Деннис Уитли
Надвигается буря

Эту книгу я посвящаю МОЕЙ МАТЕРИ с любовью и благодарными воспоминаниями о первых поездках вместе с нею в Париж, Версаль и Фонтенбло

THE RISING STORM

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Глава 1
Таинственная встреча

В лесу Фонтенбло настала самая прелестная пора. Необычайно суровая зима миновала, и теперь, в конце апреля, на север Франции вновь пришла весна. Молодая трава покрывала лужайки изумрудным ковром, а громадные деревья окутывал нежнейший зеленый пушок. День был воскресный, погода прекрасная, воздух благоуханный, а небо – бледно-голубое.

Во владениях короля не дозволялось охотиться никому, кроме королевских гончих, и единственными строениями здесь были сторожки лесников, далеко отстоявшие друг от друга. На небольшом расстоянии от города и серо-голубых кровель огромного замка с его многочисленными двориками, садами, аллеями и озером можно было проехать много миль, не встретив ни единого человеческого существа. Лишь изредка шорох какого-нибудь зверя в кустах да тихий, таинственный шелест ветвей над головой нарушали тишину.

По одной из просек в глубоком одиночестве ехал шагом молодой человек верхом на лошади. Он был одет с известной элегантностью в соответствии с модой 1789 года. Его треуголка была отделана золотой тесьмой, так же как серый – цвета голубиного крыла – долгополый камзол и вышитый жилет. Панталоны и перчатки были сшиты из тончайшей оленьей кожи, высокие сапоги для верховой езды начищены до зеркального блеска. Темные волосы не напудрены, но причесаны весьма искусно, с локонами над ушами и с аккуратной косицей, перевязанной на затылке ленточкой. У него было худощавое загорелое лицо с прямым носом, подвижным ртом и волевым подбородком. Ему был двадцать один год, хотя выглядел он немного старше.

На первый взгляд его можно было отнести к числу молодых щеголей, которым приходилось сражаться только в фехтовальной школе, но такому впечатлению противоречила его шпага – старомодное оружие с простым стальным эфесом, никак не соответствующим его наружности праздного повесы.

Если бы кто-нибудь, встретив его во время этой одинокой прогулки, заговорил с ним, то по его ответу никак нельзя было бы заподозрить, что он не является тем, чем кажется, – молодым французским аристократом. Четыре года, проведенные во Франции в ранней юности[11], и прирожденные способности к языкам дали ему свободу общения на двух языках, но в действительности он был сыном английского адмирала и звали его Роджер Брук.

Впрочем, в настоящий момент он не пользовался своим собственным именем. Вернувшись во Францию после почти двухлетнего отсутствия, он снова взял свой прежний псевдоним – господин шевалье де Брюк. Поступая таким образом, он не только избавлял себя от неприятности постоянно быть обманутым трактирщиками и тому подобными личностями, принимавшими его за богатого английского милорда. Просто для теперешних его целей было удобнее, чтобы его считали французом.

Уже четыре дня он жил в гостинице «Голубой циферблат» в маленьком городке Фонтенбло и большую часть времени провел в раздумьях о том, как бы получить доступ во внутренние апартаменты замка.

В попытке найти решение этой каверзной задачи он взял напрокат лошадь и отправился апрельским полднем в неспешное путешествие по лесу; ему представлялось, что два или три часа полного одиночества и сосредоточения могут привести к озарению, которое было ему так необходимо.

Как все королевские дворцы тех времен, замок был открыт для всех желающих прогуляться по парку или побродить по обширным залам и галереям, даже если король и королева пребывали в это время здесь же, и как раз сейчас Людовик XVI и Мария Антуанетта находились в замке.

Большую часть дня они проводили на публике, и ничто не мешало любопытным глазеть на них, когда они переходили из одной части дворца в другую, или даже смотреть, как они едят во время парадных обедов. Но совсем другое дело – быть принятым в узком королевском кругу и добиться привилегии присутствовать на утренних приемах и свободно общаться с придворными.

Ради этой цели Роджер Брук и приехал в Фонтенбло; в сущности, то была одна из главных причин его возвращения во Францию, и, если ему не удастся найти способ сблизиться с королевским семейством или, по крайней мере, с кем-нибудь из их особо доверенных лиц, его миссия обречена на провал.

Два года назад ему удалось, отчасти случайно, но в большой степени благодаря собственному мужеству и находчивости оказать своей стране совершенно особую услугу, предоставив возможность к успешному завершению весьма деликатных дипломатических переговоров[1]. Тогда-то двадцатидевятилетний премьер-министр Великобритании, блестящий Билли Питт оценил, какие возможности скрыты в молодом человеке, наделенном такими качествами, как хорошее происхождение, образование и манеры вкупе с некоторой невинностью в выражении лица, скрывающей немалую проницательность и целеустремленность.

Правительство в те дни получало информацию о событиях, происходящих при иностранных дворах, исключительно от своих дипломатических представителей за рубежом и от используемых ими шпионов. Но первые, будучи вхожи в высшее общество тех столиц, где они работали, естественно, имели очень мало возможностей узнавать какие-либо подробности тайной политики именно потому, что представляли интересы Британии; а последние, весьма успешно добывавшие информацию чисто военного характера, не обладали достаточным положением в обществе, чтобы проникать в кабинеты королей и в будуары их любовниц.

Роджер Брук, напротив, мог выдавать себя за француза и в то же время быть принятым на равных среди аристократов любой страны. Посему мистер Питт решил использовать его в качестве своего личного тайного агента и за год до описываемых событий направил его ко дворам Дании, Швеции и России. Теперь же, после краткого, но бурного пребывания в Англии, когда он едва избежал опасности быть повешенным за убийство, премьер-министр поручил ему очередную работу во Франции.

Эта новая миссия была крайне деликатного и расплывчатого свойства. На первый взгляд она не была связана с опасностями и не требовала героических подвигов, а только большого такта и способности составить здравое и беспристрастное мнение о реальном значении высказываний огромного количества самых разных людей, многие из которых находились под влиянием сильнейших предубеждений. Суть задания состояла в том, чтобы оценить возможный исход политического брожения, взволновавшего в настоящий момент всю французскую нацию.

Несомненно, здесь предстояли большие перемены. Многовековая феодальная система, вершиной которой стала монархия, в свое время действовала не так уж плохо; но кардинал Ришелье разрушил власть крупной аристократии, а в следующем поколении Людовик XIV практически превратил высшее дворянство в увешанных драгоценностями лакеев, принудив их покинуть свои поместья, чтобы придать больше блеска двору в Версале. Таким образом, монархия стала абсолютной, и ничто уже не ограничивало власть королей над своим народом.

Так называемые парламенты в Париже, Бордо и других крупных городах представляли собой всего лишь судебные собрания без права издавать или изменять законы – в их задачи входила только регистрация королевских эдиктов и проведение особо важных судебных процессов. Монарх осуществлял правление через многочисленных губернаторов и интендантов, которые также не обладали законодательной властью, являясь высокопоставленными гражданскими служащими, которым было поручено следить за исполнением королевских указов во вверенных им провинциях и собирать налоги. Таким образом, беды простых людей не находили никакого законного выхода и полностью зависели от хорошего или дурного влияния на короля горстки мужчин и женщин, близких к престолу, но бесконечно далеких от народа.

Так постепенно создалось положение, при котором вводились новые налоги, налагались ограничения на торговлю, заключались договоры, набирались армии и объявлялись войны, все это без малейшего участия дворянства, духовенства и простого народа в решении жизненно важных для них вопросов.

Роджер Брук располагал исключительными возможностями составить представление об историческом фоне нынешней ситуации благодаря разнообразию впечатлений, полученных за четыре года пребывания во Франции в самой ранней юности. Более года он занимал привилегированное положение в доме знатного дворянина в Париже и еще дольше прожил в семействе буржуа среднего класса в провинциальном городке. В течение нескольких месяцев он наслаждался комфортом роскошного замка в самом сердце Франции и много недель провел бродяжничая на северо-западе страны, переходя от одной деревни к другой в качестве помощника нищего шарлатана-лекаря. Поэтому он знал, что недовольство нынешним положением вещей не ограничивается каким-либо одним классом.

Он видел жалкие глинобитные, без единого окошка лачуги крестьян и знал, какое множество поборов делает их жизнь столь тяжелой. Они обязаны были отработать определенное количество времени на строительстве королевских дорог, часто в самое неудобное для них время года; из-за правительственного контроля за торговлей зерном они вынуждены были продавать пшеницу по твердым ценам и не могли получить хорошей прибыли; их донимали дорожные пошлины, которые приходилось платить на каждой заставе, стоило отъехать на милю от дома, и огромное множество мелких, но обременительных налогов, обеспечивавших основной доход местного дворянства и духовенства.

Знал он и то, что многие крестьяне вовсе не были так бедны, как казалось. Даже в лучших из крестьянских домов редко можно было увидеть застекленные окна, но причина была не в том, что их владельцы не в состоянии были заплатить за стекла, а в том, что налоги назначались произвольно, в зависимости от видимой платежеспособности хозяев, и эта порочная система вынуждала их скрывать каждое заработанное сверх прожиточного минимума су, вместо того чтобы потратить эти деньги на улучшение собственной жизни.

Хотя положение крестьянства было весьма печально, большинство дворян также считали, что имеют все основания жаловаться. По традиции единственной доступной для них профессией была служба в армии, которая так плохо оплачивалась, что в течение последних двух столетий многие дворяне постепенно совсем обеднели: им приходилось продавать свои земли ради приобретения экипировки, чтобы сражаться в войнах, которые вела Франция. Зажиточные крестьяне к этому времени уже владели больше чем третью всех плодородных земель во Франции, а сотни благородных семейств теперь не имели никакого имущества, кроме полуразрушенного замка да нескольких акров пастбища.

Но оба эти класса не питали ни малейшего сочувствия друг к другу. Дворяне, многие из которых влачили жалкое существование на какие-нибудь двадцать пять луидоров в год, отлично знали, что арендаторы обманывают их при всякой возможности. Крестьяне же завидовали тому, что дворянство было свободно от всех видов налогообложения, и не могли простить аристократам ни одного су, потраченного на уплату многочисленных мелких податей, составлявших единственный источник дохода для их землевладельцев. Вместе взятые, ни оборванные, неуклюжие труженики, обрабатывающие землю, ни гордые, заносчивые сельские дворяне не выказывали выраженной вражды к королевскому двору, но и те и другие были недовольны существующим положением вещей и готовы были приветствовать любые перемены, которые могли привести к улучшению их участи.

Настоящие проблемы назревали в городах. Рост промышленности привел к повсеместному появлению городских трущоб, население которых не признавало над собой никакого хозяина. Они жили в ужасающей бедности и в тяжелые времена умирали тысячами, и поэтому представляли собой легковоспламеняющийся материал в руках умелого агитатора.

В городах же произошло больше всего изменений после разрушения феодальной системы. Вместе с этой системой ушло в прошлое средневековое владычество церкви, что привело к возникновению большей свободы мысли и распространению светского образования. В городах вырос весьма многочисленный средний класс, включающий тысячи почтенных ремесленников, представителей различных профессий и богатых купцов. Они-то были особенно недовольны привилегированным положением праздных и надменных аристократов. Более того, уже в течение полувека многие из них занимались чтением противоречивых произведений различных политических философов, в результате чего почти все они стали требовать, чтобы им предоставили возможность в какой-то мере участвовать в управлении страной.

И наконец, печальное состояние французских финансов в последние годы в сочетании с чередой неурожаев привело к бедственному положению бедняков как в городах, так и в сельской местности, и всю страну охватило стремление к полному пересмотру государственной механики.

Еще когда Роджер бежал из Франции по причине дуэли, за двадцать месяцев до этого, всеобщие требования реформ достигли такого размаха, что вызвали в правительстве серьезную озабоченность.

В ту весну 1787 года финансовое положение стало столь отчаянным, что король решил прибегнуть к средству, которое его предшественникам не приходилось применять уже более ста пятидесяти лет, – созвать в Версале Собрание нотаблей, чтобы обсудить пути и средства восстановления кредитоспособности нации. Но королевские министры вместо того, чтобы прислушаться к советам собрания, попытались использовать их для поддержки дальнейших разрозненных и неэффективных мер. Дворянство и высшее духовенство, в основном составлявшие Собрание нотаблей, открыто выразили свое возмущение, а парижский парламент отказался зарегистрировать новые эдикты. После этого король временно отправил парламент в изгнание в Труа и распустил собрание; таким образом, из этой затеи не только не вышло ничего хорошего, но беды нации получили в результате самую широкую огласку, что вызвало еще большее недовольство некомпетентным правительством.

Еще в течение года удавалось тем или иным способом поддерживать старый режим, но к началу лета 1788 года король, видя, что казна совершенно опустела, был вынужден отправить в отставку своего первого министра, беспомощного и неумелого Ломени де Бриенна, архиепископа Тулузского, и призвать на эту должность швейцарского банкира господина Неккера, который пользовался доверием народа благодаря своим либеральным взглядам. Затем было решено уступить настойчивым требованиям о созыве Генеральных штатов, которые из всех других собраний во Франции наиболее полно представляли нацию.

Поскольку Генеральные штаты не собирались с 1614 года, после принятия решения прошло много месяцев, пока второе Собрание нотаблей обсуждало процедурные вопросы и пока шли приготовления к выборам в Генеральные штаты представителей дворянства, духовенства и третьего сословия, но в конце концов все эти вопросы были решены и депутаты должны были собраться в Версале в предстоящем месяце.

На это собрание возлагали самые разнообразные надежды. Король надеялся, что оно отыщет способ, как справиться ему с финансовыми затруднениями, не роняя авторитета, народ – что для них снизят налоги, господин Неккер – что в результате повысится его престиж, а буржуазия вместе с большей частью дворянства и духовенства – что из всего этого возникнет та или иная форма конституционного правления.

Но пока собрание не состоялось, одна догадка стоила другой. Генеральные штаты могли превратиться в постоянно действующий институт власти по образцу английского парламента или же оказаться распущенными после нескольких безрезультатных заседаний, как это произошло с Собранием нотаблей. Роджер Брук и был отправлен во Францию, чтобы определить, какой исход наиболее вероятен, и составить обоснованное мнение о дальнейшем развитии событий в обоих случаях.

Если Генеральные штаты будут внезапно распущены, приведет ли это к открытому восстанию или даже к гражданской войне? В этом случае какова вероятность того, что Людовику XVI удастся подавить бунт своих подданных? Возможно ли, что он даст своему народу конституцию? Если это случится и Генеральные штаты станут постоянным органом, наделенным законодательной властью, кто будет руководить ими – Неккер или кто-либо еще? И будет ли это лицо настроено дружественно или враждебно по отношению к Англии? Мистер Питт весьма желал бы узнать все это и многое другое, чтобы можно было изменять свою политику в зависимости от развития событий.

Роджер только что провел две недели в Париже. Он возобновил несколько старых знакомств и завел множество новых; беседовал с огромным количеством людей в кафе, различных лавках и в местах публичных увеселений. Прожив так долго во Франции, он уже знал, что мнение среднего англичанина о французах как нации кровожадных головорезов, управляемых кучкой изысканных, но бесчестных и упадочных аристократов, весьма далеко от истины и что в действительности отдельные люди обеих наций руководствуются в частной жизни очень схожими мыслями и чувствами. Но, вернувшись в столицу Франции, он скоро заметил две вещи.

Во-первых, хотя в возрасте девятнадцати лет он мнил себя удивительно осведомленным, на самом деле он был практически несведущ по самым разным вопросам. Во-вторых, за время его отсутствия в умонастроениях французского народа произошла поразительная перемена.

Прежде все они, кроме, может быть, одного на тысячу, были целиком и полностью заняты своими делами и развлечениями, считая политику чем-то посторонним, что касалось только короля и его министров; как бы их ни огорчало нынешнее состояние страны, бесполезно и думать об этом, поскольку они все равно не в силах повлиять на ход событий. Но теперь, с удивительным нововведением, дающим им возможность избирать своих представителей, которые смогут выразить их взгляды, политика, подобно какому-то вирусу, проникла в кровь всего населения. Они, как дети, увлеклись новой игрушкой и повсюду, где бы он ни оказался, люди с жаром обсуждали предстоящий созыв Генеральных штатов, выдающиеся качества господина Неккера или беззакония «австриячки», как теперь называли королеву. Поэтому оказалось совсем несложно произвести обзор мнений и взглядов, и из своих наблюдений он сделал три вполне определенных вывода: что жители Парижа в большинстве своем не были настроены против короля или против монархии как таковой; но они были решительно против королевы и абсолютизма; что, если король распустит Генеральные штаты без существенных достижений, это приведет к серьезным неприятностям. И что его высочество герцог Орлеанский опасно приближается к измене в некоторых своих действиях, направленных на завоевание популярности лично для себя за счет двора и своего кузена короля.

Из разговоров с встречавшимися ему провинциалами он понял, что выборы вызвали брожение умов по всей стране и что во многих крупных городах, особенно в Марселе и Лионе, так же, как и в Париже, растет стремление вынудить короля пойти на какие-то определенные уступки; но предпринимать поездку по провинциальным городам для проверки этих, возможно не вполне объективных, суждений было некогда; к тому же он был убежден, что их мнение не могло существенно повлиять на происходящее на первых заседаниях Генеральных штатов. С другой стороны, у осуждаемого всеми двора еще могли оставаться в рукаве сильные карты на крайний случай, и Роджер решил, что следующим его шагом должно стать выяснение реальных сил и умонастроений при дворе.

Ему не нужно было объяснять, что одно дело – бродить по Парижу, выслушивая треп всякого праздношатающегося, которому захотелось поразглагольствовать о своих взглядах, и совсем другое – ознакомиться со взглядами короля и его советников. Поэтому, прибыв пять ночей тому назад в Фонтенбло, он на редкость ясно сознавал, что только здесь по-настоящему начинается его миссия, и плохо представлял себе, как приняться за дело.

Если ему не улыбнется Фортуна или не поможет собственная изобретательность, которая, казалось, совершенно покинула его в последнее время, единственный способ проникнуть в окружение короля – быть, как полагается, формально представленным ко двору. Во время своего предыдущего пребывания во Франции он посещал Версаль только под видом доверенного секретаря, привозившего бумаги своему хозяину – маркизу де Рошамбо, когда этому дворянину случалось ночевать в своих апартаментах во дворце.

Для путешествующего англичанина из хорошей семьи не составляло особого труда сделать так, чтобы его представил британский посол, но Роджер, очевидно, не мог так поступить, сохранив при этом свое инкогнито. Он чувствовал, что, потеряв его, упустит наилучшую возможность выяснить реальное положение дел в самом начале игры; хотя при дворе выступать под ложным именем было рискованно, так как семейству Рошамбо известно, что он – англичанин.

Но перед отъездом из Парижа он навел справки и узнал, что старый маркиз уже больше года назад удалился в Бретань, в свои владения, сын его, граф Люсьен, находится со своим полком в Артуа, а прекрасная Атенаис, в которую он был так отчаянно влюблен, также проживает в Бретани вместе со своим мужем, виконтом де ла Тур д’Овернь. Разумеется, кто-то из друзей маркиза почти наверняка мог узнать Роджера, но он сомневался, что кому-нибудь из них известно его происхождение, и был вполне уверен, что сумеет отделаться от неудобных вопросов по поводу своего прошлого, рассказав какую-нибудь убедительную историю.

Итак, взвесив все «за» и «против», он решился сохранить псевдоним шевалье де Брюк, позволяя всем считать себя французом, но не говоря ничего определенного по этому поводу на случай возможных неприятностей. Он отнюдь не чувствовал себя счастливым из-за подобного компромисса, но на данный момент это решение представлялось ему наилучшим из возможных, и он считал, что еще успеет разработать более определенную политику по мере развития событий, когда исхитрится найти способ проникнуть за золоченые двери, если ему вообще удастся это сделать.

Допустим, он явится на прием, не зная никого, с кем можно было бы перекинуться хоть словом, его немедленно разоблачат и выгонят вон, если не арестуют. Потому он более всего надеялся в своей первоклассной гостинице познакомиться с кем-нибудь из высокопоставленных царедворцев, с тем чтобы рано или поздно тот пригласил его на утренний прием или на какое-нибудь увеселение, полагая, что он уже был представлен ко двору; а оказавшись во дворце, сто шансов к одному, что король не вспомнит, был ли он среди тысяч молодых дворян, представлявшихся ему еще подростками.

Беда в том, что в гостинице не нашлось подходящей подсадной утки и подобные особы не появлялись там со времени его приезда; возможно, ему пришлось бы околачиваться там неделями, пока представится удобный случай. Частые прогулки в окрестностях замка и многочасовые блуждания по его длинным сводчатым коридорам также не помогли завязать случайное знакомство.

Составляя свой несколько туманный план по дороге из Парижа, он не принял в расчет одно обстоятельство, а именно: выборы депутатов в Генеральные штаты. Не только простой народ избирал своих кандидатов, представляющих третье сословие. Первое и второе сословия – духовенство и дворянство – входили в собрание не по своему сану или наследственному титулу; им тоже предстояло избрать своих представителей. Вследствие этого впервые за несколько поколений чуть ли не все дворянство Франции разъехалось по провинциям, где либо затевали интриги, стремясь пройти в депутаты, либо поддерживали тех или иных кандидатов от своих округов; так что двор и Фонтенбло практически опустели.

Верховая прогулка Роджера продолжалась уже более часа, и он, как ни ломал голову, все же не мог найти выхода из тупика. Вдруг в конце одной из длинных просек Роджер увидел всадника, приближающегося к нему легким галопом. Через некоторое время он разглядел долговязого джентльмена, узкоплечего, с длинным костлявым лицом, которому, судя по виду, могло быть лет тридцать с небольшим. Он восседал на мощной гнедой кобыле, наряд его, хотя и богатый, отличался несколько безвкусной пышностью.

Поравнявшись, всадники обменялись небрежным кивком, как принято в сельской местности между случайно повстречавшимися незнакомцами, причем взгляды их на мгновение встретились, хотя ни один из них не проявил ни малейших признаков узнавания. Роджер все еще был погружен в размышления, и, только когда долговязый субъект успел удалиться на сотню ярдов, ему начало смутно казаться, что он уже видел где-то эти впалые щеки.

Он видел его лишь несколько мгновений на расстоянии десятка футов, но с легкостью припомнил быстрый, умный взгляд незнакомца, полные, чувственные губы, чуть скошенный подбородок и небольшой шрам на левой щеке, доходящий до уголка глаза, так что нижнее веко было немного оттянуто, придавая его лицу слегка ироничное выражение.

Добрых пять минут Роджер, окончательно отвлекшись от своей задачи, пытался связать все это с каким-нибудь воспоминанием из прошлого. Мысли его, естественно, обратились к тем временам, когда он жил в Париже, в особняке Рошамбо – доме маркиза, и многие дворяне кивали или улыбались ему при встрече, когда приходили навестить хозяина; но почему-то ему казалось, что длиннолицый незнакомец – не дворянин, несмотря на дорогой наряд и превосходную лошадь. Через некоторое время он попытался выбросить все это из головы, как не имеющее значения, но худое лицо стояло перед глазами, так что он начал перебирать в уме общественные места для танцев и трактиры, которые ему приходилось посещать в Париже.

Вдруг что-то словно щелкнуло у него в мозгу. В то же мгновение Роджер натянул поводья, развернул изумленного скакуна и помчался по просеке бешеным галопом. Имя этого молодчика было Этьен де Рубек, и он называл себя шевалье, хотя Роджер сильно сомневался в его праве на этот титул. Он встретился с де Рубеком в гостинице в Гавре в первую свою ночь во Франции; но с тех пор прошло уже почти шесть лет, а в те времена шевалье был тощим, обшарпанным субъектом в потертой красной бархатной куртке.

Побуждая лошадь скакать быстрее по мягкому, пружинистому дерну, Роджер проклинал себя за то, что так долго не мог вспомнить своего старого знакомого. Он мог предъявить де Рубеку некий счет, и яростная решимость призвать того к ответу, по-видимому, ничуть не ослабела за пять лет и девять месяцев, истекшие со дня их последней встречи. Он опасался лишь, что, поскольку они двигались в противоположных направлениях и де Рубек скакал галопом, он мог за эти семь или восемь минут успеть свернуть в боковую просеку и отмахать по ней столько, что его уже не удастся догнать.

Рывком одолев небольшой подъем, Роджер стал оглядывать тянущийся почти на милю склон, но де Рубека нигде не было видно. У него было более чем достаточно времени, чтобы проехать это расстояние и скрыться за поворотом. И Роджер ринулся дальше во весь опор. Добравшись до поворота, он обнаружил, что дорога выходила на открытую лужайку, где сходились четыре просеки. Он поспешно осмотрел их все – безуспешно. Но по одной из дорог приближалась карета.

Пока Роджер лихорадочно соображал, по какой из просек мог отправиться де Рубек, экипаж выехал на лужайку. Это была закрытая карета, запряженная четверкой красивых серых лошадей, двигавшихся неторопливой рысцой. Очевидно, экипаж принадлежал какому-то богатому лицу, но на дверцах не было видно герба, а кучер, равно как и лакей на запятках, был одет в простую темную ливрею.

Когда карета проезжала мимо, Роджер мельком увидел через открытое окно двух женщин. У обеих волосы были зачесаны наверх по тогдашней моде, прическу каждой украшала нелепая крошечная соломенная шляпка с цветами, кокетливо сдвинутая на лоб; обе были в масках.

В те времена в Париже, да и в любом другом городе не было ничего необычного в том, чтобы дама, выезжающая без сопровождения кавалера в дневное ли, в ночное ли время, надевала шелковую маску. Первоначально это делалось, чтобы защитить молодых и привлекательных благородных дам от нежелательных приставаний встречных любезников, но это новшество пришлось весьма кстати дамам, желавших проехать неузнанными на тайное свидание с возлюбленным, так что оно расцвело пышным цветом в век всеобщей моды на незаконные любовные связи. Но Роджеру показалось очень странным: две дамы ездили в масках средь бела дня по практически безлюдному лесу Фонтенбло.

Глядя им вслед с внезапно пробудившимся любопытством, он вдруг заметил несколько свежих отпечатков копыт, ясно различимых на влажном участке земли сбоку от дороги, по которой поехала карета. Эти следы могла оставить только гнедая де Рубека, если только по этой дороге не проехал в самое недавнее время другой одинокий всадник. Воспрянув духом при новой возможности настигнуть объект своей погони, Роджер пришпорил лошадь и галопом помчался вслед за таинственными дамами.

Ярдах в трехстах от поляны дорога делала крутой поворот. Карета уже начала сворачивать, когда Роджер приблизился к ней вплотную. Завернув лошадь влево, он приготовился обогнать экипаж, как в этот момент увидел впереди, на расстоянии около четверти мили, другую поляну. Огромный дуб возвышался там во всем своем одиноком великолепии, а прямо под ним спокойно восседал на своей лошади де Рубек.

При виде шевалье Роджер в ту же секунду придержал лошадь и оказался позади кареты. То, что де Рубек остановился под дубом-великаном, наводило на мысль, что у него здесь назначено свидание с таинственными дамами в масках. Роджер с самого начала понимал, что скакун де Рубека гораздо быстрее его собственной наемной клячи, и боялся, как бы, заметив погоню, шевалье не воспользовался превосходством своей гнедой в скорости, чтобы избежать нежелательной для него встречи. Поэтому теперь он рассчитывал подобраться к своему врагу незамеченным под прикрытием экипажа.

Он медленно продвигался вперед, пригнувшись к самой шее лошади, чтобы его шляпа не была видна над крышей кареты, каждую секунду опасаясь, что лакей на запятках обернется и заметит его. Но стук копыт четырех серых заглушал шаги его лошадки, и слуга не оглянулся, даже когда карета остановилась под большим дубом. Как и полагается вышколенному лакею, он немедленно соскочил с запяток и обежал экипаж, чтобы открыть дверцу своей хозяйке.

В тот же миг Роджер соскользнул с седла. Секунду он стоял неподвижно, придерживая лошадь под уздцы; но старая кляча была очень смирная, и, видя, что она сразу принялась щипать травку, он отпустил поводья, осторожно прошел вперед и выглянул из своего укрытия.

Де Рубек со шляпой в руке склонился в поклоне до самой шеи лошади. Одна из дам выглядывала из кареты. В руке она держала пухлый пакет, который протягивала ему. Роджер и сам однажды доверил де Рубеку пухлый пакет с самыми плачевными последствиями. При виде этой сцены воспоминания о страданиях, перенесенных им из-за излишней доверчивости к де Рубеку, ожили, словно открылась старая рана. Он тотчас же решил, что не может допустить, чтобы неизвестную даму провели таким же образом. Но действовать следовало немедленно; заметив его, де Рубек мог схватить пакет и ускакать с ним, исчезнуть навсегда.

Одним быстрым, отточенным движением Роджер выхватил свою длинную шпагу и в то же мгновение ринулся вперед. Де Рубек как раз принимал пакет от дамы в маске, и оба еще держались каждый за свой уголок. Они ахнули от неожиданности при внезапном появлении Роджера. Пока они разглядывали его, оцепенев от изумления, его шпага, сверкнув, попала прямо в цель и блестящий клинок вонзился в самый центр конверта.

Сильным движением руки он вздернул шпагу кверху, и пакет выскользнул у них из пальцев. Подняв его над головой, Роджер крикнул де Рубеку:

– Вы не помните меня, шевалье, но я вас не забыл! И я намерен отрезать вам уши в уплату за ваш должок.

– Кто… кто вы такой, сударь? – еле выговорил де Рубек.

Пока они обменивались этими краткими репликами, дама решила выйти из экипажа. Теперь она стояла на нижней ступеньке откидной подножки. Окинув ее взглядом, Роджер сразу заметил, что она довольно высока, с не девичьей, но стройной фигурой. Когда она выпрямилась, создалось впечатление, что она возвышается над ним: ступенька плюс высокая прическа. В следующую секунду он уловил гневный блеск голубых глаз в прорезях маски, и она порывисто воскликнула:

– Как смеете вы, сударь, вмешиваться в мои дела! Известно ли вам, что не дозволяется обнажать шпагу…

Она не договорила, так как ее спутница, все еще невидимая в глубине кареты, предостерегающе воскликнула по-французски, но с сильным иностранным акцентом:

– Сударыня! Умоляю вас, осторожнее!

Но дама на подножке уже сказала слишком много, чтобы и дальше сохранять свое инкогнито. В прошлом Роджеру несколько раз приходилось видеть этот решительный подбородок, чуть припухлую нижнюю губу и изящный, но царственный нос. Незаконченная фраза, произнесенная с ледяным достоинством, приоткрыла для него тайну, и он понял, что она собиралась закончить словами «в моем присутствии».

На какую-то секунду он был ошеломлен, но затем его охватило радостное волнение. Похоже, в час, когда собственная сообразительность дремала, богиня Фортуна сдала ему лучшие карты, и теперь оставалось только правильно разыграть их, чтобы быть принятым ко двору на самых благоприятных условиях.

Помешав передать мерзавцу де Рубеку пакет, он мог с полным основанием полагать, что оказал крайне ценную услугу не кому иному, как Марии Антуанетте, королеве Франции.

Глава 2
Дамы в масках

Роджер все еще держал насаженный на острие шпаги пакет, подняв его высоко вверх, поэтому не мог поклониться должным образом. Но он мог сорвать с головы шляпу, что и сделал свободной рукой, затем опустил шпагу к земле и преклонил колено перед королевой.

– Вижу, вы узнали меня, сударь, – холодно сказала она. – Это делает ваше поведение еще более непростительным.

– Я не узнал ваше величество, пока вы не заговорили, – горячо запротестовал он.

– В таком случае я прощаю вам, что вы извлекли шпагу из ножен, но не прощаю вашего вмешательства. – Она говорила уже более спокойно. – Встаньте, сударь, и отдайте пакет этому господину, которому я только что собиралась вручить его.

Роджер встал, снял пакет с клинка и спрятал шпагу в ножны, но не сделал ни малейшей попытки выполнить ее последнее приказание. Вместо этого он сказал:

– Рискуя вызвать еще большее неудовольствие вашего величества, я как раз хотел добавить, что, если бы даже я сразу узнал вас, я действовал бы точно так же.

– Что означает эта новая дерзость, сударь? – Она вновь повысила голос.

Роджеру не впервые приходилось разговаривать с королевскими особами. За прошедший год ему несколько раз случалось вести долгие беседы с королем Швеции Густавом III и разговоры куда более интимного характера со смелой, образованной и распущенной женщиной, царицей Российской Екатериной Великой, так что он очень хорошо знал, что задавать суверену прямой вопрос считается вопиющим нарушением этикета. Но по опыту он знал также, что, хотя коронованные особы представляются своим подданным существами почти божественными, окруженными аурой великолепия и роскоши, за этим фасадом они – всего лишь обычные люди, как и все остальные; и, если обращаться к ним с должным почтением, но естественно, а не с рабским подобострастием, они воспринимают это гораздо лучше. Поэтому, махнув рукой в сторону де Рубека, который все еще смотрел на него с выражением тревожного недоумения, он проговорил:

– Мадам, умоляю вас простить мою смелость, но что вам известно об этом человеке? Готов держать пари на крупную сумму, что вы очень мало или совсем ничего не знаете о нем.

Задавая такой вопрос королеве Франции, он сильно рисковал, но это сошло ему с рук. Она так удивилась, что не придала значения его дерзости и отвечала со своей обычной порывистостью:

– Вы выиграли бы ваше пари, сударь, потому что я никогда не видела его раньше. Я знаю только, что его рекомендовали мне как надежного человека, с которым я могу отправить письмо, имеющее для меня довольно большое значение.

– Тогда я умоляю ваше величество уволить меня от выполнения вашего приказа, – воскликнул Роджер, немедленно воспользовавшись своим преимуществом. – Мне известно, что это молодец – мошенник. Ему нельзя доверить даже кружку для подаяния, не говоря уж о важном послании из ваших августейших рук. Хотя, когда я только что прибыл на место действия, я подумал, что вы передавали ему пакет с драгоценностями.

– Почему же? – спросила королева, снова удивившись.

– Мадам, в ваших же интересах я молю вас всемилостивейше позволить мне рассказать один эпизод из моего прошлого, который имеет самое прямое отношение к настоящему делу.

– Рассказывайте, сударь. Но будьте кратки.

Роджер поклонился:

– Благодарю ваше величество и заранее клянусь, что каждое слово моего рассказа – чистая правда. По происхождению я дворянин, со стороны матери, но когда я был еще мальчишкой, я решил отправиться по свету и самому искать себе пропитания где придется, лишь бы не быть посланным в море. Когда я убежал из дома, в кошельке у меня имелось почти двадцать… – Он чуть не сказал: «гиней», но быстро заменил это словом «луидоров» и продолжал: – Но в связи с различными расходами от этой суммы оставалось не больше горстки серебра к тому времени, как я оказался в Гавре.

Услышав это название, де Рубек вздрогнул так сильно, что нечаянно задел шпорой бок своей гнедой. Горячая лошадь заплясала на месте, и несколько минут всадник прилагал отчаянные усилия, чтобы справиться с нею.

Роджер заметил, какой эффект произвели его слова, и теперь, указывая на де Рубека, воскликнул:

– Взгляните, Мадам! Он узнал меня наконец, хотя неудивительно, что ему понадобилось для этого так много времени, ведь с тех пор прошло несколько лет; и я сам, разминувшись с ним сегодня в лесу, в миле отсюда, несколько минут не мог признать в малопривлекательных чертах этого расфуфыренного франта того оборванного мошенника, что обманул меня когда-то.

– Продолжайте ваш рассказ, сударь, – молвила королева.

Роджер снова поклонился:

– Прибыв в Гавр, ваше величество, я поселился в скромной гостинице на набережной. Там со мной познакомился этот шевалье де Рубек. Объясняя свой потрепанный наряд, он рассказал мне, что у него украли значительную сумму денег и что хозяин гостиницы забрал весь его гардероб в виде залога уплаты за комнату, но он уверил меня, что он – сын маркиза, имеющего огромные поместья в Лангедоке и занимающего важное положение в ближайшем окружении короля, так что скоро он снова будет при деньгах. Но это в сторону. Достаточно сказать, что, так как я, почти мальчик, был тогда совершенно незнаком с обычаями подобных проходимцев, я поверил ему и стал считать его своим другом.

– Он лжет! – с жаром вмешался де Рубек. Он наконец успокоил лошадь и, перегнувшись, смотрел сверху вниз на Роджера со страхом и злобой. – Даю слово чести вашему величеству, что все это – сплошная ложь. Он принял меня за кого-то другого.

– Молчите! – резко остановила его Мария Антуанетта и сделала Роджеру знак продолжать.

Он послушно возобновил свой рассказ:

– Я говорил вам, Мадам, что и у меня в то время деньги подходили к концу, но зато в запасе было средство, которое, как я рассчитывал, должно было спасти меня от нищеты, по крайней мере на год. Перед отъездом из дома один дорогой друг – особа, которую я считал больше чем сестрой, – зная о моих намерениях, заставила меня принять от нее несколько золотых безделушек. Эти вещи были довольно старомодны, у нее имелись украшения и получше, но ценность их была велика; думаю, что мог бы выручить за них до четырехсот луидоров. Этот негодяй, воспользовавшись моим доверием, уговорил меня позволить ему продать их для меня. После этого, Мадам, он исчез вместе с драгоценностями, оставив меня, мальчишку пятнадцати с половиной лет, без гроша в кармане в незнакомом городе, где я не знал ни единой души.

– Это ложь! Злостная клевета! – снова закричал де Рубек.

– Это правда! – отрезал Роджер. – И я благодарю Господа, что, встретив вас сегодня, смог вовремя появиться на сцене, чтобы помешать ее величеству довериться такому презренному мерзавцу. Не сомневаюсь, что вы намеревались помчаться в Париж и продать ее письмо за самую высокую цену, какую только вам дали бы за него ее враги.

Лицо королевы побледнело под слоем румян, но голос был тверд, когда она обратилась к де Рубеку:

– Хотя преступление, в котором вас обвиняют, сударь, было совершено давно, необходимо тщательное расследование. Если, в конце концов, справедливость обвинения будет доказана, то это был поистине низкий поступок – обобрать таким образом ребенка, оставив его легкой добычей всяческого зла, обитающего в трущобах наших больших городов, и я обещаю, что за это вам придется созерцать изнутри тюремные стены дольше, чем вы пользовались бесчестно добытыми деньгами. Но в таких делах лучший судья – его величество король, и он услышит обо всем этом. Сейчас я возвращаюсь в замок. Повелеваю вам следовать за моей каретой.

Затем она обернулась к Роджеру и спросила:

– Как ваше имя, сударь?

– Де Брюк, к услугам вашего величества, – ответил он с поклоном.

– Вы также, господин де Брюк, следуйте за нами в Фонтенбло. Если ваш рассказ окажется ложным, вам придется пожалеть об этом, но, если он правдив, вы увидите мою благодарность за оказанную вами услугу. Пока же приказываю вам никому ничего не говорить о сегодняшней встрече.

Едва Мария Антуанетта успела закончить свою речь, как лошадь де Рубека заржала и снова заплясала на месте, задирая голову. Роджер, сразу догадавшись, что на этот раз фальшивый шевалье намеренно пришпорил своего скакуна, бросился вперед, стараясь поймать уздечку. Но он опоздал всего лишь на мгновение. Де Рубек развернул гнедую и отпустил поводья. В тот же миг она помчалась прочь.

– Стойте! – воскликнула королева. – Стойте! Если вы ослушаетесь меня, берегитесь!

Но де Рубек только махнул левой рукой, возможно показывая, что не может справиться с животным, и ускакал по одной из просек.

Быстрым движением королева поднесла к губам крошечный серебряный свисток, раздалась пронзительная трель.

Роджер тем временем подбежал к своей лошади и взлетел в седло, хотя он прекрасно понимал, что у него нет ни малейшего шанса догнать гнедую де Рубека. Несмотря на это, он уже приготовился вонзить шпоры в бока своей клячи, когда королева знаком приказала ему остановиться:

– Останьтесь здесь, сударь. У меня найдутся скакуны получше вашего, чтобы послать их в погоню за этим плутом.

Ее слова объяснили Роджеру назначение свистка. Теперь он догадался, что карету, должно быть, сопровождал эскорт, державшийся до поры на почтительном расстоянии. В следующую секунду его догадка подтвердилась: едва он спрыгнул с лошади, которую принял у него лакей, на лужайку галопом вылетели два всадника.

– Господа! – приветствовала их королева, указывая в том направлении, куда скрылся де Рубек. – Прошу вас, догоните и приведите сюда человека в пурпурном атласном камзоле, который только что умчался вот по той дороге.

Они ринулись в погоню, а королева вновь обернулась к Роджеру. Впервые с момента их встречи голос ее звучал благосклонно:

– Господин де Брюк, бегство – верный признак вины. В юности я и сама была неплохой наездницей, хотя моя наставница мадам де Ноайль не позволяла мне насладиться верховой ездой из-за нелепого опасения, что от этого я растолстею. Но я достаточно разбираюсь в искусстве верховой езды, чтобы ясно видеть: мошенник сам заставил лошадь сорваться с места, более того, он вполне мог бы остановить ее, если бы захотел.

Роджер, ответив улыбкой на ее улыбку, немедленно ухватился за личную нотку:

– Говорят… я слышал, что ваше величество прозвали эту пожилую даму «мадам Этикет» и что однажды, упав с осла, вы со смехом объявили своим спутникам, что не подниметесь с земли до тех пор, пока мадам де Ноайль не продемонстрирует, как именно полагается помогать дофине Франции подняться на ноги.

Мария Антуанетта рассмеялась. Ее улыбка тотчас угасла, но она милостиво посмотрела на Роджера, покачивая головой.

– Не знаю, где вы слышали эту историю, но в основном все верно, сударь, и напоминает мне о более счастливых временах. Тогда я была всего лишь беспечной девочкой-женой наследного принца Франции; теперь я – французская королева, у которой множество забот. Возможно, узнав сегодня мошенника в этом человеке и поступив так, как поступили, вы избавили меня от еще одной большой неприятности. Как я могу вознаградить вас?

Выхватив треуголку, которую держал под мышкой, Роджер взмахнул ею, едва не коснувшись земли; затем, выпрямившись, ответил:

– Эта встреча с вашим величеством – сама по себе достаточная награда, и, если мне посчастливилось оказать вам небольшую услугу, я почту это за дополнительную честь. Но если, Мадам, ваша щедрость побуждает вас еще больше наградить меня, это нетрудно сделать.

– Говорите, чего вы хотите, сударь.

– Всего лишь возможности еще немного развлечь ваше величество, чтобы вы могли на время забыть о заботах, о которых вы говорили. Вы с сочувствием и интересом выслушали мой рассказ о том, как мальчиком я был ограблен и остался в Гавре без гроша. С тех пор мне довелось путешествовать по Англии, Голландии, Дании, побывать в Швеции и России, и в этих странах мне пришлось пережить множество приключений, и серьезных, и забавных. В настоящее время я достаточно обеспечен и не прошу денежного вознаграждения, но, если бы вы даровали мне привилегию ненавязчиво присутствовать при вашем дворе и посылали бы за мною время от времени, когда государственные заботы будут особенно тяготить вас, я надеюсь, что смог бы развеять вашу печаль и снова рассмешить вас, как это произошло только что, когда я напомнил вам о происшествии с ослом. И если бы мне это удалось, я считал бы себя поистине счастливым.

– О, прошу вас, Мадам! – Из глубины кареты снова послышался тот же нежный голос с акцентом. – Умоляю вас снизойти к его просьбе. Мне не терпится узнать, что же он стал делать после того, как лишился драгоценностей, в которых заключалось все его состояние.

Полуобернувшись к фрейлине, королева ответила:

– Вы услышите об этом, дитя мое. – Затем она снова улыбнулась Роджеру: – Сударь, ваша просьба поистине скромна и бескорыстна. Я охотно выполню ее.

Кланяясь в знак благодарности, Роджер чувствовал, что имеет все основания поздравить себя с успехом, поскольку находчивость помогла ему наилучшим образом использовать столь неожиданную удачу. Более того, казалось, Фортуна подарила ему еще одну милость, ибо его рассказ заинтересовал невидимую даму в экипаже, так что он не только получил разрешение являться ко двору, но и обеспечил себе неизвестного союзника, который напомнит о нем королеве, дабы услышать продолжение истории.

Теперь его заботило только одно: много ли ему придется лгать, продолжая выдавать себя за француза. Он слишком хорошо знал, что ложь имеет ужасное свойство тянуть за собой нить до бесконечности, пока она не опутает человека опасной паутиной. Хотя ему чрезвычайно не хотелось раскрывать свое иностранное происхождение, все же он начал подумывать о том, что дальнейшая игра в инкогнито в конечном счете, возможно, не будет стоить свеч.

После недолгого молчания королева заметила:

– Мои рыцари что-то долго не возвращаются с этим проходимцем.

– У него отличная лошадь, Мадам, – отозвался Роджер, пожимая плечами. – И несколько минут форы. Боюсь, может пройти по крайней мере час, пока они догонят его.

– В таком случае, поскольку день такой погожий и здесь так приятно, посидим немного на траве.

Когда королева сошла на землю, лакей встрепенулся и, обежав вокруг кареты, достал с запяток несколько пушистых пледов, которые он расстелил у подножия громадного дуба. Тем временем фрейлина королевы вышла из кареты и, видя, что ее госпожа сняла маску, последовала ее примеру.

Она оказалась молодой женщиной около двадцати двух лет, с блестящими черными волосами и оливковой кожей. У нее были бархатно-карие глаза, орлиный нос, худые щеки и длинный подбородок. Руки хорошей формы, с маленькими кистями и длинными, тонкими пальцами. Она была не слишком высока, но довольно худа для своего роста. По стандартам своего времени она не могла считаться дурнушкой, но и красавицей тоже. Правда, в ее лице была одна особенность, благодаря которой, раз увидев, его невозможно было забыть: густые темные брови, которые у переносицы достигали почти полдюйма ширины, делали красивый изгиб, постепенно сужаясь к вискам.

Роджер сразу угадал в ней латинскую кровь и подумал, что никогда еще не видел таких удивительно черных волос. Возможно, впрочем, что подобное впечатление создавалось от контраста с королевой. Когда Мария Антуанетта впервые появилась при дворе, ее волосы напоминали золотую пряжу. Даже после ее смерти еще долго шелковую нить изысканного золотистого цвета называли «волосы королевы».

Пока смуглая молодая женщина снимала маску, королева обратилась к Роджеру:

– Господин де Брюк, я хочу представить вас сеньорите д’Аранда. Когда отец сеньориты получил приказ возвратиться в Мадрид после того, как много лет представлял свою родину при нашем дворе, он был так добр, что позволил мне еще на некоторое время оставить ее среди моих фрейлин. Ее скорый отъезд – не последняя из моих печалей.

– Поистине большое несчастье – лишиться столь очаровательной компаньонки, – пробормотал Роджер, отвечая галантным поклоном на церемонный реверанс сеньориты. Про себя же подумал: интересно, унаследовала ли она острый ум и бурный темперамент своего прославленного отца. Дон Педро д’Аранда был блестящим генералом и целых семь лет – премьер-министром своей страны, прежде чем его отправили послом во Францию, и никто не мог бы отрицать его больших талантов, но говорили, что он отличался невероятным высокомерием и яростной нетерпимостью.

Пока молодые люди обменивались любезностями, королева окликнула по-немецки своего кучера:

– Вебер! Поводите пока лошадей, мы, возможно, немного задержимся здесь.

Затем она села на подушку, приготовленную для нее лакеем и, когда карета потихоньку покатила, подала знак Роджеру и молодой испанке сесть по обе стороны от нее.

Впервые Роджер мог видеть ее вблизи без маски. За исключением того, что возле нежно-голубых глаз появилось несколько крошечных морщинок и золото волос чуть-чуть потемнело, он решил, что возраст совсем не сказывается на ней. В то время ей было тридцать три года, и она уже родила четверых детей. Как всем было известно, первые восемь лет замужней жизни она, к своему большому горю, была бездетна. Но теперь ее дочери, Мадам Руайяль, было уже десять лет; дофину, болезненному ребенку, доставлявшему ей много тревог, – семь; крепышу, второму ее сыну, маленькому герцогу Нормандскому – четыре года; а вторая ее дочь умерла в возрасте одиннадцати месяцев. Но, несмотря на заботы и тяготы материнства, у нее сохранилась прекрасная фигура. Ее руки были на удивление изысканной формы. Овальное лицо, благородный лоб, нос с небольшой горбинкой – она так горделиво держала свою прелестную головку, что ни одна другая женщина не могла бы соперничать с ней – истинной дочерью цезарей.

Роджер прежде видел ее только издали, но и тогда его поразило сходство Марии Антуанетты с его прелестной Атенаис, а теперь, на близком расстоянии, она показалась ему гораздо более красивой, чем ее темноволосая спутница. Но ему не долго пришлось в молчании созерцать их красоту, потому что королева обратилась к нему:

– Сударь, я знаю, что сеньорита д’Аранда положительно умирает от любопытства узнать, что случилось с вами после того, как ваши драгоценности были похищены в Гавре. И я тоже очень люблю такие истории; прошу вас, продолжайте рассказ о ваших приключениях.

Так Роджер, гораздо раньше, чем ожидал, был вынужден выступить в добровольно взятой на себя роли трубадура. Поскольку среди прочих талантов он был одарен громадной самоуверенностью в сочетании со способностью легко выражать свои мысли, задача не представляла для него особых трудностей. К счастью, за долгие месяцы странствий со старым доктором Аристотелем Фенелоном, торговцем шарлатанскими снадобьями, Роджер достаточно повидал свет, так что ему не пришлось выдумывать подробностей, о которых впоследствии можно было бы пожалеть, и более полутора часов он с успехом развлекал королеву и ее придворную даму.

По их смеху и замечаниям по ходу рассказа он мог с полным основанием полагать, что они с удовольствием послушали бы еще, но в это время его прервал стук приближающихся копыт, который заставил их всех подняться с места, и в следующий миг двое придворных королевы появились на поляне.

– Этого я и боялся, – пробормотал Роджер. – Великолепная гнедая де Рубека помогла ему улизнуть.

Продолжая говорить, он вдруг обнаружил, что у него появилась еще одна причина для беспокойства, заставившая его забыть поддельного шевалье, поскольку новый поворот событий ставил под угрозу милостивое расположение к нему королевы, завоеванное с таким искусством. В двух роскошно одетых всадниках, натянувших поводья, останавливая покрытых пеной скакунов, он узнал друзей маркиза де Рошамбо.

Один из них был красавец герцог де Куаньи, чье имя злобные клеветники соединяли с именем королевы при рождении ее первенца, второй – граф де Водрей, которого непристойные памфлеты того времени также объявляли ее любовником.

Роджер не верил ни одному слову подобных россказней, ибо всякому мало-мальски осведомленному человеку было известно, что во время первой беременности королевы де Куаньи был возлюбленным княгини де Гемене, а де Вод-рей – герцогини де Полиньяк, сама же Мария Антуанетта являла образец супружеской верности. Но эти дворяне были ее старыми дорогими друзьями, настолько преданными ей, что, когда два года назад король из соображений экономии отменил занимаемую герцогом должность первого конюшего и занимаемую графом должность главного сокольничего, оба остались при дворе ради счастья служить королеве.

Поскольку в тот день она отправилась на тайную встречу, чтобы передать важное письмо, не было ничего удивительного, что она взяла с собой в качестве эскорта двух таких верных и надежных друзей, но их появление сразу поставило Роджера в то положение, которое, как он надеялся, не должно было возникнуть, пока он не закрепит свои позиции в Фонтенбло.

– Увы, Мадам, – вскричал де Куаньи, натянув поводья. – Мы потеряли его, когда на расстоянии двух миль от нас он исчез в направлении Куранса.

– До тех пор мы не теряли его из виду, – добавил де Водрей, – но не могли догнать. Он, видимо, воспользовался полученной форой и сделал петлю в том месте, где сходилось несколько дорожек. Мы бросались от одной к другой, но, не найдя его следов, решили вернуться и сознаться вашему величеству в неудаче.

– Жаль, – пожала плечами королева, – но это несущественно. Так как мы можем дать подробное описание мошенника, думаю, полиция еще поймает его. Благодарю вас, господа, за труды.

Обернувшись к Роджеру, она сказала:

– Сударь, я хочу, чтобы господин герцог де Куаньи и господин граф де Водрей числили вас среди своих знакомых.

Затем она продолжала, обращаясь к ним:

– Друзья мои, этот господин оказал мне сегодня большую услугу. Его имя де Брюк, и я рекомендую его вашему вниманию.

Трое мужчин обменялись вежливыми поклонами. Затем де Водрей проговорил, слегка нахмурившись:

– Де Брюк? Ваше имя мне знакомо, сударь, но я не могу припомнить, где слышал его.

– Я помню не только имя этого господина, но и его лицо, – вмешался де Куаньи. – Сударь, мы с вами, конечно, уже где-то встречались?

Роджер понял, что ему ничего не остается, кроме как рискнуть, очертя голову. Он снова поклонился и сказал:

– Господа, ни при каких иных обстоятельствах я не позволил бы себе претендовать на честь быть знакомым с вами. Но в прошлом вы оба, случалось, разговаривали со мною с большой добротой. Некоторое время я был доверенным секретарем господина де Рошамбо.

– Кровь Христова! – вскричал де Водрей, забывшись настолько, что выругался в присутствии королевы. – Теперь я узнал тебя! Ты – тот проклятый английский дьявол.

– Сударь! – возмущенно воскликнула королева.

– Я действительно родился в Англии, – признал Роджер, затем добавил, ловко обходя истину: – Но поскольку я воспитывался во Франции, то уже давно считаю себя более чем наполовину французом.

Де Водрей не обратил внимания на эту искусную полу-ложь, которую Роджер приготовил заранее как раз на такой случай, и поспешно извинился перед королевой:

– Прошу простить меня, Мадам. От изумления при виде подобного лица в вашем обществе я перестал следить за своими выражениями.

Голубые глаза Марии Антуанетты широко раскрылись.

– Не вижу, сударь, чем вы так шокированы. Какое имеет значение, где родился господин де Брюк? Англичане всегда были мне симпатичны, и среди них у меня много друзей.

Де Куаньи пришел на помощь своему товарищу, быстро проговорив:

– Я тоже узнал его теперь и понимаю, что имел в виду господин граф. Мы сомневаемся, чтобы вашему величеству было известно, что это тот самый молодчик, который соблазнил мадемуазель де Рошамбо.

Роджеру и в голову не приходило, что против него выдвинут подобное обвинение. Его синие глаза засверкали из-под темных ресниц, и, прежде чем королева успела что-либо ответить, он с жаром воскликнул:

– Господин герцог! Если бы не присутствие ее величества, я вызвал бы вас на поединок за такие слова. Не знаю, какую гнусную клевету распространяли обо мне после того, как я покинул Францию, но это ложь. Я был для мадемуазель де Рошамбо всего лишь преданным слугой, который помог ей избежать нежеланного брака, чтобы выйти замуж за господина де ла Тур д’Овернь, которого она любила.

Королева ахнула и обернулась, глядя на него во все глаза.

– Довольно, сударь! – приказала она. – Теперь я припоминаю весь этот ужасный скандал. А вы, по вашему собственному признанию, – тот самый злодей, который убил графа де Келюса.

– О нет, Мадам! Я протестую! – решительно возразил Роджер. – Я убил господина де Келюса в честном бою. Господин аббат де Перигор был тому свидетелем и может подтвердить правдивость моих слов.

– Этот недостойный святоша! – воскликнула королева. – Я не стала бы верить ни одному слову из уст подобного клятвопреступника! Неопровержимые улики доказывают, что вы подкараулили господина де Келюса в Меленском лесу и там прикончили его.

– Мадам, я действительно подстерег его там, потому что в моем положении это был единственный способ заставить его драться со мной. Но я дал ему полную возможность защищаться, и он оказался далеко не слабым противником.

– Во всяком случае, вы признаете, что вызвали его на дуэль и вынудили драться?

– Признаю, ваше величество.

– Но вы не могли не знать об эдиктах, запрещающих дуэли, и о том, что их нарушение карается смерью?

– Я знал об этом, ваше величество, но…

– Молчите, сударь! – прервала его королева. – Меня обманула ваша приятная внешность и ловко подвешенный язык, но теперь вы разоблачены! Я слышала достаточно. Отец мадемуазель де Рошамбо выбрал для нее в мужья графа де Келюса. Что думали об этом другие, не имеет отношения к делу; в таких вопросах права главы семьи священны. Но вы, будучи слугой в этом доме, сочли возможным изменить его решение и умертвить графа. Если уж у вас хватило наглости вернуться во Францию, я не выполнила бы свой долг, если бы не проследила за тем, чтобы свершилось правосудие и чтобы вы понесли положенную кару за столь отвратительное злодейство.

Затем она обратилась к придворным кавалерам:

– Господин герцог, будьте любезны окликнуть моих лошадей; я возвращаюсь в Фонтенбло. А вам, господин граф, я поручаю арестовать господина де Брюка и препроводить его в замок.

Де Водрей спешился, и в следующую секунду Роджер уже отдавал ему свою длинную шпагу. Меньше пяти минут назад он был на пути к тому, чтобы быть принятым в ближайшем окружении Мадам Марии Антуанетты, а теперь его собирались доставить в Фонтенбло как опасного преступника, обвиняемого в убийстве.

Глава 3
Семейный договор

Взбираясь в седло, Роджер подумал о побеге, но сразу же отказался от этой мысли. Наемная кляча годилась для прогулки, но силенок у нее было маловато, а у де Водрея и де Куаньи были прекрасные лошади, обе еще сравнительно свежие, несмотря на недавний галоп. Его кобыла, возможно, продержалась бы какое-то время, но он был уверен, что преследователи в конце концов совсем загнали бы ее и, не имея форы, он не успел бы отдалиться от них настолько, чтобы спрятаться за деревьями и валунами, пока они будут проезжать мимо, как это, по-видимому, сделал де Рубек.

Если что-то могло еще усилить его горькое разочарование от злой шутки, которую сыграла с ним судьба, так это мысль о том, что если бы спутники королевы не оказались близкими друзьями господина де Рошамбо и если бы они находились чуть ближе, когда она призвала их на помощь, то сейчас в качестве пленника в Фонтенбло ехал бы де Рубек, а отнюдь не он сам.

О том, что он – пленник, ему весьма недвусмысленно напомнили оба дворянина, поместившись по обе стороны от него, как только карета двинулась в путь. Вспышка гнева у него уже прошла, и от природы он не был склонен к унынию, но с каждым ярдом пути позади кареты он все яснее сознавал серьезность своего положения.

У него были все основания полагать, что дело де Келюса давно забыто; но, по-видимому, рука мертвого графа протянулась из могилы, чтобы стащить туда Роджера, и, даже если удастся избежать ее зловещей хватки, это можно будет сделать лишь ценой длительного тюремного заключения.

Когда они проехали уже более полумили, де Куаньи нарушил его мрачное раздумье:

– Сударь, то, что ее величеству было угодно поместить вас под арест, не отменяет некий обмен репликами, недавно произошедший между нами. Я имею в виду вашу угрозу вызвать меня на дуэль.

– Вы совершенно правы, господин герцог, – отвечал Роджер ледяным тоном. Его совсем не радовало, что вдобавок ко всем прочим своим неприятностям он еще навлек на себя дуэль, но у него не было и мысли о возможности какого-либо другого исхода, кроме как стоять на своем до конца, поэтому он добавил: – Когда наши пути пересеклись в прошлый раз, я служил секретарем у господина Рошамбо, и вы, возможно, считаете, что мое положение не позволяет мне драться с вами; но позвольте уверить вас, что я имею полное право носить звание шевалье, потому что моим дедом был граф Килдонен, а сейчас этот титул принадлежит моему дяде. Поэтому, если и когда я получу свободу, буду счастлив дать сатисфакцию вашей светлости в любое время и в любом месте, любым оружием по вашему выбору.

– После того, что вы рассказали о своем происхождении, я также готов сразиться с вами, если таково ваше желание, – отвечал герцог неожиданно мягким тоном. – Но я готов признать, что говорил необдуманно. Вы бежали в Англию вскоре после того, как убили де Келюса, и, конечно, не можете знать, что ваша дуэль и последовавшее за нею бегство мадемуазель де Рошамбо вызвали громкий скандал. Весь Париж был полон слухами об этой истории. И так как вы, по-видимому, сражались из-за этой дамы, наибольшее распространение получила версия о том, что вы, злоупотребив своим положением секретаря у ее отца, сделались ее любовником. Я, как и многие другие, принял на веру расхожую сплетню и впоследствии, если изредка и вспоминал о вас, то только как о соблазнителе. Но у меня нет никаких доказательств, и, если бы ваше неожиданное появление в обществе ее величества не удивило меня до полного забвения приличий, я, безусловно, не стал бы обвинять вас.

Роджер с уважением смотрел на красивого мужчину средних лет, ехавшего рядом. Почти два столетия короли Франции издавали указ за указом, грозя все более суровым наказанием в попытках искоренить дуэли, но это очень мало изменило отношение аристократии к вопросам чести. Дворянин не мог позволить себе стерпеть публичную обиду или неуважение, не потребовав сатисфакции: его неизбежно подвергли бы остракизму. Более того, в тех случаях, когда подобные поединки происходили с достаточным основанием и в соответствии с установленными правилами, даже королевские министры по молчаливому согласию помогали замять дело и спасти участников от наказания, полагающегося по закону. Поэтому, чтобы извиниться, требовалось куда больше мужества, чем для поединка, и господин де Куаньи, взяв свои слова назад, вызвал справедливое восхищение Роджера.

– Сударь, я глубоко тронут вашим откровенным признанием и с величайшим удовольствием готов забыть наш спор, ставший причиной этого недоразумения. Могу ли я добавить, что особенно чувствую великодушие вашего поведения, находясь в столь плачевном положении. Именно в такие трудные моменты рыцарский жест со стороны другого больше всего согревает сердце.

Помолчав минуту, он продолжал:

– Я, со своей стороны, прекрасно сознаю, что из моих действий в защиту мадемуазель де Рошамбо можно при желании сделать самые порочащие выводы. Но, если припомните, господин де ла Тур д’Овернь до этого уже вызвал де Келюса, дрался с ним и был ранен, так что только моя шпага стояла между нею и ненавистным браком, который затеял ее отец без согласия дочери. Господин де ла Тур д’Овернь был в то время моим лучшим другом. Ради него, не в силах допустить, чтобы его возлюбленная была отдана другому, я дрался с де Келюсом и убил его.

– Если дело обстояло так, то ваше поведение представляется весьма благородным, сударь, – вежливо заметил де Водрей. – И если бы поединок проводился по общепринятым правилам, вам сейчас угрожало бы в крайнем случае строгое предупреждение со стороны его величества да изгнание на небольшой срок куда-нибудь в сельскую местность. Но вы устроили де Келюсу засаду, навязали ему дуэль и сражались без секундантов, которые могли бы следить за тем, чтобы вы дрались честно. Это – убийство, и, боюсь, вам придется плохо.

– Господин граф, даю вам слово, что у меня не было преимуществ перед моим противником. Несколько раз мне даже грозила серьезная опасность получить от него смертельную рану.

– Этому мы готовы поверить, – вмешался де Куаньи. – Де Келюсу по крайней мере раз двадцать приходилось драться на дуэли, его считали одним из лучших фехтовальщиков во всей Франции. Победить столь прославленного дуэлянта – настоящий подвиг, и, с вашего позволения, нам было бы весьма интересно услышать от вас, что же в действительности произошло во время той встречи.

При всей своей природной самоуверенности Роджер всегда смущался, когда приходилось рассказывать о собственных достоинствах, поэтому хотя он охотно выполнил просьбу, но постарался ограничиться техническими подробностями схватки и представить окончательную победу скорее случайной удачей, чем блестяще выполненным coup de grace[2]. Такая скромность завоевала уважение его старших спутников, и последние несколько миль пути все трое дружески беседовали об искусстве фехтования с его бесконечными вариациями терций, финтов и выпадов.

Когда маленький кортеж выехал на мощенную булыжником главную улицу Фонтенбло, де Водрей не без колебания сказал Роджеру:

– Прошу меня простить, сударь, но уже несколько минут мне не дает покоя одна мысль. Когда вы бежали из страны после дуэли, помнится, за вашу поимку была назначена большая награда. При этом, кажется, упоминалась некая бумага государственного характера, которую вы увезли с собой. Есть ли здесь доля истины?

Этого обвинения Роджер страшился уже целый час или даже больше, но форма, в какой был задан вопрос, немного успокоила его. Очевидно, маркиз де Рошамбо не открыл своим друзьям, какова была природа похищенного документа и насколько он был важен. В данных обстоятельствах Роджеру очень не хотелось лгать, но выбора, очевидно, не было, если он хотел спасти свою шею; а при необходимости он умел солгать столь убедительно, как никто. Ни минуты не колеблясь, Роджер ответил:

– Действительно, господин граф, при своем поспешном отъезде я нечаянно захватил с собой один из документов господина де Рошамбо. Много дней спустя я обнаружил эту бумагу у себя в кармане. Сочтя документ в высшей степени конфиденциальным, я не решился доверить его почте и уничтожил.

К огромному облегчению Роджера, де Водрей был, по-видимому, вполне удовлетворен этим объяснением, и через минуту, когда они свернули в узкий проезд между Двором Генриха IV и Двором принцев, граф снова обратился к нему:

– Господин де Брюк, приятность нашей беседы делает крайне тяжелым для меня поручение ее величества; единственное, что я могу, так это предложить вам самому выбрать свою тюрьму. Полагалось бы отвести вас в подземелье и там поместить под стражу, но, если вы предпочитаете дать мне слово чести, что не попытаетесь бежать, я буду счастлив предложить вам комнату в моих апартаментах.

Роджер почти не колебался. Не говоря уж о неудобствах заточения в тюремной камере, шансов бежать оттуда, очевидно, будет немного; и, если бы даже все удалось, все равно это означало бы конец попыткам успешно выполнить свою миссию, ведь после этого он не мог бы и мечтать быть принятым при дворе. В то же самое время дружелюбное и сочувственное отношение его спутников приободряло и вселяло надежду на примирение с королевой, если бы только удалось уговорить ее выслушать его. Он ответил с поклоном:

– Я глубоко благодарен вам, господин граф. Охотно даю вам слово чести и буду весьма польщен, приняв ваше гостеприимное приглашение.

Теперь они повернули направо, через Ворота дофина в Овальный двор, и карета остановилась у входа справа, совсем рядом с воротами. Де Куаньи помог королеве выйти из экипажа и проводил к ее апартаментам; де Водрей вошел с Роджером в здание вслед за ними, но дальше повел его по коридору на первом этаже, затем вверх по лестнице в дальнем конце коридора, в центральной, самой древней части дворца, где у него были апартаменты, как раз за углом Галереи Франциска I.

Показав Роджеру предназначенную для него небольшую, но уютную спальню, граф сообщил, что скоро ему принесут обед в расположенную по соседству гостиную и что тем временем кого-нибудь пошлют отвести его лошадь обратно в гостиницу и забрать оттуда его одежду. Затем граф оставил его одного.

Глядя в высокое окно, выходящее на Фонтанный двор со статуей Улисса и прудом, где водились карпы, Роджер снова стал раздумывать, какой бы трюк изобрести, чтобы выбраться из этой передряги. Но ему не дали долго предаваться унылым размышлениям о своей злосчастной судьбе, потому что явился слуга графа, невероятно болтливый уроженец Бордо, который, по-видимому, считал, что в его обязанности входит развлекать хозяйских гостей светской беседой. Он стал накрывать на стол.

Вечером Роджеру также не представилось возможности погоревать о своем тяжелом положении – не успел он закончить обед, как вернулся де Водрей и привел с собой еще нескольких господ. Как выяснилось, у ее величества началась небольшая мигрень, и она решила отменить назначенный на сегодня музыкальный вечер. Де Куаньи, чья очередь была сегодня прислуживать королеве, единственный из близких друзей, остался при ней.

Роджера представили новоприбывшим, среди которых были герцог де Полиньяк, муж прекрасной Габриели, ближайшей подруги королевы и гувернантки королевских детей, герцог де Бирон и барон де Бретей, – всем им случалось вести с ним дела, когда он был секретарем маркиза де Рошамбо, а еще некоторых из присутствующих он знал в лицо или слыхал о них. В их числе были принц де Линь – солдат, поэт и знаменитый садовод, чьи таланты и обаяние сделали его персоной грата при половине европейских дворов; граф Валентин Эстергази, богатый венгерский дворянин, которого особо рекомендовала королеве ее мать, императрица Мария Терезия; барон де Безанваль, пожилой жизнерадостный швейцарец, командующий швейцарскими гвардейцами короля; и Август-Мария, принц Аранберг, известный во Франции как граф де ла Марк, сын самого блестящего генерала Марии Терезии.

Компания была благородная и привлекательная, по ней можно было судить о тех веселых и умных людях, которых Мадам Мария Антуанетта так любила собирать вокруг себя в более счастливые дни; теперь же они, ее самые давние и верные друзья, принимавшие близко к сердцу истинные интересы монархии, остались рядом с нею, в то время как сотни придворных временщиков, когда-то наводнявших дворец, разъехались по провинциям для участия в выборах.

Все они прекрасно помнили гибель де Келюса, бегство Атенаис де Рошамбо и ее замужество без отцовского благословения, и всем им не терпелось услышать эту историю из первых уст. Дневной свет угасал, задернули занавеси и принесли свечи, откупорили несколько бутылок вина, все разместились за большим столом и пригласили Роджера повторить рассказ о знаменитой дуэли.

Он вновь попытался преуменьшить свою роль в этом деле, но, когда закончил, все принялись громко восхвалять его поступок, искренне сочувствуя его нынешнему бедственному положению. Это укрепило надежду Роджера, что друзья королевы используют свое влияние и постараются добиться ее снисхождения.

Потом разговор стал общим и, естественно, много говорилось о неспокойном состоянии Франции; так Роджеру представилась возможность, еще утром казавшаяся почти недостижимой, узнать мнение об этом людей, приближенных к трону.

С некоторым удивлением он обнаружил, что их взгляды никак нельзя назвать реакционными. Напротив, многие из них были настроены весьма либерально, особенно де Линь и де Водрей. Последний, посетовав на искусственность придворной жизни, заявил, что давно оставил бы двор, если бы не был так привязан к королеве.

Во все время беседы вино ходило по кругу. Во Франции обычно пили меньше, чем в Англии, и вино – прекрасное анжуйское – было значительно менее крепким, чем привычный для Роджера портвейн. И все же к тому времени, когда друзья де Водрея удалились, Роджер успел основательно нагрузиться и, улегшись в постель, совершенно забыл о своих тревогах. Через несколько минут после того, как его голова коснулась подушки, он крепко спал.

Но, проснувшись утром, он с новой силой осознал грозящую ему опасность и, завтракая в постели шоколадом и свежими булочками с хрустящей корочкой, попытался взвесить свои шансы избежать королевского гнева.

Он начинал понимать, насколько неосмотрительно с его стороны было вернуться во Францию, не убедившись, что с него, как он полагал, снято обвинение в связи со смертью де Келюса. Вскоре после его бегства в Англию, в конце лета 1787 года, его дорогой друг, леди Джорджи-на Этередж, взялась уладить это дело. В числе поклонников прелестной Джорджины был в то время недавно назначенный французский посланник, граф д’Адемар, и она говорила, что, представив ему истинные факты, с легкостью добьется отмены обвинения в убийстве, после чего Роджеру можно будет предъявить лишь значительно менее тяжкое обвинение в дуэлянтстве.

Роджер с радостью принял ее предложение и написал длинное изложение событий для передачи посланнику. Зная, что разбирательство дел личного характера всегда сильно затягивается, он не стал добиваться скорого ответа, удовлетворившись полученным через Джорджину уверением д’Адемара, прочитавшего его отчет, что, если его изложение соответствует действительности, король в крайнем случае приговорит его на год к изгнанию. Так как с тех пор прошло уже почти два года, у Роджера были все основания полагать, что он может не опасаться дальнейших неприятностей по этому поводу.

Все обдумав, он предположил, что королева теперь передаст его в руки полиции, чтобы он предстал перед судом. Если это произойдет, он сможет потребовать, чтобы суду были представлены все бумаги, относящиеся к делу. Если повезет, среди них найдется рекомендация д’Адемара или, если Фортуна снова решит ему улыбнуться, может обнаружиться помилование, подписанное королем. С другой стороны, существовала опасность, что доклад посланника так и не дошел до его величества, а в этом случае только милость королевы могла спасти его от суда по обвинению в убийстве.

Мысли Роджера обратились к другому судебному разбирательству по поводу убийства, которое было еще живо в памяти. Всего шесть недель назад он и Джорджина едва не заплатили петлей на шее за свой роман, продолжавшийся в течение года. Отвратительная огласка в связи с судом заставила ее поспешно отправиться за границу, и сейчас она находилась в Вене со своим мудрым и снисходительным отцом.

Роджеру хотелось бы узнать, как ее дела, но он не сомневался, что отличное здоровье и удивительная жизненная сила с триумфом проведут ее через бесконечную череду светских приемов. Он был уверен, что эта распутница, какой сделала ее горячая, наполовину цыганская кровь, уж конечно, прибавила нового любовника к длинному ряду галантных красавцев, побывавших ее возлюбленными с тех пор, как ее впервые соблазнил пригожий разбойник с большой дороги. Кому бы ни позволяла она сейчас в городе на Дунае ласкать свои смуглые прелести – австрийцу, немцу, венгру или чеху, – по мнению Роджера, можно было считать, что этому парню крупно повезло. Ему самому случалось осаждать и покорять немало прекрасных дам, но ни одна из них не могла в качестве любовницы предложить столько редкостных и разнообразных соблазнов, как Джорджина.

Но для Роджера она значила гораздо больше, чем просто любовница. Оба они были единственными детьми, и, когда были подростками, Джорджина заменила ему не только сестру, но даже в каком-то смысле и брата. А когда ему больше всего не хватало уверенности в себе, она позволила ему думать, будто он посвящает ее в таинства любви, хотя на самом деле она посвящала его, так как ему, младшему из двоих, еще не было и шестнадцати. Это она подарила ему драгоценности, позже украденные де Рубеком, и, какие бы любовные связи ни переживали они поодиночке, в конце концов всегда возвращались друг к другу лучшими и надежными друзьями.

Мысли Роджера снова приняли другое направление, обратившись на этот раз к его последней беседе с мистером Питтом, и мысленно он заново пережил эту сцену.

Как и в двух предыдущих случаях, премьер-министр пригласил Роджера на воскресенье в Холвуд, свою резиденцию близ Бромли, чтобы конфиденциально, не торопясь дать ему необходимые инструкции. Там были два давних покровителя Роджера, которых он прежде знал как сэра Джеймса Харриса и маркиза Кармартена; первый в прошлом году стал пэром, получив титул барона Мальмсбери, а второй, в качестве министра иностранных дел всегда снабжавший Роджера деньгами на его секретную деятельность, всего лишь на прошлой неделе унаследовал от своего отца титул герцога Лидского. Была там и тень Питта – холодный и непреклонный, но честный и неутомимый Уильям Гренвилл, чья надменная неприступность резко контрастировала с чарующей любезностью новоявленного герцога и жизнерадостным дружелюбием недавнего пэра.

От таких близких друзей мистер Питт никогда не скрывал истинной цели путешествий Роджера, так что после обеда они продолжили беседу о положении во Франции и состоянии дел в Европе вообще.

Все присутствующие были убеждены, что французская монархия в форме абсолютизма доживает последние дни, но никто не думал, что политические волнения во Франции могут привести к великому восстанию наподобие того, которое стоило головы королю Карлу I и на время сделало Британию республикой сто сорок лет назад.

Они говорили о том, что в то время, как в Англии коммерческие классы получили поддержку большой части свободного и могущественного дворянства против короля, во Франции дворянство находится в состоянии упадка и не способно склонить чаши весов в ту или иную сторону; что даже буржуазия, хотя и требует для себя политических представителей, в душе сохраняет приверженность к монархии и никогда не выступит против своего сюзерена с оружием в руках; а крестьянство разобщено, ему не хватает лидера, оно способно лишь на местные жакерии, уже некоторое время вспыхивающие в разных частях страны в связи с нехваткой зерна.

Все также были согласны в том, что Францию по-прежнему следует рассматривать как угрозу интересам Британии. Все они пережили Семилетнюю войну, когда отец Питта, великий Чатем, вел Британию от виктории к виктории, так что в конце концов Франция была побеждена и присмирела, навсегда потеряв надежду создать свою империю в Индии и Канаде. Флот ее был уничтожен, торговля разрушена. Но они видели и поразительное возрождение Франции, пережили тревожные годы, когда Британия, пытаясь подавить восстание колонистов в обеих Америках, оказалась под угрозой французского вторжения и вынуждена была в одиночку противостоять всему миру, вооружившемуся против нее под предводительством Франции.

Все они были англичане, воспитанники суровой, практической школы, вынуждавшей считать интересы всех остальных наций второстепенными, лишь бы их родина ничего не потеряла. Питт единственный среди них провидел рассвет нового века, когда процветание Британии станет зависеть от благополучия ее соседей за неширокими морями.

Во время беседы о тех мрачных днях, когда половина невероятно ценных британских владений в Вест-Индии отошла Франции и когда длительную осаду Гибралтара удалось снять лишь ценой ухода основной части британского флота из американских вод, так что из-за нехватки боеприпасов и подкрепления британской армии пришлось сдаться в битве при Йорке, Гренвилл сказал:

– Во сколько бы ни обошлась нам недавняя война с Францией, им она обошлась еще дороже; потратив столько миллионов на поддержку американцев, они оказались теперь на грани банкротства.

– Я всегда слышал, сэр, – довольно робко вставил Роджер, – будто тяжелое финансовое положение Франции вызвано тем, что король Людовик Четырнадцатый истратил огромные суммы на дворцовое строительство, а король Людовик Пятнадцатый промотал чуть ли не такие же несметные богатства на своих любовниц, Помпадур и Дюбарри.

– Нет, – важно ответствовал Гренвилл, качая головой. – Тут вы ошибаетесь, мистер Брук. Действительно, несколько поколений французских королей растрачивали большую часть национального дохода на собственные развлечения и на придание себе как можно большей пышности; тем не менее финансовое положение Франции еще можно было поправить, когда Людовик Шестнадцатый взошел на престол около четверти века тому назад.

– Верно, – согласился Питт, – и, хотя король во многих отношениях слаб, он всегда самым серьезным образом стремился к экономии. Он доказал это, постепенно сократив количество своих придворных и распустив целых два полка королевской гвардии. Полагаю, мистер Гренвилл совершенно справедливо считает, что королевская казна могла бы снова наполниться, если бы ей дали возможность оправиться от огромных затрат на помощь американцам.

– Их вмешательство в наши дела дорого нам стоило, – ввернул герцог Лидский, – но теперь их глупость должна пойти нам на пользу. Как бы они ни изменяли свою систему управления, бедность еще долго не позволит им снова бросить нам вызов.

Мальмсбери провел половину своей жизни в качестве британского дипломата в Мадриде, Берлине, Санкт-Петербурге и Гааге, не раз безо всякой поддержки, одной лишь ловкостью, напором и личной популярностью при иностранных дворах разрушая замыслы Франции. Он считал Францию единственной серьезной соперницей Британии в борьбе за мировое владычество и был убежден, что его родина не будет в безопасности, пока ее главный противник не окажется в полной изоляции и в состоянии полного бессилия. Роджер вспомнил об этом, когда дипломат сказал:

– Ваша светлость принимает желаемое за действительное. Если французская казна пуста, это не меняет того факта, что население Франции вдвое больше нашего или что борьба за возвращение власти над Индией и Северной Америкой затрагивает их национальную гордость. То, что король Людовик имел глупость распустить своих мушкетеров, отнюдь не доказывает его мирных намерений. У него по-прежнему самая большая армия в Европе, он тратит на строительство военных кораблей каждое су, отнятое от дворянских пенсионов, он даже готов отказать своей жене в бриллиантовом ожерелье ради постройки еще одного корабля. Он гораздо больше истратил на строительство громадной новой военно-морской базы в Шербуре, которая не может иметь иного назначения, чем установление господства в проливе и угроза нашим берегам, нежели его отец выбросил на Дюбарри. Я рискнул бы последним фартингом, чтобы доказать: какая бы форма правления ни появилась во Франции в связи с нынешним тяжелым положением, они сумеют тем или иным способом найти средства при первой же возможности снова попытаться разрушить нас до основания.

Герцог только рассмеялся:

– Вы преувеличиваете опасность, милорд. Но если вы и правы, мы сейчас в большой мере благодаря вашим усилиям гораздо эффективнее можем обуздать возможную французскую агрессию. После прошлого конфликта в 1783-м только искусная дипломатия на мирных переговорах в Париже помогла не лишиться нам последней рубашки, но мы остались без единого союзника. А сейчас, после заключения Тройственного союза, если вдруг нам придется выступить против Франции, с нами пойдут Пруссия и голландские Нидерланды.

Мальмсбери наклонил вперед львиную голову, сверкая голубыми глазами, и ударил кулаком по столу:

– Этого мало, ваша светлость! Британия не будет в полной и окончательной безопасности, пока существует Семейный договор.

– Согласен, – подтвердил Питт. – Все вы знаете, что я не питаю вражды к Франции. Напротив, когда две осени тому назад нам удалось заключить с французами Торговый договор, исполнилось одно из моих заветнейших желаний, ведь этот договор обладает реальной силой и, значит, позволит осуществить мою мечту построить мост, что поможет предать забвению вековую распрю между нашими странами. Вы знаете также, что я стараюсь избегать заключения новых военных союзов, кроме тех случаев, когда это необходимо для нашей защиты. Если бы все придерживались моей политики, мы были бы дружны с другими государствами, но не имели обязательств ни перед кем. Увы, это невозможно, пока существуют союзы иностранных государств, которые могут выступить с оружием против нас.

Он умолк, чтобы налить себе еще бокал портвейна, затем продолжал:

– Из-за таких союзов и возникают войны, и лучшей иллюстрацией этого может служить Семейный договор, только что упомянутый милордом Мальмсбери. Наши недавние договоренности с Пруссией и Голландией обеспечивают нам их помощь в случае прямого нападения со стороны Франции, и это с учетом ее нынешних внутренних сложностей позволяет надеяться, что можно не опасаться новых попыток французов расширить свои владения за наш счет. Но, к несчастью, Семейный договор Бурбонов все еще связывает Французский двор с Испанией.

Наши отношения с этой страной давно уже оставляют желать лучшего. Не вижу, как можно было бы их поправить, пока в южноамериканских водах сохраняется существующее положение вещей. Испания всегда ревниво оберегала свои богатейшие владения за океаном, в то время как мы, нация торговцев, всеми правдами и неправдами старались пробраться на южный континент. Невзирая на многочисленные формальные запреты, мы закрывали глаза на часто незаконные действия предприимчивых судовладельцев в Вест-Индии. Контрабандный вывоз товаров с испанского материка на наши острова достиг чудовищных размеров, и между нашими моряками и судами испанской береговой охраны давно уже регулярно происходят стычки. Естественно, надменных донов это возмущает, и мы едва ли не каждый месяц получаем протесты из Мадрида, а губернаторы наших островов горько сетуют, что британских моряков, занимающихся своим законным делом, хватают, берут в плен, подвергают жестокому обращению и без суда заключают в тюрьму.

На красивом лице герцога Лидского появилось выражение досады.

– Это мне хорошо известно, у меня в министерстве иностранных дел целый ящик стола забит подобными бумагами. Но Испания не станет затевать войну по такому поводу.

– Я не стал бы утверждать этого, – возразил Питт. – Всегда находится последняя соломинка, которая ломает хребет верблюда.

– Нет. Хоть доны и шумят, дни испанского величия миновали. Если бы не финансовая поддержка из Америки, Испания была бы совершенно разорена. Посмей она открыто выступить против Британии, наш флот мигом отрежет испанцев от этого Эльдорадо и, возможно, навсегда лишит их заокеанских владений.

– С этим я согласен, если бы Испания отважилась объявить нам войну в одиночку, – отвечал Питт. – Но ваша светлость в своих рассуждениях упустили из виду Семейный договор. В 1779-м, когда мы воевали с Францией, Версальский двор призвал Мадрид выполнить это соглашение, и король Карлос Третий принял участие в войне против нас. Где гарантии, что его наследник, если сочтет наши действия чересчур нежелательными, не вспомнит в свою очередь о договоре и что король Людовик, хотя и неохотно, не будет вынужден также выполнить свои обязательства? На мой взгляд, любая война прискорбна, и, хотя исход войны с Испанией мог бы не вызывать у нас большого беспокойства, если нам будут противостоять Испания и Франция, вместе взятые, Британии может прийтись довольно туго.

Герцог пожал плечами:

– На мой взгляд, у Испании очень мало шансов раздуть пожар войны из своих обид по поводу набегов наших каперов. Так что подобная ситуация весьма маловероятна.

– Но если бы это случилось, – настаивал Мальмсбери, – ваша светлость не может не признать, что дела наши были бы плохи. Не следует забывать, что французская королева – из Габсбургов. Ее влияние позволило за короткий период значительно сблизить Версальский и Венский дворы, и в случае войны она вполне могла бы убедить своих братьев прийти на помощь Франции. Тогда Испания, Франция, Австрия, Тоскана и Королевство Обеих Сицилий объединили бы свои усилия нам на погибель.

– Милорд Мальмсбери совершенно прав, – объявил Питт. – Нарисованная им ужасная перспектива слишком легко может воплотиться в действительность, если Испания извлечет на свет этот проклятый Семейный договор. К счастью, непосредственной опасности пока нет; но эту возможность лучше всего полностью исключить.

Тут он обратился к Роджеру:

– Надеюсь, мистер Брук, вы не забудете этого разговора. Прежде ваша миссия требовала от вас всего лишь выступления в роли наблюдателя, но теперь я поручаю вам, кроме этого, если вам удастся стать персоной грата при французском дворе, обращать особое внимание на все, что касается франко-испанских отношений, и, если представится случай, приложить все возможные усилия к тому, чтобы ослабить дружественные чувства, существующие в настоящий момент между этими двумя странами. Разумеется, было бы слишком ожидать, что ваши единоличные действия смогут привести к отмене Семейного договора, но в прошлом вы не раз проявляли исключительную проницательность. Вы не могли бы оказать большей услуги своей стране, чем если бы подсказали мне, придерживаясь какой политики я мог бы впоследствии окончательно разрушить его.

В ту ночь, вернувшись в Эймсбери-Хаус на Арлингтон-стрит, где он всегда останавливался, приезжая в Лондон как гость младшего сына маркиза Эймсбери, Эдуарда Фицдеверела, Роджер вместе со своим высоким щеголеватым другом, из-за особенностей фигуры известным среди близких приятелей под именем Друпи[3]Нед, провели целый час в прекрасной библиотеке дома и перелистали десятки томов в кожаных переплетах, разыскивая все, что только можно, о Семейном договоре.

Обоим было хорошо известно, что этот документ в большой степени определял отношения между европейскими странами в течение нескольких поколений, но Роджера интересовали подробности возникновения договора. Друпи Нед, прирожденный книжный червь, был самым подходящим человеком для выполнения такой задачи. В ходе своих изысканий им удалось раскопать следующую информацию.

Король Испании Карлос II, умерший в 1700 году, был последним потомком мужского пола по прямой линии Кастильского и Арагонского домов, поэтому право наследования перешло к потомкам старшей из его теток. Эта принцесса благодаря своим имперским предкам была известна всему миру как Анна Австрийская, но в ее жилах текла и испанская кровь. Она стала женой главы дома Бурбонов, Людовика XIII Французского. Поэтому теоретически испанская корона должна была перейти к ее сыну, Людовику XIV. Но так как две страны не готовы были объединиться, а испанцы настаивали на том, чтобы иметь собственного короля, наследников французского престола оставили в стороне и королем Испании избрали второго внука Людовика XIV, герцога Анжуйского. Против такого выбора решительно возражали близкие родственники короля Карлоса в Баварии и Австрии, и в результате разразилась война за испанское наследство, но Франция победила, и герцог Анжуйский взошел на испанский трон как Филипп V. С тех пор Испанией правили Бурбоны, а с недавнего времени родичи испанских королей царствовали также в Неаполе и Парме.

В 1733 году в Эскуриале был подписан первый Семейный договор. Вскоре после этого дон Карлос, сын Филиппа V от второго брака, отвоевал Неаполь у австрийцев. После этого интересы Франции и Испании на время разошлись, но в 1743 году они возобновили договор в Фонтенбло и, более того, заключили тайное соглашение попытаться вернуть претендента Стюартов на британский престол. Когда это им не удалось, их дружба несколько ослабела, но дон Карлос был ярым сторонником Франции и вскоре после того, как взошел на испанский трон как король Карлос III, в 1761 году связал свою страну условиями третьего договора, который налагал на участников еще большие обязательства. Этот последний Семейный договор был утвержден в 1765 году, приведен в действие испанской стороной, призвавшей Францию на помощь в войне с Британией в 1779-м, и все еще был в силе в настоящее время.

В преамбулах предыдущих договоров содержалось утверждение, что союз между двумя странами является «вечным и нерушимым», а в последнем, кроме того, особо подчеркивалось, что «всякая страна, которая станет врагом той или другой короны, будет считаться врагом обеих». Один из последующих пунктов гласил, что договаривающиеся стороны должны обеспечивать полную защиту доминионов Бурбонских принцев, правящих Королевством Обеих Сицилий и герцогством Пармским, – в тот момент это были младший сын Карлоса III, король Неаполя, и его младший брат.

Тут Роджер с Недом стали искать данные о доме лотарингских Габсбургов, чтобы выяснить, насколько разветвлено семейное древо Мадам Марии Антуанетты. Оказалось, что она – одна из шестнадцати детей императрицы-королевы Марии Терезии и что среди ее ныне здравствующих братьев и сестер – Иосиф II, император Австрии, Великий герцог Леопольд Тосканский, курфюрст Кельнский и королева Неаполя. Поэтому стало ясно, что лорд Мальмсбери ничуть не преувеличивал, говоря, что если державы, связанные Семейным договором, объединятся с родичами Марии Антуанетты против Британии, то «ей придется туго».

Вспоминая теперь эти сцены, Роджер чувствовал, что у него нет почти никакой надежды остаться при дворе, а значит, не будет и возможности предоставить мистеру Питту сведения, которые могли бы помочь ему вставить палку в колеса Семейного договора. Но благодаря тому, что накануне ему посчастливилось встретить так много придворных королевы, он мог рассчитывать, что кто-нибудь из них замолвит за него словечко; так что имелся все-таки шанс, что она не передаст дело в суд, а, напротив, вернет ему свободу, что даст возможность по крайней мере попытаться выполнить менее сложную часть своей миссии.

Горько, конечно, приблизиться к королеве только для того, чтобы немедленно быть изгнанным, но можно было бы предпринять поездку по провинциальным городам или углубить свое знакомство с такими людьми, как граф Мирабо, господин Мунье, аббат Сьейес и граф де Лалли-Толлендаль, которые стояли во главе недовольных по поводу реформ, и таким образом добыть для своего правительства весьма полезную информацию. Самое главное – снова обрести свободу. Не без тревоги, но и с некоторой надеждой он встал с постели и оделся.

Узнав, что господин де Водрей уже вышел, Роджер провел утро, перелистывая книги гостеприимного хозяина до самого полудня, когда граф вернулся домой. Как только они обменялись приветствиями, Роджер сказал:

– Хотя вы устроили меня здесь со всеми удобствами, господин граф, я должен признаться, что мне не терпится узнать свою судьбу. Если сегодня утром вы видели ее величество, умоляю, скажите мне, было ли что-нибудь сказано о моем деле и по-прежнему ли она желает, чтобы я предстал перед судом.

– Почему вы решили, что у нее было такое намерение, сударь? – осведомился граф с заметным удивлением.

На лице Роджера отразилось еще большее удивление.

– Но, господин граф, ведь она в вашем присутствии в самых недвусмысленных выражениях говорила о том, что должно свершиться правосудие.

– Я знаю, но это вовсе не означает судебного разбирательства.

– Тысяча чертей! – в отчаянии воскликнул Роджер. – Не хотите же вы сказать, что меня приговорят без суда?

Де Водрей пожал плечами:

– Ее величество, несомненно, обсудит ваше дело с королем, а поскольку его величество – верховный судья Франции, никакого другого суда не потребуется. Будет издано lettre de cachet, то есть письменное распоряжение, и начальник полиции его величества не преминет выполнить сие приказание.

Роджер пытался скрыть охватившую его панику. Ему и в голову не приходило, что его могут бросить в тюрьму на неопределенное время и, может быть, так и забудут там или даже казнят без суда и следствия; хотя ему было хорошо известно, что судебная система во Франции сильно отличалась от английской.

Во Франции никогда не было ничего похожего на Великую хартию вольностей или Билль о правах. Здесь не было закона о Хабеас Корпус, который не позволял бы бесконечно держать людей в тюрьме без суда; и даже в самом суде не было такой вещи, как суд присяжных. Старая феодальная система правосудия оставалась неизменной. Дворяне по-прежнему были властны чуть ли не казнить и миловать крестьян в своих поместьях и имели право назначать кого пожелают действовать от их имени на время их отсутствия.

В городах же возникали всевозможные разномастные суды. В столицах провинций правосудие вершили королевские интенданты, в городах поменьше – субинтенданты, были церковные суды, занимавшиеся некоторыми специфическими делами; были суды для дворян, для торговцев, которых могли судить соответствующие гильдии, и другие суды, занимавшиеся мелкими и крупными преступлениями простого народа. Были вдобавок и парламенты, которые все еще действовали в некоторых крупных городах и разбирали особо важные дела, такие, как, например, обвинения в адрес высокопоставленных особ, которые королю было угодно передать на их рассмотрение. А надо всем этим царила абсолютная власть короля приговаривать к смерти, заточению, увечью или изгнанию посредством lettres de cachet, которые невозможно было обжаловать.

За последние сто лет lettres de cachet превратились в основном в средство поддержания дисциплины среди молодых дворян. Если молодой человек не слушался отца, собирался заключить неподобающий брак, залезал в долги или вел слишком уж безнравственную жизнь, его отец обычно обращался к королю и получал от него lettre de cachet, отправлявшее строптивого отпрыска прохладиться в тюрьму, пока он не станет более почтительным. Наиболее знатные дворяне также частенько использовали lettres de cachet по своей прихоти, чтобы посадить в тюрьму слугу, подозреваемого в краже, или писателя, посмевшего оклеветать одного из них, предав гласности его безумства и неумеренные траты. При Людовике XV эта практика получила столь широкое распространение, что его любовницы и министры регулярно получали от него целые пачки подписанных бланков и раздаривали их своим друзьям, так что король и представления не имел о том, кого и за что сажают в тюрьму его именем.

Мягкий и совестливый Людовик XVI попытался положить конец этим злоупотреблениям, и теперь уже нельзя было так просто получить lettre de cachet без подробного объяснения причин, но сам король часто пользовался ими как Верховный судья, и у Роджера были все основания встревожиться от слов де Водрея.

– Господин граф, – поспешил он сказать, – если мне не дадут возможности оправдаться, умоляю вас испросить для меня аудиенции у ее величества, прежде чем она обратится с этим к королю. Или, может быть, по крайней мере, вы и ваши друзья воспользуетесь первой же возможностью пересказать ей мою историю, как я рассказал ее вам вчера вечером, и просить ее смилостивиться надо мною.

– Увы, мой бедный шевалье, – отвечал де Водрей, печально качая головой. – Де Куаньи, де Линь и я сам уже просили за вас сегодня ее величество, но она не хочет нас слушать. Она даже строго отчитала нас за то, что мы защищали вас, так как мы, дворяне, вопреки королевской воле продолжаем считать поединок единственным выходом для человека чести, если он полагает себя обиженным. Не могу выразить, как огорчает меня необходимость разрушить ваши надежды, но она неколебима в своем мнении, что вы совершили очень серьезное преступление и должны быть сурово наказаны.

Глава 4
Испанка

Желая выразить пленнику свое сочувствие, де Водрей высказал предположение, что прогулка на свежем воздухе, возможно, отвлечет его от мрачных мыслей, и сказал Роджеру, что, доверяя его честному слову, он готов отпустить его без сопровождающих, если только тот не будет покидать территорию дворца. Затем, взяв длинный хлыст для верховой езды, за которым и приходил, он удалился.

Роджер, видевший теперь будущее настолько пессимистичным, насколько прежде оно было полно надежд, не чувствовал никакого желания прогуливаться и остался, погрузившись в унылые раздумья.

Если не будет суда, вполне вероятно, не будут извлечены на свет документы, относящиеся к делу, значит, не будет представлена и обещанная графом д’Адемаром просьба о помиловании. По-видимому, королева сочла его собственное признание, что он – тот самый человек, который навязал графу де Келюсу дуэль и убил его, вполне достаточной причиной, чтобы король приговорил его к любому наказанию, какое в тот момент покажется им подходящим. Он полагал маловероятным, чтобы его приговорили к смерти, но живое воображение уже рисовало ему черную громаду Бастилии, разинувшую свою пасть, чтобы поглотить его; а оказавшись внутри этой огромной каменной крепости, будет исключительно трудно выбраться оттуда.

Казалось, единственный путь к спасению теперь заключался в том, чтобы обратиться к британскому послу, герцогу Дорсетскому. В обязанности его светлости входило защищать интересы всех британских подданных, проживающих или путешествующих во Франции. Он мог через министра иностранных дел попросить короля об отмене lettre de cachet или, по крайней мере, о более тщательном расследовании, если будут веские основания полагать, что произошла судебная ошибка.

Но Роджер с ужасающей ясностью понимал, что, хотя он мог бы ссылаться на судебную ошибку, если бы его приговорили за убийство, но никак не сможет сделать этого, если его заключат в тюрьму за дуэль. В сферу деятельности любого посла определенно не входит защита своих соотечественников, сознавшихся в нарушении законов той страны, где он аккредитован.

Оставался еще один выход. Он мог через посла отправить письмо мистеру Питту и умолять его вмешаться. Если премьер-министр пожелает сделать это, он может поручить посланнику предпринять по своему усмотрению необходимые действия для освобождения пленника. И герцог Дорсетский, и его весьма талантливый первый секретарь, мистер Дэниел Хейлс, знали, что Роджер – тайный агент, и могли прибегнуть к крайним мерам. Дорсет мог объявить Роджера своим новым сотрудником, которого ему только что прислали, так что он еще не успел быть официально представлен по прибытии во Францию. Затем он потребовал бы для Роджера дипломатического статуса с полагающейся при сем неприкосновенностью. Дипломатическая неприкосновенность не распространялась на тяжкие преступления, но дуэлянтство никогда не считалось таковым. Можно не сомневаться, что король предпочтет отдать Роджера послу, дабы не нанести обиды двору Святого Иакова; но в то же самое время он наверняка известит Дорсета, что его новый сотрудник является персоной нон грата в Версале и должен немедленно быть выслан в Англию.

При одной мысли о подобном унижении кровь бросилась Роджеру в лицо. Как сможет он посмотреть в глаза мистеру Питту после того, как все испортит таким образом? Что его арест – не вполне его вина, не может служить оправданием, так как он сам подверг себя этой опасности, а премьер-министр вправе ожидать, что его агенты в состоянии самостоятельно выпутаться из неприятностей, не поднимая шумного дипломатического скандала. Ему не дадут больше никаких заданий, никогда больше он не будет допущен к завораживающим тайнам высокой политики и не сможет наслаждаться путешествиями в образе богатого английского милорда, которые он успел полюбить. Вместо этого он, как говаривал его отец, адмирал Брук, «осядет на берегу» в возрасте двадцати одного года, с доходами, совершенно недостаточными, чтобы поддерживать ставший для него привычным стиль жизни, стиль человека, не обученного никакой профессии и не имеющего выгодного занятия.

Роджер быстро пришел к решению, что ничто, кроме непосредственной опасности для жизни, не заставит его бежать за помощью к мистеру Питту. Лучше уж, если не останется другого выхода, отсидеть какой-то срок в тюрьме, предоставив Дорсету или Хейлсу добиваться его освобождения, когда они сочтут, что прошло достаточно времени и король Людовик готов смягчиться настолько, чтобы даровать Роджеру помилование на общих основаниях. Но учитывая, что король едва ли согласится на это раньше чем через год, будущее представлялось далеко не в розовом свете.

Еще почти два часа Роджер пытался заставить себя снова заинтересоваться книгами де Водрея, но заметил, что прочитанное не доходит до его сознания, а со страниц встают жуткие образы толстых каменных стен, увенчанных железными решетками. Поэтому он решил воспользоваться разрешением графа и пойти прогуляться.

Какое-то время он бесцельно бродил по величественным парадным комнатам и коридорам, но сегодня их богатая обстановка и искусно вытканные гобелены не привлекали его, и, проходя по галерее Генриха II, он даже не взглянул ни вверх, ни вниз, чтобы полюбоваться тонкой работой давно умерших мастеров, создавших при помощи инкрустации редчайших разноцветных пород дерева на паркете зеркальное отражение рисунка на потолке – королевского герба Франции, переплетенного с монограммой любовницы короля, прекрасной Дианы де Пуатье.

Наконец он повернул назад, несколько минут угрюмо стоял на балконе, где мадам де Ментенон уговорила Людовика XIV подписать указ об отмене Нантского эдикта, поставивший вне закона всех протестантов Франции, затем спустился по главной лестнице и вышел в сад.

Все еще ничего не замечая вокруг, он забрел в Фонтанный двор и рассеянно отметил, что в открытом конце двора группа дам собралась у пруда, забавляясь кормлением карпов. При его появлении одна из дам обернулась, заметила его и, оставив своих спутниц, пошла ему навстречу. Даже на таком расстоянии он с первого взгляда узнал иссиня-черные волосы дамы и ее удивительные брови: то была сеньорита д’Аранда.

Когда между ними оставалось несколько ярдов, она присела в грациозном реверансе, прошелестев пышными юбками лилового шелка, а он сорвал с головы треуголку и едва не коснулся земли, взмахнув ею параллельно выставленной вперед ноге. В тот же миг, как он узнал ее, его острый ум заработал, прикидывая, дурные или хорошие у нее новости и как бы ему извлечь выгоду из этой случайной встречи, учитывая ее близость к королеве; поэтому, только подняв приветственно склоненную голову, он обратил внимание на странную маленькую фигурку, остановившуюся в нескольких футах позади сеньориты.

Это был мальчик лет десяти, но такого мальчика Роджер в жизни своей не видел. Глаза и волосы ребенка были так же черны, как и у сеньориты, нос с еще более заметной горбинкой и такие же высокие скулы, но на этом сходство заканчивалось. У него были толстые губы и кожа густого красновато-коричневого оттенка. Он был одет в юбку и мантию, богато расшитую странными, причудливо-разноцветными знаками, на голове у него был убор из ярких перьев, а за раззолоченный кожаный пояс заткнут остро отточенный, зловещий на вид топорик. Хотя Роджер впервые видел представителя этого племени, он сразу догадался по виденным раньше картинкам, что парнишка, должно быть, один из американских индейцев.

– Добрый день, господин де Брюк, – проговорила сеньорита, глядя на него с усмешкой. – Вы, кажется, совсем растерялись при виде моего пажа. Вы не находите, что он – красивый малыш?

Действительно, в чертах узкого, с орлиным носом лица мальчика и в его гордой осанке сквозило чувство собственного достоинства. Опомнившись, Роджер поспешно ответил:

– Вы совершенно правы, сеньорита. Надеюсь, вы простите меня за то, что я так разглядывал его, но я никогда прежде не видел людей этой расы, и меня удивило, что у такой дамы, как вы, столь необычный спутник.

Она пожала плечами:

– У мадам Дюбарри есть чернокожий мавр, так почему же у меня не быть индейцу? Хотя мне кажется справедливым, что ее Замур – вульгарный маленький чертенок, а мой Кетцаль – ребенок с прекрасными манерами и сын ацтекского принца.

Обернувшись, она заговорила с мальчиком по-испански, приказывая ему поклониться красивому господину.

Вместо того чтобы ответить поклоном, Роджер на английский манер протянул мальчику руку. После минутного колебания Кетцаль вложил свою маленькую красную ручку в большую руку Роджера и что-то сказал своей госпоже по-испански.

– Что он говорит? – спросил Роджер.

Испанка рассмеялась низким, грудным смехом.

– Он говорит, сударь, что восхищен вашими синими глазами и хотел бы иметь драгоценные камни такого оттенка, чтобы прикрепить их к своему головному убору.

– Скажите ему, прошу вас, что, на мой взгляд, бархатная чернота его собственных глаз уступает лишь вашим карим очам, сеньорита.

Ее оливково-смуглое лицо слегка вспыхнуло, когда она стала переводить его слова. Затем она сказала Роджеру:

– Счастливый случай свел нас здесь, сударь, потому что всего десять минут назад я просила господина де Водрея найти вас и привести ко мне.

У Роджера захватило дух.

– Сеньорита, умоляю вас, не испытывайте моего терпения. Возможно ли, что ее величество сжалилась надо мной и вы принесли мне эту счастливую весть?

Она покачала головой:

– Мне жаль разочаровывать вас, сударь, но ее величество ничего не поручала передать вам. Я хотела видеть вас только потому, что наша вчерашняя встреча пробудила во мне глубокий интерес.

Он поклонился, скрывая разочарование, но оно все же прозвучало в его голосе, когда он ответил:

– Я поистине счастлив, сеньорита, что сумел пробудить интерес столь прелестной дамы.

Прикрыв кружевным веером вновь зарумянившееся лицо, она сказала с некоторой надменностью:

– Боюсь, я еще не совсем владею французским и плохо выразила свою мысль. Я имела в виду интерес к вашему рассказу, сударь.

Роджер подавил улыбку, ибо знал по опыту, что интерес женщин к тому, что он рассказывал о себе, и к нему самому, как правило, был неразделим. Он еще раз критически окинул взглядом ее черты и решил, что она совсем не красива. Мягкие темные глаза были велики, но не сверкали, как у Джорджины, волосам тоже не хватало блеска, да и во всем остальном она уступала той. Недоброжелатели могли бы назвать ее цвет лица нездоровым; губы, хотя и полные, были не чувственной формы, зубы – слегка неровные, а широкие брови вряд ли можно было считать украшением: хотя они и придавали ее лицу большую выразительность, но вблизи выглядели немного устрашающе.

– Я не настолько тщеславен, чтобы принять ваш интерес на свой счет, – заявил Роджер, чтобы избавить ее от смущения, – но я весь к вашим услугам, сеньорита.

Затем, жестом предложив ей опереться на его руку, добавил:

– Прогуляемся, пока будем беседовать?

Она легко коснулась пальцами его руки и позволила увести себя прочь от группы остальных молодых дам, которые все это время потихоньку наблюдали за ними гораздо внимательнее, чем за карпами. Обогнув угол придворного театра, они вышли в цветник, который разбил для Людовика XIV его знаменитый садовник Ле Нотр.

После недолгого молчания сеньорита сказала:

– Ваш рассказ о бегстве из дома особенно заинтриговал меня, сударь, потому что в Испании подобное происшествие совершенно невозможно. Я, разумеется, хочу сказать, что мальчик из хорошей семьи не мог бы сделать ничего подобного. У нас к детям относятся несколько по-иному, чем во Франции, но все же их воспитывают очень строго и не оставляют без присмотра, пока молодые люди не достигнут возраста, достаточного, чтобы выйти в свет, а девушки – чтобы выйти замуж. Должно быть, в Англии все иначе, но я мало знаю о ваших обычаях. Прошу вас, расскажите о них.

Эта тема была совершенно безопасна, и Роджер охотно пустился рассказывать о системе частных школ и о том, какого рода жизнь вели мальчики из высших классов, когда приезжали домой на каникулы.

Сеньорита с большим интересом и пониманием выслушала все, что Роджер мог рассказать, а после того навела его на разговор о его собственном доме и семье; затем, узнав, что его отец выдавал ему всего лишь 300 фунтов в год, осведомилась, почему он не поступил на королевскую службу и не попытался сделать карьеру.

Не желая, чтобы у нее сложилось впечатление, будто он – никчемный бездельник или, хуже того, авантюрист, Роджер сказал ей, что питает страсть к перемене мест и знакомству с новыми людьми, поэтому, насколько позволяют средства, путешествует для собственного удовольствия; но, чтобы обеспечить эти средства, одновременно потакая своим вкусам, он иногда, от случая к случаю, брался за роль правительственного курьера по особым поручениям, доставляя важные послания в Прибалтийские страны и в Россию.

Этим она заинтересовалась еще больше и спросила, не было ли его возвращение во Францию связано с поручением такого рода.

Он ответил отрицательно: если бы не арест, он некоторое время мог быть сам себе хозяином, и без запинки солгал, что, получив весьма приличное наследство от тети, решил несколько месяцев, не торопясь, поездить по великим городам Франции, осматривая исторические памятники.

К этому времени они обошли вокруг восточной части огромного дворца и вступили в сад Дианы, расположенный с северной стороны. Роджер знал, что апартаменты королевы выходят в этот сад и из них наверняка виден городок, раскинувшийся сразу за стенами. Такой выбор удивлял его, пока ему не рассказали, что все апартаменты с окнами на юг и на запад в то или иное время занимали любовницы прежних королей и что королева предпочла менее солнечную сторону, потому что была слишком горда, чтобы поселиться в комнатах, где безнравственные женщины принимали своих августейших любовников. Теперь же, бросив взгляд вверх, на окна второго этажа, Роджер с горечью заметил:

– Как бы то ни было, у ее величества, как видно, другие планы на мой счет.

Его спутница чуть сильнее сжала его руку:

– Не отчаивайтесь, сударь. Если бы я верила, что вы совершили то гнусное преступление, в котором вас обвиняли, не сомневайтесь, я не была бы сейчас здесь. Могу вас уверить, хотя Мадам Мария Антуанетта иногда действует под минутным влиянием и может показаться несколько жестокой, на самом деле она – одна из самых мягкосердечных женщин на свете. Когда у нее будет время все обдумать, не могу поверить, чтобы она обошлась с вами слишком сурово.

– Молю Бога, чтобы вы оказались правы, – ответил Роджер с сомнением. – Но, если не ошибаюсь, несколько ее дворян пытались сегодня утром замолвить за меня словечко, но она не стала их слушать.

– Это правда, я сама была тому свидетельницей. Но в тот момент она была очень занята другими делами, ведь завтра двор покидает Фонтенбло и возвращается в Версаль. Боюсь, я сейчас должна оставить вас, потому что мне еще многое нужно сделать.

Роджер проводил ее до лестницы, ведущей к апартаментам королевы, поблагодарил за то, что она на время отвлекла его от тревожных мыслей, получил от нее пожелание перемены к лучшему в его судьбе и направился в обратный путь к жилищу де Водрея.

Эта неожиданная встреча немного приободрила его. Роджер чувствовал, что приобрел еще одного друга в окружении королевы, который, если возможно, постарается помочь ему. Но он опасался, что приближающийся переезд двора может неблагоприятно повлиять на исход дела. В суматохе у королевы не будет времени спокойно все обдумать, и по своей привычке действовать импульсивно она может отказаться от мысли обсудить дело с королем и просто черкнет записку начальнику полиции, поручив ему заполнить бланк lettre de cachet с тем, чтобы заключить господина де Брюка в тюрьму, вплоть до дальнейших распоряжений его величества.

Так часто делали вместо того, чтобы назначать определенный срок заключения. Одна из основных причин недовольства буржуа как раз и состояла в том, что в результате такого приговора часто случалось, что люди, оказавшиеся в тюрьме из-за какого-нибудь мелкого проступка, не имея влияния при дворе, бывали забыты и оставались гнить в камере на долгие годы.

Остаток дня Роджеру отнюдь не скрасил тот факт, что болтливый слуга де Водрея разбирал и упаковывал вещи в гостиной. Затем, после обеда, вместо того чтобы наслаждаться веселым обществом, составившим ему компанию накануне, Роджер остался наедине со своими тревогами, потому что в тот вечер должна была состояться еженедельная карточная игра у королевы.

«Игра королевы» была давно заведена при французском дворе, и королевам предоставлялись на это особые денежные средства. Кроме самой игры этот обычай давал им возможность выказать особое расположение знатным гостям: иностранным послам или кому-либо еще, кому они хотели оказать честь, усадив их рядом с собой. Мария Лещиньска, жена Людовика XV, не позволяла поднимать ставки, чтобы игроки не страдали от больших проигрышей; но несколько лет спустя после восшествия на престол Людовика XVI Мария Антуанетта пристрастилась к игре, возможно, чтобы отвлечься от мыслей о своем несчастье – неспособности произвести на свет французского наследника.

Заразившись игорной лихорадкой, она стала играть каждый вечер, все повышая ставки, и к концу 1777 года проиграла 21 тысячу франков сверх своего дохода и была вынуждена просить мужа оплатить ее долги. Сумма была незначительная по сравнению с тем, что проигрывали раньше за карточным столом королевские любовницы, но враги королевы невероятно раздули историю о ее проигрышах. Потому-то, когда французские финансы оказалась на грани банкротства, народ обвинил ее в опустошении казны и окрестил оскорбительным именем Мадам Дефицит.

После рождения детей ее характер изменился. Она так долго напрасно мечтала о них, что, когда они наконец появились, посвятила им все свое внимание, забросив остальные удовольствия. Она перестала посещать шумные сборища придворной молодежи, сократила расходы на свой гардероб и в карты теперь играла реже и с гораздо меньшими ставками.

И все же она любила игру, да и придворный церемониал требовал продолжения официальных карточных вечеров, поэтому в тот вечер Роджер, оставшись в одиночестве и зная, что игроки едва ли разойдутся раньше десяти вечера, решил пораньше улечься спать.

Он надеялся, что сон избавит его от тревог, но этого не случилось, и он лежал с открытыми глазами, вспоминая свой сегодняшний разговор с испанкой. Хотя ее нельзя было назвать красивой, он признался себе, что она была не лишена своеобразного тонкого очарования, и, поразмыслив, пришел к выводу, что заключалось оно преимущественно в ее голосе. Голос у нее был удивительно нежный и мелодичный, его обаяние еще усиливал немного неправильный французский с испанским акцентом. Возможно, национальность тоже придавала ей привлекательности, потому что Испания, отделенная от остальной Европы Пиренеями, все еще оставалась почти неизведанной территорией, а неизвестность сама по себе притягательна. Очень немногие иностранцы побывали в Испании; в рассказах путешественников она представала страной ослепительного солнца, где среди обширных бесплодных пустынь разбросаны виноградники, зреют оливки и цветут апельсиновые деревья и где убогая нищета соседствует со сказочным богатством. Роджер надеялся, что когда-нибудь странствия приведут его туда и он увидит фиесту и бой быков, которыми славится Испания.

На этой мысли он снова попытался уснуть, но, увы. Раздался громкий стук в дверь гостиной. Затем уже в самой гостиной послышались шаги, и кто-то постучал в дверь его спальни. Не успел он крикнуть: «Войдите!» – как дверь отворилась и в падающем снаружи свете Роджер узнал одного из вчерашних гостей. Это был господин де Безанваль, начальник гвардейцев короля.

– Сожалею, что пришлось побеспокоить вас, шевалье, – сказал де Безанваль с сильным немецким акцентом, – но я выполняю приказ ее величества. Я должен просить вас встать, одеться и следовать за мной.

Приход де Безанваля подтвердил опасения Роджера, что его могут осудить, не выслушав, и отправить томиться в крепость. Он был уверен, что, если бы королева решила дать ему возможность оправдаться, она послала бы за ним не полковника гвардии, а де Водрея или кого-нибудь еще из своих приближенных дворян.

Едва слышно выразив свою покорность, он вылез из кровати и, одеваясь, принял решение переносить несчастье по возможности стойко. Де Безанваль снова вышел в гостиную, и Роджер через несколько минут присоединился к нему. Войдя в комнату, он увидел, что полковника сопровождают двое крепких немецко-швейцарских солдат, которые стояли у двери по стойке «Смирно!», вытянув руки по швам. При одном взгляде на них последняя надежда Роджера угасла, но он улыбнулся де Безанвалю и отвесил изящный поклон, прежде чем занять место между двумя гвардейцами.

Полковник отдал приказание, и маленький отряд, выйдя из комнаты, двинулся размеренным шагом по коридору. Де Безанваль замыкал шествие, а его люди, по-видимому получившие инструкции заранее, молча миновали первую лестницу, обогнули с внутренней стороны Овальный двор и направились в галерею, ведущую к королевским приемным.

Только что закончилась игра у королевы, и несколько дам и кавалеров как раз выходили от нее, собираясь разойтись по своим комнатам. Все они оглядывались на Роджера, когда его проводили мимо, и несколько знакомых мужчин приветствовали его вежливым поклоном.

Оказавшись в этой части дворца, Роджер вновь начал надеяться, что все-таки предстанет перед королевой, но эта надежда угасла, едва зародившись. Конвой повернул прочь от высоких двустворчатых позолоченных дверей, и Роджера повели вниз по противоположной лестнице. У входа дожидался экипаж, запряженный парой лошадей. Один из солдат взобрался на козлы рядом с кучером, другой вскочил на запятки; де Безанваль усадил Роджера в карету, сам сел рядом с ним и задернул занавеску. Карета тронулась.

Несколько минут прошло в молчании, потом Роджер спросил:

– Позволено ли мне будет узнать, господин барон, куда вы меня везете?

– Сожалею, сударь, – отвечал пожилой швейцарец, – но мне приказано не разговаривать с вами, если этого не требуется для выполнения моих обязанностей.

Предоставленный собственным мыслям, Роджер решил, что, скорее всего, его везут в Париж и что, поскольку арестантов благородного происхождения обычно держали в Бастилии, туда, вероятнее всего, они и направляются. В этом случае им предстояло проехать около сорока миль, так что они приедут в столицу не раньше рассвета.

Теперь, когда он находился под стражей, слово, данное де Водрею, больше не связывало его, и он быстро перебрал в уме свои шансы на спасение. Единственная возможность бежать представится, когда они будут менять лошадей, а это им наверняка придется сделать несколько раз за время пути. Поскольку де Безанваль не запер дверцы кареты, если во время остановки он выйдет размять ноги, ничто не помешает пленнику выскользнуть из экипажа с другой стороны. Но в ту же секунду, как пленник ступит на землю, ему будет грозить опасность, ведь два швейцарца на козлах и на запятках вооружены мушкетами и сто шансов против одного, что в него будут стрелять при попытке к бегству.

Взвесив все «за» и «против», Роджер решил, что, даже если представится такая возможность, было бы слишком рискованно изображать мишень для двух мушкетов на близком расстоянии, лучше примириться с пленом, по крайней мере на время.

Он устроился поудобнее в уголке кареты и задремал под мерный стук колес и лошадиных копыт. Уже почти два дня его терзало беспокойство и, внезапно перестав хоть ненадолго гадать, что ему предстоит, он расслабился. Его окутал благословенный сон, который он тщетно призывал всего лишь час тому назад.

Неожиданно он проснулся. Карета остановилась, но Роджер был уверен, что проспал не долго. Де Безанваль, вылезая из экипажа, бросил через плечо:

– Окажите любезность следовать за мной, сударь.

Выбравшись из кареты, Роджер увидел, что они остановились у почтовой станции; но конюха, распрягающего лошадей, не было видно. Карета стояла посреди широкой, обсаженной деревьями аллеи, и, к своему изумлению, в конце ее Роджер увидел южный фасад дворца Фонтенбло, озаренный восходящей луной. Вдруг его осенило: в течение получаса они удалялись от дворца только затем, чтобы кружным путем тайно вернуться к нему же.

Сбоку от дороги деревья расступались, открывая тропинку, на которой виднелась женская фигура в плаще и капюшоне. Де Безанваль поклонился ей и, поманив к себе Роджера, прогудел:

– Шевалье, здесь мои обязанности заканчиваются. Я передаю вас на попечение этой дамы. Мое почтение.

Ответив поклоном на его поклон, Роджер шагнул вперед. Женщина в капюшоне протянула ему руку. Затем она сказала тихим, мелодичным голосом, который сразу выдал его обладательницу, сеньориту д’Аранда:

– Как вы поздно, сударь; прошу вас, идите скорее за мной.

На какую-то минуту, следуя за ней по узкой извилистой тропинке, окаймленной густыми кустами, Роджер подумал, что она устроила для него побег; но едва ли полковник швейцарских гвардейцев согласился бы участвовать в подобной затее.

На дальнейшие размышления у него не осталось времени, потому что они вышли на лужайку, посреди которой возвышался небольшой павильон. Между задернутыми занавесками виднелись узкие полоски света. Поднявшись по трем ступенькам на веранду, сеньорита потянула Роджера за собой, постучала в дверь и, открыв ее, втолкнула его внутрь.

На мгновение свет ослепил его; затем, потрясенный до глубины души, он понял, что стоит всего лишь в нескольких шагах от королевы. На ней была горностаевая накидка, наброшенная поверх декольтированного бального платья, бриллианты сверкали в высокой напудренной прическе. Рядом на столике лежала шпага, в которой он узнал свою собственную.

Роджер преклонил пред нею колено, она взяла шпагу в руки. Все еще ошеломленный неожиданным поворотом событий, он услышал ее слова:

– Шевалье, я всегда осуждала дуэли и в принципе не могу одобрить этот способ разрешения разногласий. Но я знаю, что в деле с графом де Келюсом вами руководили не какие-нибудь низменные соображения, но бескорыстная привязанность, которая делает вам честь. Поэтому я возвращаю вам вашу шпагу.

– Мадам! Мадам! Я… – залепетал Роджер.

Королева продолжала ровным голосом:

– В вечер вашего ареста я послала в Париж за вашими бумагами. Они прибыли сегодня утром, и вскоре после полудня я нашла время проглядеть их. Среди них я нашла рекомендацию пересмотреть ваше дело, присланную моим добрым другом графом д’Адемаром. Одного этого было бы недостаточно, чтобы оправдать вас, но я нашла еще отчет об этом деле, составленный господином виконтом де ла Тур д’Овернь. После его бегства в Бретань его величество направил ему приказ объяснить свое участие в этом деле. Выполняя этот приказ, он взял на себя ответственность за ваш поединок с де Келюсом; а господин виконт – один из тех дворян, чье слово все должны уважать. При таких обстоятельствах я считала бы себя невеликодушной, если бы осудила вас за сыгранную вами роль.

Когда она закончила свою речь, Роджер принял из ее рук шпагу, проговорив:

– Я всегда мечтал послужить вашему величеству и теперь так глубоко тронут вашим милосердием, что готов сделать все, что угодно, лишь бы доказать мою благодарность.

На мгновение она устремила на него задумчивый взор голубых глаз, затем сказала:

– Вы действительно так думаете, сударь, или это одна из тех пустых фраз, которые я слишком часто слышу при дворе? При том, как я обошлась с вами, было бы более естественно, если бы вы затаили на меня обиду, и мой порыв помочь правосудию доставил бы мне еще одного врага.

– Право, Мадам! – запротестовал он, не помня ничего, кроме ошеломляющего облегчения от своего чудесного спасения. – Вашим врагом я не мог бы стать никогда. Умоляю вас, только прикажите, и я докажу правдивость своих слов, хотя бы даже с риском для жизни, ведь ею я обязан вам.

На ее бледных губах появилась слабая улыбка.

– В таком случае, вы сами виноваты, если говорили необдуманно. Я, пожалуй, поймаю вас на слове и попрошу об услуге.

– Говорите, Мадам. Я весь внимание.

Поколебавшись минуту, она сказала:

– Сегодня я послала сеньориту д’Аранда выяснить о вас все, что только можно. Она сообщила мне, что вы большой любитель путешествий и на ближайшие шесть месяцев не связаны никакими обязательствами. Это верно?

– Да, ваше величество.

– Сеньорита также пересказала мне все, что вы рассказывали о своей юности и английском воспитании. Рассказанное вами подтверждает слова господина де ла Тур д’Овернь, что вы – не авантюрист, но благородный дворянин, на честь которого можно положиться. В настоящий момент мне крайне необходим такой друг.

Заключив из ее слов, что она готова считать его своим доверенным другом, Роджер едва верил своим ушам, но отважно заявил:

– Мадам, я не могу поверить, что при вашем величестве не найдется доброго десятка дворян, которые скорее пожертвуют жизнью, чем предадут вас, но если вам нужен еще один, то я – ваш.

– Мне нравится ваше прямодушие, сударь, – заметила она, теперь уже открыто улыбаясь ему, – и вы правы, но я должна объясниться. Действительно, к счастью, у меня есть друзья, которые, я уверена, готовы служить мне с опасностью для жизни, но все они хорошо известны моим врагам. Они – меченые, а вы, сударь, – нет.

Теперь Роджер понял ход ее мыслей, а интуиция, столько раз сослужившая ему хорошую службу, подсказала, что последует за этим.

Из ящика стола она вынула толстый конверт, который он подцепил на свою шпагу, когда она передавала его де Рубеку два дня назад:

– Вы узнаете этот пакет, который я собираюсь доверить вам, но прежде прошу вас, выслушайте внимательно то, что я хочу сказать, потому что я не хочу вручать вам его, не объяснив, насколько это важно для меня и, может быть, опасно для вас.

Она продолжала с той откровенностью, с которой всегда говорила с симпатичными ей людьми и которой слишком часто злоупотребляли:

– Вы несомненно заметили, в каком неспокойном состоянии находится Франция. Многие из бед, на которые жалуются люди, увы, приписывают мне. Это правда, что в первые годы моего царствования я иногда бывала легкомысленной и расточительной, но думаю, я никому не причинила большого вреда. А в последние годы я старалась, как могла, загладить свои прежние проступки и помогать королю экономить средства. Но народ ненавидит меня и называет «австриячкой». А какая-то часть дворян питает ко мне еще большую ненависть.

На ее глаза навернулись слезы, но она смахнула их и продолжала:

– Эти последние ни перед чем не остановятся, чтобы погубить меня, и даже во дворце, я знаю, есть шпионы, которые следят за каждым моим шагом. Вот почему я не решаюсь отправить этот пакет с кем-нибудь, кто известен как один из моих друзей. Если они прознают о содержимом этого письма, моего посыльного схватят и отнимут у него послание, не успеет он проехать и десяти миль.

Оказавшись перед этой дилеммой, я и подумала отправить письмо с посторонним, с этим де Рубеком. Его рекомендовал мне маркиз де Сент-Урюж. Как я теперь понимаю, он – один из многочисленных предателей, проникших в мое окружение. Я должна благодарить вас за то, что вы спасли меня от него; следовало бы послать кого-нибудь вчера вечером дать вам знать, что я не забыла об этом. Уверяю вас, сударь, даже если бы я не узнала правду, оказанная вами услуга смягчила бы любое наказание, которое его величество предложил бы применить к вам.

Роджер улыбнулся:

– Благодарю вас, Мадам. Хотя, зная де Рубека, я счел бы своим долгом защитить от него любую даму.

– И все же, сударь, этой дамой оказалась я, и вы оказали мне большую услугу. Но теперь о вас. Я нарочно послала сегодня за вами господина де Безанваля с его гвардейцами и приказала провести вас через галерею мимо моей приемной и усадить в закрытую карету как раз во время окончания карточного вечера. Весь двор, видевший ваш отъезд при подобных обстоятельствах, будет теперь убежден, что вы – в Бастилии и если даже позднее вы окажетесь на свободе, мои враги никогда не подумают, что вы – мой друг. Таким образом я попыталась обезопасить вас от их внимания и верю, что вам удастся без помех доставить это письмо к месту назначения.

Когда она передала ему пакет, Роджер, не увидев на нем никаких надписей, спросил:

– Кому я должен передать это, Мадам?

– Моему младшему брату, великому герцогу Тосканскому. Уже некоторое время я получаю из Вены известия о том, что мой старший брат, император, серьезно болен и не в состоянии интересоваться, как раньше, моими делами. Поэтому великий герцог Леопольд проявляет дополнительную заботу обо мне. Недавно он прислал мне письмо, в котором спрашивал, могла ли бы я сообщить ему подробности о кризисе, который угрожает нам, и как, по моему мнению, будут развиваться события. В этом пакете – все сведения, о которых он просил, вместе с моим мнением о господине Неккере и других министрах, которым доверился его величество. Мое мнение о некоторых из них отнюдь не благоприятно, так что излишне будет объяснять вам, как важно, чтобы этот документ не попал в руки моих врагов. Если это случится, он несомненно погубит меня.

– Ничего не бойтесь, Мадам, – решительно заявил Роджер. – Никто не отнимет его у меня, пока я жив, и его высочество великий герцог познакомится с содержимым письма, как только я окажусь во Флоренции.

– Благодарю вас от всего сердца, сударь, – вздохнула королева, и в глазах ее снова блестели слезы. Затем она сняла с пальца перстень с бриллиантами и сказала: – Возьмите это кольцо и продайте, чтобы покрыть дорожные расходы; или, если угодно, сохраните его на память о несчастной женщине.

Роджер взял кольцо и, опустившись на колени, поцеловал протянутую ему прекрасную руку.

Когда он поднялся и попятился к двери, королева позвала, повысив голос:

– Изабелла! Изабелла, дитя мое! Прошу вас, проводите господина шевалье до кареты.

В ответ на ее приказание сеньорита открыла дверь за спиной у Роджера и повела его вниз по ступенькам, прочь от павильона в темный сад.

– Вы согласились исполнить поручение ее величества, сударь? – спросила она своим нежным голосом.

– С большой охотой, сеньорита, – ответил он. – И не удивлюсь, если именно вы подали ей мысль оказать мне эту честь.

– Ее величество никак не могла найти посланца, которого не заподозрили бы ее враги. Мне пришла счастливая мысль, что вы не похожи на человека, который затаит обиду, и, может быть, согласитесь послужить ей.

Она быстро добавила:

– В этой карете вы за ночь проделаете первую часть пути на юг. Внутри вы найдете ваш чемодан и все ваши вещи. Господин де Водрей упаковал их для вас и сам принес сюда. Мне только остается, сударь, пожелать вам приятного и безопасного путешествия.

Разговаривая, они дошли до конца короткой тропинки и вышли на дорогу, где на расстоянии десяти ярдов их ждала карета. Остановившись, он на мгновение обернулся к ней в лунном свете. Ее смуглая кожа уже не казалась желтой, и густые черные брови не доминировали на продолговатом лице. Роджеру вдруг пришло в голову, что в ней есть какая-то своеобразная красота.

Он тихо проговорил:

– Как только моя миссия будет закончена, я возвращусь в Версаль. Могу ли я надеяться, сеньорита, что вы позволите мне засвидетельствовать вам свое почтение, ибо мне очень хотелось бы продолжить наше знакомство.

Она покачала головой:

– Боюсь, что этому не суждено исполниться, сударь, и что наша… да, скажем, дружба, ввиду тайны, которую мы разделяем, должна закончиться. Когда завтра двор двинется в путь, я покину его, оставлю Францию и вернусь к моим родителям, так что мы едва ли встретимся вновь.

Но рок переплел между собою судьбы этих двоих, и, хотя они думали, что прощаются навсегда, им было суждено повстречаться снова, и очень скоро. И тот же рок королеве Марии Антуанетте, верившей, что еще много лет она сможет наслаждаться семейным счастьем с мужем и детьми, предопределил никогда больше не увидеть захода солнца в Фонтенбло.

Глава 5
Недостойный священнослужитель

Осторожная попытка Роджера завязать роман с сеньоритой д’Аранда была продиктована минутным порывом, просто она показалась ему неотразимой при лунном свете. Не успела карета миновать аллею, как сеньорита покинула его мысли, он целиком сосредоточился на королеве.

Роджер начинал понимать, что в последние двадцать минут вел себя совершенно несвойственным ему образом. Отчасти это объяснялось ошеломляющим переходом от полного отчаяния к внезапному избавлению от столь реального длительного заточения. Но Роджер чувствовал, что было и нечто большее, что заставило его в таких необычайно сильных выражениях высказать свою преданность Мадам Марии Антуанетте и заявить о своей готовности немедленно выполнить ее поручение.

Едва он успел прийти к этому выводу, как экипаж остановился у ворот парка. Кучер приоткрыл окошечко в крыше кареты, и из темноты до Роджера донесся его голос:

– Куда прикажете доставить вас, сударь?

Это был приятный сюрприз: значит, кучер не получил определенных указаний; а Роджер ожидал, что его высадят в нескольких милях к югу от Фонтенбло и ему придется на следующий день самому добираться до Парижа.

– Вы можете отвезти меня в Париж? – спросил он.

– Разумеется, сударь, – ответил кучер.

Окошечко захлопнулось, и они снова двинулись в путь.

Мысли Роджера тотчас же вновь обратились к Мадам Марии Антуанетте. Признавшись самому себе, что ее необъяснимые чары были причиной тому, что он без оглядки поклялся в своей готовности служить ей, он с удовлетворением отметил, что все-таки не настолько потерял голову, чтобы позабыть об интересах мистера Питта.

Роджер не был для премьер-министра единственным источником информации о деятельности Генеральных штатов, о новых эдиктах двора, о замене министров или возобновлении сопротивления парламентов королевской власти. Все это и многое другое министр узнает из официальных донесений, которые герцог Дорсетский по крайней мере раз в неделю посылает герцогу Лидскому в министерство иностранных дел. Задача Роджера – собирать сведения особого рода, например о частной жизни и намерениях основных действующих лиц в предстоящей борьбе. Из них, очевидно, самыми значительными были король и королева; и если, предпринимая по поручению Мадам секретное путешествие, он мог рассчитывать по возвращении на ее полное доверие, то отъезд на несколько недель из эпицентра событий мог впоследствии с лихвой вознаградить его за упущенную мелкую рыбешку, которая попалась бы в его сети, останься он в Париже.

И все же он не был уверен, что смог бы отказать ей в просьбе, если бы от него потребовалось при этом поступить вопреки интересам своей миссии. Роджер надеялся, что у него хватило бы сил, но совсем не был в этом уверен. Он понял, что она просто околдовала его, пока он находился в ее присутствии. Красота королевы была бесспорна, и с тех пор, как Роджер впервые увидел ее издали несколько лет назад, он всегда думал о ней как об одной из самых красивейших женщин. Но дело было не только в этом. Он вспомнил, как однажды Хорейс Уолпол, приглашенный на обед в Эймсбери-Хаус, расточал ей хвалы, говоря, что она обладает властью внушать страстное и почти непреодолимое обожание. Роджер теперь понимал, что имел в виду столь выдающийся острослов и писатель; теперь он и сам подпал под власть ее чар и испытал на себе эту удивительную способность почти безо всяких усилий тронуть и взволновать душу мужчины.

При ее редкостном очаровании, порядочности и доброте было трудно понять, за что народ так возненавидел ее. Когда четырнадцатилетней девочкой она приехала во Францию в 1770 году, чтобы выйти замуж за дофина, который был всего лишь на пятнадцать месяцев старше ее самой, население просто обезумело, восхищаясь ее красотой. Большие и маленькие города состязались между собой, посылая ей богатые подарки, и при каждом появлении на публике ее встречали бурные овации. Но постепенно ее популярность сошла на нет, и теперь ее ненавидели больше, чем любую другую женщину в Европе.

Ее юношеские безумства и расточительство не стоили стране и сотой доли тех сумм, которые Людовик XV израсходовал на своих любовниц; и в политике она не играла никакой роли до самого недавнего времени, когда медлительность и нерешительность ее мужа угрожали погубить государство. И тем не менее все население, за исключением небольшого кружка ее друзей, возлагало на нее вину за прискорбное состояние дел во Франции.

Роджер мог объяснить это только тем, что ее поступки и поведение намеренно извращали те тайные враги, о которых она ему говорила; а он знал, что эти враги не были плодом ее воображения. За время, проведенное в Париже, он выяснил, что во многих случаях злобная клевета на королеву исходила от герцога Орлеанского, и был уверен, что этот кузен короля не остановится ни перед чем, лишь бы погубить ее.

Роджеру пришло в голову, что герцог, вероятно, знал о конфиденциальном письме королевы, которое он теперь вез ее брату. Она сказала, что де Рубека рекомендовал ей маркиз де Сент-Урюж, а он едва ли взялся бы искать для нее посыльного, не выяснив предварительно, куда тот должен будет ехать. Поэтому де Сент-Урюж, скорее всего, знал, что местом назначения де Рубека была Флоренция, а этого было бы для него вполне достаточно, чтобы угадать в общих чертах содержание письма. Может быть, он и не знал, что за человек был де Рубек, но Роджер сильно сомневался в этом; а если маркиз знал, это доказывало, что он – предатель. Знание того, о чем королева пишет своему брату, не могло понадобиться простому дворянину, но в руках его высочества герцога Орлеанского эта карта могла оказаться козырной, чтобы погубить ее.

Таким образом, если де Сент-Урюж хотел завладеть письмом, то только потому, что собирался передать его кому-то другому, а при данных обстоятельствах все указывало на его высочество.

Если предположить существование заговора с целью завладеть письмом, рассуждал Роджер, то, так как этот заговор потерпел неудачу, де Рубек к этому времени уже наверняка доложил о своем конфузе де Сент-Урюжу, а маркиз сообщил герцогу; но нет никаких причин ожидать, что они смирятся с поражением, так же как и королева не отказалась от намерения отправить свое послание. Она говорила, что окружена шпионами, так что, даже если она больше не доверяет Сент-Урюжу, в ее окружении могут найтись другие тайные слуги герцога Орлеанского, которые приложат все силы, чтобы узнать, кого она на этот раз выберет своим посланцем в Тоскану. Видимо, она опасалась чего-то в этом роде, поэтому и прибегла к стольким предосторожностям, скрывая свой новый выбор посыльного и его отъезд.

По мнению Роджера, она сделала это с большим искусством; едва ли кто-нибудь из придворных, видевших, как его уводят под конвоем, станет подозревать, что Мадам могла доверить ему что-либо. Но все же, чтобы передать ему письмо, ей пришлось поздно ночью выскользнуть из дворца, и, если среди ее придворных дам была шпионка герцога Орлеанского, та вполне могла проследить за королевой. В таком случае Роджера могли увидеть и узнать, когда он выходил из кареты поблизости от павильона, и тогда ее стратагема теряла всякий смысл, поскольку герцог скоро узнал бы всю правду.

Даже если это было так и враги королевы знали, куда он направлялся, маловероятно, чтобы они успели устроить ему засаду прежде, чем он достигнет Парижа, но Роджер чувствовал, что после этого он должен будет постоянно опасаться нападения, а значит, необходимо принимать все меры предосторожности, чтобы его не застигли врасплох.

Если бы он был сам себе господином, он вовсе не стал бы возвращаться в Париж, но некоторые дела в столице, связанные с его работой для мистера Питта, настоятельно требовали этого, прежде чем он сможет с чистой совестью отправиться в Италию. Но он решил, оказавшись в Париже, по возможности затаиться, на случай, если люди герцога нападут на его след. Те же, кто полагал, что он находится в Бастилии, не должны разувериться в этом.

Помня о принятом решении, Роджер, когда карета около четырех часов утра прибыла в деревушку Вилльжуиф близ Парижа, приказал кучеру не въезжать в город, а высадить его у какого-нибудь тихого, респектабельного постоялого двора в одном из юго-восточных предместий.

Хотя еще не рассвело и только чуть посеревшее небо на востоке предвещало близкий восход солнца, заставу уже открыли, чтобы пропустить вереницу повозок и фургонов, везущих продукты на рынок. Кучер, видимо, хорошо знал этот район, потому что, миновав заставу, он без колебаний проехал несколько улиц в глубь предместья Сен-Марсель и там высадил Роджера перед гостиницей напротив королевской фабрики гобеленов. Поблагодарив его, Роджер вызвал хозяина гостиницы, потребовал комнату и немедленно лег спать.

Когда он проснулся, был почти полдень. Первым делом он вынул из-под подушки пакет, доверенный ему королевой, и принялся рассматривать его. Еще прошлой ночью его начали беспокоить некоторые деликатные вопросы этики, связанные с этим пакетом, но он отложил их решение, считая, что утро вечера мудренее. Но вот наступило утро, и он уже не мог оттягивать разрешение весьма неприятной дилеммы.

Как агент британского правительства, которому среди прочего было специально поручено попытаться выяснить мнение королевы о возможном ходе дальнейших событий и о лицах, которые с наибольшей вероятностью будут играть важную роль в этих событиях, он, очевидно, был обязан вскрыть пакет и ознакомиться с его содержимым. Собственно говоря, он молился о чуде, которое помогло бы ему в достижении этой цели, и такое чудо было ему даровано. Бесценный пакет прямо-таки упал к его ногам: едва ли Провидение могло бы сделать для него больше.

С другой стороны, ему страшно не хотелось вскрывать пакет, ведь королева сама вручила его Роджеру, полагая, что он достоин ее доверия.

Более четверти часа он вертел в руках пакет и так и сяк, раздираемый противоречиями, затем, наконец, в голове у него немного прояснилось. Его первейшая обязанность – это долг перед своей страной, и, если бы прекрасная иностранная королева попросила его сделать что-то во вред Британии, он был уверен, что отказал бы ей. Более того, соглашаясь служить ее посыльным, он в какой-то мере думал о том, что это поможет ему завоевать ее доверие. Но для чего он стремился завоевать ее доверие? Единственно для того, чтобы передать ее мысли мистеру Питту. А здесь, в письме, были не просто случайно высказанные мысли, которые он мог бы позже услышать от нее, а ее тщательно обдуманное мнение. Что толку щадить комара, чтобы проглотить верблюда, – доставить письмо не вскрывая, затем вернуться в Версаль с обдуманным намерением шпионить за королевой.

Оставалось еще данное им слово защищать письмо ценой своей жизни от рук врагов. Но мистер Питт питает к ней самое дружеское расположение и, безусловно, не откроет содержимого ее письма никому из ее недоброжелателей. На всякий случай Роджер мог еще и написать мистеру Питту, рассказать, при каких обстоятельствах письмо попало к нему в руки, и просить никому не показывать копию послания. Премьер-министр слишком порядочный человек, чтобы не оценить деликатность этого дела и скрупулезно не выполнить подобную просьбу.

Выбравшись из постели, Роджер вынул из кармана штанов свой дорожный нож, зажег свечу у кровати при помощи огнива и нагретым в пламени острием ножа подцепил одну из тяжелых печатей, которыми было запечатано письмо. Через двадцать минут осторожной работы ему удалось снять три печати, не повредив их, так что теперь он мог отогнуть верх и достать из конверта содержавшиеся в нем двадцать или более исписанных листов. Одного взгляда на документ было достаточно, чтобы понять, что он зашифрован.

Роджер ничуть не удивился, так как подсознательно ожидал этого. Он знал, что члены королевских семей обычно вели всю частную переписку при помощи шифра. Но к шифрам такого рода, к счастью, сравнительно нетрудно найти ключ, и, хотя обстоятельства лишили его возможности узнать мнение королевы, он знал, что мистер Питт скоро справится с этим затруднением.

Положив бумаги в конверт, он засунул его в глубокий карман в подкладке своего камзола, затем оделся и спустился в кофейню. Там он заказал весьма плотный завтрак, который съел, не разобрав вкуса, но с большим удовольствием. Позавтракав, Роджер сообщил хозяину, что комната понадобится ему на одну или, может быть, две ночи, затем вышел на улицу и, зная, что найти в этом далеко не шикарном квартале наемный экипаж будет сложно, сел в первый же омнибус, направлявшийся к центру Парижа.

Он сошел у Нового моста, пересек оконечность острова Сите и, очутившись на северном берегу Сены, повернул налево, все время поглядывая по сторонам, чтобы не наткнуться случайно на какого-нибудь знакомого. Пройдя вдоль южного фасада Лувра, он оказался в саду Тюильри. Здесь он сорвал одиннадцать листиков и отломил прутик с нижней ветки одного из платанов, все вложил в конверт, принесенный специально для этой цели.

Продолжая прогулку, он пересек сад, вышел на улицу Сент-Оноре и двинулся по ней на запад. Не успев отойти далеко, он увидел небольшую процессию – человек тридцать довольно грубого вида двигались ему навстречу. Во главе шел человечек с лисьей физиономией, одетый несколько лучше остальных, который нес плакат с надписью: «Пусть он подавится своими пятнадцатью су. Долой угнетателей бедняков!» Рядом с ним женщина со спутанными черными волосами била в маленький барабан, а мужчины призывали прохожих присоединяться к ним.

По всей стране выборы уже завершились, но Париж отстал, и страсти здесь все еще кипели, так что Роджер предположил, что компания хулиганов направлялась на какое-то политическое сборище. Вскоре после этой встречи он зашел в лавку цирюльника и спросил месье Обера.

Владелец вышел из задней комнаты и любезно приветствовал Роджера, как старого знакомого, после чего тот вынул из кармана конверт с одиннадцатью листьями и прутиком:

– Прошу вас, господин Обер, передайте это вы-знаетекому, когда он зайдет к вам завтра утром.

Брадобрей ответил ему понимающей улыбкой, спрятал письмо в карман и с поклонами проводил его до дверей лавки.

Не желая больше задерживаться в этом квартале, где ему могли повстречаться знакомые, Роджер окликнул проезжающую мимо наемную карету и велел кучеру отвезти его в Пасси, но по дороге остановился у первой же лавки, торгующей письменными принадлежностями.

Он купил несколько листов тонкого пергамента, немного копировальной бумаги и несколько гусиных перьев, очень тонко отточенных, после чего продолжил свой путь.

Карета везла его по северному берегу Сены, поворачивая вместе с рекой на юго-запад, где узкие улочки сменились отстоящими друг от друга домами, каждый из которых был окружен садом, затем они выехали на открытую местность. Миновав поля, карета въехала в очаровательную деревушку Пасси, где Роджер направил кучера к прелестному маленькому домику. Выйдя из кареты, он сказал вознице, что проведет здесь несколько минут либо несколько часов и в последнем случае хорошо заплатит за ожидание; затем прошел по ухоженной садовой дорожке к дому и позвонил в дверь.

Дверь открыл слуга в темной ливрее, и Роджер осведомился, вернулся ли уже хозяин из деревни. К его великой радости, ответ оказался утвердительным, владелец был дома, так что Роджер назвал слуге свое имя, и его проводили в прекрасно обставленную гостиную на первом этаже, которую он так хорошо знал со времен своего пребывания в Париже два года тому назад.

Оставшись на несколько минут один, он поздравил себя с тем, что сумел-таки встретиться со своим старым другом. Две недели назад он был горько разочарован, не застав того дома. Роджер был уверен, что хозяин дома мог бы, если бы захотел, предсказать возможный ход событий после созыва Генеральных штатов точнее любого другого человека во всей Франции. Если бы не эта причина, он ни за что не отправился бы сегодня в Пасси; но Роджер чувствовал, что должен предпринять последнюю попытку добиться этой встречи, даже если в результате станет известно, что он снова на свободе; ведь перед отъездом в Италию он должен был подготовить свой последний отчет для мистера Питта.

Из открывшейся двери появился стройный, моложавый человек среднего роста в богатом костюме фиолетового шелка, опирающийся на малаккскую трость. Надменное выражение худого аристократического лица смягчали рот, выдававший наклонность к немного желчному юмору, живые голубые глаза и чуть вздернутый нос. До недавних пор он был известен как господин аббат де Перигор, теперь же он был епископ Отенский, а со временем ему предстояло носить титулы герцог Беневенский, князь Талейран, архиканцлер Европы.

Загорелое лицо Роджера озарила улыбка, и он проговорил с поклоном:

– Надеюсь, вы не забыли меня, господин епископ?

– Друг мой, как бы я мог? – отвечал епископ со своей обычной любезностью. Затем, прихрамывая, он вошел в комнату и, знаком предложив Роджеру кресло, сел сам и продолжил удивительно звучным и глубоким голосом: – Но расскажите мне, откуда вы возникли? Вы только что из Англии или уже некоторое время пробыли во Франции?

– Меня только сегодня утром выпустили из Бастилии, – отвечал Роджер без запинки.

– Хо-хо! – воскликнул прелат. – Чем же вы вызвали такое неудовольствие его величества, что он одарил вас столь странным гостеприимством?

– Все эта старая история с де Келюсом. Я думал, что обвинение с меня снято и все это дело давно забыто, но, как оказалось, я ошибся. Отправившись подышать воздухом в Фонтенбло, я был узнан несколькими придворными и, не успев оглянуться, очутился в тюрьме.

– И долго вы там пробыли?

– О нет, хотя был уверен, что останусь там надолго, и пережил все полагающиеся по такому случаю душевные терзания. Очевидно, было решено, что по прошествии столь долгого времени мне довольно будет одной ночи в заточении, чтобы явственно представить себе, как неприятно было бы задержаться там намного дольше, если бы мне снова случилось согрешить. Когда я завтракал, ко мне пришел комендант и сообщил, что вместе с приказом о моем заключении он получил указания освободить меня на следующее утро.

– Вам повезло, что вы так легко отделались. Было весьма необдуманно возвращаться во Францию, не убедившись прежде в отмене приказа о вашем аресте. У людей господина де Кросна долгая память на такие дела, как ваше.

Роджер состроил гримасу.

– Не так уж легко провести ночь в тюремной камере, если думаешь, что можешь остаться там навсегда. Но отправил меня в каземат не начальник полиции. Все, кого я встречал в Фонтенбло, за одним исключением, сочувствовали мне, так что я уверен, что был бы избавлен от этого весьма неприятного переживания, если бы не злоба королевы.

– А! – пробормотал де Перигор, внезапно нахмурившись. – Так вы пострадали от этой женщины, привыкшей совать свой нос в чужие дела?

Роджер хорошо знал про сильнейшую и не совсем беспричинную вражду хозяина дома к королеве и намеренно сыграл на этом. Всего за три дня до того он мог убедиться во взаимности этой неприязни, когда королева заклеймила его друга, назвав его «этот недостойный священнослужитель». С циничной усмешкой он заметил:

– Я отлично помню ваш рассказ о том, как ее величество помешала вам получить головной убор кардинала, обещанный вам его святейшеством по рекомендации короля Густава Шведского; но я думал, что ваша вражда к ней могла несколько утихнуть с тех пор, как вам дали епископство.

– Дали! – презрительно отозвался де Перигор. – Епископство, с позволения сказать! Это жалкое епископство! Не знаю, было ли более неприятно их величествам назначить меня сюда или мне самому получить такую подачку! Они сделали это только потому, что такова была последняя просьба моего отца на смертном одре полтора года назад, и они едва ли могли не исполнить ее. Что до меня, мне тридцать четыре года и вот уже десять лет я достоин митры больше, чем кто-либо другой. Запоздало согласившись на мое назначение, король мог бы, по крайней мере, дать мне архиепископство Буржское, которое в то время было вакантно. Но нет, он отделался Отеном; эта епархия приносит мне нищенскую сумму – двадцать тысяч ливров в год.

В этот момент слуга внес на подносе бутылку в ведерке со льдом и два высоких бокала.

– Не угодно ли бокал вина? – осведомился епископ. – В этот час наше чувство вкуса еще достаточно свежо, чтобы оценить качество винограда, и я уверен, что вы найдете это вино вполне сносным.

Собственно говоря, это было «Гран Монтраше» семьдесят второго года, хранившее в своих золотистых глубинах солнечный свет давно прошедшего лета. Пригубив вино, Роджер поблагодарил хозяина за доставленную радость. Затем, когда слуга удалился, он возобновил прерванный разговор, заметив с улыбкой:

– Поистине печально, что узость взглядов их величеств лишила вашу милость возможности наслаждаться лучшими дарами обоих миров.

Этим он по возможности тактично намекал, что Пери-гор должен бы винить только самого себя за то, что его обошли, так как даже в ту распущенную эпоху его безнравственный образ жизни шокировал весь Париж, тогда как король и королева славились своим благочестием. Но епископ принял его слова всерьез и возразил:

– Друг мой, смешивать эти два мира – значит ничего не знать о действительной жизни. Как сотни других рукоположенных священников, и в том числе многих высоких сановников, как и я сам, я был призван Церковью без своего согласия, не чувствуя к этому никакого призвания. Женщины, как учит нас Писание, были созданы на радость мужчинам, и, следовательно, отказывать себе в праве наслаждаться ими было бы противно воле Божией, не говоря уже о человеческой природе. Если уж нам запрещено жениться, приходится прибегать к другим способам, и что в этом плохого? С незапамятных времен французские короли знали об этом и не возражали. По-моему, несправедливо ставить мне в вину, что я оказался в этих удовольствиях более счастлив, чем многие иные.

С другой стороны, будучи генеральным агентом по делам Церкви провинции Турень, я ревностно исполнял свои обязанности и проявил себя как способный администратор. Так что, когда мою кандидатуру на рукоположение представили королю, меня поддерживали ведущие церковные сановники Франции, которые ходатайствовали за меня перед королем и убеждали его проявить снисхождение к моим любовным историям, как к обычным юношеским увлечениям.

– Следует ли это понимать так, что теперь вы стали образцом праведности? – ухмыльнулся Роджер.

Де Перигор ответил такой же ухмылкой:

– Боюсь, совсем напротив. И мне не больше, чем прежде, нравится изображать священника. Но вы, вероятно, обратили внимание на мой костюм. Я обнаружил, что фиолетовое облачение епископа замечательно идет мне, так что в виде уступки нашей Церкви я велел сшить себе несколько светских костюмов того же цвета.

– А как относится к этому ваша паства? – спросил Роджер. – Когда, приехав в Париж недели три назад, я искал встречи с вами, мне сообщили, что вы уехали в свою епархию.

– Ах, – вздохнул епископ. – Тут дело было серьезное, и я не пошел на риск, дабы не обидеть прихожан светским нарядом. Хотите верьте, хотите нет, но я целый месяц изображал почтенного священника. К несчастью, я так отвык от этого, что однажды во время мессы позабыл порядок ритуала. – Рассмеявшись, он продолжал: – Я никогда прежде не посещал свою епархию, считая, что вполне достаточно время от времени отправлять им пасторское послание, благочестивое до тошноты; молю Бога, чтобы больше никогда мне не пришлось побывать там. Но эта поездка была необходима, так как я хотел, чтобы меня избрали представителем духовенства епархии на предстоящей встрече Генеральных штатов.

– Судя по сообщениям газет, вам это удалось, и я приношу свои поздравления вашей милости.

– Тысяча благодарностей. – Де Перигор грациозно наклонил голову. – Впрочем, исход выборов был предрешен. Я угостил этих бедолаг-священников таким обедом, какого они в жизни не видывали, и внушил каждой влиятельной женщине лестную уверенность, будто мечтаю переспать с нею. Но теперь, когда меня избрали, я и знать не хочу, что они там обо мне думают. Мне это настолько безразлично, что, изнывая вдали от цивилизованного Парижа, я отряхнул прах Отена с ног своих и помчался прочь в своей карете в девять часов утра Пасхального воскресенья.

Раз уж разговор зашел о Генеральных штатах, Роджер не дал ему снова уйти в сторону:

– Встреча Генеральных штатов столько раз откладывалась, что начинаешь сомневаться, соберутся ли они когда-нибудь.

– Этого можно не опасаться, – быстро уверил его де Перигор. – Отсрочек невозможно было избежать. Вы, как англичанин, плохо представляете себе, что это собрание значит для Франции и какое бесчисленное количество вопросов пришлось решить, прежде чем оно стало возможным. Мало того что штаты не собирались на протяжении семи поколений, когда они и собирались, то представляли далеко не всю нацию; но в нашем теперешнем критическом положении созывать непредставительное собрание было бы совершенно бессмысленно. Вследствие этого почти все предшествующие прецеденты оказались более чем бесполезны. В сущности, это первые всеобщие выборы в истории Франции, и нам пришлось выработать принципы, на которых они должны были строиться, практически с нуля. В прошлом году я несколько месяцев помогал в этом господину Неккеру и знаю, что этот вопрос буквально начинен трудностями.

– Какого вы мнения о господине Неккере? – перебил его Роджер.

– Он весьма способный финансист, но крайне неспособный государственный деятель, – ответил де Перигор. – Только финансовый гений мог удерживать казну от банкротства все долгие месяцы, ушедшие на подготовку к выборам; но во всех остальных отношениях он человек очень средний. Он мыслит недостаточно масштабно, чтобы охватить широту вопросов, поставленных на карту, а его либеральные наклонности продиктованы скорее сентиментальностью, чем истинным пониманием нужд нации. Год назад я возлагал на него большие надежды, но теперь я лучше узнал его и очень скоро заметил, что его действиями на девять десятых управляет тщеславие. Если бы в минуты кризиса он не прислушивался к разумным советам своей дочери, я убежден, что публика давно уже распознала бы в нем человека из соломы.

– Под его дочерью, я полагаю, вы разумеете мадам де Сталь?

– Да. Она у него одна и, по-моему, далеко превосходит его интеллектом. Она – блестящая женщина и могла бы найти лучшую партию, чем здешний министр Швеции. Тысячу раз жаль, что между нею и вашим мистером Питтом так ничего и не вышло.

– Мистером Питтом! – воскликнул Роджер. – Никогда не представлял его женатым.

– Несомненно, в последние годы он был слишком занят, чтобы заниматься матримониальными проектами. Но во время его единственного визита в нашу страну в 1783-м, уверяю вас, шла речь о его браке с мадемуазель Неккер, он сам говорил мне об этом. Хотя господин Неккер очень богат, в то время он был всего лишь помощником контролера финансов, и породниться с блестящим младшим сыном лорда Чатема было бы весьма полезно для его продвижения по службе, так что и он, и его жена стремились к этому браку. Мистер Питт тоже был отнюдь не против. Но, насколько я знаю, молодая леди придерживалась другого мнения, и по этой причине дело закончилось ничем.

– Вы меня изумляете. Но прошу вас, продолжайте рассказ о характере господина Неккера. Из ваших слов можно заключить, что он едва ли сможет руководить Генеральными штатами.

Де Перигор покачал головой:

– Вне всякого сомнения. И его задача не становится легче оттого, что ему не доверяют ни король, ни королева. И в этом они в кои-то веки правы. Популярность вскружила ему голову, ради благосклонности толпы он способен поощрять любые ее безумства.

– Значит, если король не переменит министра, похоже, некому будет держать депутатов в узде. Как вы полагаете, кто из них может повести за собой остальных?

– Это невозможно предсказать. Как видно, вы недооцениваете новизну ситуации. Как я говорил, во Франции еще не бывало ничего даже отдаленно похожего на эти выборы. Только беднейшие граждане, которые не платят налогов, не получили права голоса, так что общее число избирателей приближается к шести миллионам. Но они не избирают непосредственно депутатов, которые будут представлять их в Генеральных штатах. Механизм выборов невероятно сложен, его удалось окончательно выработать лишь после долгих месяцев ожесточенных споров. Многие города настояли на том, чтобы организовать выборы по-своему, и в разных провинциях применяются разные системы. Но в целом группы людей, сильно различающиеся по численности, избирают своих представителей в местные собрания, а эти собрания, в свою очередь, избирают депутатов.

Такая в значительной мере произвольная система приведет к тому, что в следующем месяце в Версаль съедется самая разношерстная публика. Только одно можно сказать с уверенностью: даже имена большинства из них не будут известны. Но любой из них может оказаться вершителем судеб, и имя его вскоре прогремит по всей Европе.

Роджер кивнул:

– Вы говорите, конечно, о третьем сословии, ну а первые два? Среди них наверняка найдется много талантливых людей и с большим опытом; разве не велика вероятность, что некоторые из них станут новыми лидерами нации?

– Их выборы проходят почти так же беспорядочно. По оценкам, во Франции около ста пятидесяти тысяч представителей духовенства и примерно столько же дворянства, ведь к нему причисляют и мелкопоместных дворян, которых вы в Англии называете джентри. Но эти огромные группы избирателей будут представлять всего лишь по триста с небольшим депутатов. На выборах духовенства обошли многих высоких сановников, но избрали значительное число сельских кюре, которые никогда прежде не выезжали из своих деревушек. То же и с дворянством. Более половины избранных к настоящему времени – небогатые сельские жители, имущество которых состоит из нескольких акров земли да родового герба. А дворянство мантии, или, как их можно было бы назвать, судебные власти, – класс, несомненно, более других достойный высказать свое мнение по вопросам, которые мы призваны обсудить, вообще почти не представлен.

Епископ предложил гостю свою табакерку, сам взял понюшку, подержал мгновение у своего немного вздернутого носа, придававшего его лицу такую пикантность, изящно смахнул крошки табака кружевным носовым платком и продолжил:

– Более того, я сильно сомневаюсь, что одно из двух первых сословий будет в состоянии как-то влиять на третье. В случае давних прецедентов все три сословия имели равное число представителей, и на месте короля я и сейчас настоял бы на этом, если пришлось бы, даже силой оружия. Но этот слабый глупец, как обычно, испугался шума, поднятого общественностью, и уступил требованию смутьянов, разрешив третьему сословию прислать в Версаль столько же депутатов, сколько будет у двух других сословий, вместе взятых. Поскольку совершенно ясно, что многие беднейшие дворяне и священники примкнут к третьему сословию, к остальным же двум – очень немногие, это означает, что естественные защитники прерогативы короля будут обречены с самого начала.

– Но мне казалось, что три сословия должны принимать решения по отдельности, – возразил Роджер. – В этом случае у вас все-таки будут два голоса против одного.

– Пока правила таковы; но сколько времени они просуществуют на практике? – туманно ответил де Перигор.

После минутного молчания Роджер заметил:

– Судя по вашим словам, когда Генеральные штаты наконец соберутся, на них будут представлены самые разнообразные люди; наверняка там найдутся и носители ценных идей.

– Позже – может быть, но не с самого начала. Теоретически все депутаты должны вносить только те предложения, которые изложены в их тетрадях. Король созвал Генеральные штаты не для того, чтобы обсудить определенные предложения его министров. У него хватило идиотизма предложить всем жителям страны давать ему советы по поводу того, как выбраться из нынешнего запутанного положения. И вот сотни тысяч всезнаек взяли на себя роль скороспелых министров. На минувшее полугодие каждая группа избирателей превратилась в распаленный дискуссионный клуб, и самые решительные участники составили свои программы, которые избранные ими представители повезли с собой на местные собрания. На этих собраниях каждая тетрадь, естественно, стала предметом яростных споров, и в конце концов наиболее яркие положения были собраны в особые тетради для каждого депутата. Депутаты везут эти тетради в Версаль в качестве наказов своих избирателей и по закону не имеют права отклоняться от изложенного в них.

Роджер кивнул:

– Я знал об этом; но ведь эти тетради, вобравшие в себя мнения всех мыслящих людей Франции, должны содержать множество стоящих предложений?

– Судя по тем, которые я видел до сих пор, гораздо меньше, чем можно было ожидать. Большинство предложений от крестьянства совершенно никчемны. Эти люди ничего не видят дальше собственного носа. В основном там детские требования об отмене всех налогов и лишении двух первых сословий феодальных прав да просьбы его величеству всемилостивейше распорядиться об очистке сточной канавы в их деревне. Что касается прочих требований, почти все они следуют образцам, распространяемым в форме памфлетов и разработанным людьми вроде господина де Сиейеса.

– Что вы думаете о нем? – поинтересовался Роджер.

– Лично он мне несимпатичен. Это иссохший человечек, которого природа вместо сердца наделила холодным, расчетливым умом. Кроме себялюбия, у него нет никаких страстей, разве что исступленная ненависть к любым формам аристократии. Священник из него не лучше, чем из меня, и он провалился на выборах от своего сословия. Но, как я слышал, ввиду великих заслуг в борьбе с абсолютизмом ему было позволено выдвинуть свою кандидатуру в депутаты от города Парижа, так что он несомненно обеспечит себе местечко в третьем сословии.

Епископ умолк, чтобы наполнить бокалы. Затем вновь заговорил:

– Вы англичанин и, возможно, не видели его памфлет, который начинается словами: «Что есть третье сословие? Все. Чем оно было до сих пор в политическом плане? Ничем. Чего оно хочет? Стать чем-то». Этот памфлет разошелся тысячами экземпляров и сразу выдвинул его в передние ряды борцов за реформы. Я не стал бы доверять ему ни на йоту и думаю, что у него не хватит мужества, необходимого, чтобы стать крупным деятелем; но, если мы добьемся конституции, он может далеко пойти. Его образец тетради, безусловно, оказал огромное влияние на написание большой части других тетрадей, которые привезут в Версаль.

– А что же ваша собственная? – спросил Роджер с улыбкой.

Де Перигор рассмеялся:

– На этот счет я спокоен. Я сам составил ее.

– Было бы весьма интересно узнать о ее содержании.

– Друг мой, мне бы и в голову не пришло утомлять вас этим. Она полна такого рода трескучих фраз, какие охотно проглатывают глупцы, и я давно уже забыл о ней.

– Расскажите, кто еще, кроме господина аббата Сиейеса, может, по-вашему, проявить себя?

– Малуэ выделяется своей порядочностью, если только прислушается к людям умеренных взглядов. Также Мунье – один из самых известных политиков Франции, его считают оракулом по всем вопросам парламентской процедуры. Затем Дюпон де Немур, экономист, Байи, всеми уважаемый астроном, Луи де Нарбонн и Клермон-Тоннер; всех их, если припомните, вы встречали здесь, когда посещали мои утренние приемы, и все они – люди недюжинных способностей. Но, как я уже говорил вам, потенциальных возможностей подавляющего большинства только что избранных депутатов пока не знает никто в Париже.

– Вы не упомянули графа Мирабо.

– Я счел это излишним. Оноре Габриель Рикетти на голову выше всех, кого я назвал, не только физически, но и по своему уму. Так как его отец, сварливый старый маркиз, отказался дать ему даже самый маленький феод, необходимый для избрания от второго сословия, он выдвинул свою кандидатуру от третьего сословия, сразу и в Марселе и в Эксе. Оба города избрали его, и он предпочел представлять второй из них. Какова бы ни была судьба остальных депутатов в собрании, напоминающем вавилонское столпотворение, где все пытаются высказаться одновременно, можно быть уверенными, что Мирабо не даст себя заглушить.

– Вы считаете, у него есть задатки большого лидера?

Единственный раз Перигор заколебался, нахмурив гладкий лоб:

– Трудно сказать. Всему свету известно, что он прирожденный проходимец. Он провел несколько лет своей жизни в самых разнообразных тюрьмах, хотя и не совсем по своей вине, потому что его отец преследовал его с большой жестокостью и много раз добивался его ареста с помощью lettre de cachet. Но и выйдя из тюрьмы, он придерживался весьма темного образа жизни, пускаясь на самые низкие уловки, чтобы раздобыть деньги на удовлетворение своих страстей. Не думаю, чтобы он был более безнравствен, чем я, но, конечно, куда более неосторожен. Он покинул свою жену и похитил жену одного из дворян мантии. Затем покинул и ее и сбежал с молодой женщиной из монастыря, которая готовилась к постригу.

Я думаю, что он – истинный патриот. Он, безусловно, наделен могучим интеллектом и ярой целеустремленностью. Я уверен, что он не сказал бы, не написал и не сделал бы ничего, что считал бы вредным для своего дела. Но Рикетти – итальянского происхождения, и горячая южная кровь частенько ударяет в его большую голову; боюсь, его погубят слишком сильные страсти.

– Как ни велика его популярность в массах, – заметил Роджер, – трудно себе представить, чтобы король, если решит даровать народу конституцию, доверил человеку с такой предысторией формирование правительства.

Уголки епископского рта приподнялись в циничной улыбке.

– Кто может знать, друг мой, насколько король будет иметь право голоса по вопросу выбора его будущих министров?

– Так вы, по-видимому, убеждены, что Генеральные штаты не только вынудят его даровать конституцию, но в придачу еще и лишат его политические действия всякой значимости?

Де Перигор кивнул:

– Да, я так считаю. По моему мнению, монархия, хотя она и пришла в упадок, зиждется на слишком прочной основе, чтобы ее можно было свергнуть, и этого не желает никто, кроме кучки экстремистов. Но как только штаты наконец соберутся, можете быть уверены, они не ограничатся полумерами.

– Я согласен с тем, что вы говорите о монархии, но как насчет ее нынешнего представителя на троне? Существует ли возможность, что герцог Орлеанский попытается занять его место или, по крайней мере, захочет стать заместителем главнокомандующего на правах регента?

Выразительные глаза коварного священника неожиданно стали совершенно пустыми, и он ответил небрежным тоном:

– Его высочество герцог Орлеанский несомненно стремится играть более заметную роль в государственных делах, но я не могу поверить, чтобы он замышлял измену королю.

Роджер не сомневался, что его друг лжет, а значит, почти наверняка он в какой-то мере сам замешан в орлеани-стском заговоре, поэтому он не стал настаивать и вместо этого спросил:

– Вы, случаем, не знаете господина де Сент-Урюжа?

– Близко я с ним не знаком. Кажется, он принадлежит к окружению короля, а я уже давно не являюсь персоной грата при дворе. Но почему вы спрашиваете?

– Потому что перед отъездом из Англии мне дали рекомендательное письмо к нему, – солгал Роджер, – а я пока еще не мог узнать его теперешнего адреса.

– Попробуйте в Пале-Руайяле, – посоветовал де Пери-гор. – Сам я не часто там бываю, но на прошлой неделе случайно оказался и по дороге в кабинет его высочества встретился с де Сент-Урюжем, выходившим оттуда. Возможно, кто-то из секретарей сможет сообщить вам, где он живет.

Если покровителя мерзавца де Рубека видели выходящим от герцога Орлеанского, это еще не доказывало, что он и сам – орлеанист, но, безусловно, подтверждало теорию Роджера, что тот мог им быть. При явном нежелании Перигора обсуждать герцога Роджер чувствовал, что ему очень повезло с этой крупицей информации. Поблагодарив епископа за совет, он добавил:

– Как бы там ни было, придется справляться о месте его пребывания у третьих лиц, так что, боюсь, я не успею разыскать его и засвидетельствовать свое почтение; ведь в самом скором времени я уезжаю из Парижа.

– В самом деле! – Де Перигор поднял брови. – Очень жаль это слышать. Вы не были в Париже так долго; я с особенным удовольствием был бы рад снова наслаждаться вашим обществом.

Роджер поклоном выразил свою благодарность за изысканный комплимент, а епископ продолжал:

– Право, вы должны задержаться хоть немного, чтобы присутствовать при открытии Генеральных штатов. Это будет преинтересно, и я буду счастлив представить вас всем знакомым депутатам.

– Я благодарен вашей милости за вашу доброту и за весьма соблазнительное приглашение, – отвечал Роджер с вполне искренним сожалением. – Но, увы, я вынужден отклонить его. Неодобрение дуэлей со стороны ее величества выразилось в моем случае не только в том, что мне пришлось провести ночь в Бастилии. Сегодня утром, отпуская меня на свободу, комендант сообщил, что мне приказано покинуть Париж не позднее как через сорок восемь часов.

– Что за ребяческая тирания! – с досадой воскликнул епископ. – Куда же вы отправитесь?

– В Прованс. Я никогда не видел великих городов этой провинции и тех, что на Средиземном море; говорят, тамошнее побережье особенно прелестно в это время года.

Де Перигор взял еще понюшку.

– Конечно, мудро отойти в сторонку на несколько недель. Но пусть это не помешает вам вернуться сюда в июне, если таково будет ваше желание. Авторитет короля уже настолько ослабел, что с ним почти не считаются. А когда начнут заседать Генеральные штаты, со стороны двора будет куда как благоразумно не раздражать их зря, настаивая на выполнении таких вздорных приказов.

– Так вы уверены, что штаты все-таки будут работать и что король не распустит их после нескольких заседаний, как случилось с Собранием нотаблей?

– Он не посмеет, если хочет сохранить корону. – В звучном голосе епископа вдруг послышались надменные нотки. – Население пока еще чтит короля, а большинство даже любит его. Но в Генеральных штатах будут представлены ум, кровь и плоть Франции; и, если король попытается распустить их, он в одночасье станет врагом всего королевства. Своим решением о созыве Генеральных штатов он отдал себя в руки своих подданных; стоит им только собраться, их уже нельзя будет распустить, кроме как по их собственной воле. В этом я абсолютно уверен.

Глава 6
Дело Ревейона

Возвращаясь в Париж, Роджер чувствовал, что у него есть все основания для самодовольства. Многое из сказанного епископом Отенским он знал и раньше, но получил и много нового, и никогда прежде ему не приходилось слышать прогноз грядущих событий от кого-нибудь, кто мог бы сравниться с де Перигором по знанию нынешнего состояния дел, политической прозорливости и остроте ума. Вдобавок Роджеру удалось нарисовать столь искусно искаженную картину обращения с ним королевы, что, если его собеседник перескажет кому-нибудь его слова, это будет даже к лучшему; а сие было весьма вероятно, ибо де Перигор слыл великим сплетником. Только комендант Бастилии мог бы опровергнуть его рассказ о ночном заключении, а предстоящий отъезд в Италию подтвердит историю о его изгнании. Поэтому в будущем его станут причислять к тем, кто обижен на королеву, но никого не удивит, что он снова на свободе; и сам де Перигор советовал ему через несколько недель вернуться в Париж.

За беседой Роджера с епископом о политике последовали полчаса приятной болтовни об общих знакомых, и Роджер покинул домик в Пасси с твердой уверенностью, что, если кто во Франции и сумеет изловить свою рыбку в бурных водах Генеральных штатов, так это его хитроумный хозяин.

Вернувшись в наемную карету, Рожер велел кучеру отвезти себя в гостиницу, где он ночевал и завтракал, поскольку было уже пять часов вечера, и он решил лучше поужинать там, чем в каком-нибудь ресторане в центре Парижа, где можно было столкнуться с кем-нибудь из знакомых и пришлось бы снова рассказывать выдуманную историю о своем недавнем аресте. Кроме того, его все еще немного беспокоило, что шпионы герцога Орлеанского могли знать о находившемся у него письме королевы, и он не хотел давать им возможность установить за собой слежку.

Сегодня вечером ему предстояло много дел, и все его мысли уже занимали предстоящие труды. Когда карета добралась до сада Тюильри, он едва заметил, что из ворот сада выходит пехотная колонна, направляясь на восток необычайно скорым шагом; не больше внимания обратил он и на другой пехотный полк, спешно строившийся перед Лувром. Но когда карета повернула на юг, собираясь пересечь Сену, до его сознания вдруг дошли отдаленные звуки выстрелов, доносившиеся с другого берега, из восточной части города. Стрельба была беспорядочная, но время от времени раздавались мушкетные залпы, свидетельствовавшие о том, что происходит нечто серьезное.

Когда карета, перебравшись через реку, приостановилась у въезда в узкую улочку, Роджер высунул голову в окошко и окликнул группу зевак на углу:

– Из-за чего стрельба? Что там происходит в предместье Сент-Антуан?

Видя золоченую отделку у него на шляпе, большинство зевак отвечали ему лишь угрюмыми взглядами, но один рослый парень, похрабрее, крикнул:

– Там разоблачили шпиона королевы – одну из тех свиней, кому она платит за то, чтобы они снижали заработную плату рабочим, – и теперь жгут его дом, где он затаился. Чтоб он сгорел дотла!

Для Роджера была очевидна нелепость предположения, будто королева нанимает агентов, чтобы сбить заработную плату; но весь этот эпизод произвел на него тягостное впечатление, потому что у рослого парня было открытое, честное лицо и он явно верил в то, что говорил.

Добравшись до своей гостиницы, Роджер снова стал расспрашивать о причинах беспорядков, но ни от кого не мог добиться связного ответа. По-видимому, дело началось прошлым вечером как производственный конфликт на одной из фабрик, а на следующее утро вспыхнуло с новой силой и перешло в настоящий бунт, для подавления которого пришлось вызвать войска. Никто из тех, с кем он говорил, не мог ему объяснить, каким образом королева могла оказаться замешанной в подобном деле, но большинство были убеждены, что от нее-то все и пошло.

Раздраженный и возмущенный их готовностью верить злобным, ни на чем не основанным слухам о королеве, Роджер заказал ужин, съел его в мрачном молчании, потом поднялся к себе в комнату.

Распаковав вещи, купленные утром у торговца письменными принадлежностями, он разложил их на столе. Затем достал из вместительного кармана камзола письмо королевы и принялся за работу.

Задачу он поставил перед собой непростую: создать шифр внутри шифра, так что, если бы послание попало в руки кому-нибудь, кто уже знал личный шифр Марии Антуанетты или был так же искусен, как мастер-шифровальщик мистера Питта, все равно они бы не смогли расшифровать письмо, это в первом случае, а во втором, – если и смогли бы разгадать его шифр, то лишь с очень большим трудом. В то же время шифр должен был быть достаточно простым, основанным на нескольких несложных правилах, которые Роджер мог бы хранить в голове, чтобы, доставив повторно зашифрованную копию великому герцогу, объяснить ему, как можно будет вернуться к шифру королевы. Дело осложнялось еще и тем, что он не решался слишком сильно изменять начертание значков и их расположение, иначе, если бы у него похитили копию, всякий, знакомый с шифром королевы, с первого взгляда распознал бы подделку.

Больше часа он пробовал различные перестановки, пока не добился насколько возможно лучшего результата; затем начал чертить знаки на своем пергаменте, тщательно выписывая каждую букву, так что готовая перезашифрованная копия внешне напоминала оригинал. Закончив, он откупорил бутылку вина, принесенную с собою, промочил горло и занялся другими делами. После чего вложил копию в толстый конверт, где прежде находилось письмо королевы, подогрел с нижней стороны снятые им восковые печати и снова тщательно запечатал письмо.

Эта работа заняла у него добрых пять часов, так что полночь уже давно прошла, но Роджер еще и не думал ложиться спать. Вместо этого он снова сел за стол и начал письмо к мистеру Питту. Перед отъездом из Парижа в Фонтенбло он уже отправил одну депешу с общим отчетом о положении в стране, насколько он тогда мог его оценить. Но с тех пор у него состоялась неоценимая беседа с де Перигором, он говорил с самой королевой и целый вечер выслушивал мнения людей, принадлежавших к числу ее самых близких друзей. Кроме того, необходимо было объяснить причину, по которой он собирался временно забросить свою миссию и отправиться в Италию; так что письмо получалось довольно длинным.

К счастью, на бумаге он изъяснялся с той же легкостью, что и в устной беседе; его перо уверенно заполняло мелким почерком страницу за страницей, и все же было уже почти три часа утра, когда он наконец встал из-за стола и начал раздеваться.

В результате он проспал допоздна, но и проснувшись, не спешил вставать. Позвонив, чтобы ему принесли завтрак, Роджер неожиданно обнаружил, что мысли его обратились к сеньорите д’Аранда.

Он не вспоминал о ней с тех пор, как они расстались, но теперь ее продолговатое лицо и поразительные черные брови удивительно живо предстали перед его мысленным взором. Он праздно размышлял о том, что могло бы выйти между ними, если бы она осталась при дворе и, вернувшись из Италии, он последовал бы своему внезапному порыву продолжить знакомство с нею. Хотя знакомство это было очень кратким, она с самого начала не пыталась скрыть своего интереса и симпатии к нему. Очевидно, она не была кокеткой и отличалась прямотой, так что, если бы он повел осаду, весьма возможно, между ними мог бы начаться роман.

Роджер не стремился к браку, но, если бы у него и было такое намерение, он понимал, что нечего было и думать жениться на Изабелле д’Аранда. Для него это была бы блестящая партия, потому что она была дочерью одного из величайших людей Испании после короля Карлоса и семья ее владела несметными богатствами. Но по этой самой причине они никогда не позволили бы ей выйти замуж за простого дворянина со скромными средствами, каким был Роджер. Кроме того, будучи испанкой, она наверняка была католичкой, он же – протестант, а смешанные браки в те времена неизменно осуждались обеими сторонами.

Роджер отлично знал, что платонические чувства не могли бы надолго заинтересовать его, но не был уверен, что ему удастся сделать ее своей любовницей. Она долго пробыла во Франции, где в высшем обществе дозволялась постоянная безнравственность, чуть прикрытая изящным плащом тщательно соблюдаемых условностей, так что, вполне возможно, сеньорита уже побывала любовницей одного или нескольких мужчин, и в этом случае соблазнить ее не составит особого труда. Но, с другой стороны, она была не замужем, а значит, в силу принятых условностей, являлась запретным плодом для более щепетильных кавалеров; к тому же было известно, что королева относится очень строго к малейшему нарушению нравственности со стороны своих фрейлин. По зрелом размышлении Роджер счел маловероятным, чтобы у Изабеллы уже была любовная связь.

Конечно, выйдя замуж, она заведет любовника. Женщины ее круга выходили замуж за избранника своих родителей, для любви в подобном союзе не было места; выглядело бы неестественным, если бы после этого они не обзаводились целой чередой любовников. Но Роджер как-то не мог себе представить, чтобы Изабелла ложилась в постель то с одним, то с другим мужчиной. Она слишком сильно чувствовала, чтобы быть неразборчивой в связах. Скорее уж, думал он, она отчаянно влюбится в какого-нибудь мужчину, наделенного не только красивой внешностью, но и умом, и будет хранить ему верность, может быть, всю жизнь или, во всяком случае, пока он будет верен ей. Затем, когда он умрет или покинет ее, сердце ее какое-то время будет разбито, но, в конце концов, она справится со своим горем и найдет утешение в детях.

Если так, то будет не очень-то легко сделать ее своей любовницей, даже если бы представился случай. И все же сама сила и глубина ее чувств показывали, что, если ее пробудить, она будет способна на великую страсть; а Роджер, после того как узнал Джорджину, предпочитал женщин страстных, во всем идущих навстречу мужчине.

Но пока было не так уж важно, позволяла ли себе Изабелла галантные развлечения. За день до этого она покинула Фонтенбло, как и намеревалась, и теперь, вероятно, уже окончился первый этап ее долгого путешествия в Испанию. Он прикинул, что она, должно быть, остановилась на ночь в Петивьере или даже, возможно, добралась до самого Орлеана. Во всяком случае, когда он отправится в Италию, они с каждым днем будут удаляться друг от друга, так что незачем тратить время на пустые размышления.

Оставив эти мысли, он закончил завтракать, затем не спеша завершил свой туалет. В четверть одиннадцатого вышел из гостиницы и, как и накануне, не найдя поблизости наемной кареты, отправился омнибусом к Новому мосту. Там он снова прошел по набережной Лувра и пересек сад Тюильри. Затем зашел в маленькое кафе, сел за столик и заказал бокал хереса. Было около одиннадцати часов, и он явился на встречу, назначенную накануне.

Если бы он, выдававший себя за француза, был несколько раз при входе в британское посольство замечен одним из своих знакомых или полицейским на углу, это могло бы вызвать самые нежелательные подозрения; но ему было необходимо поддерживать с посольством постоянную связь и для того, чтобы время от времени получать от них деньги, и для того, чтобы передавать им свои отчеты, которые затем пересылали в Лондон вместе с неприкосновенной дипломатической почтой.

Для разрешения этого затруднения у него существовала договоренность с мистером Дэниелом Хейлсом, который был единственным сотрудником посольства, кроме самого посла, знавшим о тайной деятельности Роджера. Они разработали своеобразный шифр, выбрав несколько небольших кафе, каждое из которых располагалось по соседству с одним из публичных садов или парков. Если Роджер посылал мистеру Хейлсу конверт с листьями каштана, это означало: «Ждите меня в кафе в Пале-Руайяле»; дубовые листья означали кафе на краю Венсенского леса; листья платана – кафе против Тюильри и так далее. Количество листьев обозначало час; если к листьям был приложен прутик, это означало «завтра», два прутика – «послезавтра» и так далее. Поскольку мистер Хейлс каждое утро заходил побриться к месье Оберу, Роджеру было проще простого оставить там для него конверт с твердой уверенностью, что, даже если завтра будет воскресенье, мистер Хейлс получит письмо с самого утра.

Так можно было встречаться вообще без всяких письменных сообщений; и, даже если бы у месье Обера кто-то вскрыл конверт, они не имели бы ни малейшего понятия о том, что означают эти листья и прутики, и не могли бы подослать на место встречи соглядатая подслушивать сугубо секретные беседы.

Роджер просидел в кафе всего несколько минут, когда появился мистер Хейлс, солидный господин средних лет, и, приветливо кивнув, присел за его столик. Дипломат сдержанностью манер напоминал богатого торговца и одевался значительно скромнее, чем было принято среди иностранцев с его положением, имеющих дела при дворе. Но он уже давно прекрасно сработался со своим начальником, герцогом Дорсетским, благодаря чему британское посольство в Париже в то время работало особенно эффективно. Посланник был человек остроумный, модный и богатый; он пользовался необычайной популярностью в парижском свете, и даже королева посещала «чай с танцами», который стал одним из постоянных развлечений зимнего сезона в Париже. А первый секретарь посольства держался на заднем плане, но от его внимания мало что ускользало, ибо он был умен и чрезвычайно проницателен. Итак, пока его светлость бодрствовал целыми ночами, завоевывая расположение высокопоставленных особ, мистер Хейлс трудился целыми днями, обеспечивая разумное руководство и разрабатывая направления политики.

Роджер и мистер Хейлс приветствовали друг друга по-французски с таким видом, словно встретились здесь совершенно случайно; затем последний, заказав себе вина, проговорил с лукавой улыбкой:

– Ну что же, мой любезный шевалье? Что вы хотите от меня на этот раз? Надеюсь, не денег; ведь я вручил вам пятьсот экю не далее как на прошлой неделе.

– Вы попали в самую точку, – усмехнулся Роджер. – Чтобы хоть немного утешить вас, признаюсь, что большая часть этих денег все еще у меня, но мне понадобится еще по меньшей мере тысяча, и я предпочел бы получить их не звонкой монетой, но в виде переводных векселей, так как отправляюсь в Италию.

– С какой целью, позвольте спросить?

– Дело касается дамы, одной из самых прекрасных среди всех, кого я встречал.

– Примите мои поздравления, – ответил мистер Хейлс довольно сухо. – Но в таком случае, боюсь, вам придется поискать другие средства для оплаты своих расходов.

– Напротив. Это дело косвенным образом касается короля, и потому я считаю себя вправе просить вас, как представителя его величества, обеспечить меня финансами.

– Могу ли я узнать имя дамы?

Роджер наклонился к нему и понизил голос:

– Мария Антуанетта.

Мистер Хейлс и глазом не моргнул; он просто сказал:

– Продолжайте, прошу вас, я весь внимание.

Роджер без дальнейших предисловий приступил к рассказу о своих недавних приключениях. Затем вручил собеседнику свой отчет и письмо королевы.

Какое-то мгновение мистер Хейлс безмолвствовал, но, спрятав оба пакета в карманы, заметил со своей суховатой улыбкой:

– Думаю, мистер Питт не зря платит вам жалованье. Хватит ли тысячи экю? Вы можете получить больше, если нужно.

– Благодарю вас, – отвечал Роджер, – но этого вполне достаточно, так как я не намерен оставаться в Италии дольше, чем будет необходимо; к тому же у меня есть в запасе собственные средства, которыми я смогу воспользоваться в непредвиденном случае.

Мистер Хейлс кивнул:

– Значит, решено. Куда прислать деньги?

– Не знаете ли вы торговца лошадьми, который был бы чуть менее плутом, чем это у них водится?

– Его светлость недавно купил пару серых для своего нового ландо у человека, который торгует рядом с таверной «Три фляги» на улице Бобер, и цена не показалась мне чрезмерной.

– Тогда пришлите с деньгами одного из курьеров посольства, чтобы он встретил меня там сегодня в три часа дня. Мне нужно купить лошадь для путешествия, так почему бы не поспособствовать торговле поставщика его светлости?

После краткого молчания мистер Хейлс сказал:

– Я одобряю ваше решение взяться за это поручение, но все же тысячу раз жаль, что вы покидаете Париж как раз тогда, когда назревают столь значительные события.

– И я сожалею о своем отъезде по тем же причинам, – согласился Роджер. – Но скажите, чем были вызваны вчерашние беспорядки? Вы – первый, с кем я разговариваю сегодня утром, а вчера вечером я не мог ни от кого добиться вразумительного рассказа.

– Это было самое серьезное возмущение из всех, какие происходили в Париже до сих пор, хотя, судя по тому, что я слышал, бунт, разразившийся в Марселе несколько недель тому назад, имел еще больший размах. Но и здесь дело было достаточно скверное; несколько человек убиты и среди солдат, и среди толпы. Раненых разместили в больнице «Отель Дье» и говорят, их число доходит до нескольких сотен.

Роджер смотрел на своего собеседника с немалым изумлением:

– Да это же настоящая битва! Но откуда взялась искра, что воспламенила эту пороховую бочку?

– По-видимому, рабочие некоего месье Ревейона, довольно крупного производителя бумаги, обратились к нему с требованием о повышении заработной платы, ссылаясь на повышение цен на хлеб, но хозяин отказал им. Рассказывают, что он публично заявил, будто пятнадцати су в день более чем достаточно на жизнь, и что возмущенные подобным высказыванием рабочие собрались в понедельник вечером перед его домом, чтобы сжечь чучело хозяина. Появление на сцене французских и швейцарских гвардейцев на время удержало их, но вчера к полудню они собрались опять в самом дурном расположении духа.

Предместье Сент-Антуан, где расположена фабрика Ревейона и где живет он сам, славится самыми ужасными трущобами в городе, так что к рабочим скоро присоединилось всевозможное отребье, а толпа все увеличивалась благодаря притоку сочувствующих, марширующих на подмогу со всех концов предместья. Ввиду вчерашних беспорядков на подходах к дому Ревейона стояли подразделения войск, так что они не смогли добраться до предмета своей ненависти, но вскоре после полудня все улицы в окрестностях заполнила толпа в несколько тысяч недовольных.

Мистер Хейлс отхлебнул вина и продолжал:

– Как вы, вероятно, знаете, через этот квартал проходит дорога в Венсенский лес. Случилось так, что вчера его высочество герцог Орлеанский выставил своих рысаков на состязание со скакунами господина графа д’Артуа, которое должно было проходить в этом самом лесу, и потому туда направлялись многие высокопоставленные особы. Вид их нарядных экипажей еще более раззадорил толпу; несмотря на усилия дополнительных военных отрядов, спешно присланных на место действия, многие экипажи были вынуждены повернуть назад, а между войсками и народом начались серьезные столкновения.

Так продолжалось несколько часов, и военным удавалось поддерживать кордон вокруг жилища Ревейона почти до пяти часов вечера. Затем к одному из заграждений подъехала герцогиня Орлеанская, возвращавшаяся со скачек. Она просила пропустить ее карету, и офицер, по-видимому, не решился отказать столь важной особе. Едва заграждение открыли, толпа хлынула внутрь вслед за каретой и началась всеобщая свалка.

Войскам удалось не допустить весь этот сброд в дом Ревейона, и с помощью соседей он спасся, но они вломились в дом этих соседей, вытащили на улицу и сожгли все их имущество. Многие из бунтовщиков были застрелены, но другие залезли на крыши и, срывая черепицу, швыряли ее вниз, целясь в военных, бунтовщикам удалось многих серьезно ранить. В конце концов порядок был восстановлен, но для этого пришлось поставить под ружье весь парижский гарнизон, так что вы можете судить о масштабах этих волнений.

– Что за человек этот Ревейон? – поинтересовался Роджер. – Он действительно столь плох для рабочих?

– Напротив! Это и придает всей истории такую таинственность. Он славный, честный малый, сам начинал бедным рабочим и нынешнего своего богатства достиг исключительно тяжелым трудом и незаурядными способностями. Зная на собственном опыте, что такое бедность, он заботится о приличной оплате труда своих рабочих несравненно больше остальных владельцев фабрик, у него никто не получает меньше двадцати четырех су в день. Больше того, прошлой зимой во время сильнейшего кризиса в торговле он всех их держал у себя из милости, хотя его фабрика несколько месяцев не работала. Вот почему невозможно поверить, чтобы он говорил, будто любой рабочий может прожить на пятнадцать су в день.

– У вас нет никаких гипотез, почему именно он стал эпицентром внимания?

– Возможно, потому, что он выдвигался на выборы от третьего сословия, составив конкуренцию одному из смутьянов, и навлек на себя ненависть черни своими умеренными взглядами. Но я не могу отделаться от мысли, что за всем этим скрывается что-то еще. Очень может быть, что его слова намеренно исказили с целью спровоцировать бунт.

Роджер кивнул:

– Есть ли хоть малейшая доля истины в ходивших вчера слухах о том, что Ревейон якобы состоит на службе у королевы?

– Ни на йоту! Просто еще один поклеп на эту несчастную женщину. Ее враги не упускают случая замарать ее.

– А что вы думаете о его высочестве герцоге Орлеанском? Только ли совпадение виновато в том, что именно благодаря его жене толпе удалось проникнуть через заслон?

Глаза мистера Хейлса сузились.

– Имеется еще одно совпадение: бунт разразился в тот самый день, когда его высочество участвовал в Венсенских скачках. В противном случае появление его жены в одном из беднейших кварталов города неизбежно показалось бы странным. Более того, тот факт, что отряды бунтовщиков стекались к месту событий со всех концов предместья, определенно указывает, что дело было организовано заранее. Его высочество уже давно не жалеет усилий, добиваясь популярности за счет своих суверенов, так что напрашивается вывод, что он втайне готовится свергнуть своего кузена короля. Но доказательств тому нет, если не считать его связи с вольными каменщиками.

– Он – Великий магистр ордена во Франции, не так ли?

– Так. – Мистер Хейлс легонько забарабанил кончиками пальцев по столу. – Само по себе это еще не измена; масоны – одно из ответвлений немецких обществ розенкрейцеров и иллюминатов, и предполагается, что они занимаются исключительно мистическими вопросами. Но я совершенно точно знаю, что под прикрытием такого рода деятельности они преследуют политические цели. За всеми бедами, постигшими Францию, в последние годы стоят крупные политические фигуры, и все они – масоны; и я подозреваю, что его высочество использует разветвленную сеть этого тайного общества для подготовки революции.

– У меня также сложилось впечатление, что масонские клубы – это рассадник мятежа. Но, вызывая ветер, не рискует ли его высочество пожинать такую бурю, которая уничтожит его самого?

– Несомненно, он льстит себя надеждой, что большая популярность в массах позволит ему использовать этот ураган в своих целях, и на это, по-видимому, имеются основания. Все классы объединились, требуя конституции, но во всей нации не наберется одного процента тех, кто стал бы даже слушать разговоры об отмене монархии.

Они помолчали, потом Роджер сказал:

– Как вы полагаете, нынешнее положение дел в Париже – исключение или это показатель настроений по всей стране?

– Волнение умов наблюдается повсеместно, – серьезно ответил мистер Хейлс. – И этому трудно удивляться. Из-за выборов все население пребывает в неестественном, лихорадочном состоянии, и к тому же нехватка зерна во многих частях страны дает реальные основания для недовольства правительством. В самое недавнее время настоящие хлебные бунты вспыхивали в Кане, Орлеане, Сете и во многих других местах, и из Марселя до сих пор поступают тревожные новости. Там войска осаждали в казармах, пока господин Мирабо, пользуясь своей огромной популярностью у толпы, не снял осаду; но уличные бои продолжаются до сих пор, и едва ли не каждый новый день уносит по нескольку жизней.

– Многие утверждают, что высокие цены на хлеб вызваны тем, что правительство намеренно придерживает запасы зерна, дабы заработать побольше денег. Но я не могу поверить, чтобы в этих разговорах была какая-то доля правды.

– Нет ни малейшей. Напротив, король делает все, что в его силах, пытаясь облегчить страдания народа, вплоть до покупки хлеба за границей. Подобные слухи всегда возникают в тяжелые времена, а теперешнее положение объясняется в основном прошлогодним неурожаем. Возможно, вы не слышали или не помните, но по Франции пронесся сильнейший ураган, уничтожив большую часть урожая на полях. За ним последовали наводнения такой разрушительной силы, что дома и скот уносило водой, и много людей утонуло. Положение еще ухудшилось из-за суровой зимы. Все крупные реки Франции замерзли, и даже марсельский порт был скован льдом. В этих условиях цены неизбежно должны были подскочить, и многие местности оказались перед угрозой голода. К несчастью, до следующего урожая крестьянам почти не приходится надеяться на перемены к лучшему, за исключением разве что хорошей погоды. Боюсь, мы должны ожидать продолжения этих вспышек насилия в течение предстоящего лета.

– Я замечаю, что вы делаете одну оговорку, говоря, что нехватка зерна «в основном объясняется» этими бедствиями, – промолвил Роджер. – Напрашивается вывод, что вы имеете в виду еще какую-то причину, из-за которой положение становится хуже, чем могло бы быть.

Хейлс оценивающе взглянул на него.

– Вы очень сообразительны, молодой человек; и, раз уж наша беседа строго конфиденциальна, я назову вам эту причину. Я, безусловно, не стал бы говорить об этом при других обстоятельствах, но я уверен, что вы были недалеки от истины, предполагая, что большое количество зерна намеренно придерживают и не выбрасывают на рынок. Разумеется, это делает не король, а некий круг состоятельных частных лиц. Больше того, я подозреваю, что их цель – не столько корысть, сколько дальнейшее разжигание возмущения действиями правительства.

– В таком случае, ввиду нашего недавнего разговора, я мог бы попробовать угадать имя одного из участников этого круга, если не их предводителя.

– И вы были бы правы, – отвечал мистер Хейлс с не меньшей догадливостью. – Его высочество – один из богатейших людей Франции, и я уверен, насколько можно быть уверенным в таких делах, что он уже некоторое время использует свои миллионы для достижения этой низкой цели, потому что наибольшие закупки зерна прошлой весной совершали люди, которые, как мне известно, являются его агентами.

– Не принадлежит ли к их числу маркиз де Сент-Урюж?

– Нет. Но я думаю, вы справедливо считаете его тайным орлеанистом, несмотря на его положение при дворе. И он, на мой взгляд, не единственный из дворян, кто способен кусать руку, до сих пор кормившую его. Если только мои информаторы знают свое дело, герцог де Лианкур – еще один из них, и я подозреваю, что даже герцог де Бирон уже подбирает паруса: вдруг торговый флот из Орлеана подхватит попутный ветер, не худо бы поспеть в богатую гавань вместе с ними.

– Де Бирон! – вскричал Роджер. – Тут вы, должно быть, ошибаетесь. В те дни, когда он еще звался господин де Базен, королева была так добра к нему, что о нем даже говорили как о ее любовнике.

– Я знаю; но он так и не простил ей, что она не была к нему настолько добра, – цинично ответил Хейлс. – Боже сохрани критиковать добродетель ее величества или же короля; но теперешние трудности этой четы, по крайней мере отчасти, – результат их собственной порядочности. Они оба не блистают умом, король же, как никто другой на моей памяти, страдает неспособностью принять какое бы то ни было решение. Но оба достаточно разумны и абсолютно честны. Их трагедия в том, что они слишком честны для нынешнего упадочного века и не желают потакать жадности и похотливости более слабых духом – тех, с кем им постоянно приходится сталкиваться. Вот почему в час нужды, к несчастью, они окажутся в полной изоляции.

Мистер Хейлс вздохнул, потом хлопнул ладонью по столу и поднялся на ноги.

– Боюсь, теперь я должен с вами проститься, шевалье. Нужно еще закончить отчет по делу Ревейона для отправки в Лондон, чтобы его светлость мог подписать депешу, как только проснется. Деньги я вам пришлю с надежным человеком, как вы просили. Мне остается только пожелать вам удачи.

Роджер поблагодарил его и смотрел, как удаляется его солидная, но неброская фигура. Затем заказал еще вина и просидел целый час, проглядывая листки новостей. Во Франции в то время только правительство издавало газетные листки, но по рукам ходили десятки памфлетов, издаваемых частными лицами и выражающих самые разнообразные мнения. Некоторые из них были явно инспирированы королевским двором, но Роджеру большинство из них показались слабыми и неубедительными. Подавляющее же большинство были антиправительственного толка, многие из них настолько изменнические и непристойные, что еще год назад их авторы неизбежно оказались бы за решеткой. В одном из них утверждалось, будто болезнь дофина вызвана тем, что королева постоянно спаивает его для собственного развлечения; другой обвинял ее в противоестественном грехе с фавориткой, герцогиней де Полиньяк.

Роджера поразило, что полиция позволяет раскладывать подобную мерзость совершенно открыто в общественных кафе; он мог объяснить это только тем, что количество подобных изданий стало так велико, что органы порядка не справляются с ними или же что они тоже в сговоре с врагами королевы. Несомненно одно: силы закона и порядка уже не владеют ситуацией.

Ощущая легкую тошноту от прочитанного, Роджер ушел из кафе и в течение следующего часа занимался покупками всевозможных необходимых в дороге вещей. В два часа он приступил к позднему обеду, так в то время во Франции называли дневную трапезу, а к трем часам явился к торговцу лошадьми на улице Бобер.

Человек мистера Хейлса ждал его с деньгами; перепробовав несколько лошадей в школе верховой езды, располагавшейся тут же, Роджер выбрал ладную вороную кобылку. Затем он отправился на поиски подходящей сбруи и, найдя то, что ему было нужно, вернулся с поклажей к торговцу. Кобылу оседлали, и Роджер верхом вернулся через весь Париж к себе в гостиницу. Так как отправляться в путь было уже поздно, он тихо провел вечер и рано лег в постель; встал около шести и в начале восьмого двадцать девятого апреля пустился в путь, направляясь в Италию.

Проезжая через поля, окружающие маленький городок Монжерон поблизости от Парижа, он снова, как и неделю назад, подъезжая на почтовых к Фонтенбло, обратил внимание на необычайное количество куропаток. По его расчетам, здесь встречалось по выводку на каждые два акра, а иногда и больше. На родине, в Англии, прогуливаясь с ружьем, он никогда не видал подобного зрелища. Но Роджер знал, что здесь, во Франции, охотиться на дичь разрешалось только дворянам, а многие из них никогда не занимались охотой, и молодые птицы истребляли зерно на полях, что было одним из серьезнейших бедствий для крестьянства.

В скором времени Роджер вступил в королевский дубовый лес Сенар, где добывалось основное количество древесины для постройки французского флота; он выехал из лесу в Мелене и там остановился перекусить и дать отдохнуть лошади.

Зная, что в письме королевы содержится общий обзор ситуации и оно не требует немедленного ответа, он не чувствовал себя обязанным слишком торопиться. Если в том была бы нужда, он отправился бы на почтовых, меняя лошадей каждые пять миль; но он помнил, что столь частые смены лошадей очень утомительны, поэтому к такому способу передвижения следовало прибегать лишь в экстренных случаях. Все же почти всю вторую половину дня он без остановки ехал через лес Фонтенбло и ранним вечером добрался до Немура, милях в шестидесяти от Парижа, решив, что день прошел удовлетворительно, хотя и без особых событий.

В те времена во Франции путешествовали гораздо меньше, чем в Англии, потому что богатейшие ее жители пребывали поблизости от королевского двора и редко посещали свои владения. Вследствие этого гостиницы здесь значительно уступали английским, если не считать гостиниц в крупных городах. В окнах отсутствовали стекла, как и в большинстве крестьянских домов; не было общих кофейных, полы были земляные, а удобства самые минимальные.

Постоялый двор «Французское экю», где Роджер остановился на ночлег, не был исключением; поэтому, когда утром ему принесли счет на сумму около десяти ливров, он, естественно, был удивлен и возмущен. Накануне он поужинал очень скромно: суп, жареная куропатка, фрикассе из цыпленка, цветная капуста, сельдерей, сухари и десерт, запив все это бутылкой вина, так что сумма, эквивалентная восьми шиллингам и семи пенсам, показалась Роджеру чрезмерной, о чем он и сообщил хозяину гостиницы в самых недвусмысленных выражениях.

К еще большему его удивлению, хозяин отказался снизить плату больше, чем на несколько су; когда же Роджер пригрозил поколотить его, тот вызвал своих конюхов и заявил, что Роджера самого поколотят, если он не заплатит по счету сполна.

Не желая ввязываться в недостойную потасовку, в которой легко мог оказаться проигравшим, ввиду превосходящих сил противника, Роджер швырнул деньги на землю, вскочил на лошадь и двинулся прочь из Немура. Ему был не столько противен наглый обман, сколько было унизительно убираться прочь поджав хвост. Но когда свежий утренний ветерок немного охладил его воспаленное самолюбие, Роджер понял, что этот эпизод был всего лишь еще одним примером стремительных перемен, происходящих во Франции. Когда он жил здесь два года назад, ни один трактирщик не решился бы обсчитать джентльмена, да еще угрожать напустить на него своих конюхов; теперь же, как видно, бесчестный хозяин гостиницы преспокойно мог себе это позволить.

К полудню Роджер прибыл в Монтаржи – совсем маленькое местечко, где на постоялом дворе ему было оказано вежливое обращение и цены были вполне умеренными. Снова день прошел без происшествий, и к вечеру Роджер добрался до Бриара, где вперые увидел широко разлившуюся реку Луару, и, осторожно справившись о ценах в гостинице, решил остановиться там на ночь.

На другой день его путь лежал по берегу реки; зеленые луга и белые замки, окруженные деревьями, столь впечатлили Роджера, что он, пообедав в Пуйи, провел здесь намного больше времени, чем сам себе отвел на подобные остановки.

Было уже почти три часа, когда он нехотя поднялся с зеленого холма на берегу реки, где лежал, растянувшись, и позвал свою лошадь. Услышав бой городских часов, он внезапно осознал, как незаметно пролетело время, пришлось поторопиться – он собирался ночевать в Невере, значит, оставалось проделать еще не менее тридцати миль.

Довольно быстро добравшись до Пуга, он дал лошади полчаса отдохнуть, а сам пока освежился пинтой вина; затем снова отправился в дорогу. Ему предстояло преодолеть последний, десятимильный отрезок третьего дня пути. Дорога удалялась от реки и шла теперь по возвышенности, поросшей диким вереском. К тому времени, когда он проехал половину расстояния, остававшегося до Невера, день уже начал клониться к вечеру и стало смеркаться. На открытом месте было еще совсем светло, но среди деревьев скапливалась темнота. Вдруг вечернюю тишину вспугнул женский крик. Роджер только что въехал в полосу леса, которую пересекала дорога, понемногу сворачивая на восток. Выхватив один из своих пистолетов, он пришпорил лошадь и галопом завернул за поворот дороги.

Оказалось, что там дорога спускалась в лощину. Деревья с одной стороны расступались, образуя прогалину, за которой виднелась открытая вересковая пустошь; в центре прогалины стояла карета, запряженная четверкой лошадей. Карета, видимо, двигалась в том же направлении, что и Роджер. Сейчас ее окружала группа мужчин в масках. Двое все еще были верхом; один из них, перед лошадьми, сторожил кучера; другой, спиной к Роджеру, держал под прицелом лакея на запятках. Еще двое вытаскивали из кареты какую-то старую даму.

Сразиться в одиночку с четырьмя разбойниками – рискованное предприятие. Роджер проклял злую судьбу, которая привела его сюда; но ему было бы стыдно уехать прочь, не попытавшись прийти на помощь пожилой женщине. Решение вмешаться было принято мгновенно. Он знал, что при численном перевесе противника единственный шанс – внезапное нападение, негодяев надо застать врасплох. Натянув поводья, он прицелился в ближайшего бандита и выстрелил.

Разбойники, увидевшие Роджера, предостерегающе закричали. Но человек, находившийся позади кареты, не успел его заметить. Обернувшись, чтобы посмотреть через плечо, бандит, осознав опасность, попытался пригнуться. В следующий миг он дернулся в седле, вскрикнул и повалился вперед, его рука неподвижно повисла. Пистолет выпал из безжизненных пальцев на дорогу и оглушительно выстрелил. Лошадь, испуганная выстрелом почти у себя под брюхом, поднялась на дыбы, а потом галопом поскакала прочь; всадник валился то в одну, то в другую сторону, пытаясь удержаться в седле.

Увидев, что случилось с их товарищем, двое мужчин, тащивших старую леди, отпустили ее. Они бегом бросились к своим лошадям и взобрались в седла. Оба выхватили пистолеты и ринулись в атаку вверх по склону. Роджер в мрачном недоумении не знал, как выбраться из этой переделки, но был готов защищаться.

Еще над дулом первого пистолета курился дымок, а Роджер уже вернул его в кобуру и извлек второй. Когда двое нападавших поскакали к нему, он тщательно прицелился в того, что справа. Он уже был готов нажать на спуск, как вдруг послышался громкий треск, словно выстрелила небольшая пушка. При появлении подмоги лакей на запятках кареты наконец опомнился. Вытащив мушкетон, он прицелился в спину разбойникам и выстрелил.

Большая часть заряда попала в заднюю часть лошади того разбойника, что скакал слева. С жалобным ржанием лошадь круто свернула в сторону, едва не сбросив всадника, и устремилась прочь, унося его куда-то в лес. Но одна дробинка оцарапала шею вороной Роджера, и та поднялась на дыбы в ту самую секунду, когда он выстрелил.

Пуля пролетела над головой разбойника, не причинив вреда, но кобыла, поднявшись на задние ноги именно в этот момент, спасла Роджеру жизнь. Разбойник выстрелил почти одновременно с ним, и пуля вместо того, чтобы поразить Роджера, застряла в мясистой части шеи его лошади.

Бандит по инерции промчался мимо Роджера. Оба развернули своих скакунов и вытащили шпаги из ножен. Клинки со звоном скрестились, разъединились и скрестились вновь. Роджер сразу почувствовал, что имеет дело с сильным противником. Он еще раз проклял свое невезение, из-за которого пришлось ввязаться в эту ненужную стычку.

Более минуты они обменивались яростными ударами и выпадами, но ни один не мог добиться преимущества. Роджер теперь сражался спиной к карете. Из-за оглушительного стука копыт он не слышал, как четвертый бандит примчался вверх по склону на помощь своему приятелю.

Вдруг раздался еще один выстрел. Вновь прибывший выстрелил Роджеру в спину. К счастью, мчась во весь опор, он не смог как следует прицелиться, и пуля с громким стуком ударила в заднюю луку седла, отскочила рикошетом и пробила рукав камзола Роджера, разорвав мякоть левой руки выше локтя. Боль была такая, словно в плоть вонзили раскаленный металл, а внезапное липкое тепло означало сильное кровотечение. Но пальцы все еще слушались его и крепко сжимали поводья.

Он знал, что положение стало отчаянным. Было бы почти чудом, появись на этой пустынной дороге неожиданная подмога. Шпага все еще была в его руке, и ценой мучительной боли ему удавалось справляться с лошадью. Но в любой момент один из противников мог снова нанести ему удар, на этот раз смертельный.

Поспешно высвободив клинок, он так резко развернул кобылу навстречу нападающему, что она присела на задние ноги. При этом он мельком увидел карету. Старая леди, придя в себя, вернулась в экипаж и воспользовалась возможностью улизнуть. Карета уже катила, и кучер бешено нахлестывал лошадей. Лошади шли тяжелым галопом, экипаж переваливался с боку на бок.

Стрелявший из пистолета выхватил шпагу. Он налетел на Роджера в тот самый момент, когда второй противник тоже возобновил атаку. Роджер оказался между ними в крайне невыгодном положении. Опасность ошеломила его, но все же он не потерял присутствия духа. Предприняв отчаянную попытку вырваться из ловушки, в которой оказался, он парировал выпад одного противника, уклонился от удара другого и пришпорил лошадь. Промчавшись мимо вновь прибывшего врага, он на скаку нанес ему удар шпагой, целясь в голову.

Это неожиданное нападение застало негодяя врасплох. Острие шпаги Роджера задело ему уголок глаза и рассекло щеку до самого подбородка. Маска слетела, кровь хлынула из ужасной раны. Взвыв от ярости и боли, он прижал ладонь к лицу. Полуослепнув от крови, он покачнулся в седле, лошадь же двинулась к противоположной стороне дороги.

Не успел Роджер толком осознать, что вывел из строя одного из врагов, второй уже снова напал на него. Их шпаги скрестились. Ослабший от потери крови, Роджер знал, что, если не сможет разом покончить с противником, он обречен. Собрав остаток сил, он полоснул шпагой вниз одновременно со стремительным броском вперед.

Первым из этих движений ему удалось оттолкнуть вражескую шпагу, вторым – пронзить правый бок противника. Но тот по инерции все же продолжил свой выпад. Его шпага вонзилась в сапог Роджера на уровне щиколотки, разорвав сухожилия с внутренней стороны ноги, вышла с другой стороны и оцарапала острием бок вороной кобылы.

Лошадь заржала от боли и поднялась на дыбы, пытаясь сбросить Роджера, который в это мгновение успел увидеть своего врага. Лицо разбойника под маской покрылось смертельной бледностью, и шпага упала на землю. В следующую секунду лошадь Роджера опустила голову, яростно дергая поводья, затем снова подняла ее и, не разбирая дороги, ринулась вниз по склону.

Роджер все еще держал в руке обнаженную шпагу; другая рука совсем ослабла от полученной раны. Боль в ноге тоже усилилась настолько, что он уже не мог плотно прижимать к седлу правое колено. Он с трудом сохранял равновесие, пока кобыла мчалась с холма.

Пытаясь остановить эту дикую скачку, он натянул поводья, но сумел лишь немного повернуть влево голову лошади. Она свернула с дороги, промчалась по прогалине и вылетела на открытую равнину.

Больше четверти мили он отчаянно пытался справиться с лошадью, которой каким-то чудом удавалось обходить канавы и лисьи норы. Его усилия становились все слабее, она сама по инерции шла медленнее. Вдруг она споткнулась, но выправилась, потом внезапная дрожь сотрясла ее тело и она рухнула на колени, отчего всадник перелетел через нее.

Роджер выпустил поводья и выставил вперед руки, спасая свою голову. Левая рука у него подогнулась, он ударился лбом о рукоятку шпаги и потерял сознание.

Очнулся он не сразу, но, когда пришел в себя, боль от ран тут же напомнила ему о всех событиях, вследствие которых он лежал теперь ничком в зарослях папоротника. Собравшись с силами, он приподнялся и перевернулся, опираясь на здоровую руку. Когда Роджер шевельнул раненой ногой, ее пронзила такая острая боль, что он ахнул и закрыл глаза. Снова открыл их, когда уже почти совсем стемнело.

Осторожно сев, он осмотрелся. Он лежал в неглубоком овраге, так что не мог ничего видеть на расстоянии более полудюжины ярдов в любом направлении; но по слабому розовато-оранжевому сиянию на краю темного ночного неба как раз над его правым плечом Роджер определил, что смотрит на юго-восток, так что дорога должна быть где-то позади него.

Следовательно, натянув левый повод, он, должно быть, заставил лошадь описать почти полукруг, прежде чем она его сбросила. Он с тревогой посмотрел вправо и влево, отыскивая ее, затем повернул голову назад, насколько мог. Лошадь лежала ярдах в трех у него за спиной, на склоне оврага. Она лежала на боку совершенно неподвижно, вытянутая левая задняя нога торчала в сторону. В тусклом свете можно было разглядеть на земле темную лужу – кровь вытекала из раны на шее. Конечно, она была мертва.

Дьявол, что же теперь делать? Быстро приближалась ночь, и он сомневался, что сможет добраться хотя бы до дороги. Голова, нога и рука невыносимо болели. Он и так потерял много крови, а рана на руке все еще продолжала кровоточить. Если не обработать рану, он может умереть, прежде чем наступит утро.

Карета уехала, но, если бы даже Роджер верил, что она где-то поблизости, он не решился бы позвать на помощь. Он полагал, что вывел из строя трех мерзавцев, но совсем не был в этом уверен. Рана у того, кого он поразил в бок, могла оказаться поверхностной. Оставался еще тот молодчик, лошадь которого ускакала вместе с ним, получив заряд из мушкетона лакея. Один из них или оба могли находиться недалеко отсюда. Они, должно быть, были вне себя от злобы из-за своих расстроенных планов и жаждали мести. Если они найдут его в таком беспомощном состоянии, то наверняка убьют.

Но Роджер знал, что помощь ему необходима. Тем более, что во Франции в этих местах все еще было множество волков. Зимой они часто заходили в деревни и, обезумев от голода, нападали не только на женщин и детей, но и на мужчин. Даже сейчас, убравшись в свои логова в горах, они порой спускались на равнину и рыскали ночами по безлюдным местам в поисках скота, отбившегося от стада. Роджер с ужасом понял, что слишком слаб и может стать для них легкой добычей.

Как бы ни было больно, он должен каким-то образом доползти до дороги, ведь только там у него будет шанс привлечь внимание какого-нибудь позднего проезжего. Да, он рисковал наткнуться на одного из разбойников, но приходилось идти на этот риск. Остаться на месте значило навлечь на себя смерть, и, быть может, ужасную смерть, в канаве.

Перевернувшись на живот, он медленно приподнялся, стал на колени и пополз вперед, волоча раненую ногу. Не успел он преодолеть и четырех футов, как нога ударилась о камень. Его пронзила такая мучительная боль, что он едва не лишился сознания.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, оглушенный и совершенно беспомощный. И снова он подумал о том, что стал жертвой чудовищного невезения. Если бы не эта случайная встреча, он сейчас в тепле и уюте уже обедал бы на каком-нибудь постоялом дворе в Невере. Вмешавшись в чужую драку, он погубил лошадь и сам был тяжко ранен и близок к смерти.

Он вдруг начал ругаться вслух, долгими и сложными проклятиями на английском, французском и немецком. Когда он остановился перевести дух, чей-то нежный голос произнес у него за спиной:

– Тише, сударь, прошу вас! Разве можно так выражаться в присутствии дамы!

Резко повернув голову, он увидел возвышающуюся над ним фигуру женщины в плаще с капюшоном. Было слишком темно, чтобы разглядеть ее лицо, но этот голос он узнал бы при любых обстоятельствах. Голос Изабеллы д’Аранда.

Глава 7
Дорога на юг

Роджер устало провел рукой по глазам. Оставалось только предположить, что в своем плачевном состоянии он временно лишился рассудка и страдает от галлюцинаций. Но женщина сбежала в овраг, опустилась возле него на землю, взметнув юбки, и схватила его руки в свои. Он ощутил головокружительный аромат гардений и снова услышал нежный голос:

– Мой храбрый шевалье! Благодарение Богу, я нашла вас! Вы очень тяжело ранены? Боже, пусть ваши раны не будут столь серьезными!

– Они не смертельны, – прохрипел Роджер, – хотя причиняют боль, и я сильно ослабел от потери крови. Но каким чудом вы пришли ко мне на помощь, сеньорита?

– Ведь это мою карету вы защитили от злодеев. Я выглянула в окно и узнала вас, но вы были слишком заняты, чтобы разглядеть меня. Когда мы уехали, а вы не смогли последовать за нами, я поняла, что вы, должно быть, ранены. Педро, мой лакей, подтвердил мои опасения. Он сказал, что, когда он в последний раз видел вас, лошадь понесла вас в степь. И вот мы вернулись, чтобы искать вас.

Все еще в большом недоумении, Роджер пробормотал:

– Я думал, что вы на пути в Испанию.

Она уже не слушала его; поднявшись на ноги, быстро позвала слуг. Послышались ответные крики, и из темноты возник Педро, а за ним пухленькая круглолицая служанка, которую Изабелла называла Марией. Слуга нес фонарь, при свете которого девушки осмотрели раны Роджера. Издавая сочувственные восклицания и быстро переговариваясь по-испански, они перевязали ему руку и голову. Обе раны сильно кровоточили, являя собой ужасное зрелище, но рука была всего лишь оцарапана пулей, кожа на лбу рассечена рукояткой шпаги. Гораздо больше его беспокоила щиколотка, на которую они пока не обратили внимания. Когда он сказал об этом сеньорите, она воскликнула:

– Увы, еще одна рана! И чтобы добраться до нее, придется разрезать сапог. Но крови там немного, а та, что просочилась через разрез, уже засохла. Я думаю, лучше сейчас перенести вас в карету и отвезти в Невер, там вас смогут как следует подлечить.

Взяв у Педро фонарь, она объяснила ему, что нужно сделать. С помощью обеих женщин рослый испанец взвалил Роджера на плечи; Изабелла пошла впереди с фонарем, а Мария, поддерживая раненую ногу Роджера, замыкала шествие. К счастью, до дороги было недалеко, и через пять минут Педро, пыхтя и отдуваясь, опустил тяжелую ношу на заднее сиденье кареты.

Экипаж был велик, в нем удобно могли бы поместиться восемь человек. В другом углу заднего сиденья находилась та самая старуха, которую разбойники пытались вытащить, а рядом с нею – Кетцаль. Хотя на крыше кареты было множество багажа, большая часть переднего сиденья тоже была занята разнообразными свертками всевозможных размеров; поэтому Мария, все еще поддерживающая ногу Роджера, уселась на пол, в то время как Изабелла поместилась между ним и своим индейцем.

Отправив Педро забрать шпагу Роджера, седло и прочую сбрую, чемодан и скатанную дорожную постель, навьюченные на погибшую лошадь, Изабелла сказала:

– Господин де Брюк, я хочу представить вас сеньоре Пуэблар. Сеньора была моей гувернанткой до того, как я поступила на службу к Мадам Марии Антуанетте, а недавно она проделала долгий путь из Испании, чтобы сопровождать меня, когда я покину Французский королевский двор.

Роджер был не в состоянии ответить с подобающей любезностью, но сеньора, словно возмещая краткость его приветствия, разразилась длинной речью по-испански, а когда она умолкла, Кетцаль тоже произнес несколько фраз.

– Сеньора благодарит вас за наше спасение, сударь, – перевела Изабелла. – Она очень огорчена, что не может сделать этого на понятном для вас языке, но во время своего предыдущего пребывания во Франции она почти не выходила из посольства и знает по-французски всего лишь несколько слов. Кетцаль тоже благодарит вас. Он называет вас господин Синие глаза и говорит, что позже подарит вам красное перо в волосы, потому что в его стране такой знак дается самым храбрым людям, чтобы отличить их от остальных.

Роджер заставил себя пробормотать слова благодарности; но во время разговора пульсирующая боль в голове усиливалась, так что он вздохнул с облегчением, когда Педро принес его вещи и карета тронулась.

К счастью, в Невере, городе довольно крупном, гостиница была недурна, а Изабелла как раз перед нападением отправила вперед слугу занять лучшие помещения. Роджера внесли в комнату, устроили насколько возможно удобнее на дорожном матрасе Изабеллы и послали за лекарем.

Даже когда сапог разрезали, извлечь из него раненую ногу оказалось мучительно трудно, зато результаты осмотра обнадеживали. Лекарь сказал, что если наложить гипс и обеспечить ноге полную неподвижность в течение двух или трех недель, то, по его мнению, пациент снова сможет ходить и хромота постепенно пройдет.

Изабелла, пухленькая толстощекая Мария и старая сеньора присутствовали при этом разговоре, и все втроем помогали лекарю промывать и перевязывать раны героя. В более нормальном состоянии Роджер был бы этим весьма польщен, теперь же он мечтал только об одном: чтобы все они ушли вместе с доктором и оставили его в покое; но он знал, что надеяться на это не приходится. Его принесли наверх, в лучшую комнату гостиницы, которую слуга Изабеллы заказал для нее и остальных женщин, и они явно не собирались искать себе другое помещение. Мария принялась накрывать к ужину, раскладывая на столе дорожные приборы своей хозяйки, и гостиничный слуга принес для них два экрана, чтобы позднее переодеваться за ними.

Когда подали ужин, дамы и Кетцаль сели за стол, а Мария прислуживала им. Они разговаривали приглушенными голосами, но Изабелла не могла удержаться, чтобы каждые десять минут не спрашивать Роджера, как он себя чувствует и не нужно ли ему что-нибудь. Наконец он притворился спящим. Но теперь его лихорадило, и он беспокойно ворочался в постели, так что они снова принялись хлопотать над ним, пока не наступило время ложиться спать.

Решив, по-видимому, что причина его страданий в ноге, они развязали бинты. Затем сеньора достала из сундучка с лекарствами маленький пакетик из промасленного шелка и кусочек картона. В мешочке оказалось какое-то липкое сероватое вещество, напоминающее грязную паутину, и Роджер живо запротестовал, увидев, что она собирается наложить это на рану, пересекавшую его распухшую воспаленную щиколотку.

Он уступил только потому, что не решился вырываться из боязни снова вызвать кровотечение, да еще Изабелла уверила его, будто это бабье снадобье – превосходное средство против воспаления ран; но его сомнения отнюдь не рассеялись, когда он увидел на картонке, которую сеньора положила на рану поверх мази, изображение святого Себастьяна.

Когда Изабелла снова перевязала ему ногу, сеньора достала из своего сундучка стеклянный флакон, налила из него немного жидкости в бокал и, слегка разбавив водой, поднесла Роджеру. Подумав: «Дай им палец…», он выпил содержимое бокала, но на этот раз у него не возникло никаких угрызений, ибо в напитке он узнал маковые сердечные капли; десять минут спустя он забылся сном.

Проснувшись утром, он почувствовал себя значительно лучше; то ли благодаря паутине, то ли благодаря вмешательству святого Себастьяна нога была уже не так воспалена. Но сеньора Пуэблар, по-видимому, совершенно не желала хвастаться своей победой над лекарем, так как она убрала и то и другое до его прихода и, приложив палец к губам, показала Роджеру, что об этом не следует распространяться.

Ему впервые представился случай получше рассмотреть ее и, показывая улыбкой, что понял и благодарен ей, он подумал, что на вид она – довольно симпатичная пожилая дама. Она была очень смугла и толста, крупного сложения, с сильными руками и ногами. Ей могло быть от пятидесяти до семидесяти, все лицо ее было покрыто морщинками, но глаза-бусинки смотрели живо и весело. Если бы они не были так малы, Роджер решил бы, что в молодости она, вероятно, слыла красавицей; черты ее лица до сих пор были приятны. Она была одета в черное, а на ее обширной груди помимо четок черного дерева висели всевозможные амулеты.

Когда явился лекарь, он выразил большое удивление и радость при виде такого улучшения, хотя по-прежнему придерживался мнения, что гипс необходим. Роджер-то надеялся избежать столь обременительного лечения, но Изабелла вместе с дуэньей поддержали врача, и Роджер, не желая остаться хромым на всю жизнь, уступил их настояниям со всей любезностью, на какую был способен.

Так как в тот день было воскресенье, Изабелла вместе со своей свитой должна была бы отправиться к обедне, но теперь она уклонилась от этого, объяснив, что кто-то должен остаться с Роджером. Сеньора, видя беспомощное состояние больного и понимая, сколь маловероятно, чтобы он с тяжелым гипсом на ноге стал преследовать ее подопечную любовными домогательствами, согласилась, что не будет большим нарушением приличий оставить молодых людей вдвоем, и без четверти десять отправилась в церковь, забрав с собой Кетцаля и слуг.

Едва они ушли, Изабелла сложила в кучу дорожные подушки у изголовья кровати больного и сама удобно устроилась на них. Роджер взял ее руку и поцеловал, затем сказал с улыбкой, глядя в ее темные глаза:

– Сеньорита, я ждал случая поблагодарить вас за то, что вчера ночью вы вернулись за мною. Если бы не вы, участь моя была бы ужасна.

Она ответила улыбкой на улыбку:

– Зная это, как могла я покинуть в беде столь отважного рыцаря?

– Но вы сильно рисковали. Ведь вы не знали, что мне удалось ранить двух оставшихся головорезов; а в противном случае они могли снова напасть на вас.

– Верно, но кто предупрежден, тот вооружен. Мы уже не оказались бы для них такой легкой добычей, как при первой встрече, потому что в тот раз они захватили нас врасплох. Когда мы вернулись, и Педро, и кучер держали наготове мушкетоны, а у меня на коленях лежал пистолет.

– Значит, сеньорита, вы еще храбрее, чем я думал, ведь вы ожидали сражения и сами готовы были принять в нем участие.

– Сударь, я дочь генерала, – отвечала она легко, – я приучена к оружию. Но оставим комплименты. Хотя я очень рада нашей встрече, все же я удивлена и немного обеспокоена вашей медлительностью в служении ее величеству. Как получилось, что, проведя пять дней в пути, вы уехали так недалеко?

Роджер приподнял бровь:

– У меня сложилось впечатление, что ее величество была более озабочена сохранностью письма, чем его скорой доставкой.

– Это верно, и, учитывая ваши раны, все складывается весьма удачно. Я только хотела сказать, что такая неспешность не вяжется с моим представлением о вас. Я все-таки никак не могу понять, как я, путешествуя по-старушечьи со скоростью двадцать пять миль в день, могла обогнать вас, ведь вы выехали из Фонтенбло на целую ночь раньше меня.

– Это легко объяснить. Перед отъездом в Италию некоторые неотложные дела требовали моего присутствия в Париже, туда я и направил королевский экипаж, возле которого расстался с вами, и пробыл там до утра вторника. Так что это вы выехали на два дня раньше меня, имея к тому же преимущество почти в сорок миль, и, делая миль по шестьдесят в день, я догнал вас только вчера вечером.

Она рассмеялась не совсем естественно и заметила:

– Я могла бы догадаться, что такого блестящего кавалера, как вы, сударь, непременно ждет нежное прощание перед дальней дорогой.

То, как она произнесла эти слова и как нахмурила свои темные брови, говорило о ее чувствах к Роджеру яснее, чем все предыдущее поведение. По природной доброте он преодолел минутный соблазн оставить ее в этом убеждении и ответил:

– Нет, сеньорита; я был приглашен ко многим друзьям, и простая вежливость требовала перед отъездом принести им свои извинения; кроме того, нужно было обратить часть моих английских кредитных писем в итальянские переводные векселя, а эти вещи не делаются за пару часов. Но если вы были удивлены, увидев меня снова, я был удивлен не меньше. Я думал, что вы уже приближаетесь к Шатору по пути в Испанию.

– Так вы не забыли меня? – Она не смогла скрыть своего волнения и улыбнулась, показав немного неровные зубы.

– Совсем напротив, сеньорита. Как бы я мог после того, как вы проявили такой интерес… к моему рассказу? Но как случилось, что вместо Пиренеев вы направляетесь в Марсель? Неужели вы все же отказались от намерения присоединиться к своим родителям?

– Да нет же! – воскликнула она. – Вы, как видно, не поняли меня. Я правда направляюсь к своим родителям, но они уже некоторое время живут в Королевстве Обеих Сицилий. Я еду в Марсель, чтобы оттуда на корабле добраться до Неаполя.

– Как глупо с моей стороны, – пробормотал Роджер. – Я позабыл, что и в Неаполе – Испанский двор.

– Такую ошибку сделать легко, к тому же отец удалился туда только после того, как у него возникли разногласия со старым королем.

– Как вы полагаете, вам понравится жить при Неаполитанском дворе?

Она внимательно посмотрела на него:

– Мне трудно судить об этом, сударь. Две Сицилии так давно находятся под испанским владычеством, не думаю, что светская жизнь там намного отличается от испанской. В этом случае, несмотря на всевозможные развлечения, боюсь, мне станет очень не хватать остроумного и блестящего общества, которым я наслаждалась, пока была с Мадам Марией Антуанеттой.

Роджер нахмурился:

– Вы заговорили о ее величестве и напомнили мне о моем долге перед нею. Покрывая шестьдесят миль в день, я надеялся доставить великому герцогу ее послание около середины месяца, но теперь мои шансы на это плачевны.

– Вы подразумеваете, что проделали бы всю дорогу верхом, намереваясь ехать через Лион, Шамбери и Турин?

– Да, ведь сейчас май, и переход через Альпы уже открыт.

– Но ранней весной у вас был бы только один путь – в Марсель, а оттуда на корабле через пролив Леггорн. Теперь, когда вы не можете ехать верхом, вы все еще предпочитаете дорогу через Альпы?

– Ну да; это более быстрый путь в летнее время верхом или в почтовой карете. Меня тревожит только, что пройдет, возможно, несколько дней, прежде чем хирург разрешит мне продолжить путешествие, и даже после этого тряска в карете может оказаться настолько болезненной, что я смогу двигаться лишь короткими перегонами.

Изабелла задумчиво глядела на него.

– И я подумала об этом. Если на время своего выздоровления вы будете вынуждены ограничиваться короткими переездами, вам будет гораздо удобнее путешествовать в карете с хорошими рессорами.

Роджер вдруг понял, что у нее на уме. Если он, как намеревался, выберет дорогу через Альпы, их пути разойдутся в Мулене, на расстоянии всего лишь одного дневного переезда к югу. Она же хотела, чтобы он изменил маршрут и оставался при ней до самого Марселя. В следующую секунду она открыто высказала свою мысль:

– Даже когда хирург разрешит вам ехать дальше, вам еще несколько дней нужно будет тщательно перевязывать раны. Один, по дороге в Италию вы будете зависеть от неумелых и неаккуратных гостиничных слуг; а если поедете в моей карете, мы сможем как следует ухаживать за вами.

Роджер мгновенно взвесил ситуацию. С его увечьем, пожалуй, разница во времени будет небольшая, поедет ли он во Флоренцию сушей или морем. Что же касалось второго варианта… Роджер теперь почти не сомневался, что Изабелла д’Аранда полюбила его с их первой встречи в лесу Фонтенбло. Он не был влюблен, но хорошо знал, что могут сделать располагающие обстоятельства с таким мужчиной, как он, – легко увлекающимся хорошенькими женщинами. Его сердце было не из того материала, чтобы долго сопротивляться соблазну совместного пребывания с нею целыми днями в тесном пространстве кареты. Он знал, что ее тонкое очарование будет все больше интриговать его, пока в один прекрасный день он не поддастся искушению начать ухаживать за нею. А отсюда всего один шаг до того, чтобы самому в нее влюбиться.

Такой оборот дела может привести только к горестному прощанию в Марселе, за которым последуют, может быть, многие месяцы безнадежного томления. Будет более великодушно по отношению к ней, если они расстанутся сейчас, пока ее чувства к нему, не имея достаточной пищи, заглохнут сами по себе. К тому же осторожность, унаследованная от матери-шотландки, подсказывала ему, что таким образом он и себя спасет от ситуации, о которой позднее может горько пожалеть.

– Благодарю вас от всего сердца за заботу, сеньорита, – сказал он после мгновенного колебания. – Но боюсь, я вынужден отклонить ваше приглашение. Действительно, когда я снова отправлюсь в путь, первые несколько дней придется продвигаться с осторожностью, но потом я смогу постепенно увеличить перегоны.

Она сдвинула темные брови.

– Но вы говорили сами, что важнее всего сохранность письма ее величества, а скорость имеет второстепенное значение.

– Да, действительно. Что же из этого?

– Вы, кажется, забыли, что более не можете защищать себя, и, вероятно, это состояние продлится некоторое время.

– Это так, но теперь, вдали от Парижа, чего мне опасаться?

Карие глаза Изабеллы широко раскрылись.

– Сударь, вы, конечно, понимаете, что де Рубек, видевший, как вы пришли ко мне на помощь, вероятно, думает…

– Де Рубек! – воскликнул Роджер, приподнявшись на постели, но тут же снова откинувшись на подушки из-за внезапной острой боли в руке и ноге. – Вы хотите сказать, он был среди людей, напавших на вашу карету?

– Ну конечно. Он был одним из тех двоих, что тащили из кареты сеньору Пуэблар. Я узнала его, несмотря на маску. Больше того, он скрылся невредимым, это в круп его лошади попал Педро.

– Я-то считал их простыми разбойниками, грабителями. Но зачем, во имя неба, де Рубеку нападать на вас?

Она пожала плечами:

– Враги королевы знали о письме. Они знали также, что я ее друг и отправляюсь в Неаполь, откуда письмо было бы легко отправить с надежным человеком во Флоренцию. Что могло быть более естественного, чем если бы она доверила его мне?

– Удивительно, что она на самом деле не прибегла к такой возможности.

– Мы говорили об этом, но решили, что это слишком очевидно и потому опасно. Собственно говоря, по моему предложению мы решили использовать мой отъезд как прикрытие вашего. Ее величество дала мне в сопровождение половину гусарского полка господина Эстергази, открыто показывая, что я везу нечто особо важное. Они не могли проводить меня дальше Пуйи, но их присутствие оберегало меня от нападения первые четыря дня пути. Мы надеялись, что к этому времени враг оставит надежду завладеть письмом, а пока его внимание сосредоточено на мне, вы окажетесь вне опасности, на расстоянии ста или больше миль к югу.

– Великолепная военная хитрость, – согласился Роджер. – Но меня очень беспокоит…

– Да, но из нее ничего не вышло, потому что де Рубек последовал за мной дальше, чем мы ожидали, а потом и вы появились на сцене, – перебила она. – Хотя вы и не узнали его, он наверняка узнал вас.

– Пусть так; насколько мне известно, у него нет никаких причин подозревать, что я везу письмо. Он, видимо, убежден в обратном, иначе напал бы на меня, а не на вашу карету.

Изабелла возразила с нетерпеливым жестом:

– Но неужели вы не видите, что вчерашняя стычка все изменила? Де Рубек невредим и наверняка шпионит за нами. Если он увидит, что вы расстались со мной и после Мулена повернули на восток, прямой дорогой в Италию, он обязательно подумает, что я, боясь с его стороны нового нападения, передала послание вам и что вы согласились ради меня отвезти письмо во Флоренцию.

– Конечно, это возможно, – согласился Роджер, уже понимая, несмотря на свое полусогласие, что эту возможность нельзя не принимать в расчет. Весьма вероятно, что ход мыслей де Рубека будет именно таков, а если он служит герцогу Орлеанскому, то денег у него должно быть предостаточно, так что, хотя нанятые им бандиты ранены и рассеялись кто куда, он сможет нанять новых головорезов в любой захудалой таверне в Невере.

Склонившись к Роджеру, Изабелла продолжала настаивать на своем:

– После Невера я найму двух вооруженных охранников, которые будут сопровождать нас на каждом перегоне, так что вместе с троими моими людьми они составят достаточный отряд, чтобы отпугнуть возможных противников. А если вы отправитесь один в почтовой карете и на вас нападут, вы сделаете два выстрела из своих пистолетов, и что дальше? Сударь, умоляю вас, прислушайтесь к голосу разума. Важнее всего – благополучно доставить письмо ее величества, и вы не можете отрицать, что риска будет меньше, если вы примете мою защиту.

Роджер сделал все, что мог, пытаясь избежать ситуации, исхода которой страшился. Но теперь его загнали в угол, так что ему оставалось только сдаться. Он любезно ответил:

– Ваш последний довод, сеньорита, безусловно, перевешивает все прочие соображения. Поэтому я с радостью воспользуюсь вашим гостеприимством и отдаю себя под вашу защиту до самого Марселя.

Изабелла чуть ли не вслух вздохнула с облегчением, но, спохватившись, попыталась скрыть удовлетворение от того, что настояла на своем, и принялась рассуждать, когда они смогут продолжить свое путешествие.

Теперь, чувствуя, что жребий брошен и он, по-видимому, обречен провести по крайней мере две недели в ее обществе, Роджер полагал, что не имеет большого значения, отправятся ли они на два-три дня раньше или позже; но, раз уж они вынуждены будут продвигаться медленно, долг перед королевой повелевал двинуться в путь как можно скорее, поэтому он сказал:

– Если бы я все еще намеревался ехать один на почтовых, несомненно, врач заставил бы меня задержаться здесь еще на несколько дней; но, так как моя лихорадка утихла и я смогу ехать с удобством в карете на рессорах и в обществе двух отличных сиделок, не вижу оснований, почему бы ему не разрешить нам выехать завтра же.

Она кивнула:

– А почему бы и нет? Таким образом вы выиграете несколько дней, и это, я уверена, успокоит угрызения совести. Но мы уже довольно долго беседуем, как бы не вернулась ваша лихорадка. Когда сеньора Пуэблар и слуги вернутся из церкви, я пошлю кого-нибудь пригласить врача навестить вас сегодня вечером и договорюсь об увеличении нашего эскорта. А вы пока постарайтесь заснуть – сон всегда полезен.

Роджер хорошо выспался ночью, и теперь ему совсем не хотелось спать, но он притворился, будто последовал ее совету, а сам потихоньку наблюдал за ней сквозь опущенные ресницы.

Поднявшись с места, она достала из чемодана книгу и, снова устроившись на подушках рядом с ним, принялась читать. Он отметил, что книга была на греческом, и это его удивило по двум причинам: во-первых, в те времена дамам редко давали классическое образование, а во-вторых, было воскресенье и можно было скорее ожидать, что она станет читать книги религиозного содержания. Тут ему пришло в голову, что это, возможно, Священное Писание на греческом, но, сам прекрасно зная древние языки, он убедился, бросив еще несколько взглядов исподтишка, что у нее сборник стихотворений Сафо.

Эта новая подробность заставила Роджера пересмотреть свое прежнее мнение о сеньорите д’Аранда. Он уже знал, что она умна, откровенна и умеет сильно чувствовать, но ее интерес к Сафо показывал, что она отнюдь не ханжа. У него закралась мысль, что, как бы больно ни мог он обжечься, играя с этим незнакомым огнем, игра может оказаться гораздо более увлекательной, чем он предполагал вначале; и с этими в высшей степени утешительными соображениями он незаметно уснул.

Вероятно, юношеская способность спать практически неограниченное время за отсутствием других занятий помогала ему быстро восстанавливать силы после любого ранения или значительного напряжения. Врач, придя вечером, объявил, что больной на пути к выздоровлению и что, если подложить ему под ногу подушку, он вполне может проделать на следующий день двадцать миль в комфортабельной карете.

В соответствии с этим на следующее утро в девять они не спеша тронулись в путь. Изабелла настояла на том, чтобы Роджер занял то же место в углу кареты, у левого окошка, куда его усадили, раненного, при возвращении с поля битвы; сама она, как тогда, сидела рядом с ним, по другую ее руку находился Кетцаль, а справа от мальчика, в дальнем углу, – сеньора Пуэблар. Для Марии расчистили место на переднем сиденье, напротив сеньоры, а багаж Роджера погрузили вместе с остальными вещами. Кроме Педро и Мануэля с мушкетами на запятках и на козлах и Эрнандо, вооруженного верхового Изабеллы, их сопровождали по обе стороны кареты двое крепких на вид молодцов с пистолетами и саблями. Когда Невер, романтически возвышающийся на холме над местом слияния Луары и Алье, остался позади, они не сомневались, что даже де Рубеку будет нелегко собрать достаточное количество верховых бандитов, чтобы надеяться успешно атаковать их.

Было четвертое мая, роковой день – день, когда Генеральные штаты, если не случится какой-нибудь новой отсрочки, должны были собраться на свое первое историческое заседание в Версале; но Изабелла д’Аранда и ее спутники не задумывались об этом, зная, что даже со срочными курьерами новости о происшедшем догонят их лишь через несколько дней.

Погода стояла прекрасная, вокруг них расстилались обработанные поля, потому что они теперь приближались к Бурбоннэ, где расположены чуть ли не лучшие пахотные земли Франции. Роджер не был знатоком сельского хозяйства, но, как и каждый англичанин своего времени, он достаточно разбирался в фермерском деле, чтобы понять, что здешняя плодородная почва не дает и половины тех урожаев, какие получают в его родном Хемпшире, и причину не нужно было далеко искать.

Даже беднейшие французские дворяне полагали ниже своего достоинства самим вести хозяйство в собственных владениях. Вместо этого они отдавали свои земли маленькими наделами в аренду невежественным крестьянам по порочной испольной системе, когда арендатор должен был отдавать землевладельцу половину полученной продукции в виде арендной платы; поэтому экономичное землепользование было невозможно, а о таких современных идеях, как севооборот, никто и не слыхивал. В Англии же все крупные землевладельцы поколениями проявляли живейший интерес к любым новым достижениям сельскохозяйственной мысли, и сам король Георг гордился тем, что выращивал самую крупную репу в королевстве.

Впрочем, в первые полчаса путешествия Роджеру было недосуг любоваться окрестностями – ведь Изабелла еще не слышала полного отчета о его сражении с людьми де Рубека, и по мере того, как он рассказывал ей об этом, она переводила его рассказ на испанский для сеньоры Пуэблар и маленького Кетцаля.

Когда он закончил, она впервые упомянула о том, что они вообще не должны были находиться на дороге в такое позднее время, если бы днем у одной из лошадей не сломалась подкова. Из-за этого им несколько миль пришлось проехать шагом, а добравшись до придорожной деревушки, они задержались там почти на час, пока кузнеца вызвали с поля, чтобы заново подковать лошадь. Она винила себя за то, что отправила Эрнандо вперед заказывать комнаты в Невере, но они делали так каждый раз с самого отъезда из Фонтенбло, и ей не пришло в голову изменить привычный порядок в это утро после того, как сопровождавшие их гусары повернули назад.

В целом они могли считать, что им посчастливилось легко отделаться. Но все согласились, что теперь, когда у них такой эскорт, де Рубек, вполне вероятно, откажется от дальнейших попыток, вернется в Париж и доложит, что задача оказалась ему не по силам.

Вскоре после полудня они прибыли в маленький городок под названием Сен-Пьер, где собирались заночевать. Единственный постоялый двор в городишке был, как водится, весьма убог, в нем не было ни общей комнаты, ни стекол в окнах; но подобные неудобства неизбежны, когда следуешь малыми перегонами, так что путешественники бывают вынуждены есть в спальне. Роджер знал по опыту, что в таких заведениях одиноким путникам частенько приходится делить комнату с одним или несколькими незнакомцами, хозяин гостиницы обыкновенно выполняет и обязанности повара, а горничные почти неизменно грубы, безобразны и неряшливы. Тут не бывает сада, где можно было бы посидеть на открытом воздухе, кровати кишат клопами, а вся прочая мебель самого плохого качества или вообще отсутствует. Эти таверны превосходили английские постоялые дворы только в одном: кормили здесь если и не более обильно, но намного разнообразнее.

Впрочем, люди с положением, путешествуя по Франции, всячески старались свести к минимуму дорожные неудобства и везли с собой собственные постели, занавеси на окна и даже складную мебель, словно в военном походе. Изабелла не была исключением из правил. Через полчаса в лучших комнатах гостиницы навели некоторый уют, и Роджер лег на походную постель отдохнуть с дороги. Он был еще слаб из-за потери крови и большую часть дня провел в полудреме, а Изабелла коротала время за игрой в шахматы со своей дуэньей.

На следующий день они двинулись дальше, в Мулен, оказавшийся на удивление бедным и дурно застроенным городом для столицы богатой провинции Бурбоннэ, где размещался королевский интендант. Таверна «Прекрасный образ», где они остановились на ночь, была чуть просторнее того свинарника, где они ночевали накануне, но едва ли намного чище, и, послав за листками новостей, Роджер с удивлением узнал, что их нигде невозможно достать, даже в кафе. Как и повсюду во Франции, в городе кипели оживленные политические дискуссии, но основывались они на самых диких слухах при полном отсутствии настоящих новостей.

Шестого числа их путь снова лежал по приятной местности, на немного более длинном тридцатимильном перегоне до Сен-Пуркена. Добравшись туда, они застали в городке сильнейшее волнение. Как выяснилось, только что здесь был арестован иностранец, заподозренный в самых гнусных замыслах. Расспросив подробнее, они узнали, что то был немец, застигнутый на месте преступления, когда он измерял шагами какие-то поля поблизости от города, занося результаты своих измерений в записную книжечку. Позже, когда проверили его бумаги, оказалось, что это был абсолютно честный господин, имевший большие поместья в Померании. Проезжая через Бурбоннэ, он был поражен плодородными здешними почвами по сравнению со своими собственными, наполовину бесплодными землями, и начал подумывать о покупке земли в этих местах. Но местным властям потребовалось несколько часов, чтобы убедить разъяренных, невежественных крестьян, что он не агент королевы, присланный измерить их землю с целью удвоить взимаемые с них налоги.

Вечером, когда Роджер и Изабелла обсуждали эту историю, он спросил ее:

– Почему такое количество людей, которые никогда даже не видели Мадам Марию Антуанетту, верят, что она способна на самые низкие и безнравственные поступки, и считают, что она заслуживает всеобщей ненависти?

Изабелла печально покачала головой:

– Это – трагедия. Когда она впервые приехала во Францию, то своей красотой и грацией в одно мгновение завоевала обожание тех самых людей, которые теперь проклинают ее. Но с тех пор она стала жертвой многочисленных несчастных обстоятельств, над которыми не властна.

– Расскажите об этом, прошу вас. – Роджер был весь внимание. – Мне известна большая часть ее истории, но, поскольку до самого последнего времени она не принимала никакого участия в политике, постепенное падение ее популярности представляется мне совершенно необъяснимым, и эта загадка не дает мне покоя.

Поудобнее устроившись на подушках, Изабелла отвечала:

– Неудачи преследовали ее с той самой минуты, как она прибыла в Версаль в качестве дофины. Она была тогда четырнадцатилетней девочкой, без всякого опыта интриги, и вдруг против своей воли оказалась во главе кружка, добивавшегося смещения мадам Дюбарри. Ее мать, императрица-королева Мария Терезия, советовала ей угождать могущественной любовнице свекра, но все ее инстинкты возмущались при мысли о дружбе с этой жадной куртизанкой из сточной канавы.

Вместо этого она со всей непосредственностью выказывала свою симпатию к врагу Дюбарри, герцогу де Шуазелю, который, будучи премьер-министром, вел переговоры о заключении франко-австрийского союза и ее собственного брака. Он и его друзья были воплощением всего лучшего во Франции, но уже много лет они вели безнадежную войну против корыстных распутниц, которыми окружил себя скучающий, развратный старый король, и вскоре после появления на сцене Мадам Марии Антуанетты борьба закончилась победой Дюбарри. Де Шуазель был отправлен в изгнание, и вместо него первым министром был назначен протеже Дюбарри – бесчестный герцог д’Эгийон. К несчастью, маленькая дофина уже успела слишком ясно показать, кому отдано ее предпочтение, чтобы это могли ей простить. Она совершила непоправимую ошибку, встав на сторону проигравших. Ее невозможно было изгнать вместе с Шуазелем и остальными, но она осталась почти в полной изоляции. Через несколько месяцев после ее приезда во Францию все важные места при дворе были заняты людьми, которые отлично знали, что не находились бы на этих местах, будь ее воля, и которых она принимала только потому, что была обязана это делать.

Роджер кивнул:

– Начало, конечно, у нее было самое неблагоприятное.

– Больше того, оно наложило отпечаток на все ее царствование. Четыре года спустя, взойдя на трон, она и ее супруг вычистили авгиевы конюшни. Но не только Дюбарри пришлось собирать вещи. Значительная часть французского дворянства из жадности продала себя, стремясь ухватить долю милостей и богатств, которые Дюбарри раздавала с такой легкостью. При новом царствовании они тоже оказались удалены от двора и лишились надежд на дальнейшую карьеру. Вследствие этого десятки могущественных семейств затаили злобу против королевы.

– Но почему против королевы, а не против короля?

– Потому что король, по их мнению, погружен в вечную спячку и не стал бы беспокоить себя, отнимая у них синекуры, если бы королева не подталкивала его к этому; ведь именно она, а не он, с самого начала поддерживала де Шуазеля в его борьбе с ними.

Изабелла отогнула мизинчик:

– Вот, вы видите, одна группа неумолимых врагов, которые пятнадцать лет не упускали случая очернить и оболгать несчастную Мадам Марию Антуанетту. Кроме того, ей с самого начала пришлось бороться со злобной враждебностью королевских теток, трех стареющих незамужних сестер Людовика Пятнадцатого. Мадам Аделаида руководила этими глупыми старыми сплетницами. Она ненавидела Австрийский союз, к тому же ее раздражало, что теперь не ей, а прелестной юной принцессе принадлежит первое место в придворных церемониях. Она подзуживала двух других сестер, и все вместе они распускали злобные сплетни о своей неосторожной племяннице.

Затем, – продолжала Изабелла, отгибая следующий пальчик, – были еще два брата ее мужа, граф Провансский и граф д’Артуа; оба они были значительно умнее его и пользовались большим влиянием при дворе. Месье де Прованс претендовал на некоторую ученость, но он был педант, человек узких взглядов и с самым ядовитым языком при дворе. Он с детских лет презирал и ненавидел старшего брата, не одаренного никакими особыми талантами, иногда даже не мог скрыть, как его бесит, что неуклюжий, простоватый Людовик загораживает ему дорогу к трону. Для натуры, столь отравленной желчью и завистью, появление у дофина прелестной молодой жены могло вызвать только новый приступ желчности, и месье де Прованс не упускал ни единой возможности запятнать Мадам Марию Антуанетту лживыми измышлениями.

– По крайней мере, месье д’Артуа стал ей другом, – заметил Роджер.

– Может быть, по-своему. – Изабелла пожала плечами. – Но и он, хотя и ненамеренно, нанес вред ее репутации. Он, конечно, совсем не похож на своего старшего брата – в то время как месье де Прованс толст и флегматичен, этот строен и элегантен, к тому же он остроумен и обаятелен. Но человек он неглубокий и с ранней юности погряз в пороках. Королева подружилась с ним единственно от одиночества и тоски по хоть какому-то развлечению, естественному для такой молоденькой девушки. Она думала, что со своим деверем может бывать на званых вечерах, от посещения которых упрямо уклонялся ее муж, и при этом не дать повода для сплетен. Но она ошибалась. Говорят, нельзя тронуть деготь, не замарав пальцев; так вышло и в этом случае. Ее враги воспользовались скверной репутацией месье д’Артуа и стали утверждать, что, раз она проводит столько времени в его обществе, значит, оба они одним миром мазаны.

Изабелла подняла четыре пальца:

– Вы видите, сколько уже набежало, а мы не дошли еще до конца королевского семейства. Неудачи преследовали королеву и в отношениях с невестками. Как вы, возможно, знаете, и месье де Прованс, и месье д’Артуа женились на дочерях короля Виктора Амедея Сардинского, а принцессы Савойского дома никогда не могли похвастать своей внешностью. Можно было бы простить этим двум бледным прыщавым созданиям некоторую зависть к прекрасной златокудрой дофине, но на беду их уродство сочетается с узостью интересов и злобностью характера. Они с самого начала возненавидели ее и всеми силами помогали королевским теткам сочинять о ней злонамеренные басни. Обе они родили детей на несколько лет раньше, чем Мадам Мария Антуанетта дождалась такой благодати, и обе пользовались каждым удобным случаем, чтобы исподтишка насмехаться над ее бездетностью. Затем, когда она, наконец, произвела на свет наследника, их ярость не знала границ. А с рождением второго сына королевы их злоба еще усилилась, если только это возможно, поскольку с рождением каждого нового ребенка их собственные дети отодвигались все дальше по линии наследования.

Роджер угрюмо усмехнулся:

– У вас уже пальцев на руке не хватает.

– Но я еще далеко не закончила. Была еще история с бриллиантовым ожерельем, которая известна всему свету. Я лично верю, что кардинал де Роган стал невинной жертвой банды проходимцев. Но как бы то ни было, его осуждение королем, а затем изгнание нанесли чете суверенов не меньший ущерб, чем потеря какой-нибудь провинции. Де Роганы, князь Субиз, Гизы и Лотарингский дом, все они – одна семья, к тому же самая могущественная во Франции. И все они дружно возлагают на королеву вину за немилость, постигшую их родича, и до сих пор не могут простить ей этого.

– Все из-за того, что король, проявив невероятную глупость, настоял на публичном расследовании этого дела.

– Возможно, но общественность и поныне убеждена в ее виновности и утверждает, что она пожертвовала де Роганом, чтобы спасти себя. К тому же де Роган далеко не единственный из тех, кто хотел бы добиться ее взаимности, если бы она позволила, и кто стал ее врагом из-за того, что был отвергнут. Этот же секрет скрывается за гнусными изменническими замыслами его высочества герцога Орлеанского. Если бы он мог столкнуть с трона короля Людовика и сесть на его место, он одним махом утолил бы свое непомерное честолюбие и жажду мщения женщине, которая еще совсем молодой девушкой отвергла его авансы.

Изабелла уже прекратила подсчеты, но, помолчав минутку, добавила:

– Еще одно из несчастий: в нынешней кризисной ситуации во Франции первым министром короля оказался человек, который ей несимпатичен и которому она не может доверять. И она, и король – добрые католики, а интересы Церкви и государства во Франции так долго составляли единое целое, что их чувства, естественно, оскорбляет, что они вынуждены полагаться в руководстве страной на протестанта.

К тому же кругозор господина Неккера все еще не выходит за рамки бухгалтерии. Они охотно помогают ему в экономике, но есть и другие, не менее важные проблемы, о которых он иногда отзывается столь туманно, что можно подумать, будто они говорят с ним на языке, которого он не понимает. В ответ он начинает подозревать, что они, и в особенности королева, хотят обмануть его или выставить дураком, и он, разъяренный и сбитый с толку, отправляется в салон своей дочери. А там остроумная мадам де Сталь отпускает едкие шуточки насчет ее величества, и так еще одно место, где она могла бы найти поддержку, превращается в рассадник клеветы и мятежа.

Роджер вздохнул:

– Сеньорита, вы сказали больше чем достаточно. Теперь я вижу, что почти с самого детства Мадам имя ее врагам – легион, так что едва ли следует удивляться, что в нынешние смутные времена им удалось настроить против нее всю страну.

Во время этого разговора Изабелла и Роджер в последний раз формально обращались друг к другу «сударь» и «сеньорита». В тот первый день в Невере, который они провели вместе, она спросила, как его полное имя, и, когда он ответил, два или три раза повторила имя Роджер как Роже – так его обычно произносили иностранцы – и заметила, что оно приятно звучит; но только на следующее утро после разговора о королеве она снова произнесла это имя.

Они едва миновали последние дома Сен-Пуркена, направляясь в Клермон, как вдруг часть багажа, наваленного на переднее сиденье кареты, начала съезжать, угрожая обрушиться на раненую ногу Роджера. С криком: «Скорее, Роже! Скорее! Берегите ногу!» – Изабелла вскочила с места, вытянув руки, и кое-как остановила обвал.

Полчаса спустя они достали дорожные шахматы, которые иногда помогали скоротать несколько часов путешествия, и Роджер, расставив фигуры, негромко спросил:

– Какими вы предпочитаете играть сегодня, Изабелла? Белыми или черными?

– Благодарю вас, Роже. Мне это безразлично. Белые ближе ко мне, я буду играть ими, – ответила она спокойным тоном, но немедленно опустила глаза и густо покраснела.

В тот век формальностей только сельские жители сохранили непосредственность в обращении, да и они не так-то легко раздавали ласкательные прозвища. В высших кругах только близкие родственники или старые друзья обращались друг к другу по имени, так что первое обращение по имени между молодым человеком и девушкой знаменовало важную веху в их отношениях, сравнимую только с первым поцелуем.

В течение следующего часа их мысли были настолько заняты этим знаменательным шагом, что они не могли уделять игре даже обычного внимания и почти не замечали чарующую долину Риома, через которую проезжали.

Уже пять дней и ночей они постоянно находились в обществе друг друга. Более ста часов Изабелла не исчезала из поля зрения Роджера, разве только когда спала, когда переодевалась за ширмой да в тех случаях, когда дамы и Кетцаль выходили из кареты, чтобы облегчить лошадям особенно крутой подъем. За это время каждая черточка, каждое выражение ее лица запечатлелись в его памяти, и он изучил ее лучше, чем за несколько недель обычного знакомства.

Поскольку никто в компании, кроме них самих, не говорил по-французски, они могли совершенно свободно беседовать на всевозможные темы, и по мере того, как ему открывался ход ее мыслей, Роджер все больше восхищался широтой ее взглядов, ее прямотой и умом. Он уже забыл, что вначале счел ее не совсем красивой; теперь он находил какое-то неземное очарование в ее узком лице и необъяснимую привлекательность в ее чуть-чуть неровных зубках, он, кажется, мог бы целую вечность слушать ее нежный, мелодичный голос с прелестным испанским акцентом.

Но Роджер ни на миг не упускал из виду, какими трудностями и горестями грозил им возможный роман, понимая при этом, что даже легкий флирт мог оказаться для него началом скользкой дороги, по которой он прямиком отправится в омут страсти. Поэтому он следил за собой, как ястреб, и как только беседа начинала проявлять признаки сентиментальности, он незаметно направлял ее в другое русло.

После утреннего эпизода он горько упрекал себя за необдуманный порыв, заставивший его назвать ее по имени только потому, что она сама нечаянно обратилась к нему так в минуту сильного волнения. Не говоря уже о возможных печальных последствиях романа с нею для него самого, он все больше склонялся к мысли, что с его стороны было бы дурно пробудить в ней страсть.

Он любил многих женщин, одну из них отчаянно, но даже тогда он сравнительно быстро справился с этим; Изабелла же была не из тех женщин, которые, полюбив одного мужчину, могут потом скоро найти утешение в объятиях другого. Роджер не был моралистом, но врожденная порядочность не позволяла ему забывать, что, если она не может скрыть, насколько ее влечет к нему, значит, его долг – защитить ее от нее самой. Пока что он обращался к ней с той вежливостью, с какой полагается обращаться к женщине, но и с той дружелюбной открытостью, какую мог бы проявить по отношению к мужчине, зная, что, дабы удержать от взрыва пороховую бочку, созданную обстоятельствами, подталкивавшими их друг к другу, он обязан еще более неуклонно придерживаться этой манеры, хотя они уже перешли на обращение по имени, и с этим теперь ничего не поделаешь.

В полдень они оказались на равнине, плоской, как поверхность озера, окруженной с обеих сторон неровными горными грядами, видневшимися вдали. Вскоре после полудня они приблизились к городам-близнецам Феррану и Клермону, живописно расположившимся на холмах вулканического происхождения. Правда, второй при ближайшем рассмотрении оказался, несмотря на живописное месторасположение, всего лишь вонючим городишком с узкими улочками и грязными лачугами, сложенными из кусков лавы, и они с радостью покинули его на следующее утро, направляясь в Иссуар.

Теперь они двигались по очаровательной местности, где со всех сторон виднелись конусообразные горы, некоторые из них венчали деревушки, другие – древние римские крепости; но из-за крутизны склонов пассажирам кареты часто приходилось вылезать и идти пешком. Сеньора Пуэблар всегда выходила вместе с другими, так как, несмотря на полноту, она была крепкого сложения и, по-видимому, радовалась случаю размять ноги; таким образом, Роджеру часто приходилось надолго оставаться в одиночестве.

Шесть дней полного покоя вместе с обильной едой и хорошим вином восстановили его силы, и он был бы рад пройтись вместе с остальными, но тяжелый гипс на ноге не позволял ему этого. Впрочем, он нашел способ с пользой проводить время. Несколькими днями раньше Изабелла отыскала для него в своем багаже французско-испанский словарь, с помощью которого принялась обучать Роджера своему языку. Она давала ему уроки продолжительностью около часа по вечерам, пока приготовляли ужин, и днем при случае повторяла с ним пройденные фразы, оставаясь же один, он увеличивал свой словарный запас, выписывая слова из словаря.

Из-за холмистого рельефа местности они в тот день преодолели только семнадцать миль, но устали намного больше обыкновенного к моменту, когда въехали в небольшой городок Иссуар. Здесь они узнали, что заседание Генеральных штатов действительно состоялось. Новость прибыла с марсельской почтой, проезжавшей через городок рано утром. Говорили, что господин Неккер произнес длинную речь, которая никому не пришлась по вкусу, что третье сословие выражало недовольство, утверждая, что остальные два сословия обращаются с ним как с бедным родственником, но все же заседание прошло без происшествий; других подробностей не было.

На следующий день отряд Изабеллы так же медленно пробирался среди странных вулканических гор Оверни. И лошадям, и путешественникам приходилось тяжело, поэтому они решили сделать еще один короткий перегон всего лишь в восемнадцать миль до Бриуда, и еще до полудня успели порадоваться, что не стали строить более честолюбивых планов. Было уже девятое мая, и с каждым днем пути на юг становилось все жарче и жарче; после десяти утра даже испанцы начинали чувствовать жару, а Роджеру было нестерпимо душно в тесной карете.

В деревне Ланды они пересекли реку, через которую была перекинута широкая арка моста, и через несколько сотен ярдов дорога снова круто пошла вверх, так что кучер еще раз остановил карету, чтобы пассажиры могли пойти пешком. Сеньора, Кетцаль и Мария сошли на дорогу, а Изабелла уже готова была последовать за ними, но вдруг споткнулась и чуть не упала.

Роджер, протянув руку, подхватил ее, стараясь удержать, но она, не успев восстановить равновесия, качнулась к нему и на какое-то мгновение тесно прижалась, полулежа у него на коленях.

Ахнув, она снова вскочила на ноги, засмеялась, чтобы скрыть смущение, и выпрыгнула из кареты, но, прежде чем отпустить ее руку, Роджер почувствовал, как сильно она дрожит.

Через час карета остановилась перед очередным холмом, и снова сеньора, Кетцаль и Мария вышли, но Изабелла на сей раз не последовала за ними. Она сказала дуэнье:

– Мне немного нехорошо, в этот раз я не пойду пешком.

Все выразили ей сочувствие, дверца захлопнулась, карета тронулась, и остальные постепенно отстали.

Она говорила по-испански, но Роджер теперь знал несколько слов на этом языке. Он спросил:

– Если я правильно понял, вы дурно себя чувствуете?

Они по-прежнему сидели рядом. Она обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Их лица разделяли всего лишь несколько дюймов. С расширенными от волнения зрачками она прошептала:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Cм. роман «Тень виселицы», в котором описаны похождения мистера Брука с ноября 1787 года до начала настоящей хроники (апрель 1789 года). (Примеч. авт.)

Вернуться

2

Последний удар, буквально: удар милосердия (фр.). (Здесь и далее примеч. перев.)

Вернуться

3

Друпи (Droopy) – сутулый (англ.).

Вернуться

11

Cм. роман «Шпион по призванию», в котором описаны похождения мистера Брука с июля 1783-го по ноябрь 1787 года. (Примеч. авт.)

Вернуться