Екатерина Попова
Секреты бессмертных. Продолжение…

Глава 21 – Ночь, когда всё решилось

Ночь опустилась на Салем как тяжёлое бархатное одеяло – тёплое только на ощупь, холодное в глубине. Уличные фонари отбрасывали узоры на булыжник, ветер играл совсем несмело, будто боялся разбудить спящих духов. Настя шла рядом с Ноа, и весь мир сжался до этих двух шагов: её сердце, его шаги, тёплый запах дождя, который недавно прошёлся по городу. Она не могла понять, почему внутри всё так громко: может, потому что ночь обещала перемены, а может – потому, что её интуиция уже давно шептала об опасности.

– Ты молчишь, – сказал Ноа тихо, не отрывая глаз от её лица. – Что-то случилось?

Она хотела ответить одинаково легко, как раньше – «ничего», «всё в порядке», – но слова застряли где‑то между горлом и сердцем. Вместо этого Настя взяла его руку. Его ладонь была холодной и неожиданно твёрдой; она почувствовала ритм его пульса – не столько человеческий, сколько… другой, ровный, как машина с точным механизмом.

– Это было настолько… странно сегодня, – прошептала она. – Всё это ощущение, как будто за нами кто‑то следит.

Ноа улыбнулся так, что улыбка не согревала, а окаменяла.

– Они рядом, – сказал он просто. – Виктор пришёл рано.

Слово упало, как камень. Настя знала этого имени по шёпоту Ноа и по запахам, которые Элла однажды, за кружкой крепкого чая, пыталась описать – запах старых битв, охоты, покрытых ржавчиной цепей. Виктор – тень, что не отпускает прошлого, тот, кто не умеет жить просто. Его имя никогда не произносили без тревоги.

– Почему он здесь? – спросила она, и в голосе её прозвучал страх, от которого она сама хотела спрятаться.

– Потому что ему нужно было время и место, где ты была бы рядом с ним, – ответил Ноа. – Потому что он знает, как манипулировать страхом и доверием.

Они шли по узкой переулочной улице, где по бокам стояли старые лавочки и потёртые вывески. По плану они должны были встретиться с Эллой в антикварной лавке у старого маяка: женщина обещала показать Насте копию дневника, который, возможно, содержал ключ к прошлому Ноа. Но план был не тот, что нарисовали на бумаге. План был чужим, и он работал по своим правилам.

Когда они повернули за угол, мир взорвался – не звуками, а движением. Из дверей маленького кафе выскочила фигура в чёрном плаще, за ней следом – двое с лицами, закрытыми шарфами. Свет фонаря высветил лицо Виктора: он был моложе, чем Настя представляла, но в нём не было мягкости. Лицо его было вылеплено из напряжения. Глаза – холодные, как лёд в бутылке.

– Ну, вот и вы, – произнёс он с ядом в голосе. – Думал ли я, что найду вас так легко? Нет. Но судьба любит иронизировать.

Ноа шагнул вперёд, защитно прижав Настю за талию. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжён, как струна.

– Уходи, Виктор, – сказал он, и в его словах звучала угроза. – Уходи сейчас, и никто не пострадает.

– Ах, Ноа, – рассмеялся Виктор. – Ты всё ещё веришь в эти наивные варианты? Я пришёл не за тобой. Я пришёл за ней.

Настя почувствовала, как кровь в жилах застывает. «Она» – это она. Её сердце знало это раньше головы. Она хотела сделать шаг назад, но Ноа сдержал её за локоть, плотно, чтобы не дать отступить.

– Что ты хочешь? – спросила она, и в её голосе, вопреки всем опасениям, появилась решимость.

Виктор приблизился. Он понюхал воздух, и Настя подумала, что это было почти животное движение – вкус, запах, желание.

– Я хочу только одного, – сказал он. – Хочу, чтобы ты ушла от него. Чтобы ты оставила это место, уехала обратно в свой маленький мир и забыла обо всём. Иначе – ты станешь приманкой.

– Приманкой для кого? – спросила она, и вопрос этот был риторическим. Она знала ответ. Для охотников, для тех, кто не доверяет Ноа, для тех, кто считает, что уничтожение – единственный способ исправить ошибку…

Виктор улыбнулся так, как улыбаются убийцы перед финальным актом. Его руки двинулись к её плечам, но не в насилии – он лишь прикоснулся, словно проверяя твердость её костей.

– Для мира. Для порядка. Для баланса. Ты слишком много значишь, чтобы оставаться просто прохожей в его вечности.

Ноа сделался каменным. Его лицо потеряло цвет, на губах появилась бледная полоска, и его глаза – два чёрных чертога – сузились.

– Не трогай её, – прошептал он сквозь зубы.

– Ах, Ноа, – Виктор понизил голос. – Ты всё ещё думаешь, что можешь меня остановить? Посмотри на себя: ты – одиночка. Ты прячешься. Ты – тень. А мне – власть. И я заплачу любую цену.

Настя увидела в глазах Виктора не просто алчность, а план. Она ощутила холодный зуд под кожей: сейчас всё решится. Её руки непроизвольно потянулись к сумке, где лежал телефон, но было уже поздно: за углом послышались шаги, и пронизительный свист – сигнал.

Откуда‑то из темноты выскочили ещё люди в масках. Они наступали окружением, как охотники. Один из них выхватил из кармана старую лампу – символ, который Настя запомнила по рассказам Эллы: охотники, использующие специальное железо и знаки, были хуже любого огня. Их глаза горели фанатичным светом.

– Виктор, – прошептал Ноа, и в его голосе впервые появилось тихое отчаяние. – Отступи. Это – не игра.

Но Виктор повернулся к Ноа, и в ту секунду Настя заметила, как вся его уверенность дрогнула.

– Ты не уйдёшь с ним, – сказал он. – Ты никогда не уйдёшь. Потому что ты уже часть этой истории. И всё, что ты можешь сделать – это выбрать: он или свобода.

Её мир сжался до крошечного круга, где было лишь два ответа. «Уйти» значило вернуться в свою жизнь: книги, знакомые улицы, мама, пирожки в кофейне. «Остаться» – значило принять войну, принять страх, принять то, что ей ещё вчера казалось фантазией. И когда она посмотрела на Ноа, в его глазах было то, что затмило всё: любовь и знание разорванности.

– Я не уйду, – сказала она. – Никуда.

Эти слова повисли так долго, что даже ветер перестал шевелиться. Виктор усмехнулся с мучительной нежностью.

– Тогда игра начнётся, – сказал он, и приказ был дан.

Сначала Настя не поняла, что происходит: люди вокруг двинулись, но не в атаку. Они рассредоточились, будто окружили территорию. Виктор указал на один из темных проходов, и оттуда, словно из-под земли, вышел человек с чем-то, обмотанным в хлопчатобумажную ткань. Этот человек был высокой, плечистый; Настя узнала его – это был тот самый, кого они видели в музее на прошлой неделе: охотник в тени, с остроконечным железом.

– Я дам тебе выбор, – сказал Виктор, обращаясь к Насте. – Ты можешь уйти прямо сейчас. Или ты можешь оставаться и посмотреть, как он спасается или погибает. Но запомни: если ты не выберешь – мы выберем за тебя.

Настя почувствовала, как внутри нее что‑то ломается и склеивается заново. Это была не просто паника – это было предательство всех равновесий. Её разум наперекор телу отказывался выбрать. Её сердце было с Ноа. Её голова хотела спасать жизнь, которая ещё не приспособилась к вечности.

– Я… – начала она, и слова лезли медленно, как вязкая смола.

Ноа подошёл ближе. Он опустил голову так, что их лбы почти соприкоснулись. Его дыхание было холодным, и Настя ощутила металлический привкус страха на губах.

– Настя, – сказал он. – Уходи. Наша борьба – не твоя. Я оттолкну тебя от себя, и тогда Виктор и его люди оставят тебя в покое. Я вынесу их, если надо, но тебе не стоит быть с ними рядом.

Её глаза наполнились слезами от самой нелепой мысли – что он может просить её уйти, чтобы защитить её. Она обняла его, крепко, как будто пыталась передать через кожу не только любовь, но и силу.

– Если я уйду, я никогда тебя не прощу, – сказала она так тихо, что услышал только он.

Его губы дрогнули. Он поцеловал её лоб, и этот поцелуй был прощальным, как клятва. Затем он отстранился.

– Тогда мне придётся сделать то, чего я всегда избегал, – прошептал он. – Мне придётся сделать так, чтобы ты забыла.

– Забыла? – отозвалась Настя, но Виктор рассмеялся.

– Это не шутка. Есть способы. Есть ритуалы. Есть люди, которые умеют стирать воспоминания, менять привязки. Но заплатить за это нужно большой ценой.

Настя посмотрела на Ноа, и впервые поняла: он не просил её уйти, потому что боялся за свою безопасность. Он просил, потому что знал цену её присутствия. Знал цену того, кто любит бессмертного. Знал цену, которую платят живые.

– Я не хочу, чтобы ты платил, – сказала Настя, и его рука задрожала.

– Тогда не делай этого, – произнёс Ноа. – Уйди. Сохрани себя.

Он настойчиво отстранил её, и в этот момент что‑то внутри него сломалось и открылось одновременно. Он шагнул назад и исчез в тени так быстро, что Настя сжала кулаки.

– Ноа! – закричала она. – Ноа, нет!

Её голос был услышан только Виктором, и в нём читалось удовлетворение. Окружённая людьми, она стояла как на ладони, уязвимая и яркая. Виктор приблизился, взял её за подбородок и наклонился так близко, что Настя чувствовала его дыхание, холодное, пахнущее железом.

– Ты сделала выбор, – произнёс он спокойно. – Ты осталась. Это значит – ты выбираешь его судьбу. Но не думай, что это останется без оплаты.

И началось. Они напали не сразу. Сначала Виктор вывел Ноа на «поединок»: он хотел показать, что Ноа не может защитить того, кого он любит, и что сам Ноа – лишь препятствие, которое легко убрать. Ноа сражался, и в глазах его было всё: сила, уязвимость, звериный инстинкт. Он бился как зверь, каждый удар – попытка отодвинуть угрозу. Но число было против него. Каждый новый человек приносил с собой инструменты, о которых раньше Настя только читала в рассказах Эллы: священное железо, зеркала, символы, которые обнажали уязвимые места.

Настя кричала, пыталась прорваться сквозь круг, но её останавливали руки Виктора. Она увидела, как Ноа упал на одно колено, затем встал, его пальцы были в крови. Виктор шагнул вперёд и поднял руку. В ту секунду Настя поняла, что ему не нужен был ещё один удар. Ему нужно было доказать, что он потерял всё.

– Прекратите! – закричала она и едва не упала, сердце разрывало. – Прекратите!

Но никто не слушал. Виктор улыбнулся словно маньяк.

– Ты просила – оставайся, – сказал он. – Смотри.

Он подошёл к Ноа с достоинством палача. Его движение было медленным, уверенным. И когда он коснулся Ноа – Настя услышала не звук, а осознание: это была разлука. Что‑то в теле Ноа отдало, словно выключили свет. Его взгляд пересекся с её взглядом: в нём было всё, что нельзя было сказать словами. Прощание, признание, просьба.

– Уходи, – прошептал он.

Она рванулась сквозь толпу, сердце ломалось, ноги как будто не слушались. Но секунда – и руки охотников схватили её. Она почувствовала, как Виктор тянет её назад, тянет к себе. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде было нечто похожее на жалость.

– Ты ведь знала цену, – сказал он тихо. – Но ты выбрала его.

Настя смотрела на Ноа, и мир вокруг неё стал жидким, как в отражении в волшебном зеркале. Он стоял там, прямо, как статуя, но дыхание его было едва слышно. Его глаза потемнели, и в них больше не было того светящегося тепла, что раньше. Он повернулся и шагнул в тень, и тень приняла его, как дом.

И Настя упала. Ее сознание отшвырнуло в ту пустоту, где нет времени. Её голос прорезал ночь, разрезал серое полотно: «Ноа!»

Но ответ не пришёл.

Она осталась среди людей, которые аплодировали своей победе, среди которых Виктор делал круг почёта. Но каждые аплодисменты были как нож. Её сердце рвалось, и единственное, что оставалось – это крик пустоты, ответ, которого не было.

Когда толпа рассеялась и лишь несколько фигуp остались на той улице, Виктор подошёл ближе и наклонился, будто желая прошептать ей на ухо последнее напутствие.

– Он будет жить, – сказал он. – Но его дух будет разорван. Он больше не будет тем, кем был. Ты – изменила его. Ты – платишь.

Его последний взгляд был не тот, что у человека, одержавшего победу, а скорее у того, кто поставил крест на судьбе. Он удалился, оставив Настю стоять посреди холодной брусчатки, одну. Ночь вокруг сгущалась; где‑то далеко плакал одинокий сиреневый свет фонаря.

Она сидела на земле, и слёзы текли беззвучно. Мир сузился до пустоты, до следа его рук на её коже, до шага, который забрал его в тень. И в этом крошечном мгновении настало понимание: это была не просто разлука. Это была новая жизнь – без него. И выбор её на этой границе означал, что дорога домой теперь пролегала через боль, через призраки и через обещание, что она однажды найдёт путь назад или останется навсегда потерянной.

Ночью, когда улицы опустели и только ветер прошёлся по пустым окнам, Настя набрала номер мамы и не смогла ничего сказать. Звонок оборвался. Она смотрела в темноту и думала о том, как вещи ломаются: не с шумом, а с лёгким треском, как стекло, на которое вдруг уронят каплю. Всё внутри неё стало таким же – разбитым, но ещё держащимся.

Она знала, что завтра начнётся другая игра. Что Элла не оставит это так. Что Марина приедет, и что Салем не успокоится. Но главный вопрос – получится ли вернуть То, что ушло, – висел в воздухе, как необъявленная война.

И в глубине её души, где всё ещё теплел слабый уголок утра, было одно крошечное обещание: она не уйдёт без боя. Даже если это будет значит, что ей придётся измениться навсегда.

Глава 22 – Путь к примирению

Ночь в хижине накрыла всё мягким, влажным покрывалом. За узким окном тонко шумел ветер, склоняя клены у края тропы, и свет фонаря на дороге казался далеким и чужим. Настя проснулась от ощущения, что рядом кто-то дышит – не холодно и не зловеще, а таким тихим и ровным вдохом, каким дышат люди, уставшие от долгого пути.

Она лежала на раскладушке, укрывшись пледом, и пыталась сложить мысли в порядок. Последние недели были как разрывающийся свиток: ссоры, побеги, тайные разговоры при свечах, кровь и обещания мести. Они с Ноа прошли через многое, и сейчас казалось, что между ними зияет пропасть, которую не так просто заполнить.

Дверь хижины осторожно приоткрылась, и в проёме показалась фигура в плаще. Ноа казался усталым до костей: на лице – бледность, на губах – следы давно нестертых шрамов, а плечи держали не просто физическую усталость, а груз столетий. Он медленно вошёл, как будто боится нарушить то хрупкое спокойствие, которое наконец настало.

– Я пришёл, – сказал он тихо.

Настя повернулась. Её голос дрогнул, но она старалась говорить ровно:

– Я знала, что придёшь.

Он подошёл ближе и присел на табурет у печки. В комнате пахло чаем и сухой древесиной. На столе лежала их карта – исписанная пометками и каракулями – и пара потёртых фотографий, которые они нашли в старой библиотеке, рассматривая прошлое Ноа.

– Я думал о том, что сказал, – произнёс он, глядя в огонь. – О том, что сделал. И о том, чего ты заслуживаешь. Ты не должна была этого видеть. Я… сжёг мост, который мог бы нас связать.

Настя слушала и понимала: он винит себя не только за собственные поступки, но и за то, что заставил её страдать. В этой вине был и страх – страх потерять единственное настоящее, что у него осталось.

– Ты не сжёг мост, – ответила она, мягко. – Ты постарался его защитить. Но защита – не всегда оправдание для тайны. Я тоже делала выборы, но вот что важно: я пришла сюда не ради правды как наказания, а ради правды как понимания.

Он увидел её взгляд, и на лице его впервые отразилось не только боль, но и облегчение.

– Я боюсь, Настя, – прошептал он. – Боюсь того, что если я откроюсь тебе целиком, то ты увидишь не человека, а монстра. А я не хочу, чтобы ты ушла из‑за того, кем я стал.

Она закрыла глаза и представила все те истории, которые слышала, стоя в Салеме: эти слова, вырезанные из старых хроник, о бессмертных, что теряют человечность с каждым веком. Она вспомнила взгляд Ноа в ту первую ночь – не столько хищный, сколько усталый от вечности.

– Монстром ты стал не за один день, – сказала Настя тихо. – Но монстр ли тот, кто мучается за свои ошибки и старается их исправить? Ты спасал людей. Ты отказывался от бездумной жестокости. И если ты монстр – то из тех, кто помнит, что такое сострадание.

Он оперся локтем о стол, положил голову на руку и чуть улыбнулся.

– Это редкость, – произнёс он, и в этой улыбке не было иронии. – Редкость, которая пугает.

– Потому что редкие вещи ценятся, – ответила Настя.

Между ними повисло молчание, но уже не насыщенное угрозой, а чем‑то, что похоже на понимание. Она повернулась и достала из сумки чашку – ту самую, что Марина подарила ей в дорогу. Сделала две порции горячего чая и подала Ноа.

– Пью чай с тобой, – сказала она, – не потому что хочу поверить. А потому что хочу узнать. Хочу слушать.

Ему это было нужно так же, как и ей. Он взял чашку, обжёгся, поморщился, и это напомнило ей, что перед ней – живой человек, каким бы странным ни был его дар.

– Слушай, – начал он. – Я не хочу больше держать тебя в неведении. Но знаешь, правда – это не односложное слово. Правда имеет последствия.

– Я знаю, – сказала Настя. – И готова их принять.

Его голос стал ровным, и он начал рассказывать. Он говорил о том, как когда‑то в XVII веке попал в круговорот истории: как человек, рождённый в бедной семье, он пытался выжить в жестоком мире. Он говорил о встречах с теми, кто предложил силу, о ночах, когда он согласился, не понимая, во что вляпался. Рассказы ходили туда и обратно, то и дело прерываясь на тихие вздохи.

Настя слушала, иногда задавая вопросы – о мелочах, которые казались ей особенно важными: о музыке, которую он любил, о том, какие запахи помнит по детству. Эти бытовые детали делали его человечней, снимали барьеры между ними.

– Я убегал, – заметил Ноа в какой‑то момент. – От своей совести, от тех, кого я потерял. Я пытался оставить прошлое позади, но оно преследовало меня в каждом лице, которое я встречал.

– И что тебя остановило? – спросила Настя.

Он посмотрел на неё и сказал, почти шёпотом:

– Ты.

Она почувствовала, как сердце сжалось, и в этом сжатии было много тепла и боли одновременно.

– Ты вошла в мою жизнь, когда я считал себя потерянным, – прошептал его голос. – Твоя простота напомнила мне, что могу быть кем‑то ещё – не только чудовищем в ночи.

Слова были просты, но в них скользила правда, глубже которой было мало в их мире. Они говорили долго – о страхах и надеждах, о том, что было и что ещё может быть. Иногда прерывались смехом: смех у них получался легким и неожиданно искренним, и каждый раз этот звук казался им обоим лекарством.

Когда разговор стал подходить к концу, Настя внезапно спросила:

– Ты хочешь, чтобы я осталась?

Он молча кивнул, и этот кивок сказал больше, чем слова. Но в её душе не сразу возникло решение. Она думала о доме, о маме, о книжном магазине с его запахом старых страниц. Ей было страшно оставить привычную жизнь ради человека, который мог потребовать от неё невозможного.

– Мне нужно время, – призналась она наконец. – Но не от тебя. Мне нужно время, чтобы понять, что мне важнее: сохранность старого мира или шанс на то, что жизнь может быть другой.

Ноа вздохнул, и в этом вздохе было то, чего она жаждала – уважение к её выбору.

– Я готов ждать, – сказал он. – Но не вечно. Вечность – моя природа, но твоя – нет. Я не хочу быть причиной того, что ты потеряешь то, что ценно.

Она посмотрела на него и поняла, что любая пауза теперь – это не разрыв, а пространство, где их чувства могут укрепиться.

– Тогда давай договоримся, – предложила она. – Мы дадим друг другу время, но не отдаляемся. Я буду приезжать сюда – в Салем – так часто, как смогу. Ты будешь оставаться честным. И если один из нас почувствует, что это невозможно – мы поговорим.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была и ошибка, и обещание. Они составили простой план: период встреч, обмен письмами, маленькие сигналы, чтобы не терять связь. Им обоим было нужно знать, что другой рядом – даже если не сейчас и не всегда.

Ночь прошла в тихих разговорах и обещаниях. Утром, когда первые лучи пробились сквозь щели в ставнях, Настя вышла на крыльцо и вдохнула прохладный рассветный воздух. Город ещё дремал, а где‑то далеко слышался голас торговцев, готовящихся к открытому дню. Она знала: впереди их ждёт ещё множество испытаний – Виктор не унимется, кланы не оставят в покое, а прошлое Ноа тянет за собой тени.

Но в сердце у неё поселилось новое ощущение – не полное спокойствие, но мирный настрой, будто после долгого бега наконец можно передохнуть и собрать силы.

Несколько дней спустя они начали выполнять свой план. Настя уезжала в Россию на пару недель – по делам и чтобы навестить маму, а Ноа помогал ей замаскировать поездку так, чтобы никто из клана не заподозрил подставы. Они переписывались через шифрованные каналы: простые послания с кодовыми словами, что позволяли удостовериться друг у друга, что всё в порядке.

Каждое их сообщение было как маленькая священная вещь – строка, спасавшая от одиночества. Они делились не только важными новостями, но и мелочами: какой чай пьёт Настя, какой цвет купила ей Марина, какую песню сейчас слушает Ноа. Эти мелочи плели вокруг них тонкую сеть доверия.

И всё же мирное существование было хрупким. Виктор, тем временем, не играл в долгие игры. Он был как штормовое небо над тихим морем: грозно, постоянно, и невозможно предугадать, где наступит удар. Но пока они были в промежутке – в моменте, когда раны ещё заживали – Настя позволила себе жить простыми радостями: возвращением домой, запахом маминого супа, тёплым светом лампы в книжном магазине и короткими звонками с Ноа.

На прощание, перед отъездом, он дал ей маленькую медальон‑карту с древним символом, который носили немногие в его кругу. Она засомневалась, принимая его: в ней смешались трепет и осторожность.

– Если что‑то случится, – сказал он, – открой его. Там – адрес и слово, которые помогут тебе найти меня.

Она прижала медальон к груди и почувствовала, как её сердце отзывается на холодный металл. Внутренне она знала: это начало нового этапа – не конец их истории, а мост к финалу, где придётся принять окончательное решение.

Глава закончилась не громким финалом, а тихим обещанием. Мир оставался опасным, но они выбрали доверие вместо отчаяния. И в этом выборе была сила, которую не сломают ни век, ни кровь, ни месть.

Глава 23 – Путь исцеления

Ночь пришла тихо, как будто город Салем сам затаил дыхание. Улицы были пусты, и фонари бросали тусклый круг света на моклый булыжник. Настя шла рядом с Мариной, шаги их были почти синхронны, но внутри Насти всё вибрировало иначе: в груди – странный, едва уловимый пульс, как будто под кожей у неё появилась ещё одна жизнь. Она не могла понять, что это – предвкушение, страх или что‑то древнее, пробуждающееся после долгого сна.

Накануне ночью Элла показала ей старую комнату в доме на краю города – небольшую, с окнами, выходящими на заросший сад. Там была книга: не просто том с переплётом, а кожаная рукопись, пахнувшая пылью и ветром столетий. Настя открыла её и прочла строки, которые прошли сквозь неё, будто кто‑то читал их прямо в её голову:

«Кто в крови хранит корни, тому дано призвать свет старых дней. Слова – ключ, дыхание – дверь, сердце – пламя. Будь осторожна: дар лечит, но и отнимает, если принять его без воли».

Она думала, что это метафора. И всё же дома, в ту ночь, когда луна поднялась высоко, Настя ощутила, как что‑то тёплое и мягкое поднимается от живота вверх, к горлу. Это было не её собственное дыхание – это был голос земли, шёпот корней, который вдруг стал понятен. Словно её предки, про которых никто не рассказывал, шептали ей наставления.

– Ты слышишь? – прошептала Настя, не уверенная даже в себе. Марина, держащая сумку за спиной, повернулась к ней. В лунном свете её глаза были совсем другими: яркие, но с напряжением, как будто что‑то внутри боролось с ней.

– Что слышу? – ответила Марина, но её голос трясся. Её пальцы сжали ремешок на сумке; она выглядела измотанной, и Настя вдруг заметила едва заметные следы крови на ладони под тонким слоем пыли.

Ночь оказалась поворотной. Они шли по узкой тропе к старому кладбищу, где Элла обещала показать ключ к «пути исцеления» – не буквальному лечению, а дороге, которой можно вернуть потерянное. Но клянусь, никакая книга не могла предусмотреть того, что случится дальше.

Когда они подошли к развилке, Марина остановилась. Её лицо изменилось: мышцы шеи натянулись, губы сжались в тонкую линию. Нельзя было не заметить, как она приняла позу, будто готовясь броситься. Настя инстинктивно шагнула ближе.

– Марина? – её голос был мягким. – Всё в порядке?

– Всё нормально, – ответила Марина, но в её глазах мелькнуло что‑то звериное, и Настя поняла, что «нормально» – это не то, что она думала.

Она заметила следы – когти на коре старого дерева, глубокие, как будто не человеческие. И запах: острый, тёплый, пахнувший шерстью и железом. Настя вдруг вспомнила отблески в глазах Марины накануне, её ночные странности, необъяснимую усталость и желанное одиночество. Всё это сложилось в один холодный пазл.

– Ты… ты не говорила мне, – проговорила Настя, потому что слова сами рвались наружу. – Что с тобой?

Марина опустила взгляд. На её губах играла горькая улыбка, и в ней было и что‑то гордое, и что‑то уязвлённое.

– Я боялась, Настя, – сказала она тихо. – Я не знала, как ты отреагируешь. Но это часть меня теперь. Я не прошу тебя понять. Просто – будь рядом. Пожалуйста.

Настя чувствовала, как внутри неё что‑то дрожит. Но не от страха. От решимости. Она думала о той книге, о словах Эллы, о древнем шёпоте, что открылся накануне. Она думала об обещаниях, которые произносила себе всю жизнь: быть честной, быть смелой, не прятаться за чужими решениями.

– Я буду, – ответила она. – Но ты должна обещать, что не пойдёшь одна ночью в лес. И что скажешь мне, когда почувствуешь, что теряешь контроль.

Марина вздохнула и кивнула. Её губы дрогнули, и оттуда вышел звук, почти не человеческий – оборонительный рык или плач, Настя не знала. Она взяла руку Марины, и в эту секунду прикосновение было горячим и реальным, и Настя ощутила, как её собственные ладони наполнились светом, тёплым и мягким, словно первый отблеск весеннего солнца.

Этим светом было нечто иное, чем страх. Это было желанием защитить. Она не знала, откуда оно пришло; она лишь знала, что его нужно направить. Она закрыла глаза и подумала о словах из книги – «слова – ключ». Она не знала ни одного старого заклинания, но в её голове всплыл простой ритм фраз, старых слов, которые, казалось, текли у неё в крови.

– Я не знаю, что это, – прошептала она, – но я могу попробовать.

Марина посмотрела на неё с надеждой и страхом одновременно. Они располагались под старым кленом, и тишина вокруг была абсолютной. Настя вынула из сумки платок Эллы и подержала его перед собой, словно это было необходимым атрибутом. Она не знала, то ли это символическое действие, то ли попытка удержать себя от паники.

Она произнесла вслух первые слова – простые, почти детские. Их смысл был не в словах, а в намерении: быть опорой, удержать, направить. Когда она говорила, воздух вокруг стал гуще, как будто нить паутины, которую можно было натянуть. Память земли откликнулась, и один шепот превратился в другой – более ясный, более властный. Свет в ладонях Насти усилился, образуя тонкую нить, которая сплелась вокруг запястья Марины.

Потом произошло то, что можно назвать только началом трансформации. Марина вскрикнула – не от боли, а от странного освобождения. Её плечи выгнулись, глаза засияли, и на миг её черты стали иначе острыми, чем прежде. Шерсть – или то, что напоминало её – выступила у висков; пальцы сжались в кулаки и затем расслабились, и в ладони появилась сила, которой Марина никогда прежде не знала.

– Это – я, – сказала Марина, и её голос был низким, как эхо в пещере. – Она – часть меня. И она хочет жить.

Настя держала нить света и чувствовала, как она пульсирует. Это было как держать ожившую нить судьбы; если ослабить хватку – можно было потерять нить навсегда. Она понимала: Марина не просто превратилась в животное. Она обрела форму, которая была защитой и проклятием одновременно. Теперь рядом с ними возник другой вопрос: что делать с этим даром и как его направить.

– Мы не можем прятать тебя, – сказала Настя, тихо, но твёрдо. – Ты – моя подруга. Мы вместе прорвёмся через это. Я постараюсь помочь.

Марина посмотрела на неё с благодарностью, и в её взгляде светилось что‑то, что Настя не могла назвать иначе как семейной преданностью. Они двинулись дальше к кладбищу, но по дороге их остановил издалека звук – не приближающийся шаг, а длинный, медленный шелест, как будто кто‑то перемещался по небу.

Тень вышла из темноты: фигура Виктора, одетая в старую, поношенную куртку, лицо освещённое жесткой луной. Его глаза были холодны, как лед; улыбка его была жестокой, как всегда. Он ступил к ним легко, как хищник, который ничего не боится.

– Так, – сказал он, – вы наконец добрались до места, где можно раскрыть тайны. Но тайна должна остаться тайной, – и его голос разрезал воздух, как нож.

Настя почувствовала, как свет в её руках усилился – не её воля, а собственная природа в ответ на угрозу. Она сжала платок крепче, и тонкий круг света расширился, обволакивая их обеих. Марина выпрямилась, и сила в ней стала явной: она стояла как щит, её тело натянуто, как тетива лука.

– Мы не ищем войны, Виктор, – сказала Настя. – Мы хотим понять и исцелиться.

Он рассмеялся – низко и неприятно.

– Исцеляться? – переспросил он. – Вы, дети, слишком романтичны. Знаешь, Настя, я научился, что истина – это власть. И кто держит истину – тот управляет властью.

Его рука медленно потянулась к сумке, где ещё лежала часть её жизни – книга Эллы. Виктор не скрывал, что пришёл забрать всё, что мог. Он хотел стереть любые следы, которые могли бы привести к его обличению.

– Нет, – сказала Марина, и это слово было не громким, но в нём было больше силы, чем в любой угрозе Виктора. Она шагнула вперед, и из её движения вырвалось нечто, что показало всем – она уже не та, что раньше. Её плечи задрожали, и густая тень опоясала землю у её ног.

Виктор нахмурился. Он сделал шаг назад, но не убежал – он рассчитал. Он знал, что Марина опасна, но не настолько, чтобы её бояться. Он знал, что есть ещё третья сила – та, что носит Настя в себе – и он боялся её по‑своему: боялся, что она может разрушить то, к чему он привык.

– Ты не понимаешь, – сказал он, приближаясь снова. – Ты думаешь, что свет этот спасёт тебя? Ты думаешь, что тьма не отомстит? История – это цепь, девочка. И вы только звенья. Я – крючок.

Настя слышала в его словах угрозу, но также видела в них и слабость. Он говорил громко, чтобы скрыть дрожь. Секунды тянулись. И тогда она сделала то, чего раньше не делала: она встретила его взгляд прямо, и не отступила.

– Может быть, – сказала она, – но цепь расшатанна. И то, что мы делаем, чтобы исцелить её, – тоже часть истории. Мы не отнимем у тебя силу, Виктор. Мы просто изменим терпеть твои правила.

Она не знала, что произойдёт. Но внутри неё была уверенность, которая не требовала доказательств. Её голос не дрожал. Свет в её ладонях взметнулся как факел, и нить света, которой она держала Марину, расползлась в узор вокруг них, словно руны, вырезанные на земле. Руна ожила, и воздух стал плотнее; Виктор нахмурился, как человек, которому неожиданно стало плохо.

Он шагнул вперёд в попытке разрушить круг, но Марина обрушила на него свой гнев – не животную ярость, а нечто древнее, защитное. В её взгляде было мало жестокости; в нём было решимостью остановить несправедливость, которой она была жертвой. Виктор отошел назад, закашлялся, тяжело опёрся на палку, за которую всегда держался, как на символе своего контроля.

– Ты думаешь, что победишь меня светом? – прокашлял он. – Свет – это иллюзия. Истина – в крови. А кровь у меня, и мои друзья услышали этот зов.

С этим он сказал слово – не просто слово, магическое, но ритуальное, и земля под ногами дрогнула. В ночном воздухе запахло сыростью и старыми могильными плитами. Тени за их спинами вздрогнули, и из них вышли силуэты – его сторонники: люди, похожие на него, бледные, с глазами, как угли под пеплом.

Марина рывком бросилась вперёд. Её движения – быстрые и точные – смяли одного из приближающихся, и Настя почувствовала, как чувство контроля, которое они оба пытались удержать, начинает рваться. Ей было нужно выбрать – либо бежать, либо встать и сражаться за то, что они уже начали.

Она вспомнила слова из книги и простую истину: магия не в словах, а в намерении. Её намерение в этот момент было одно – защитить Марину, её дом, своих новых друзей и свою жизнь, которую она теперь чувствовала по‑новому. Она подняла руки, и свет, прежде мягкий, стал кинжалом, прорезающим тьму. Руны засияли ярче, будто откликнулись на её решимость.

Бой начался не мгновенно, а как волна, которая сначала шепчет, а потом разбивается о берег. Марина в ярости и защите, Виктор с его прихвостнями, и Настя с её только что рождённой магией – все они были участниками одной сцены, где ставки были высоки, и исход – не ясен.

Но в этой буре Настя ощутила и другое: внутри неё росло понимание, что её дар – не только оружие. Это была нить, что могла связывать, исцелять и менять. Пока руны пулемётным огнём посылали свет, она пробовала не разрушать всё, а воссоздавать. Она направляла поток так, чтобы не убить, а вывести наперёд тех, кто мог измениться. Она чувствовала, как сила в Марине отвечала ей взаимностью: не «зверь», а защитник.

Когда первые лучи рассвета начали смягчать края ночи, Виктор понял, что ночь уходит не на его сторону. Он отступил, не без горечи, и отступил не потому, что потерял силу полностью, а потому что понял: его власть трещит по швам. Его люди разбежались, как крысы, и он остался стоять один, окружённый тем, что когда‑то было его миром.

– Это ещё не конец, – прошептал он, уходя в тень. – История помнит меня.

Но он ушёл. И когда последние его шаги стихли, Настя опустила руки. Свет потух, оставив только следы – еле заметные руны на земле и запах старой пыли, перемешанной с свежей зеленью.

Марина упала на колени, тяжело дыша. Она снова была Мариной, хотя глазами время от времени проскакивал отблеск звериного. Она посмотрела на Настю и улыбнулась, дрожа от усталости и облегчения.

– Ты… – начала она, но не смогла закончить.

Настя подошла и села рядом. Её пальцы запутались в волосах подруги. В её ладонях не было больше огня, только тёплая пустота и облегчение. Они сидели так, пока не показалось бледное розовое утро, и пока город не начал просыпаться к новому дню, где уже не было прежнего страха.

Они знали – это только начало пути исцеления. Виктор скрывается, история будет мстить, и мир вокруг ещё долго будет помнить ночь. Но теперь вместе у них был дар и оборона: магия Насти и сила Марины. Они были не просто друзьями. Они стали родственными душами, связанными не кровью, а выбором.

Настя подняла голову и, глядя на просыпающийся город, впервые ощутила, что её жизнь изменилась навсегда. И это было не страшно. Это было как новое дыхание – неожиданное, но настоящее.

Глава 24 – Дневник, который не должен был быть найден

Библиотека в Салеме ночью жила своей собственной, тихой жизнью: шуршание страниц казалось ей шёпотом прошлого, а лампы бросали тёплые круги света на столы, как будто охраняли бумажные тайны от взглядов дня. Элла любила это место – её пальцы знали каждую пыльную полку, каждый корешок старой легенды. В ту ночь она пришла одна, в надежде отыскать что‑то, что помогло бы Насте понять, что происходит вокруг неё в эти недели.

Её находка была почти случайной. В дальнем углу, за полкой с краеведческими томами, лежала узкая кожаная тетрадь без титула; корка покрывалась трещинами, на ней едва угадывался тиснёный знак – знак, который Элла видела раньше только в одной старой гравюре: круг, пробитый тремя линиями, словно стрелы. Она сняла книгу, ощутила запах времени – сухой кожи, потертых страниц, слабого аромата воска.

"Это… должно быть XVI век", – прошептала она сама себе и аккуратно открыла первую страницу.

Почерк был узкий, плотный, с резкими завитками, строчки сжаты почти вплотную. Язык – старый, но знакомый: смесь английского, заимствованый и слова, которые читались как заклинание. Элла сразу поняла: это дневник, возможно – дневник женщины. Она перевела первые строки и почувствовала, как внутри что‑то сжалось.

"Я помню холод камня и запах крови, – гласила запись. – Помню, как моё имя исчезало, как лицо – одно и то же – возвращалось, как лезвие возвращалось ко мне снова и снова. Я не помню, как звали тех, кто меня любил, но я помню, как я умирала. И каждый раз я начинала заново, неся в себе только ощущение пустоты и забытые голоса. Они приходят, те, кто жаждут моей плоти; они видят во мне знак повторения и желают мой конец. Я молю – если есть кто‑то, кто прочитает это, знайте: я – не одна. Меня преследуют века."

Строки стекали, и чем дальше читала Элла, тем тяжелее становилось вокруг неё. В дневнике были даты – тысячи лет, пометки о лунных циклах, штриховые рисунки лица, помеченные одним и тем же знаком. Каждая запись заканчивалась короткой фразой, почти одним и тем же жалобным возгласом: "Она возвращается. Она всегда возвращается."

"Она?" – вслух спросила Элла, и в голове всплыла Настина фотография вчерашнего дня: глаза, улыбка, то невинное удивление, с которым Настя наблюдала карусель старых домов. Не могло быть. Это же какая‑то легенда, аллегория. Однако следующая запись заставила её всё бросить и сесть прямо за стол.

"Виктор – я записываю его имя, чтобы не забыть – он прибыл с северными ветрами, холодный как смола. Его сила была не просто знанием трав или слов; его руки были похожи на железо. Он сказал, что видит в моём теле иносказание какой‑то старой игры. Он пробил мне грудь ножом и плевал на прах моего имени. Он произнёс проклятие: 'Будет она падать, и будет падать след её – зверь будет служить мне, привязан к крови её, и пусть они будут связаны в смерти'. Марина связала себя со мной тогда. Она предпочла связать душу и плоть; она сказала, что будет со мной сквозь печаль. И когда я умерла, умерла и она. И так повторялось."

Сердце Эллы билось так часто, что казалось, она услышит его в каждой строчке. Марина – имя, которое сейчас звучало у неё в голове не как чужое, а как предупреждение. Она знала, что Марина – лучшая подруга Насти, и это смутило её до глубины. Дневник продолжал: рассказы о дуэлях средь ночи, о поджогах, о петлях судеб, которые плёл Виктор. О безмолвных криках тех, кто видел то же лицо снова и снова.

Она читала до тех пор, пока комок в горле не превратился в лед. На одной из страниц был аккуратный список: годы, имена, места – и рядом с каждым местом – одно и то же примечание: "Она вернулась в том же облике." Элла не удержалась и прочитала вслух: "Она возрождается в одном и том же облике, но с новыми воспоминаниями. Она не знает себя. И каждый раз нас ждут охотники."

Её руки дрожали. Она закрыла дневник и положила ладонь на холодную обложку, словно через неё можно передать предупреждение обратно в прошлое. Она знала, что должна сказать Ноа. Он был тем человеком, который, возможно, и должен был знать всё – хотя всё это звучало невероятно.

Она взяла дневник и поспешила к дому, где Ноа и Настя жили в последние дни. Ночь была суровой: ветер бился в окна, и в этом шорохе казалось, что прошлое шепчет прямо в ухо. Элла почти бежала, не думая о взглядах, которые она может вызвать, о разумности своих действий. Внутри неё теперь был заряд – смесь страха и обязанности.

Ноа сидел в гостиной, тусклый свет от камина отражался в его глазах. Он поднял голову, не удивлённый её появлению; у него и без того было выражение того, кто знает слишком многое, кто видел слишком много. Элла положила журнал на стол между ними и открыла на той же странице.

– Прочитай, – сказала она коротко. – Я не хотела верить, пока не увидела.

Ноа взял тетрадь, его пальцы почти не дрогнули. Он прочитал всего пару абзацев и зажмурился. Когда он заговорил, его голос был ровным, но в нём звучало бесконечное сожаление.

– Это правда, – сказал он. – Я боялся, что эти записи существуют. Ты понимаешь, что это значит?

Элла слушала, но не получала ответа, пока не задала прямой вопрос:

– Ей действительно… больше тысячи лет?

Ноа тяжело вздохнул и опустил взгляд. В его темных глазах мелькнуло то, что напоминало о тысячах ночей без сна.

– Да. Она – старше, чем могут поместиться слова. Каждая её жизнь – как вспышка свечи. Я видел это. Я… видел её в других эпохах. Я помню лица – одно и то же, и всегда она была молода. Это невозможно объяснить логикой, Элла. Но это правда.

Элла почувствовала, как земля уходит из‑под ног. Она знала Настю как девушку из провинции: добрую, трогательную, простую. Как могла за ней стоять тысяче-летняя тайна?

– Почему она не знает? – прошептала она. – Почему она не помнит?

– Более жёсткий вопрос, – ответил Ноа, и в его голосе появилась стальная уверенность. – Потому что так устроен её цикл. Память-душа стерты или слиты в туман. Каждый раз, когда она появляется заново, внутри остаются только отголоски: эмоции, ощущения, иногда фрагменты снов. Но не реальная память. Это как если бы ей давали шанс заново выбрать.

Он поднял голову и посмотрел прямо на Эллу, затем на дневник.

– И есть ещё одно, что ты должна знать, – добавил он. – Я должен это сказать ей сам.

Ночь свинцом лёгла на комнату. Элла молча наблюдала, как Ноа встал и повёл её по узкой лестнице туда, где хранились его личные вещи – туда, куда Настя ещё не заглядывала. Они вошли в комнату, где на стене висели картины, потертые временем, и один большой ключ, похожий на символ из дневника, было видно в чеканке дверей. Ноа взял третий ключ, который висел на цепочке у него на шее, и открыл небольшую дверь, скрытую за высоким шкафом – дверь, которую он обычно держал закрытой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.