлось пойти: лоток стоял в тумбе возле письменного стола, дверцу тумбы в момент проверки закрывали, в шифоньере всегда наготове ждала расстегнутая спортивная сумка, обложенная свитерами для шумоизоляции. Пила Лужка прямо из граненого стакана на письменном столе, а для её корма у мамы стоял пластмассовый пенал. Джеймс Бонд отдыхает. Мама сильно рисковала, потому что за нарушение правил общежития её могли выселить. И, кстати, так потом и случилось, по-моему.

Ноги уже затекли от неудобной позы, меняю положение и опять смотрю на Лису. Она заметила моё движение, всполошилась, вижу, как орёт, хотя и не слышу через оконное стекло. Говорю же, она у нас вместо сторожевого пса. Вряд ли Лиска узнала меня, спустя столько времени, но не кстати сейчас привлечет ко мне внимание этого мужика. Что же делать?

Как-то мне попался психологический тест: через узенький мост нужно было перевести за собой самого дорогого для тебя человека, он находился на противоположной скале. Мост пролегал над пропастью с бурлящей рекой. И вот ты идёшь за своим человеком, а на пути у тебя злобный гном, с ним нельзя мирно договориться. Что делать? Идти назад, чтобы сначала гном добрался до своей цели, сбросить гнома, залезть на его голову? Когда проходила тест, этот вопрос меня поставил в такой тупик именно из-за условия, что с гномом нельзя договориться. Мысленно я просто застряла лицом к лицу с этим персонажем, как в той сказке про вредных, неуступчивых козлов на мосту. Оказалось, что этот тест демонстрирует, как человек решает трудные проблемы в своей жизни. Мой ответ – никак. Я в растерянности замираю и стою посередине моста.

И сегодняшний случай показательный. Сижу и не могу ничего придумать. Ну, не полицию же мне вызывать, ни в чем не разобравшись.

Наверное, надо мелкими перебежками или по-пластунски добраться до ворот, перемахнуть через них и как ни в чем ни бывало позвонить в дверь, прикинуться, будто не отсиживалась тут в саду, а потом спросить, где мама. По-моему, отличный план.

Гусиным шагом, который ненавидела на уроках физры и на тренировках по теннису, продвигаюсь за пышными цветочными клумбами. Лиса заскочила уже на другое окно, сопровождает меня взглядом и протяжными криками, можно догадаться по тому, как широко и надолго раскрывается её пасть. Мы сошлись во мнении с родителями, что неправильную кличку дали кошке, надо было назвать её Писклёй, такая она громкая, писклявая, вечно что-то просит, даже если радуется встрече, сытая и в тепле.

Ну вот, допищалась она, отодвигается тюль, и в окне возникает седовласый великан. Его рот шевелится – видимо, разговаривает с кошкой – а глаза сканируют территорию сада, и, о, нет, останавливаются на мне. Тюль опять закрывает окно. Я бегу со всех ног. Со скрипом отодвигается щеколда. Один оборот замка, второй. Я в трех шагах от калитки. Но от крыльца до неё ближе, тем более такому длинноногому типу. Он преграждает мне путь массивным телом. Правой рукой держит смартфон с горящим дисплеем, левой сжимает рукоять швабры. Он этим собрался отбиваться от меня?

– Что Вы делаете возле моего дома? – гаркает он низким голосом, не спуская с меня глаз.

Что за бред? Какого еще «ЕГО ДОМА»?!

Готова задохнуться от возмущения.

– Живу. Здесь, – ну и сморозила я, – Не в саду, конечно. В доме.

– Вон отсюда. Ну-у! Живо! Или я звоню в ментуру, – угрожает он, потрясая смартфоном.

Я не двигаюсь. Ишь чего!

– А Вы кто вообще такой? – голос дрожит от вибрирующего пульса на шее.

– Ну всё. – Здоровяк бросает швабру и направляется ко мне, нажимая кнопку вызова на смартфоне. – Здравствуйте. Домушник проник на МОЮтерриторию», – говорит он в трубку и называет НАШадрес.

ЕГОтерриторию? Серьезно?

В полицию, значит, звонит! Надо было опередить его и ещё там в беседке самой заявить, что кто-то шастает по НАШЕМУдому. Хотя кого я обманываю, у меня не хватило бы духу вот так позвонить.

– Эй, эй! Что Вы делаете? Я же Верина дочь!

– Да хоть мать. Сумку! – Приказывает он мне и тянет ручищу, как только закончивает телефонный разговор.

– Что сумку? – до меня не доходит, но я стараюсь говорить с вызовом.

– Сюда давай. – Он подходит ближе, я слежу за его свободной рукой.

– Вот ещё, – хватаюсь, что есть сил обеими руками за дорожную сумку.

Этот тип дергает и моментально выхватывает её с такой легкостью, словно потянул чайный пакетик из кружки. Беспардонно расстёгивает молнию и небрежно вываливает содержимое прямо на бетон. Трусы, лифчик, белая футболка, носки, косметичка, прокладки, маленькое полотенце для лица, книжка, паспорт. Реально думает, что я что-то стащила до того, как он нагрянул? Прихожу в себя и подбегаю к беспардонному мужику с той стороны, где упал мой паспорт, но не успеваю его поднять, документ уже у него в руках.

Чужак издалека казался мне старым, вблизи же у него поразительно молодое лицо, только волосы седые, словно парень напялил на себя стариковский парик. Но на висках просвечивает кожа, это натуральные волосы, хотя ему нет и тридцати, мне кажется. Вот так быть психованным.

Губы беззвучно шевелятся, читает мои паспортные данные, вглядывается то в меня, то в снимок в документе.

– Русская? – С ухмылкой переспрашивает он мою национальность.

К такой реакции и пристальному изучению паспорта я уже привыкла, особенно в аэропортах.

Кем меня только не называли: и цыганкой, и турчанкой, и армяшкой, и чеченкой, и грузинкой и даже гречанкой. Сходства между мной и моей блондинистой мамой – ноль. Только голубые глаза, и то они отличаются оттенком от маминых.

Я черноволосая, с бесячими кудряшками (если расчесать без специальных средств, получишь прическу афро-диско певца восьмидесятых), с черными ресницами, широкими бровями (если не выщипывать, будет монобровь), волосатыми руками и ногами, и самое обидное – черным пушком на лице, а из-за занятий большим теннисом телосложение у меня гораздо массивнее, чем у субтильной мамы. Мне передавали одноклассницы, как учителя сплетничали, типа меня удочерили или я родилась от соседа. Куда бы мы ни ходили втроем с родителями, везде я ощущала на себе этот изучающий, любопытный взгляд. К тому же, фамилии у нас с мамой разные, она оставила девичью.

У нас как-то даже спросили в автобусе, когда мама гладила меня по руке: «Девчонки, а вы кто друг другу?»

В таких ситуациях, как сейчас, моя «цыганско-кавказская» внешность только усиливает подозрения, хотя сам этот тип тоже не русский, волосатый и бровастый, нос с горбинкой.

– Значит так, Анна, ещё раз надумаешь вернуться, чтобы «пожить», – он изображает в воздухе кавычки и фотографирует на телефон мой паспорт, – в моем доме или саду, сдам тебя куда следует. Не знаю, что тебе тут разрешали раньше, но лично я на даче ночлежку устраивать не собираюсь.

– Алло-о-о, я здесь живу. А Вы-то кто такой, собственно? – говорю ему, а у самой холодок в животе. Не отжали ли же дачу у мамы за какие-нибудь долги? Или обвели вокруг пальца черные риелторы?

Хотя чего я боюсь, должно быть логическое объяснение. Мы просто пока не знакомы. Может, она сдала одну комнату в аренду? Или весь дом? Но неужели настолько у неё всё плохо с деньгами?

– И где же твои ключи? Пряталась за кустами. Воровать яблоки залезла или что? Я же тебя застукал. Выжидала, пока я уеду? Ты вот так, наверное, бродяжничаешь, и ночуешь то здесь, то там в пустых домах по будням. Или моешься, не знаю. Из дома что ли ушла? – Он глянул еще раз на мои валяющиеся вещи. Среди них нашлось и полотенце в подтверждение его гипотезы. – Сейчас приедет участковый и разберемся, – угрожает он и засовывает мой паспорт в передний карман своих джинсов.

Ну шиздец!

Глава 2

Глава

2. Вера и Вова (лавстори)

Вера росла влюбчивой девочкой. Как она сама любила говорить: «Мне хватит и трех дней, чтобы влюбиться». Ей достаточно было и одного сна, чтобы вспоминать и страдать по прекрасному парню, которого даже не существует.

Первой любовью и идеалом мужчины на всю жизнь стал Артур Грей, сильный, щедрый и предприимчивый мореплаватель с «Секретом», трехмачтовым кораблем, из экранизации повести «Алые паруса». Тот, кто исполняет мечты, творит чудеса собственными руками и ничего не пожалеет ради любви, кто не стал торговаться за две тысячи метров самого лучшего алого шелка и живет девизом: «Море и любовь не терпят педантов».

Весной первоклассница Вера воспылала чувствами к драчуну Димке Лиманскому, на уроках он таскал её за косы, а она мечтала, чтобы после уроков он таскал её рюкзак до дома. В одиннадцать сохла по Артуру, двенадцатилетнему сыну директора школы. Он ведь тоже был Артуром, хоть и не Греем. В седьмом классе её покорил Нурлан, сосед, на два года старше Веры, который учился в спортивной школе, постоянно мотался по соревнованиям и рассказывал о городах, где побывал. Голос к тому времени у него уже сломался и звучал совсем по-взрослому. Нурлан Вере казался таким самостоятельным и мужественным. Но уже во втором полугодии седьмого класса Веру пленил Роман, практикант из физкультурного института, он целую четверть занимался с девочками на брусьях и гимнастическом бревне, заставлял отжиматься. Телосложением в Вериных глазах он походил на кумира девяностых – Жан-Клода Ван Дамма. Но и он был недосягаемым – Роман носил обручальное кольцо.

Вера страшно романтизировала жизнь спортсменов, все эти сборы, рекорды, олимпиады, медали. Она даже решилась на утренние пробежки, но не продержалась и недели, потому что в её фантазиях должна была тренироваться сразу по часу, притом без передышки, а дыхалки и выносливости ей не хватало даже на десять минут непрерывного бега. Она хватала воздух, как утопленница, ноги наливались свинцом. Стоит ли вставать в шесть часов утра ради уличной зарядки, которой стыдно даже похвастаться? Зато восторг от физической силы парней вспыхнул ещё жарче.

Веру тянуло к видным, решительным, даже борзым парням, обладающим либо незаурядной физической силой, либо авторитетом среди сверстников, а таких, как она усвоила из ромкома, часто тянет к маленьким, щупленьким девушкам, но Верины чувства из раза в раз оставались незамеченными и невзаимными. Разговаривали с ней такие мальчишки покровительственно, снисходительно, по-братски, без малейшего любовного интереса.

Живя вдвоем с мамой, знания и навыки в амурных делах Вера приобретала только из сериалов «Санта Барбара», «Даллас», «Элен и ребята» и из цитат на фантиках жевательной резинки «Love is», которые собирала и бережно хранила в картонной коробочке. В их доме мужчины вообще не появлялись.

Мама говорила Вере, что дочь очень везучая. И действительно Вера находила по дороге домой и мелочь, и крупные купюры, а однажды во время игры на заднем дворе дома увидела под кустом медальон с часами. Он оказался золотым, но на этот раз мама заставила Веру вернуть украшение туда, где она его нашла.

В тринадцать лет Вера нашла ещё одно сокровище. Вову Красавина.

Они познакомилась в летнем лагере. Иначе пути детей из таких разных семей никогда бы не пересеклись. Парень учился в одной из лучших школ, жил в золотом квадрате Алматы. Без взяток детей из других районов туда не брали. После окончания школы родители планировали отправить мальчика на учебу в Европу. Красавин учился в лингвистическом классе, говорил на английском и немецком языках. Благодаря регулярным тренировкам по плаванию и кикбоксингу уже в свои пятнадцать лет имел внушительный разворот плеч и уверенную бойцовскую походку.

На три года старше Веры, на голову выше сверстников, капитан команды в летнем лагере приносил победные очки в волейболе и пионерболе, казалось, он был рожден для спорта. Любого спорта. Красавин без стеснения приглашал девочек на медляки на дискотеках, угощал жвачкой и шоколадными конфетами, модно одевался.

Верин же гардероб по большей части пополнялся из церковных благотворительных коробок. Однажды она зашла одолжить атлас по географии у одноклассницы и, вот стыдоба, заметила, что носит штаны из точно такой же ткани в фиолетовую клетку, что и обивка дивана. Вера плакала, когда по капроновым колготкам ползла стрелка на видном месте, это означало, что до следующей маминой зарплаты ей придется ходить в школу в тех самых «диванных» брюках. Если современные подростки хотят выделятся, выглядеть оригинально, то Вера всей душой желала быть как все.

В лагере она сдружилась с соседками по комнате, и те давали ей потаскать свою одежду, поэтому смотрелась Вера вполне достойно. В лагере социальной разницы между ней и Вовой никто бы и не заметил.

Вера не верила своему счастью и скакала по комнате после первого телефонного разговора с Красавиным. Неужели хоть раз она понравилась настолько крутому парню.

Родители Красавина и не думали, что завязавшаяся в лагере дружба приведет к свадьбе. Даже имя новой подружки не потрудились запомнить. Ну обменялись телефонами, ну звонит он кому-то раз в неделю, пускай даже три раза в неделю, можно ли всерьез влюбиться в таком возрасте?

Можно. Если эта кто-то – худенькая, мечтательная Вера Молчанова, златовласая девушка-весна с восторженными голубыми глазами на пол-лица, пушистыми ресницами, маленькими аккуратными кукольными губками и смешливым нравом. Смеялась она заливисто, заразительно, без стеснения. Над каждой шуткой Вовы. Есть такие люди, что любую фразу произносят со смешком. Вера была такой.

Красавин не мог налюбоваться ей, когда залез в комнату к девчонкам с тюбиком зубной пасты в королевскую ночь, такой ангельской, чистой красотой одарил её Бог, что выглядела Вера как задремавшая в цветке горечавки королева фей, Ассоль, которую увидел капитан Артур Грэй и надел свое кольцо сонной девушке на палец. Белокурых девушек во все времена воспевали сказочники: Герда, Снежная королева, Снегурочка, Рапунцель, эльфийка Галадриэль. Немудрено, что к ним так тянет юношей.

Веру восхищало решительно всё из Вовиного мира: и что он занимался кикбоксингом, и мог подтянуться двадцать раз на турнике, и что отжимался, пока Вера сидела на его спине, и что запросто переносил на руках Веру через лужу, и его рассказы об отпуске в Турции, и двор его огромной четырехэтажной школы, и бананы, и шоколадки в рюкзаке, которые Красавин приносил ей. А годами позже и то, как смело он её целовал, и его щетина на щеках, и низкий голос, и его огромные ладони, которые так по-мужски лежали на руле автомобиля, и то, как в компании незнакомцев, особенно парней, его лицо выглядело как у киборга-убийцы, а с ней он смеялся и дурачился; и то, что он покупал Вере сладкую вату, красных карамельных петушков на палочке и хот-доги (хотя сам такую еду считал мусором), как приезжал за ней в колледж, чтобы довезти до дома. В комнате Вовы было всё, о чем когда-то Вера только мечтала: и вся коллекция пингвинчиков, лягушат и львят из шоколадных яиц, и тетрис, и электронный питомец в тамагочи, и игровая приставка, и музыкальный центр с CD-дисками, и куча наборов конструкторов, и даже собственный компьютер.

Вера быстро переняла интересы и хобби Вовы, как случалось с ней всегда. Красавин ни на секунду не засомневался, что его девушка действительно обожает стрелять в тире, с азартом играет в дартс, катает шары в боулинге, неизменно выбирая любимый восьмикилограммовый розового цвета, и с искренним визгом мастерски преодолевает повороты на картинге. Она умела играть даже в ножички – в «Земли» и в «Города», обзавелась собственным складным ножом. Пацаны уважали, когда эта вещь доставалась от деда, отца или старшего брата, но у Веры никого такого, увы, не было.

Вова открывал окна в машине и выкручивал на максимум регулятор громкости автомагнитолы, когда Вера шла из колледжа в сторону парковки и под эту музыку ох как пританцовывала у всех на виду, но на самом деле для него одного. Он не стыдился подолгу сигналить, звать и горланить под окнами её дома, когда они ссорились, так что все соседи знали, как выглядит Верин парень. Вова вырезал складным ножом – а его он носил всегда в кармане на «всякий пожарный» – на коре тополя у дома Веры надпись: «В+В=Л».

Вместо цветов Вова мог бы принести «букет» из униженных им врагов Веры. Простой жалобой на врача, продавца или одногруппника она запросто могла натравить Вову на них, как алабая. Он сатанел и рвался «пообщаться» или «начистить табло» обидчикам. Отговаривать его было бесполезно. При этом язык не поворачивался назвать Красавина плохишом, хулиганом, так он заботился о Вере. Уж она-то раскусила, «как умеет любить хулиган, как умеет он быть покорным»¹.

И пусть он не давал ей милых прозвищ, Вовин скудный ассортимент нежных слов и комплиментов компенсировался феноменальной памятью на вещи, которые приглянулись его девушке. Размер одежды, цвет, названия духов, номера оттенков губной помады – его мозг фиксировал всё. Ему нравилось баловать Веру и дарить эти (по его меркам) безделушки, наблюдать, как она прыгает от счастья, обвивает его шею, чмокает не меньше пяти раз в каждую щеку и тут же бежит к зеркалу. В такие мгновения Красавин хоть и сохранял невозмутимость, лишь едва приподнимал уголки губ, но чувствовал себя волшебником, покровителем феи, да что там, богом, в чьих руках настроение любимой девушки. Вот уж точно кому было блаженнее давать, нежели брать.

Красавин искренне верил Вериным рассказам о её невероятном везении и брал её, как талисман, на городские соревнования, отчего его убеждение только крепчало. Во время рыбалки на Первомайских прудах вблизи Алматы Вова и Вера сидели рядышком, у неё клевало и клевало, а он ни одного маломальского карася не поймал. Вера только и хихикала каждый раз, когда дергался поплавок. Однажды Красавин даже взял её на авторынок, когда настал момент покупать автомобиль. Про себя он загадал сумму, которую готов был потратить, и марку машины. И продавец после торга согласился отдать иномарку за Вовину цену.

После этого случая он называл Веру фартовой девчонкой, только вот она не понимала, почему ей так же не повезло, например, во время вступительного конкурса в танцевальном училище.

С годами количество кубков, спортивных медалей и грамот у Красавина выросло в несколько раз, он возмужал, тягал штанги в тренажерном зале, на последнем подходе сквозь зубы шипел ругательства, рассуждал о грубой реальности, читал газеты, следил за политикой, международными конфликтами и спортивными новостями, особенно за боксом. С огоньком в глазах рассказывал об Оранжевой революции и Олимпиаде в Афинах.

– Я вдруг понял, что они все страшно скучные люди, – говорил Вова Вере о своих друзьях. – Они вообще не читают новости, не интересуются, что происходит в мире. С ними совершенно не о чем поговорить. «А кто такой Ющенко?» «Что ещё за Тимошенко?» Ни за выборами в России не следили, ни за президентской гонкой в США. Вот пацаны же вроде, а даже не знают, кому Кличко проиграл свой титул чемпиона мира в этом году. Этим придуркам не интересно даже просто послушать. Конченые. Лишь бы в компьютерном клубе торчать до посинения или накуриваться.

– Ну, у всех свои интересы. Кто-то, например, наукой увлекается, из лаборатории не вылезает, – урезонивала его Вера, потому что чувствовала, что и она относится к группе «скучных», поверхностных людей. – Он начнет, задыхаясь от восхищения, рассказывать про какую-нибудь там потрясающую штуковину в человеческом ДНК, а ты такое название впервые услышал. Или ни с того ни с сего спросит у тебя, кто и за что получил в этом году Нобелевскую премию по медицине. Может быть, этому гению не интересно, чем там Ющенко на Украине занимается. Или взять тревожных, эмоциональных людей. Мама вот насмотрится новостей, всё близко к сердцу принимает. И изменить ничего не может, и спокойно уснуть не получается. Таким лучше вообще ничего не знать.

– Значит, ты считаешь, что я всех одной линейкой измеряю? Нет. Мы живем в одном мире, в социуме, а не каждый на своей планете. Нормальному человеку должно быть всё интересно, он должен быть любознательным. А таких, как эти, надо сажать в карцер, в одиночку, раз им всё, кроме собственного внутреннего мирка, по барабану.

Эти слова хотя и настораживали Веру, и заставляли чувствовать себя глупой, но не могли заставить читать «Казахстанскую правду» и «Панораму» вместо девчачьих журнальчиков.

Как бы ни взрослела Вера, она по-прежнему оставалась по-детски улыбчивой фантазеркой, всё той же девчонкой, которой Вова привез однажды из заграничной поездки оригинал Барби с целой стопкой кукольной одежды. Ничего от сердцеедки в ней так и не появилось, никаких, как казалось Вове, женской расчетливости, хитрости, уловок. Глаза всегда чему-то удивлялись и любопытствовали, она оставалась благодарным слушателем и не очень-то спорила с ним. Вова заменял ей всех недостающих мужчин: отца, братьев, дядю, учителей; он научил её плавать, кататься на лыжах и коньках, рыбачить и даже забираться на канат, предварительно поворчав, что она висит как сопля.

Мама Веры так хотела, чтобы дочь как можно дольше оставалась ребенком, ведь у неё самой юность закончилась слишком рано. Ещё вроде бы не так давно, в пятнадцать лет, нагулявшись с Вовой по центру города – а парень уже тогда катал её только на такси, а не на троллейбусах – Вера с наслаждением возвращалась к своим карандашам, рисовала наряды для бумажных кукол, да какие вычурные, здесь-то её не ограничивал размер маминого кошелька. Но не успела оглянуться, а Вере уже семнадцать, и с этим Красавиным дочь других парней-то и не видела, вцепился в неё, присосался, как клещ, свет клином сошелся на Вове, думалось матери.

Хотелось, чтобы девочка ещё пожила свободной, по-детски жизнерадостной, необременённой заботами, чтобы этот жеребец не посадил её без образования, без жизненного опыта в золотую клетку с желторотыми птенцами, а сам мотался по свету, чтобы не заклевал потом до смерти. Нет ведь у неё ни старших братьев, ни отца, ни дяди, чтобы приструнить бугая, в случае чего.

Мать мягко намекала Вере, чтобы присмотрелась к парням из церкви. В те редкие случаи, когда удавалось привести дочь на богослужение, накануне она молилась Богу, чтобы кто-то из мальчиков подошёл к ней, заговорил. Просила о судьбоносной встрече. И каждый раз материнское сердце кровью обливалось: Вера сидела, как изгой, сама ни с кем не здоровалась, да и с ней никто первым не заговаривал. Ну как же так? Почему другими сестричками интересуются, а её дочь не замечают. Будь им по пять лет, мать бы за руку подвела её к ровесникам и со всеми познакомила. Но они больше не в песочнице. Почему же Бог не отвечает на её молитвы?

Пока церковные парни робели помахать рукой, мирские пацаны совсем страх потеряли и зацеловывали девушек прямо под окнами родительских домов, заявлялись далеко за полночь с цветами. Только мать Веры не понаслышке знала, что такие широкие жесты в конфетно-букетный период часто после свадьбы оборачиваются не менее эксцентричными по жестокости и предательству выходками.

Вера на все отчаянные мамины попытки отвечала хоть и медовым голоском, но настырно:

– Мамулечка-красотулечка, пусть они здороваться научаться для начала. Все какие-то мямли, чахлики-задохлики, за себя-то вряд ли могут постоять. А много ты видела машин на церковной парковке? Эти женишки на троллейбусах катаются. Хочешь, чтобы твои внуки одевались в обноски из благотворительных коробок?

Маму Вера хоть и любила больше всех, но слушаться давно перестала. Следовать её советам – значит, повторить её судьбу. Беспрекословно, слепо слушалась она только людей выше себя по социальному статусу, кем восхищалась, и только до той поры, пока они не совершали промах, который мигом ронял их в глазах Веры в гущу безликих обывателей. Их слова она буквально цитировала, ссылалась на них, использовала как главные козыри в спорах, им она всячески поддакивала и кивала. И неважно, входил этот человек в круг её реальных знакомых или появлялся лишь в телевизоре или журнале.

– Ну, так и мы не богатеи. По воде пловец, по девице и молодец. Главное, чтобы человек был хороший, добрый. А деньги наживное, – наставляла её мама.

– А Вова, знаешь, какой хороший. Чем он тебе не угодил? Столько добра мне сделал, а ты всё против. Я его не брошу. То, что человек ходит в церковь, не делает его лучше Вовы, и не гарантирует, что он будет заботливым и верным.

– Так надо как следует присмотреться, чтобы Бога по-настоящему любил, а не только по воскресеньям и напоказ. Тогда и тебя обижать не будет, – не отступала мама.

– Мамулькин, ну ты хоть раз видела, чтобы кто-то из наших ко мне подошёл?

– Они, может, тебя не помнят, не узнают, боятся, в конце концов. Ты редко бываешь. Надо примелькаться. Да к тебе захочешь подойти – не поймаешь ведь.

– Я люблю Володю. Миллион раз уже говорила. И не представляю, что такого он должен вытворить, чтобы мои чувства изменились. Как я могу смотреть на других парней, если уже люблю. Что, по-твоему, я должна сказать Вове? После стольких лет его ухаживаний и заботы. Что он не нравится моей маме? Да он рассмеется и никуда меня не отпустит от себя.

Слова не помогали, а это всё, что было в материнском арсенале убеждения. Все последующие вразумления Вера пресекала на корню, пряталась от разговоров в туалете и выходила оттуда с опухшими глазами, ей было больно, что мать не принимает её любимого человека.

Перед сном, не теряя надежды, женщина молила Бога спасти дочь, избавить от лукавого, просила о добром муже, зная, какая у её девочки хрупкая психика. Пускай, даже и Володя будет, если Господь того желает. Но если это он, то почему у неё нет мира на сердце, почему он ей не нравится? Она бы и собственной жизни не пожалела, лишь бы дочке с мужем повезло. С вечера она отдавала Веру в руки Всемогущего Бога, а утром не выдерживала и опять забирала, начинала вновь тревожиться. И так по кругу.

Как же так, дочь заберет документы из колледжа, без диплома, без профессии этот бугай Вова увезет её за тридевять земель, отрежет от близких и церкви. Без денег, без работы она целиком и полностью станет зависеть от его благосклонности, а если обидит её, то и пойти некуда, и улететь домой не на что.

Мать только теперь отчасти поняла всю боль Бога за Его детей, когда предупреждаешь, вразумляешь, и ведь из любви, из опытности, а ребенок делает по-своему, стремиться к худшему. И хочешь уберечь, защитить, предотвратить, но он ведь свободный человек. А потом, придя туда, куда сами шли, люди вопят, почему Бог допустил страдания, почему в мире столько зла. В мире столько зла, потому что кто-то выбирает делать зло, а кто-то не предусмотрителен, глуп, не уклоняется от надвигающегося зла, а летит прямиком в силки и капканы. А потом проще взвалить всю вину на Бога, а не активно менять мир, да что уж, хотя бы самого себя менять к лучшему. И да, мать Веры, хоть и не Бог Всемогущий, но и её посещали мысли «причинить» добро против воли дочери: увезти в другой город, начать всё с нуля, водить за руку на учебу. Но тут же она вспоминала себя в юности, понимала, что навсегда станет тираном для дочери, а та всё равно изловчиться, или украдет её этот Володя без всякой свадьбы.

Бесполезно цитировала она дочери заповедь: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо, и чтобы продлились дни твои на земле». Вера тут же отвечала другим стихом из Библии: «Не раздражайте детей ваших, дабы они не унывали». Слово «отцы» в начале этой фразы, Вера всегда опускала, потому что в её свидетельстве о рождении стояли прочерки в соответствующих графах, она жила без отчества. Мать тут же отступала, как при виде знака «Осторожно! Тонкий лед». Была серьезная причина.

В церковь впервые Вера пришла с мамой ещё до школы. Ей нравились игры в воскресной школе и подарки, нравилось зарабатывать и собирать жетончики за заученные золотые стихи из Библии и обменивать их у учителя на сладости и мелкие игрушки. Взрослея, она вместе со своими ровесниками переходила в старшие группы, участвовала в библейских викторинах и сценках, рождественских утренниках и выездах на пикники.

Но в четырнадцать лет дети выпускались из воскресной школы и начинали посещать общецерковное богослужение вместе со взрослыми. Неокрепшая дружба с бывшими одногруппниками никак не подпитывалась среди недели, а во время собрания шушукаться или выходить в холл не разрешали. Кроме того, некоторые в переходном возрасте стали такими важными павами, что не здоровались даже, будто и не говорили раньше «писэнье» вместо «печенье».

Вера содрогалась, представляя кого-то из них своим мужем. Это всё равно что брат, который в детстве ел козявки. Каким бы красивым он ни вырос, для тебя он так и останется братом-соплежуем, даже если уже завязал.

После служения подростки собирались кучками, но только те, которые смогли влиться в церковный хор или помогали взрослым во время причастия, или наводили порядок после собраний – их объединяла совместная церковная деятельность.

Из-за своей мечтательности во время проповедей Вера часто улетала мыслями в придуманное, радужное будущее, в котором главную роль исполнял Вова Красавин. И если бы её спросили, о чем говорил пастор, она бы не повторила ни слова. Школьные нагрузки росли, училась девочка шесть дней в неделю, поэтому всё чаще воскресным утром мать не могла добудиться её, жалела и уходила в церковь одна.

Верила ли Вера в существование Бога? Верила. Он для неё выступал в роли давнишнего маминого знакомого. Такие при встрече говорят: «Я помню тебя во-о-от такой крохой», а ты вежливо улыбаешься, но ответить толком нечего, разговор не клеится и заканчивается фразой: «Передавай привет маме».

Глава 3

Глава

3. Кто такой Илия Рассказов

Помимо музыки, больше всего Илия Рассказов обожал смотреть передачи «Что? Где?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Безопасность прежде всего.

Вернуться

1

Строки из стихотворения С.Есенина «Заметался пожар голубой».

Вернуться