Наталья Лакота
Кондитерша с морковкиных выселок-2

Глава 1

– Как там было? – спросила меня Ветрувия, когда утром я появилась на террасе, уже привычно и на ходу завязывая тюрбан потуже.

– Где было? – спросила я машинально, думая о том, что произошло на самом деле с настоящей Апо и её мужем, и каким образом из всего этого выпутаться мне.

– В кустах! С красавчиком! – подсказала мне подруга и хихикнула, выставляя на стол хлеб, варёные яйца и нарезанную зелень, политую оливковым маслом.

– Всё нормаль… хорошо, – ответила я, изобразив улыбку. – Мне понравилось.

– А ему? – живо спросила Ветрувия.

– Не знаю, – тут я не смогла соврать и покачала головой.

– Как – не знаешь? А что он сказал-то после всего?

– Пожелал спокойной ночи. И… и ушёл…

Некоторое время Ветрувия молча обдумывала мои слова, а потом авторитетно заявила:

– Ничего, придёт обратно. Все они строят из себя, а потом приходят.

– Наверное, – согласилась я. – Давай есть. Сегодня много работы. У нас куча заказов, не будем заставлять клиентов ждать.

Мы поели, прихватили корзины и вышли на ежедневный сбор урожая, пока солнце не начало нещадно палить.

Но работалось мне в этот день из рук вон плохо. И все мысли были не о варенье, а том, в какую скверную историю я вляпалась, пусть и не по своей воле. Но если Марино ничего не расскажет, то… то может, никто и не узнает, что какая-то девица, похожая на Аполлинарию, покупала мышьяк… А ведь всё получается так просто – настоящая Апо отравила мужа, а потом утопилась, потому что совесть замучила. Но постойте, кто же тогда пытался убить меня, приняв за Апо?

Может, брат понял, кто убил Джианне и решил отомстить? А потом струхнул со мной связываться?..

Главное, чтобы меня оставили в покое все эти доминиканцы, аудиторы и… адвокаты. Да, с услугами Марино Марини придётся, видимо, распрощаться. Вряд ли теперь он захочет со мной связываться, даже если поверит.

Правильно ли я сделала, что рассказала ему правду?

Повздыхав, я решила, что поступила верно. Поверит или нет – его дело. Главное, что я ни в чем не виновата, и когда призналась, тоже сняла камень с души. Как говорится: делай, что должен, и будь что будет.

А мне надо было варить варенье.

За эти дни на виллу «Мармэллата» не нагрянули ни миланские солдаты по приказу герцога, ни монахи святой инквизиции, ни даже просто соседи, вооруженные палками и камнями, и я постепенно успокоилась.

Через три дня была готова новая партия для отправки в «Чучолино» и синьору Занхе, и мы с Ветрувией поехали в Сан-Годенцо.

Признаться, я побаивалась, что теперь всё изменится, но город встретил нас так же, как раньше – шумно, ярко, распевая на каждом углу песенки про варенье и морковки. Ветрувия была в прекрасном настроении, постепенно успокоилась и я.

Марино Марини зря никогда ничего не делает и не говорит. Это уже я поняла на собственном опыте. И если он на прощение назвал меня «синьора Фиоре», значит, дал понять, что выдавать меня не намерен. А миланский аудитор, может, не такой умный, как Марино. Да и мало ли похожих на Апо женщин? Вот, меня с ней перепутали.

Прежде всего мы оставили часть горшков с вареньем в лавке у Занхи, получив расписку от управляющего, а потом поехали в «Чучолино», чтобы заодно и пообедать.

Переехав через мост, мы оказались возле площади, подъехали к остерии, и Ветрувия первая увидела новую вывеску и захохотала, уронив вожжи.

– Ну вы посмотрите, – всплеснула я руками, когда разглядела новое название остерии мастера Зино. – Учится маркетингу прямо на глазах. На лету вишенки ловит!

Над питейным заведением теперь красовалась новая резная вывеска, на которой большими буквами было написано:

«Чучолино э Дольчецца».

В переводе на русский это означало что-то вроде «Пьянчужка и Сладенькая цыпочка».

Обычно остерия была пустой в предполуденное время, поэтому я позволила себе похулиганить. Зашла и прямо с порога крикнула, уперев руки в бока:

– Хозяин! Дольчецца приехала! Разгружай варенье!

Мастер Зино тут же выглянул из кухни и засиял, как начищенная серебряная монетка.

– Хорошо придумано, а? – похвалился он и позвал Пьетро, чтобы тот перетаскал товар из повозки.

– Смотрю, у вас деловая хватка появилась. Хорошая вывеска, – похвалила я хозяина, посмотрела в окно, откуда была видна адвокатская контора, и тут же позабыла про Марино Марини.

Потому что за столиком возле окна сидел миланский аудитор. Медовый кот со сложной фамилией. Перед ним стояли фирменные блюда мастера Зино, и в серебряных розетках – моё варенье трёх сортов. И ломтики сыра, само собой разумеется.

Аудитор смотрел на меня очень благожелательно, даже ласково. Как кот на мышь, которая попалась в мышеловку.

– Добрый день, синьора Фиоре, – первым поздоровался он. – Смотрю, вы в прекрасном настроении?

Глупо получилось.

Я сразу поняла, что глупо.

Безутешная вдова, которая орёт на всю остерию, что она – сладенькая цыпочка. И это в присутствии следователя, который знает, что беднягу Джианне отравили.

Да, Полина, большей глупости не совершишь, даже если постараешься.

И сейчас надо это как-то объяснить. И желательно не так, как Расгулин из десятого «в» объясняет свои выходки.

– Доброе утро, синьор, – ответила я чинно. – Да, настроение прекрасное. Варенье хорошо уварилось – вот и повод для счастья. Нам, маленьким людям, для счастья надо очень мало.

– Мне кажется, только мудрый человек довольствуется малым, – ответил миланский аудитор, аккуратно промокая платочком губы. – Это глупцу всего всегда мало.

Тут я предпочла промолчать. А то ещё обвинит меня в неуёмной жадности из-за торговли.

– Значит, своё заведение достопочтенный мастер Зино назвал в вашу честь? – уточнил синьор Медовый Кот, и я напряглась, почувствовав подвох.

– Думаю, это в честь моего варенья, – сказала я как можно небрежнее. – Отличный деловой подход. К пьянчужке и сладенькой штучке придёт больше народу, чем только к пьянчужке.

– Соглашусь с вами, – аудитор отодвинул стул, поднялся из-за стола и подошёл ко мне, разглядывая с необыкновенной благостью.

– Что вы на меня так смотрите? – спросила я, подумав, не надо ли намекнуть, что между мною и хозяином остерии лишь деловые отношения.

Нет, пожалуй, не надо. Оправдываться – это всегда подозрительно.

– Простите, если смутил, – повинился синьор Медовый Кот, но в глазах у него не было абсолютно никакого сожаления.

Как и у Расгулова из десятого «в».

– А вы смутились, я вижу? – спросил аудитор, участливо заглядывая мне в лицо.

– Нет, – ответила я сдержанно. – Просто удивлена. Как-то неожиданно – встретить вас здесь.

– Почему – неожиданно? – пожал он плечами. – Вы сами посоветовали мне это милое место. Расхваливали местную похлёбку и отбивные.

– Надеюсь, вам понравилось, – произнесла я, чувствуя всё большую неловкость.

– Повар готовит отменно, – охотно подхватил синьор Кот. – И отбивные – чудесны. Оказывается, их вымачивают в молодом виноградном вине, потом натирают специями и чесноком… Я даже попросил рецепт, чтобы мой повар приготовил то же самое, когда его светлость осчастливит мой дом визитом.

Вот так, значит. Намекнул, что он с герцогом Миланским на короткой ноге.

– А моё варенье вы не пробовали? – невинно поинтересовалась я. – Возможно, его светлости больше понравятся засахаренные фрукты, чем отбивная?

– Варенье тоже выше всех похвал, – так и просиял аудитор. – Теперь я понимаю, почему из-за него вся округа сходит с ума. Только и слышно – варенье от синьоры Фиоре… Великолепная морковка…

Больше всего я надеялась, что в этот момент не пошла красными пятнами. И ещё понадеялась, что господин Кот слышал только мой вариант морковной песенки, а никак не расширенный, с куплетцами про деревню, где морковка растёт лучше.

– Значит, ваша поездка не прошла даром, – сказала я, принудив себя улыбнуться. – Главное, чтобы его светлость остался доволен.

– Его светлость всегда был доволен моей работой. Надеюсь, оправдаю его ожидания и в этот раз, – любезно признался мне синьор аудитор.

Надо же. И у него есть надежды. С виду – человек как человек. Может, и обойдётся…

– Но, вообще-то, я ехал к вам, – вдруг сказал аудитор ещё любезнее. – Хотел расспросить, как проехать к вашей вилле, но тут вы сами явились. Так что это – знак судьбы, дорогая синьора.

Мастер Зино как раз выходил из кухни, но, услышав последние слова, благоразумно юркнул обратно. И я осталась один на один с котом, у которого бархатные лапки, а в лапках – острые царапки.

– И… что вам от меня нужно? – спросила я, стараясь выглядеть спокойно и услужливо, как и полагается честной вдове, которая от всей души хочет помочь правосудию найти убийцу мужа.

– Я был у вашего адвоката, – доверительно продолжал синьор Медовый Кот, – уже сообщил ему… Кстати, оказывается, у него скоро свадьба. У синьора Марини. Вы знали об этом?

– Конечно, знала. Он женится на самой красивой девушке нашего города, – сказала я, лихорадочно соображая, что такого решил сообщить мне аудитор, если сам притащился в Сан-Годенцо.

И зачем, собственно, наведывался к Марино, если хотел поговорить со мной. Адрес узнавал? Или собирал информацию? И что, интересно, Мариночка ему наговорил? Учитывая нашу последнюю встречу… в кустах…

– Синьорина Барбьерри считается самой красивой? – уточнил аудитор. – А я слышал, что самой красивой здесь считают вас.

– Вы мне льстите, – сказала я замогильным голосом.

Вот и приехали, ягодки мои сладкие. Не просто так он завёл разговор про свадьбу Козы. Поди, папочка с мамочкой уже нажаловались, что некая развратная вдова соблазняет некого невинного младенца.

– Ничуть не льщу, – заверил меня аудитор. – Только повторил то, что слышал. Я здесь совсем недавно, но уже понял, что вы тут – настоящая легенда.

– Надеюсь, вам это не мой адвокат разболтал? – попыталась я перевести разговор в шутку, а сама нервничала всё сильнее. – Если это он, придётся урезать ему жалование. За разглашение деловой тайны.

– Нет, с синьором Марини мы говорили о другом, – любезно ответил аудитор.

– И… о чём же? – я невольно облизнула пересохшие от волнения губы.

– Я сказал вашему адвокату, что тело вашего мужа будет выдано для похорон. Можете предать его земле завтра. Из-за состояния тела я распорядился, чтобы его отпели в церкви Локарно, так что вам придётся прибыть туда завтра. Вы же приедете на поминальную службу по вашему дорогому супругу?

Он смотрел на меня такими чистыми и честными глазами, с таким искренним сочувствием, но почему-то мне очень хотелось спрятаться от этого взгляда под стол.

– Конечно, приедем, – заверила я аудитора. – И я, и его дорогая матушка, и его брат, и его сёстры. Все мы придём, чтобы проводить дорогого Джианне в последний путь.

– Примите ещё раз мои соболезнования, – сказал аудитор. – Понимаю ваше горе и надеюсь, вы позволите мне оплатить похороны вашего мужа. Господь заповедал помогать сиротам и вдовам. У вас, кстати, детей нет?

– Нет.

– Как печально, что после смерти мужа не остаётся утешения в детях, – скорбно покачал головой синьор Тиберт. – Хорошо, что остались хотя бы деньги и имущество…

– Если вы разговаривали с синьором Марини, – быстро сказала я, – то знаете, что после Джианне мне достались лишь усадьба, приобретенная по дешёвке, и десять монет, которые синьор Марини сразу же забрал в качестве оплаты его услуг. Так что никакого утешения, синьор. Просто никакого утешения. Одно горе. И я очень благодарна, что вы расщедрились и помогли бедной вдове оплатить похороны. Вы так добры… В наше время редко встретишь такого доброго человека… – я болтала напропалую, надеясь, что аудитору надоест меня слушать и он вернётся за столик, а ещё лучше – уберётся в свой Милан.

Мой метод сработал, и синьор Банья-Ковалло с улыбкой заверил, что всегда готов прийти на помощь ближнему, а потом милостиво отбыл к своему столику, заказав ещё варенья.

Я постаралась быстренько покончить с деловыми вопросами и изо всех сил сдерживалась, чтобы не смотреть в окошко, в сторону площади, выглядывая Марино Марини. Потому что аудитор хоть и ел варенье, но мне всё казалось, что он не спускает с меня глаз. Совсем как кот, который притаился возле мышиной норки.

Когда мы с Ветрувией ехали обратно, я сообщила ей, что завтра похороны Джианне.

– Скачешь Ческе, хорошо? – попросила я её.

– А сама что? – Ветрувия внимательно посмотрела на меня. – Боишься, что ли? Чего боишься?

– Не боюсь, – покачала я головой. – Просто неспокойно на душе. Ещё аудитор этот…

– Но если он отдал тело, значит, всё хорошо.

– Угу, – промычала я.

Если бы хорошо. Если бы, дорогая Труви.

На следующий день всё наше семейство в полном составе, включая тётушку Эа, с утра пораньше отбыло в Локарно. У меня не было черной траурной одежды, но Ветрувия ссудила мне чёрных кружев, чтобы прикрыть волосы. Мы с тётушкой Эа и Ветрувией ехали в повозке, остальные топали своими ногами. Ческа попыталась качать права, заявляя, что она – убитая горем мать, и у неё нет сил идти, но Ветрувия тут же предложила ей остаться. Стонать Ческа сразу перестала и угрюмо потопала по дороге, а следом за ней потянулись Миммо и Жутти, а за ними – Пинуччо.

Когда мы дотащились до Локарно – уже уставшие, все в пыли и основательно пропотевшие на жарком солнце, нам ещё пришлось выдержать долгую службу, пока священник перечитал над гробом с десяток длиннейших молитв. Хоть в гроб насыпали колотого льда, и закрыли крышку, но запах всё равно стоял такой, что мы с Ветрувией закрывали лица фартуками.

Остальные тоже прикрывались – кто платками, кто просто рукавом. С одной стороны, это было очень удобно – можно было изображать безутешное горе. Ческа с дочерьми стонали и выли, причитая на разные лады, отчего священник то и дело сбивался, и прощание с Джианне всё затягивалось.

Людей было немного, кроме нашей семьи – двое или трое незнакомых мне старушек. Аудитора не было, и я с облегчением выдохнула. Может, Труви права. Покрутился тут и уедет, сообщив, что кондитера прикончили неизвестные.

Ага. Мышьяком…

Наконец, неприятное дело было окончено, гроб перенесли в церковную ограду, опустили в могилу, и все мы бросили по горсти земли.

Священник прочитал ещё одну молитву – слава Богу, короткую, и мы, отправив Джианне в последний путь, с чистой совестью приготовились отправиться в обратный.

– Синьора Фиоре! – окликнул вдруг меня священник. – Задержитесь, прошу вас. Мне надо с вами поговорить.

– Ну что ещё… – заворчала Ветрувия.

– Наедине, – строго заявил священник, и моей подруге ничего не оставалось, как отбыть с остальным семейством в сторону лошади.

А мне ничего другого не оставалось, как встать перед святым отцом с видом смиренной овечки и приготовиться слушать.

– Вы уже давно живёте в нашем приходе, – священник смерил меня неодобрительным взглядом, – а я ни разу не видел вас в церкви. Поступило прошение от миланского аудитора синьора Банья-Ковалло.

Я чуть не закатила глаза, услышав это. Всё-таки выполнил своё обещание. Позаботился о душе бедной вдовы. Лучше бы помог материально.

– Синьор Банья-Ковалло просит, – важно продолжал священник, – помочь вам найти духовника. Приход решил назначить вам отца Бартеломью. Он ждёт вас исповедальне.

– Сейчас?! – переполошилась я. – Но… у меня такой день… Мужа похоронили… Дайте хоть в себя прийти… И у меня престарелая тётушка, ей надо поскорее домой…

– Все дела подождут, если речь идёт о спасении души, – назидательно произнёс священник и для пущей убедительности вскинул к небу указательный палец. – Исповедь облегчает любое горе. Именно потому, что в вашей жизни случилась такая потеря, вам и надо поскорее исповедоваться. Облегчить груз греха, очистить душу. Прошу вас, синьора, – и он приглашающее повёл рукой в сторону церкви. – Если так беспокоитесь за престарелую тётушку, то расскажите поскорее о своих грехах и отбывайте с миром.

Мне ничего другого не оставалось, как вернуться в церковь, где пахло ладаном, цветами и… гниющей плотью.

Я постаралась не дышать, пока священник проводил меня в исповедальню – маленькую комнатку в уголке церкви, в стороне от скамеек, на которых сидели прихожане.

Комнатка была без двери, просто занавешена плотной тёмной тканью. Рядом была ещё такая же занавеска, и я догадалась, что там будет находиться исповедник.

Внутри стояла маленькая скамеечка, я села на неё, занавеска на входе опустилась, стало полутемно и очень тихо.

Но, по крайней мере, здесь пахло только воском. От свечки, горевшей на полочке справа от меня.

И что теперь делать? Начинать каяться?

Я глубоко вздохнула, не зная, с чего начать, но тут справа от меня скрипнуло, пламя свечи колыхнулось, и открылось зарешеченное окошечко. По ту сторону решетки было темно, тем более что рядом со мной горела свеча, она мешала что-либо рассмотреть.

Понятно, всё сделано, чтобы было видно меня, а не чтобы видела я.

За решёткой кто-то был. Я услышала шорох и дыхание, а потом низкий мужской голос слегка гнусаво произнёс:

– Слушаю вас, дочь моя.

– Простите мне мои грехи, – тут же зачастила я, стараясь поскорее покончить с этим делом. – Я часто сердилась, иногда ругалась, злилась, говорила неправду…

– Подождите, дочь моя, – перебил меня священник. – Это исповедь, а не забег с сырыми яйцами на ярмарке. Давайте по порядку. На кого вы сердились?

Я подавила тяжёлый вздох. Всё ясно. Быстрой исповеди не получится. Отец Бартеломью оказался основательным занудой и решил, по-видимому, исполнять просьбу (или приказ) миланского аудитора со всем рвением божественной души.

– Так на кого же? – повторил священник.

– На многих, – обречённо заговорила я. – На покупателей, когда они торгуются, на родственников, когда они говорят глупости. Ещё я сердилась на нашу лошадь, потому что она не слушается меня, когда надо срочно куда-то поехать…

Когда я перешла к сороке, которая капнула помётом на мою рубашку, священник мягко остановил меня и предложил перейти к греху словесной брани.

– И тут со многими согрешила, – призналась я, постаравшись, чтобы голос звучал как можно жалостливее. – С синьором Зино ругалась – когда при нашем знакомстве принял меня за… за недостойную женщину. С его помощником ругалась – потому что он меня терпеть не может и всё время подначивает синьора Зино прекратить деловое сотрудничество со мной. С горшечником ругалась! Он поставки товара отменил без предупреждения! А синьор Занха? Этот, вообще, устроил на меня настоящую травлю, в суд подавал…

В течение минут пяти священник выслушивал мои жалобы, и когда я перешла к лошади синьора Луиджи, поинтересовался о грехе лжи.

– Ой, и тут согрешишь, святой отец, – призналась я, как на духу. – Вот сами подумайте. Приходит до двадцати заказчиков в день. Всем надо сварить варенье, и всем это надо срочно. Но у меня очередь на месяц вперёд. У меня рабочих рук не хватает. И приходится нагло врать. Мне так стыдно за это, но что поделать? Говорю, что у нас заказ для герцога Миланского. Во-первых, это и уровень заказов повышает – вот, мол, смотрите, вдова Фиоре варит варенье для самого герцога! Значит, хорошее варенье, надо брать. А во-вторых, не скажешь «сварите сейчас варенье для меня, а герцог подождёт». Вот так и вру, грешница…

– Думаю, Господь Милосердный охотно простит вам этот грех, дочь моя, – сказал отец Бартеломью, и мне почему-то показалось, что он улыбается.

Я понадеялась, что смогла достаточно убедительно сыграть провинциальную торговку сладостями, но тут последовал новый вопрос:

– А что скажете насчёт греха вожделения и блуда, дочь моя? Вы одинокая женщина, сегодня предали земле вашего супруга, но вы ещё достаточно молоды, чтобы жить одной.

– Пока даже думать об этом не могу, – ответила я быстро. – У меня ещё так болит сердце по моему мужу, да и дел столько, что не до личной жизни. У меня семья, её прокормить надо…

– Вы – молодая, обеспеченная женщина, в самом расцвете сил, – продолжал священник. – Даже до Локарно доходят слухи, что вы смутили покой мужчин целого города Сан-Годенцо.

– Уверяю вас, слухи весьма преувеличены, – заверила я его горячо. – Просто по роду моей работы приходится общаться с мужчинами. А мужчины, знаете, существа такие – говоришь «нет», а им слышится «может быть, если проявите настойчивость». В наше время так трудно оставаться добропорядочной женщиной, святой отец, но я прилагаю к этому все усилия. Даже палку с собой вожу. Для особо непонятливых.

– Понимаю вас, – посочувствовал отец Бартеломью. – Но тут главное, чтобы ваше сердце оставалось чистым. Чтобы вы не пускали в душу соблазн. Тело немощно, оно всегда откликается на горячие волны плотского искуса.

– Не волнуйтесь, отец мой, – заверила я его от всего моего чистого сердца, – это в мои планы точно не входит. Сейчас вызреет – вот тут пойдёт горячая пора, я вас уверяю. Не до плотских искусов! Тут главное побыстрее собирать, да варить.

– Похвальное рвение. Как говорится в притче Соломоновой: мудрая жена устроит дом свой. Это хорошо, что вы так стараетесь о благе семьи. Но к нам пришла жалоба, что вы соблазнили и вступили в греховную связь с неким юношей, адвокатом из Сан-Годенцо…

– Наглая ложь! – воскликнула я, так и подскочив на лавочке. – Жалоба от Барбьерри, я полагаю? Так тут всё просто! Я сотрудничаю с остерией, которая конкурирует с остерией, что принадлежит синьору Барбьерри. Отсюда и ноги растут у всех этих жалоб!

– То есть у жалобы нет оснований? – уточнил священник. – Может быть, вас что-то связывает с этим юношей?

– Абсолютно ничего! – горячо ответила я. – Только деловой контракт! Чтобы вы знали, синьор Марини – благородный молодой человек. В нём прекрасная внешность соединилась с прекрасной душой и благородным сердцем. Редко такое встретишь. И у него есть невеста, и он верен ей… – тут я осеклась.

Какие-то странные вопросы задаёт этот священник.

Священник ли?!.

Я подорвалась со скамейки пулей, выскочила из исповедальни и в одно мгновение отдёрнула занавеску, открывая соседнюю комнатку.

Так и есть. Там на скамеечке, вытянув длинные ноги, сидел миланский аудитор – синьор Банья-Ковалло, и зажимал нос, чтобы говорить гнусаво.

Глава 2

– Вы что за представление устроили? – начала я свистящим шёпотом, потому что была возмущена до глубины души.

Аудитор ничуть не смутился, а опустил руку, освобождая свой нос, и приветливо мне кивнул.

– Доброго дня, синьора Фиоре, – сказал синьор Медовый кот и поднялся с лавочки, одёргивая куртку.

– Как вы посмели? – напустилась я на него. – Это тайна исповеди, вообще-то!

– Это было ради установления правды, – ответил он таким тоном, что ещё больше разозлил меня.

Но злиться на приближённого герцога – занятие неблагодарное.

– Господь накажет вас за обман! – сказала я, не зная, чем ещё можно припугнуть особу, приближённую к герцогской короне.

Но на аудитора и это не произвело ни малейшего впечатления.

– С Господом я сам договорюсь, – заверил он меня. – А вот вы не боитесь кары небесной? Это ведь вы залезли в мой кабинет и в дом судьи в Локарно. Что искали? Документы о смерти мужа?

Весь мой бойцовский пыл разом угас. Я оглянулась, убедившись, что в церкви никого нет, и ответила, благоразумно понизив голос:

– Это всё неправда!

– Не надо врать, синьора. Я же не ваша глупая лошадь, – усмехнулся аудитор. – На окне в судебном здании – лоскут от вашей юбки. Оставленный в доме судьи фонарь – тут не надо быть гением мысли, чтобы обо всем догадаться.

– Фонарь-то тут при чём?! – перепугалась я не на шутку. – Фонарь вы мне не пришьёте, а юбку я порвала в вашем кабинете, когда была у вас на аудиенции. Подходила к окну и зацепилась. Да мало ли похожих юбок на свете!

– Встречаются, – согласился аудитор. – Но самое интересно, что обрывки этой юбки – разорванной почти по всем швам – я нашёл на постоялом дворе в Локарно. В той комнате, где заночевали вы. А устроил вас туда некий молодой синьор. Как сказал хозяин – ангельски красивый. Но это тоже не факт… Мало ли красивых людей на свете? Но вот ведь какая интересная вещь… – он нарочито задумчиво возвёл глаза к церковному своду и потёр подбородок, – Фонарь сделан не в Пьемонте. На нём клеймо кузнеца из Болоньи… И я подумал – у кого из жителей этого края и каким образом может оказаться такой фонарь? Если только какой-то житель Болоньи переехал сюда… Или кто-то учился в Болонье… Наверное, какой-то юноша, бывший студент. Фонарь-то совсем новый…

Так. Марино попался. Это очевидно. А он был уверен, что на фонарь к лицу не пришьёшь! Наивный!

– Это мой фонарь! – сказала я отчаянно. – Я была актрисой в передвижном театре, мы много путешествовали с труппой, были и в Болонье, там я купила этот фонарь. Клянусь, что не замышляла ничего плохого, и была совершенно одна.

– Да, он мне то же самое сказал… – задумчиво заметил аудитор

– Кто? – выдохнула я.

– Ваш адвокат, синьор Марини, – медленно произнёс аудитор. – Он сказал то же самое – что фонарь принадлежит ему, что он залез в здание суда и в дом судьи, чтобы посмотреть заключение по смерти Джианне Фиоре. Разумеется, не замышлял ничего дурного и был совершенно один.

Это был провал. Полнейший и бездарнейший провал нашей с Марино деятельности в роли взломщиков-домушников.

– Что вы предпримете? – спросила я напрямик.

Некоторое время аудитор внимательно смотрел на меня, чуть улыбаясь уголками губ. Я затаила дыхание.

– Пока не предприму ничего, – ответил синьор Медовый кот, только что поймавший двух глупых мышат в мышеловку. – Пока я выясняю, что тут происходит. Пока ваша исповедь принята, грехи отпущены, можете идти. Но если задумаете в чём-то признаться…

Я вылетела из церкви, даже не попрощавшись.

Ветрувия и тётушка Эа ждали меня в повозке, остальные Фиоре потопали домой, не дожидаясь нас.

– Ну как? Отпустили тебе грехи? – спросила Ветрувия, лениво потягиваясь и подбирая вожжи.

– Да, – коротко ответила я, забираясь в повозку. – Поехали.

– Ага, поехали, – согласилась Ветрувия. – И так полдня потеряли. Придётся сегодня в самый солнцепёк поработать.

– Не придётся, у меня дела, – сказала я, лихорадочно обдумывая, что делать, и кто в этом во всём виноват. – Сейчас отвозим тётушку Эа домой, потом едем в Сан-Годенцо. И это надо сделать как можно быстрее. Труви, постарайся, пожалуйста.

– Что за дела? – удивилась я.

– В качестве покаяния мне велели поставить три свечки в остерии мастера Зино и помолиться святому Амвросию, – я снова начала грести грехи, сознательно солгав.

– Они там спятили, что ли? – хихикнула Ветрувия, погоняя лошадь. – Какое-то странное покаяние.

– И не говори, – согласилась я.

– Ладно, уважим Господа Бога и его слуг, – моя подруга ловко развернула лошадь, направляя её с площади в переулок. – Хоть бедолагу Джианне похоронили, и то хорошо. А то помер не по-человечески, да ещё столько времени провалялся в леднике, как кусок протухшей рыбы.

Меня замутило, после её слов. И снова я почувствовала тот противный запах гнили. Наверное, мои волосы и одежда пропитались этим запахом. Но вымыться я уже не успею. Потому что надо срочно, прямо очень срочно поговорить с Марино Марини. Даже если он будет визжать и отбиваться.

Добросив тётушку Эа домой, мы с Ветрувией дали немного отдохнуть лошади, и сразу поехали в Сан-Годенцо. Я даже не стала придумывать предлог – варенье, там, отвезти, купить что-то на виллу…

По дороге я молчала, обдумывая ситуацию с аудитором, и Ветрувия это заметила, конечно же.

– Ты чего такая хмурая? – спросила она шутливо. – Тебе не все грехи, что ли, отпустили? Парочку оставили?

– Нет, всё простили, – ответила я ей в тон. – Они бы лучше так долги прощали, как грехи.

Моя подруга весело посмеялась, но я только и смогла, что выдавить улыбку.

Повозка протащилась по дороге ещё с полчаса, Ветрувия успела спеть все куплетцы из песенки про сладкую морковку, а потом опять спросила:

– Да что с тобой? Из-за Джианне, что ли, распереживалась? Брось! Другого найдёшь.

– Ты права, – согласилась я, только чтобы она отвязалась от меня и дала подумать.

В Сан-Годенцо мы сразу отправились к маэстро Зино, я оставила там Ветрувию с повозкой и лошадью, а сама перебежала площадь и зашла в здание адвокатской конторы.

Мне повезло – Марино был здесь, но как раз собирался уходить, я поймала его на пороге. Адвокат снова был в чёрной долгополой накидке и чёрной шапочке. Я уже знала, что так он одевается, если предстоит выступать в судебном заседании.

– Надо поговорить, – я без обиняков толкнула его в грудь, отправляя обратно в кабинет, выставила вон обалдевшего от такого обращения Пеппино и закрыла за ним дверь.

– У меня нет времени, синьора, – произнёс адвокат довольно холодно, усердно отводя при этом глаза.

– А придётся найти, – сказала я, взяла его за кружавчики на груди и заставила сделать несколько шагов назад, чтобы отошёл к противоположной стене.

– Вы что себе позволяете… – произнёс Марино весьма неуверенным тоном.

Зато посмотрел на меня.

Прямо на мои губы.

– В глаза смотри! – зашипела я на него, стараясь говорить потише, чтобы Пеппино, обожавший подслушивать под дверью, ничего не разобрал.

Бесстрашный воин против германцев, уличных хулиганов и колдовских деревьев медленно поднял взгляд.

– Фокус сюда, – велела я ему, указав правой рукой себе в правый глаз. – Ты что наболтал миланскому аудитору? Ты почему мне ничего не рассказал? Если решил взять вину на себя, то хоть как-то бы сообщил! Письмишко бы написал! Ты понимаешь, что мы себя выдали этому миланскому коту с потрохами?! Как ты адвокатом работаешь, если так легко попадаешься?

Некоторое время он молчал, хмуря брови, а потом усмехнулся.

Я готова была укусить его за эту ухмылочку! Нашёл время ухмыляться!

Он откинул голову, прислонившись затылком к стене, а я продолжала держать его за манишку – или что там у них носили в это время.

– Ну? – грозно потребовала я, потому что молчание затягивалось.

– А ты что сказала? – спросил он, по-прежнему глядя в потолок.

– Разумеется, взяла всю вину на себя, – огрызнулась я. – Сказала, что ты ни при чём. Только вряд ли он поверил.

– Вряд ли, – согласился Марино.

– Так что за дела, Мариночка?! Что теперь предлагаешь делать? Он сказал, что пока разбирается в ситуации, но ситуация-то у нас – ой-ё-ёй и ай-я-яй! – я старалась говорить шёпотом, но получалось плохо.

– Начнём с того… – сказал адвокат тоже тихо и теперь посмотрел мне прямо в глаза.

С ухмылочкой.

– Начнём с того, – продолжал Марино, – что я даже не понимаю, о чем ты говоришь. Я не брал на себя никакую вину, и когда недавно разговаривал с синьором Банья-Ковалло, он не упоминал о том, что кто-то лазал в его дом и в здание суда.

– Но фонарь… – тут я растерялась. – Он сказал, что прижал тебя к стенке фонарём из Болоньи…

– Пока меня прижала только ты, – сказал Марино так же тихо. – И продолжаешь прижимать. Может, местами поменяемся?

В одну секунду меня словно подхватило вихрем и прижало спиной к стенке.

Я всё ещё держала адвоката за кружавчики, но теперь уже он требовал от меня ответа, поставив одну руку на стену, рядом с моей головой, и почти касаясь лбом моего лба.

– То есть ты пришла мне сказать, что синьор аудитор обманул тебя, как ребёнка, и ты призналась ему, что мы с тобой просматривали его документы? Так? – голос Марино звучал обманчиво сладко, и у меня задрожали коленки.

Но вовсе не от любовного волнения.

– То есть… – пробормотала я.

– Почему ты не сказала, что будешь отвечать на вопросы только в присутствии твоего адвоката? – продолжал он с напором. – Тебя пытали? Тебе угрожали?

– Нет, – мрачно ответила я, понимая, какого дурака сваляла. – Не пытали и не угрожали. Я просто испугалась за тебя.

– А за меня не надо пугаться! За себя бойся! – вдруг рыкнул он, пристукнув ладонью по стене, так что я с перепугу отпустила его воротничок и втянула голову в плечи.

Стало тихо, только слышно было, как голуби ворковали за окном.

Марино отступил от меня, бросил документы на стол, стянул с головы шапочку и отправил туда же, а потом с тяжёлым вздохом взъерошил волосы и потёр ладонями лицо.

– Я считал тебя самой разумной женщиной в этом городе. Пожалуй, даже на всём свете, – заговорил он, снова приближаясь ко мне почти вплотную и поставив на стену уже обе ладони, справа и слева от моей головы. – А ты вот так легко и глупо выболтала Медовому коту всё и сразу? Вас опять не поменяли местами с настоящей кондитершей?

– Прости, – пробормотала я покаянно. – У меня в голове что-то разладилось, когда он сказал, что ты признался…

– Запомни, будь добра, – продолжал Марино тихо, почти вкрадчиво, – во всём я признаюсь, только когда предстану перед престолом Господа Бога. До этого трижды подумаю, прежде чем говорить.

– Прости… – протянула я ещё жалобнее и посмотрела на него, уже чуть не плача.

– Свалилась ты на мою голову… – произнёс он внезапно охрипшим голосом и перевёл взгляд на мои губы.

Неужели, будет целоваться? Я мгновенно забыла про миланского аудитора, про свою глупость, про Ветрувию, ждавшую меня в остерии «Чучолино и Дольчецца». Поцелует после всего, что я ему наговорила там, в саду? И после того, что наговорила аудитору? И вообще… Пеппино под дверями подслушивает…

Примириться поцелуем мы не успели, потому что дверь в кабинет внезапно распахнулась, и на пороге появилась синьорина Коза.

Ей хватило одной секунды, чтобы понять, что происходит.

Собственно, ничего не происходило, и не известно, произошло бы что-то, но я прекрасно понимала, как девица видит всё со стороны. Я прижата к стеночке, Мариночка прижимает, мы почти клювик к клювику, как воркующие голубки… И, положа руку на сердце, не так уж и не права была Козима в своих подозрениях.

Из-за её плеча высунулась виноватая физиономия Пеппино.

Ещё один нежелательный свидетель.

Марино медленно оторвался от стены, и лицо у него было такое, что на месте Козочки я бы поостереглась, но Козочка уже помчалась вскачь по горам и по долам.

– Мать моя! – прошипела она, заходя в кабинет. – Что видят мои глаза?!. Эта девка всё никак не уймётся? А ты, кариссимо, – тут она язвительно улыбнулась жениху, – ты с ней, наверное, про варенье говорил? Только дела? Только работа, так?

– Ты всё неправильно поняла, – сказал Марино сдержанно. – И разве не знаешь, что я не люблю, когда ко мне врываются без стука?

– Конечно, не любишь! – дала волю голосу Козима. – А то вдруг помешают говорить о варенье!

– Синьорина, – посчитала я нужным объясниться, – всё, действительно, выглядит странно, но уверяю вас, что ваш жених вне подозрений…

– А ты замолчи! – она посмотрела на меня с ненавистью, и сдобное личико так и перекосило. – В тебе нет ни капли гордости, ведёшь себя, как уличная девка…

– Козима! – одёрнул её адвокат.

– Что – Козима? – она обернулась к нему. – Ты мне сердце разбиваешь, жестокий! Говорил мне о любви, о наших будущих детях, а сам?.. Марино, милый, любимый, дорогой… – она бросилась ему на шею, уже захлёбываясь слезами. – За что ты со мной так? Ведь я лучше её! Она вдова! Все знают, что она крутит с каждым мужчиной в этом городе! А я…

– Успокойся, иди домой, потом поговорим, – Марино расцепил её руки, взял под локоть и выпроводил вон. – Пеппино! – раздалось из коридора. – Проводишь синьорину. Потом придёшь в суд. Я и так опаздываю.

– Милый! – взвизгнула Коза, и в коридоре послышалась какая-то возня.

– Поговорим дома, – снова услышала я голос адвоката. – У нас скоро свадьба. Не давай повода для сплетен. Милая, – а потом раздался звук поцелуя.

Тут ошибиться было невозможно.

Меня передёрнуло, как от удара током.

Милая. Поцелуйчики.

А кто совсем недавно валял честную вдову по травке?!. А сейчас в кабинете что было, скажите пожалуйста, синьор адвокат?

Когда спустя полминуты Марино Марини вернулся в кабинет, я кипела почище его милой Козочки. Но сказать я ничего не успела, потому что Марино выглянул в окно, посмотрев на часы на башне ратуши, надел шапочку, сунул под мышку документы и сказал, как приказал:

– Быстро в суд. От меня ни на шаг. После суда поговорим.

Из здания адвокатской конторы мы выскочили почти бегом и бросились через площадь, к зданию суда.

– Мне ждать снаружи? – уточнила я, еле поспевая за ним.

– Нет, заходи в зал. Там будет много народу, постоишь с ними. Процесс быстро закончится. Думаю, за полчаса управимся. Даже быстрее.

– Ого, быстро, – сказала я и не удержалась, спросила с сарказмом: – Я так понимаю, подсудимого уже приговорили?

– Судья хочет его казнить, но думаю, мы обойдёмся штрафом, – спокойно ответил Марино.

– Ого, – теперь я изумилась совершенно искренне. – А что он натворил.

– Убил жену, – будничным тоном ответил адвокат.

– Убил жену?! И ты хочешь добиться штрафа?

– Рассчитываю на это, – он скупо усмехнулся.

Мы влетели в двухэтажный каменный дом на другом конце площади, взбежали по лестнице и зашли в зал, где было столько народу, что я сперва растерялась.

Что тут происходит? Процесс века? Может, убийца – какой-то важный человек? Почему столько зрителей? Причём, стояли тут и школяры, и мужчины в таких же накидках и шапочках, как Марино, но ещё больше было женщин разных возрастов и сословий. В первых рядах на скамеечках сидели разнаряженные дамы с веерами, у стены толпились дамы, одетые попроще, но державшиеся с не меньшим достоинством.

При появлении Марино Марини, всех просто залихорадило. Многие захлопали в ладоши, кто-то желал адвокату успеха в этом безнадёжном деле.

Он взглядом велел мне остаться, а сам прошёл к столу возле окна, разложил документы.

Напротив входа, на возвышении, стояло большое кресло. Для судьи, догадалась я, и вскоре появился сам судья – важный, с красным, лоснящимся лицом, в черной накидке, но с толстой золотой цепью на мощной груди.

Когда он уселся в кресло, ввели обвиняемого – в кандалах, под охраной двух вооружённых мужчин.

Обвиняемый не производил впечатления важного человека или жестокого убийцы. Да и, вообще, впечатления не производил. Был тощий, с тощим измождённым лицом, узкоплечий, сутулый…

– Слушается дело Дуранте Азинелли, – важно сказал судья. – Обвинитель, вчера мы слушали показания свидетелей, сегодня кратко огласите обвинение.

От стола, стоявшего напротив стола Марини, подошёл человек в такой же накидке, как у адвоката, только в красной шапочке, а не в чёрной.

– Синьор судья! Синьоры присутствующие! – начал «красная шапочка» с полупоклоном в сторону судьи.

– И синьорины! – крикнули басом из зала, и народ жизнерадостно покатился со смеху.

Судья благодушно хохотнул, обвинитель, которого перебили, покривился, а на лице Марино не появилось и тени улыбки. Как и на лице обвиняемого.

Я пристроилась у стены, то и дело поднимаясь на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Мне впервые предстояло присутствовать на средневековом суде, и впервые я должна была увидеть Марино Марини в деле. До этого я как-то всё время забывала, что его работа – это не только мои контракты и переговоры с Занхой.

– Увидите, Марини раскатает Обелини, как колесо коровью лепёшку, – негромко сказал мужчина рядом со мной своему соседу.

– Не в этот раз, – возразил сосед. – Доказательства против обвиняемого, свидетели всё видели, да он и сам признал вину.

– Спорим на двадцать сольдо?

– По рукам!

Мужчины обменялись рукопожатием.

Судя по шепотку в зале, многие заключали пари. Похоже, маэстро Зино был прав – каждое судебное заседание с участием адвоката Марино Марини само по себе было представлением.

Речь обвинителя заняла минут двадцать. Было видно, что он очень старался и заучил её наизусть – делал выверенные драматические паузы, как хороший актёр то повышал голос, то говорил чуть ли не трагическим шёпотом. А уж какие жесты!.. Какая мимика!.. Когда он горячо и с экспрессией обличал подсудимого в убийстве слабой женщины, с которой тот прожил тридцать лет, у меня мурашки по спине пробежали. Вот бы такого актёра в наш школьный драматический театр…

Тут я мысленно одёрнула себя. Вообще-то, серьёзные дела решаются, да и у меня проблемы посерьёзнее, чем драмтеатр, в который я могу никогда не попасть, если синьор Банья-Ковалло примется за дело с таким же рвением, как синьор Обелини.

По речи обвинителя выходило, что средь бела дня, когда убийца починял изгородь, к нему подошла жена и заговорила, и тут на глазах у соседей синьор Азинелли толкнул синьору Азинелли, в девичестве синьорину Пуччи, отчего она упала, ударилась затылком о камень и сразу умерла.

– Несмотря на смягчающие обстоятельства в виде признания вины, – закончил своё эффектное выступление обвинитель, – я, как представитель семьи Пуччи требую для убийцы самого справедливого наказания. Как говорит Писание – око за око, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу! А я добавлю ещё – жизнь за жизнь! Ибо это и называется справедливостью!

По окончании речи многие прослезились, некоторые даже поаплодировали, а две дамы возле стены заплакали, заламывая руки, и умоляя судью о справедливом возмездии – то есть о виселице.

– Сестра и мать карги, – вполголоса сказал стоявший возле меня мужчина своему соседу. – Прямо убиваются.

– Обелини уже выиграл, – ухмыльнулся тот. – Так что двадцать сольдо мои.

Закончив речь, обвинитель раскланялся на все стороны и удалился гордой походкой к своему столу.

Я посмотрела на убийцу. Тщедушный, заморенный жизнью мужичонка. Толкнул жену. Она упала. Вряд ли он хотел ее убивать. Судя по лицу, он уже смирился с казнью и просто ждал конца этому балагану. А то, что тут устроили настоящий балаган – у меня сомнений не было. Марино Марини правильно говорил, что женщине не надо соваться в суд. Стоило только представить, что я вот так же могу сидеть на скамеечке, в кандалах, а вокруг будет толпа зевак, и все будут хихикать, хлопать в ладоши и биться об заклад – признают меня ведьмой или убийцей, или нет… А если ещё и пытать будут на потеху толпе…

У меня снова по спине пробежали ледяные мураши, и я зябко передёрнула плечами, хотя в зале было жарко и душно.

– Обвинение закончило, прощу защиту, – произнёс судья, обмахиваясь ладонью.

Марино Марини коротко поклонился и вышел на середину зала.

Зрители притихли и замерли. Я тоже уставилась на адвоката. Сейчас он как толкнёт встречную речь… Как растрогает всех до рыданий…

А он, к тому же, был красивый, как с картинки. Стройный, широкоплечий, и с чёрными длинными кудрями… Ленский какой-то, честное слово. Так и ждёшь, что сейчас начнёт читать стихи нараспев.

– Достопочтенный судья! Уважаемые signore e signori (дамы и господа)! – начал Марино, и в зале стало тихо-тихо.

По-моему, мы все даже дышать перестали.

Марино Марини обвел нас взглядом, прошла секунда, другая, третья, но он почему-то молчал.

Голуби за окном громко ворковали, откуда-то издалека донёсся молодой задорный голос, распевавший песенку про сладкую морковку…

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – снова повторил Марино, и, кажется, мы все одновременно вздохнули, выдохнули и снова затаили дыхание.

Секунда, вторая, третья…

Почему Марино молчит? Забыл свою речь? Или заволновался?

Я перепугалась почти так же сильно, как когда поняла, что Медовый кот обманул меня, словно первоклассницу.

Не надо было мне рассказывать про аудитора перед судебным заседанием! Но я же не знала… Фу ты! Полиночка, у тебя одна отговорка глупее другой!

– Мы слушаем вас, – пришёл на помощь судья. – Продолжайте, синьор Марини.

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – начал адвокат в третий раз и снова замолчал, глядя на нас всех серьёзными, почти суровыми глазами.

Обвинитель первый зашевелился и кашлянул в кулак.

Кто-то в толпе зрителей неуверенно хихикнул.

Мы ждали продолжения.

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа! – произнёс Марино Марини в четвёртый раз и… опять замолчал.

– Простите, ваше знаменитое красноречие решило сегодня подремать? – язвительно осведомился синьор Обелини.

Кто-то среди зрителей с готовностью засмеялся.

– Достопочтенный судья, уважаемые дамы и господа, – снова начал адвокат и замолчал.

– С вами всё хорошо, синьор Марини? – осведомился судья. – Вы уже нас поприветствовали. Переходите к делу, будьте добры. Не тяните время.

Марино Марини кивнул и торжественно сказал:

– Достопочтенный судья! Уважаемые дамы и господа!

– Да он издевается над нами! – крикнул господин Обелини. – Я бы расценил это, как неуважение к суду!

– Подумываю над этим, – произнёс судья с плохо скрытым раздражением. – Синьор Марини! У вас есть что сказать по делу?

Зрители зашумели, обсуждая то непонятное, что сейчас происходило.

Марино кивнул, и опять стало тихо. Мы ждали.

– Достопочтенный судья, уважаемые дамы и господа, – произнёс он, как будто его заело на этой фразе.

Хохот грянул такой, что мимо окна пролетели стрелой испуганные голуби. Обелини что-то кричал, грозно потрясая указательным пальцем, судья стал совсем красным.

– Мои двадцать сольдо! – заорал совершенно не понижая голос мужчина-спорщик. – Ну что там насчёт раздавленной коровьей лепёшки? Гоните денежки, синьор! Похоже, у хвалёного адвоката ось поломалась!

В зале словно сошли с ума. Все кричали, размахивали руками, Обелини то гомерически хохотал, то грозил кулаком, а судья хмурился всё сильнее.

В этом безумии один лишь Марино оставался спокойным и безучастным. Некоторое время он стоял, будто не слыша насмешек и оскорблений, а потом вдруг улыбнулся и поднял руку, призывая всех к вниманию.

Тут же стало тихо, и даже синьор Обелини застыл с раскрытым ртом.

– Достопочтенный суд, уважаемые дамы и господа, – сказал Марино и широко улыбнулся, показав белые и ровные, как очищенный миндаль, зубы. – Прошло не более четверти часа, и вы меня уже все убить были готовы. Хотя я всего лишь несколько раз повторил одну и ту же фразу. А представьте, этот несчастный, – он указал в сторону подсудимого, – тридцать лет терпел синьору Азинелли, которую мы все знали под прозвищем Ржавая Пила.

Хохот грянул такой оглушительный, что я вздрогнула от неожиданности. Хохотал даже судья, вытирая глаза кружевным платочком. Даже конвой смеялся, позабыв, что следует охранять подсудимого. Некоторые так ослабели от смеха, что прислонились к стене или повисли на плече у рядом стоящих. Обелини, заржав, как жеребец, рухнул на стул, сдёрнув красную шапочку и обмахиваясь рукой. Не смеялись только обвиняемый и сам виновник судебного беспорядка – синьор адвокат.

Еле выговаривая слова и постоянно прыская, судья огласил вердикт:

– Подсудимый Дуранте Азинелли приговаривается к штрафу в пользу казны и в пользу семьи покойной синьоры Ржа… Азинелли! Судебное рассмотрение закончено! – он поднялся из кресла и удалился, всё ещё покатываясь от смеха.

Марино сделал в сторону обвинителя полупоклон, синьор Обелини ответил таким же коротким поклоном, натянул красную шапочку почти до ушей, подхватил свои бумаги и ушёл, сопровождаемый шутками и смехом.

Все смотрели на уходившего посрамлённого обвинителя, но я смотрела на Марино Марини. Он подошёл к убийце, похлопал его по плечу, и пока снимали кандалы, лицо у синьора Азинелли сморщилось, как печёное яблоко, и он… заплакал. Тихо, отворачиваясь, чтобы не заметили слёз. Марино сразу заслонил его собой, оставаясь таким же восхитительно спокойным и невозмутимым. Когда кандалы были сняты, осужденного отпустили. Он неуверенно шагнул к выходу, и его встретили дружескими тычками и поздравлениями.

Родственники покойной синьоры Азинелли тоже, кстати, выглядели не слишком огорченными. Они прошли мимо меня, горячо обсуждая, кому из них какая часть штрафа полагается.

Но, конечно же, главные овации заслужил синьор адвокат. Когда он направился к выходу, его проводили такими восторженными воплями и визгами, что впору было затыкать уши.

Проходя мимо меня, Марино взглядом велел мне идти следом.

Я выскользнула из зала суда вместе с толпой, и догнала адвоката на середине площади.

– Идём в «Чучолино», там можно поговорить без свидетелей, – коротко произнёс он и ускорил шаг, а я засеменила следом, на некотором расстоянии.

Глава 3

В остерию мы с Марино вошли не вместе, но как только он попросил «отдельный кабинет», маэстро Зино тут же с пониманием подмигнул мне, а Ветрувия ухмыльнулась и сделала вид, что заметила что-то интересное в окне.

Я только вздохнула, но объяснения, что это не то, что они подумал, оставила на потом. Сейчас были дела поважнее.

Марино попросил сыра и черешневого варенья, и когда заказ был исполнен, а маэстро Зино удалился, почтительно прикрыв дверь, я поспешила сказать, чтобы разрядить обстановку:

– Речь в суде была великолепной. Теперь понимаю, почему тебя называют лучшим адвокатом в Сан-Годенцо.

– Благодарю, – он ничуть не растаял от похвалы и добавил, барабаня пальцами по столешнице: – Только подобные фокусы на твоём суде не помогут.

– На моём? – мрачно поинтересовалась я, садясь за стол напротив адвоката. – Думаешь, меня будут судить?

– Всё к этому и идёт, – ответил Марино, отрезая ломтик сыра и обмакивая его в варенье. – Я бы даже сказал, что не идёт, а бежит. Расскажи мне как можно подробнее о вашем с аудитором разговоре. Постарайся припомнить всё сказанное дословно. Мне надо понять, насколько ты навредила себе.

– Себе? Не нам? – уточнила я.

– Может и нам, – легко согласился он, зажёвывая ещё один кусочек сыра, обильно смазанный вареньем. – Синьор аудитор уже убедился, что я влюблён настолько, что по ночам обыскиваю здание суда и забираюсь в дом судьи. Возможно, он придёт к версии, что я вместе с некой прекрасной дамой уговорил её мужа переписать завещание в её пользу, а потом преспокойно отравил мужа и отправил его в плаванье в Лаго-Маджоре.

– А у тебя есть алиби на момент убийства? – спросила я серьёзно.

– Ух ты, – заметил он без особого удивления, – прекрасная вдова ещё и в римском праве разбирается? От тебя было бы больше толку, чем от Пеппино.

– Не паясничай, – почти обиделась я.

– А ты подумай, – он посмотрел мне в лицо. – Откуда я могу знать, есть у меня алиби или нет, если я не знаю, когда был убит твой муж?

– Он не мой муж, – напомнила я, потупившись.

– В суде только не вздумай рассказать об этом, – сказал Марино. – Иначе тебя точно признают ведьмой и быстренько сожгут.

– Рассказала только тебе…

– Теперь хочу, чтобы рассказала про разговор с аудитором. Начинай.

Я попыталась максимально точно вспомнить всё, что наговорила Медовому коту.

Слушая меня, адвокат хмурился всё сильнее, но про сыр с вареньем не забывал.

Когда я замолчала, Марино некоторое время сидел молча, задумчиво уставившись в пустую чашечку, где раньше лежала вываренная в сахаре черешня.

– Всё очень плохо? – не выдержала я, наконец.

– Всё очень нехорошо, – произнёс он и снова постучал пальцами по столешнице.

Пальцы у него были длинные, красивые, и рука тоже красивая – сильная, не изнеженная, как можно было бы ожидать от офисного работника. Как эти руки умеют управляться с метлой, я уже видела. И как они умеют ласкать, тоже знала… Примерно знала… Ну то есть почти знала…

Ой, Полина, ты думаешь совсем не о том, о чём нужно.

– Знаешь, обычно подобные дела решаются просто, – сказала я, потому что он снова замолчал. – Надо найти настоящего убийцу – и всё. Но тут-то проблема в том, что, скорее всего, настоящая Аполлинария и есть настоящая убийца. Так и так я выйду виноватой. Но если синьор Кот не схватил меня сразу, может, он понимает, что я ни при чём?

Марино бросил на меня быстрый взгляд исподлобья и вдруг сказал:

– А ты не хочешь уехать отсюда? Сними все деньги в банке и уезжай. Во Францию, в Польшу, можешь даже в Англию, если захочешь. Там закон герцога Миланского тебя не достанет.

– Нет! О чём ты? – сразу же откликнулась я. – Как я могу сбежать? Ты же знаешь, что я могу вернуться домой только через этот сад… через виллу «Мармэллата». А мои контракты? Куча людей доверили мне свои деньги! Как я могу их бросить? К тому же, долг перед Занхой… Он когда не дурак, то вполне себе приличный человек…

– Ну, Занха без твоего долга не обеднеет, – заметил Марино, – а когда речь идёт о спасении жизни, то все средства хороши.

– Спасение жизни… – тут я осознала, насколько всё серьёзно, если даже такой успешный адвокат советует бросить всё и бежать.

Его рука лежала на столе, и я положила рядом свою руку. Рядом. Не соприкасаясь пальцами. Чуть-чуть не соприкасаясь. И сказала:

– Уеду, только если ты уедешь со мной.

Наши руки были рядом, и я заметила, как дрогнули пальцы Марино. Он словно хотел накрыть мою руку своей. Хотел, но… Но время шло, а наши руки так и оставались поврозь. И с каждой секундой безумная надежда таяла, таяла… А были ли надежда? Разве я не знала сразу же, что именно так всё и будет.

– Я не могу, – после долгого молчания произнёс, наконец, Марино, и медленно убрал руку со стола. – Хотя не скрою – соблазн велик. Ни для кого не секрет, что ты умеешь сбивать мужчин с пути истинного. Все в городе без ума от тебя. Да и за городом тоже. Но женщинам соблазн прощается. Женщины – существа слабые. Они живут сердцем, не разумом. А я – мужчина. Я не должен поддаваться слабости.

– Получается, себя ты считаешь благородным, а мне сразу в благородстве отказал, – усмехнулась я, постаравшись за усмешкой скрыть разочарование.

Всё-таки надеялась…

– У тебя брачные обязательства, Марино Марини, – продолжала я, – у меня денежные. Поэтому побег в наш план не вписывается. Давай будем думать дальше.

Он опять посмотрел на меня исподлобья и опустил глаза.

– Версия, что мы действуем с тобой заодно, провалилась сразу, – продолжала размышлять я вслух. – Ты прекрасно знал, что у Джианне не было денег. Десять флоринов – так себе сумма, чтобы угрохать кондитера. Тем более жениться ты на мне не собираешься, так что он тебе был не помеха.

То, что Марино не стал возражать, меня очень обрадовало. Значит, признал, что я соображаю в верном направлении.

– Когда Фиоре с женой приехали ко мне, чтобы составить завещание, – сказал он, задумчиво, – у меня создалось впечатление, что он сделал это только для того, чтобы она успокоилась. Она была очень настойчивой. Мало говорила, но бросала такие взгляды, что и камень бы поёжился. Он был старше её, некрасивый, сутулый. Я сразу подумал, что она им вертит, как хочет. А он подчиняется, хотя и пытается хитрить.

– Какой она тебе показалась? Настоящая Апо? – спросила я, подавшись вперёд и поставив на стол локти.

Кондитерше можно.

И так было удобнее слушать.

– Красивая, капризная, не очень умная, но знает, чего хочет. Обычная самка, на которую так охотно западают мужчины. Такая вполне могла вынудить мужа написать завещание в её пользу – например, чтобы он таким образом доказал свою любовь, а потом пойти в ближайшую аптеку и купить там ведро мышьяка, чтобы потом отравить благоверного, насыпав ему яду в пирог с сыром.

– Фу, и ты перепутал меня с ней?! – я не смогла удержаться, чтобы не пошутить, хотя ситуация была совсем не смешная.

Марино хмыкнул.

– Но получается, что все приняли тебя за Аполлинарию Фиоре, – напомнил он. – Свекровь, другие родственники, соседи… Ты, правда, очень похожа.

– Никого даже не удивило, что я была в другой одежде, – вспомнила я первый свой день в этом мире. – Ческа решила, что я надела одежду мужа и собралась сбежать. А Ветрувия сказала, что я, вроде, похорошела.

– Если тебя сразу приняли за Аполлинарию, – Марино потёр подбородок, – то понятно, почему собирались убить. Надо было убрать нежелательного свидетеля. Тогда получается, что Аполлинария действовала не одна. У неё наверняка был сообщник. Решили убить кондитера и присвоить его деньги. Он завещал всё жене, значит, жена должна умереть. Потом наследует семья…

– Но то, что Джианне занял у Занхи, он уже потратил на сахар, – кивнула я. – Вообще, как это страшно – убить человека за каких-то десять тысяч золотых. Как мало ценится жизнь…

– С чего ты решила, что было десять тысяч?

– Но долг на десять тысяч…

– Послушай, – он тоже подался вперёд, – в твоём доме одного столового серебра на десять тысяч золотом. А приборы для алхимии стоят ещё дороже. Скорее всего, у Джианне Фиоре были сбережения, ими-то и собиралась поживиться настоящая кондитерша. Да не получилось.

– Ах ты, жук… – начала я кое-что понимать. – Ветрувия сразу тебя разгадала! Когда ты у нас поселился, она сразу сказала, что ты шпионишь! То-то ты высматривал наши серебряные вазочки!..

– Какая умница эта Ветрувия, – взгляд адвоката стал пристальным. – А что ты о ней, собственно, знаешь?

– Ничего, – честно призналась я. – Как и об остальных. Но если искать сообщника среди родственников, то это точно не Труви. Если бы она хотела меня убить, у неё была сотня возможностей это сделать. К тому же, это она спасла Апо… то есть меня, когда я тонула. Вытащила меня из озера, это крестьяне подтвердили. Она защищала меня от Занхи, когда тот хотел меня забрать. И от Чески пыталась защитить. Нет, точно не она. И не тётушка Эа. У неё, по-моему, совсем с головой не в порядке.

– Та тётушка, которая сказала аудитору, что настоящая Апо утонула? – уточнил Марино.

Я подскочила, словно села на кнопку.

Ведь точно… Тётушка Эа всегда бормочет какую-то чушь, но внезапно её слова оказываются совсем не чушью. Она сказала про лимоны на свадьбу… И про Апо, действительно, сказала, что та утонула…

– Вот и ответ, почему больше никто не пытался тебя прикончить, – Марино словно прочитал мои мысли. – Сначала убийца думал, что спаслась настоящая Апо. Но потом убедился, что ты – совсем не она. Поэтому ты и жива. Вопрос только – надолго ли. Если синьор аудитор докопается до истины.

– Вот жеж… – сказала я по-русски и закрыла лицо руками.

– Надо побольше разузнать о твоей семье, – сказал Марино. – Выяснить о каждом – что за люди. И постараться повернуть дело так, чтобы Аполлинария выглядела не хладнокровной убийцей, а невинной жертвой. Орудием в руках настоящего убийцы.

– Только для этого надо узнать, кто был организатором всего этого.

– И чем скорее мы это узнаем, тем лучше, – мрачно согласился он.

– Какой у нас план? – спросила я с услужливой готовностью.

– План такой, – ответил Марино не менее мрачно и уже со значением: – Ты ни во что не вмешиваешься. Никаких скандалов, никаких ссор, ходишь исправно в церковь и всем служишь примером.

Вот так план.

От моей услужливости не осталось и следа.

– Это план? – поинтересовалась я уже холодно. – Наверное, какой-то очень хитроумный, не для моего женского понимания. А как же – узнать, кто главный убийца? Разве мы не должны подстроить ему ловушку, чтобы он выдал себя?

– Ты – ничего не должна, – произнёс Марино с напором. – Просто побудь женщиной? Тихой, спокойной женщиной, а не кондотьером в юбке.

Про кондотьеров я кое-что помнила. То ли генералы, то ли разбойники. Все жили хорошо, но недолго.

– Послушайте, синьор… – начала я, но он меня перебил.

– Это ты послушай, – сейчас он говорил негромко и веско, и глаза так и сверкали. – Если я что-то понимаю в этой истории, ты осталась жива лишь потому, что сообщник настоящей Аполлинарии посчитал тебя неопасной. Вот и оставайся такой, пока ничего не ясно. Начнёшь выспрашивать про свою семью – можешь насторожить его, а то и заставить бояться.

– Пусть боится, – сердито ответила я. – Пусть даже сбежит!

– А ты не боишься, что он просто отправит тебя в Лаго Маджоре, вслед за настоящей кондитершей? И никакие колдовские штучки не помогут. Сколько раз за последнее время мне приходилось спасать тебя, – продолжал тем временем Марино. – Вдруг… вдруг однажды не успею?..

Голос у него дрогнул. Совсем по-настоящему дрогнул, и я уставилась на него, позабыв и про страхи, и про обиды.

– Мариночка… – прошептала я, чувствуя, что ещё немного, и растроганно шмыгну носом.

Признаться, тут я растерялась. Никогда не думала об этом под таким углом. В чём-то Марино, конечно, прав. Но сидеть притихнув, как мышь?!

– Пока тебе надо посидеть тихо, как мышь, – он словно прочитал мои мысли. – Никуда не лезь, очень тебя прошу.

– А ты?.. – спросила я так жалобно, что он улыбнулся и впервые посмотрел на меня с доброй усмешкой.

– А я постараюсь разузнать, что там разузнал синьор аудитор, – ответил Марино. – Ну и перейти в наступление. Так-то мы, в Сан-Годенцо, всегда бьём первыми. К нам лучше не лезть.

– Не женись на Козиме, – выпалила я вдруг. – Она тебе не подходит.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и ничего не ответил.

Тогда я заговорила снова:

– Это я тебе говорю не потому, что сама хочу за тебя выйти. Просто вы очень разные. Она миленькая, да. Но вы разные. Со стороны виднее. Вряд ли ты будешь с ней счастлив, – подумала и добавила: – И она с тобой не будет.

Какое-то время мы сидели молча. Я смотрела на Марино, он смотрел в чашку с остатками варенья.

– Езжай домой, – сказал он, наконец, поднимаясь из-за стола. – И если будут какие-то новости, я сам сообщу тебе. Не доверяй никому. И ни в чём не признавайся, что бы ни произошло. Признаться всегда успеешь.

– Не женись, – сказала я, пропустив мимо ушей его наставления.

Я вскочила и встала рядом, заглядывая ему в глаза.

– Ты же сам это чувствуешь. Ну чувствуешь же?

Он всё-таки посмотрел на меня. И как посмотрел! Будто собирался писать портрет по памяти. Будто запоминал каждую чёрточку, каждую частичку моего лица. Но потом отвернулся, встав вполоборота, поправляя шапочку и кружевной воротничок.

– Ты же сама говорила, – ответил Марино очень ровным, почти безразличным тоном, – есть обязательства, которые надо выполнять. Они есть и у тебя, и у меня. Поэтому давай делать то, что должны. А не то… что хочется.

На этом мы и распрощались. Адвокат ушёл, а я прислонилась к стене, не в силах думать ни о чём другом, как о предстоящем дне свадьбы Марино и Козы. Наверное, устроят большое торжество. А в церковь пойдут в красивых нарядах. Как с полотен Рафаэля. Или Леонардо да Винчи. А потом первая брачная ночь…

От этого стало совсем тошно.

В комнатку заглянула Ветрувия. Вид у неё был плутоватый.

– Ну что, наговорилась со своим красавчиком? – спросила она, подмигнув мне. – Я сразу поняла, что ты побежала к нему. Смотри только, не влюбись, – предостерегла она меня. – Гиблое дело – влюбляться. Пусть лучше он в тебя влюбляется.

– Труви, всё не так, – ответила я со вздохом.

– Тебе виднее, конечно, – согласилась она, – красотка у нас ты. Но что-то я не слышала, чтобы он отменил свадьбу…

– Не отменил и не отменит, – сказала я. – Только свадьба тут ни при чём. Ладно, поехали домой. На сегодня я наделала достаточно глупостей.

Ветрувия проявила деликатность и не стала расспрашивать меня насчёт «глупостей». Мы ехали не торопясь, чтобы не слишком уставала лошадь под палящим солнцем, и когда свернули с большой дороги в сторону виллы, увидели, что под раскидистым деревом у обочины сидят двое мужчин. Обычно дорога была пустынной, и хотя мужчины были одеты, как крестьяне – в широкие штаны, свободные рубахи и соломенные шляпы, мы с Ветрувией сразу напряглись.

Тем более, что мужчины, заметив нас, сразу поднялись на ноги. Один остался стоять под деревом, а другой вышел на середину дороги, встречая нашу повозку.

– А это что за черти? – сквозь зубы произнесла Ветрувия, перекладывая вожжи в левую руку, а правую поднося к пояску, где прятала нож.

– Доброго дня, милые синьоры, – сказал мужчина вежливо, когда мы поравнялись. – Не подскажете, как добраться до виллы «Мармэллата»? Мы слышали, что там требуются работники, и хотим наняться. Меня зовут Дамиан, а это, – он кивнул в сторону второго, – мой брат Себастьян. Мы из Сончино.

– Не нужны нам работники, да ещё из Сончино, – фыркнула Ветрувия. – Кто вам, вообще, сказал про работников? У нас на «Мармэллате» и так хватает дармоедов. Так, Апо?

Я не ответила. Потому что слегка струхнула.

Потому что сразу узнала этого… Дамиана. Это был тот самый монах-доминиканец, которого я видела в доме судьи, в Локарно. А тот – брат Себастьян. Которому чудились голоса в библиотеке.

– Апо? – позвала Ветрувия, с беспокойством посмотрев на меня.

– Синьоре нехорошо? – спросил тот, который Дамиан. – У нас есть вода…

– Не надо воды, благодарю, – ответила я с трудом. – Просто… жарко сегодня.

– Ну да, жарковато, – согласился брат Дамиан и брат Себастьян кивнул, соглашаясь.

Вот как это называется? Марино просил сидеть тихо и не высовываться. А как посидишь тихо, когда инквизиция уже на дом нагрянула?! Ещё и притворились крестьянами. Шпионы пятнадцатого века…

Что делать-то? Прогнать? Ветрувия, вон, сразу прогнала.

Зачем они лезут к нам? Хотят посмотреть обстановку изнутри? Или решили напасть, к примеру? Ночью нападут… Да ладно! Они же монахи, а не ниндзя! И нас на вилле семь человек, не считая волшебного домика и сада…

– Думаю, от пары рабочих рук мы не откажемся, – сказала я, и Ветрувия удивлённо вытаращилась на меня. – Я – Аполлинария Фиоре, хозяйка виллы «Мармэллата», а это – моя родственница, Ветрувия Фиоре. Если сойдёмся в цене, и будете работать на совесть, то думаю, мы поладим

Труви перестала таращиться на меня и перевела взгляд на лошадь, выразительно присвистнув.

– Идите за повозкой, – сказала я мужчинам, – посмотрите наше хозяйство, на ночлег мы устроим вас в сарае. Если понравится, то оставайтесь.

– Ты как-то странно нанимаешь работников, – вполголоса сказала мне Ветрувия, когда лошадь тронулась. – Можно подумать, ты их в гости приглашаешь, а не на работу.

– Может, они хорошие люди, – пробормотала я, невольно косясь на монахов, которые шли за нами на расстоянии двадцати шагов. – А твой муж не то чтобы очень хороший работник.

– Говори честно – лентяй он, а не работник, – фыркнула моя подруга. – Но приглашать к себе двух головорезов с большой дороги…

– Они не головорезы, они монахи, – шепнула я ей.

– Кто?! – она чуть не свалилась с облучка в повозку.

– Тише! – шикнула я. – Труви, они – из ордена святого Доминика. Это инквизиция. Приехали вместе с Миланским аудитором, живут с ним в одном доме.

– Какого чёрта они сюда притащились?!

– Как ты думаешь?

– Из-за нас?!

– Вряд ли они так нуждаются, что решили взять шабашку на лето, – я не удержалась и передёрнула плечами.

– Что взять? – озадачилась Ветрувия.

– Наверное, хотят посмотреть, как мы живём, – пропустила я мимо ушей её вопрос. – Хотят убедиться, что мы – законопослушные, добрые христианки, а не ведьмы на мётлах.

– Ну да, мы такие, – торопливо закивала Ветрувия и даже начала слегка заикаться. – Законопослушные и добрые… А ты не боишься, что они узнают, что творит твой сад? И твой дом?

– Успокойся, ничего они не натворят, ни сад, ни дом.

– А Ческа и эти две курицы? Миммо и Жутти? Если расскажут? Или Эа-дурочка проболтается? Пинуччо будет молчать, конечно…

– Ну, проболтаются. И что? Ты бы поверила, если бы тебе такое рассказали?

– Не знаю… – засомневалась Ветрувия. – Может, и поверила. А эти-то… и не такое, наверное, видели…

– Да ничего они не видели, – сказала я как можно увереннее. – Но чем они будут думать всякую ерунду про нас, пусть сами всё посмотрят, успокоятся и… уедут уже в свой Милан.

– В Рим, – поправила меня подруга. – Они из Рима.

– Какая разница, – отмахнулась я.

Но разница, конечно, была. Не успела Полиночка попасть в это условное средневековье, как уже ею заинтересовался не только Милан, но и Рим. А что я сделала-то? Просто варила себе варенье…

И хотя я говорила Ветрувии «мы», «нас», было ясно, что доминиканцев интересуют вовсе не семья Фиоре. Их интересую я. И моя усадьба, конечно же.

На вилле «Мармэллата» прибавилось проживающих.

Разумеется, я сразу рассказала своей усадьбе, кто эти люди и зачем они сюда пришли. Попросила и дом, и сад вести себя поспокойнее, ничем себя не выдавать, но в то же время присматривать, чтобы не было сюрпризов от синьоров монахов.

Разместили мы их в сарае, почти с удобствами, и я постаралась, чтобы монахи остались довольны и едой, и ночлегом. Договорилась с ними об оплате раз в неделю, в субботу, перед воскресеньем. Они даже поторговались немного – так, ради приличия. Выторговали лишние три сольдо. Просто артисты драмтеатра, не иначе.

Пинуччо был рад новым работникам и сразу позвал их выпить в воскресенье, Миммо и Жутти перешёптывались, поглядывая искоса и с любопытством, зато Синьора Ческа поджала губы и заметила, что я начала жить не по средствам. Мы ещё с долгом не расплатились, а уже начали работников нанимать.

– Кто будет следующим? – ехидно поинтересовалась она. – Может быть, горничную наймём? Дом-то у тебя большой… Это мы ютимся во флигеле…

– Флигель тоже большой, – отрезала я, и синьора сразу присмирела.

Нет, пускать её в дом я ни под каким соусом не собиралась.

Пусть у неё было алиби на момент нападения на меня, и с трудом верилось, что ради пусть даже двадцати тысяч мать решит отравить собственного сына, я всё равно относилась к Ческе с неприязнью и опасалась её. К тому же, у настоящей Аполлинарии мог быть не один сообщник, а два. Ческа отвлекала внимание, к примеру, а Миммо притащилась меня душить. Или Пинуччо. Или Жутти. Или Ветрувия. Марино прав – под подозрением все. И даже тётушка Эа могла быть мозговым центром этой операции. Так что…

Спать я легла с тяжёлым сердцем. Ветрувии тоже было невесело, я это чувствовала. И утром мы с ней встали унылые, невыспавшиеся, а предстоял рабочий день. И мне предстояло не отсвечивать, а жить тихо, мирно, спокойно.

Пока не началась жара, мы принялись собирать фрукты. И новые работники старались, не покладая рук. По сторонам они не глазели, будто явились не для того, чтобы шпионить, а чтобы, и правда, подзаработать. Я следила за ними исподтишка, но ни в чём не могла упрекнуть.

Они таскали фрукты в корзинах, яблоки-груши не ели, апельсины не пробовали, а в обед перекусили хлебом, сыром и маслинами, и прилегли в теньке, отдохнуть.

После обеда, когда мы всем семейством встали у жаровен, новые работники снова отправились собирать апельсины – благо, им и жара ни почём.

После ужина все разошлись по своим постелям, и ночь была спокойной, а потом начался новый день. И следующий, и следующий…

Две пары рук, да ещё такие работящие, оказались очень кстати. В пятницу я подсчитала доходы и была приятно удивлена. Варенья удалось сварить гораздо больше, и в воскресенье я готова была отправить Марино Марини первую тысячу в качестве выплаты долга. Оставаться его должницей я не собиралась, хотя была уверена, что обмани я его с выплатой, он ни слова бы не сказал. И не носился бы тут, как Занха, визжа и требуя денег.

Ах, Марино, Марино…

Как ни хотела я выбросить его из сердца, из мыслей, ничего не получалось. Я даже старалась найти в нём какие-то недостатки, но искать недостатки в синьоре Марини было всё равно, что искать их в ангелах небесных.

Я пыталась сосредоточиться на варенье, но всё равно постоянно думала о красавчике адвокате. И ждала, что он вот-вот появится с новостями, как прошли переговоры с синьором Медовым Котом. Марино ведь сказал, что разузнает, что у него на уме.

В четверг приехала повозка от маэстро Зино, и я узнала, что адвокат снова уехал – его не видели в Сан-Годенцо уже несколько дней.

Ну вот, а обещал поговорить…

Наверное, он поехал узнавать о моих родственниках. Собирает информацию. Скоро появится с новостями.

Марино не появлялся. Не приехал он и в субботу. А в воскресенье мы с Ветрувией потащились в церковь, чтобы соблюсти образ добропорядочных, честных женщин.

Монахи тоже пошли, и Ческа с дочками, и Пинуччо, и тётушка Эа.

Мы как-то все разом, не сговариваясь, вспомнили о своих христианских обязанностях.

Было жарко, лошадь уныло тащилась по дороге, Ветрувия правила, мы с тётушкой Эа сидели в повозке, и всё было… мирно и спокойно, да.

Послушно просидев утреннюю службу, я была остановлена на выходе священником и мне очень строго предложили исповедаться. Отец Бартеломью уже ждал.

Так же уныло, как наша лошадь, я потащилась к исповедальне.

Но как только священник ушёл, вышла из своей клетушки и отдёрнула занавесь на соседней каморке.

Конечно же, там опять расположился синьор Медовый Кот. Но, увидев его, я на секунду потеряла дар речи.

– Что это с вами?.. – только и смогла выговорить я, хлопая глазами.

Физиономия миланского аудитора больше напоминала гнилое яблоко.

Под глазами красовались великолепные синяки, на щеке и лбу ссадины, и губы похожи на раздавленные сливы.

Вместе с тем, слишком несчастным синьор Банья-Ковалло не выглядел. Он усмехнулся, насколько позволили разбитые губы, и жестом предложил мне занять место в исповедальне.

Я машинально опустила занавеску и вернулась в клетушку с очень нехорошим предчувствием.

– Так что с вами случилось, позвольте спросить? – мне пришлось откашляться, потому что голос внезапно сел.

– Что случилось? – раздался почти весёлый голос аудитора. – Да вот, лично ощутил хвалёное гостеприимство Локарно. Это не по вашей милости мне был оказан такой горячий приём?

Глава 4

От этих слов я чуть не упала в обморок прямо там, на лавочке в исповедальне.

– Побойтесь Бога! – произнесла я дрогнувшим голосом. – Как вы можете обвинять меня, слабую женщину, в нападении на доверенное лицо герцога?! Кто я, по-вашему? Главарь сицилийской мафии?

– Не понял, при чём тут Сицилия? – с интересом переспросил синьор Банья-Ковалло.

– Так, к слову пришлось, – быстро ответила я. – У меня прадедушка с Сицилии. Это была его любимая присказка.

– Забавная присказка, – согласился аудитор. – Значит, не вы?

– Нет! Как вы могли подумать такое! Я следую идеям гуманизма… христианских заповедей! Вас ограбили?

– Нет, просто подловили на улице и хорошенько отпинали, – любезно рассказал он. – Даже ничего не сломали, что не может не радовать.

– За что – не сказали? – не удержалась я от вопроса.

– Не соизволили поставить в известность. Начинаю верить, что ваши деревеньки – действительно, небезопасны.

– Чужаков здесь не любят, – поддакнула я, не зная, что ещё сказать.

Неужели… Марино?! Неужели, он пошёл на такое? «Мы в Сан-Годенцо бьём первыми», – так он сказал. Но я думала, это просто к слову пришлось…

– Вас же полюбили?

Вопрос миланского аудитора заставил меня подскочить.

– В каком смысле, простите? – пробормотала я.

– В самом прямом. Ваша семья тоже здесь чужая, но вы очень неплохо себя чувствуете.

– С женщинами всё проще, – уклончиво сказала я. – Тем более вы забываете про синьора Занху.

– Ах да, с ним у вас были некоторые разногласия, но теперь вы живёте душа в душу…

– Синьор! Что за выражения? – позволила я себе обидеться, уже приходя в себя. – Я – честная вдова. Я живу со своей свекровью и золовками, а не с каким-то мужчиной…

– Простите, если обидел, – извинился синьор Медовый кот с нарочитым сожалением. – Вы не так меня поняли. Признаться, сначала я думал, что на меня напал некий отчаянный адвокат…

Я замерла на своей лавочке, затаив дыхание.

– …но оказалось, что его уже неделю нет в Сан-Годенцо, – продолжал синьор Банья-Ковалло. – Вы не знаете, куда он уехал и зачем?

– Синьор Марини не докладывает мне о своих делах, – я выдохнула и на мгновение закрыла глаза.

А может, это и не Марино… С чего я так разволновалась? Может, это местные какие-нибудь… Выпили лишнего, и им не понравилось, как синьор Медовый кот переступает лапками.

– Надеюсь, в следующее воскресенье я застану здесь не вас, а настоящего отца Бартеломью? – заговорила я, осмелев. – Вы второй раз мешаете моей исповеди. Потом сами же будете меня осуждать за недостаточную набожность.

– Что вы, я никого не осуждаю, синьора Фиори. Господь запретил нам осуждение ближних.

– Тогда зачем вы здесь? – сказала я уже напористо. – Что за игры вы ведёте? Зачем лгали мне, что Марино Марини вам признался? С вашей стороны было очень низко играть на моем христианском милосердии!

– А, так вы защищали синьора Марини из христианского милосердия? – казалось, аудитор с трудом сдерживает смех.

– Если вам нечего больше сказать, то пойду. У меня много дел, в отличие от вас, – сказала я холодно и поднялась со скамьи.

Когда я вышла из исповедальни, синьор аудитор тоже вышел и сказал, прислонившись к перегородке плечом и глядя на меня с ласковой благожелательностью:

– Ну, про мои дела вы ничего не знаете, милая синьора. Но я не смею вас задерживать. Рад, что вы решили отвлечься от своих дел, чтобы посетить Дом Божий.

– Всего доброго, – пробормотала я, торопясь уйти.

– Если увидите синьора Марини, – заговорил Медовый кот ещё благожелательнее, – то передайте ему, что я никогда не сбегаю с поля боя. И на удар отвечаю ударом.

Из церкви я выскочила, как ошпаренная.

Ветрувия и Эа ждали меня, скучая и глядя на ползущие по небу облака. Остальные Фиоре давно отправились до дому пешком.

Когда я забралась в повозку, Ветрувия подхлестнула лошадь, и мы неторопливо поехали обратно на виллу.

Ветрувия напевала песенки, тётушка Эа дремала, роняя голову на грудь, а мне было совсем неспокойно.

Болван Марино! Неужели, это он?! На что рассчитывал? Что аудитор испугается и умчится в Милан? Как же! Умчится такой! Скорее, вызовет подкрепленье и устроит массовые аресты и массовые наказания. Хорошо, если не казни.

Двух монахов на виллу в качестве шпионов я получила, аудитор подозревает меня в убийстве кондитера, а Марино – в разбойном нападении – ну просто замечательно… Вот и попробуй тут поживи тихо и не высовываясь.

Повозка догнала мамашу Ческу с дочерьми. Они плелись по жаре, прикрывая лица соломенными шляпами поверх кружевных косынок. Две такие же шляпы маячили впереди – наши новые работнички. По совместительству монахи.

– Какие-то разбойники, – говорила сердито Ческа, не менее сердито покосившись на меня. – Не удивлюсь, если однажды они придушат нас в собственных постелях!

Я вздрогнула, услышав это.

– Что такое? – сонно спросила Эа, которую я нечаянно толкнула.

– Муха укусила, – соврала я.

– Они всё время прячут лица под этими дурацкими шляпами, – продолжала нагнетать Ческа. – Даже спят, похоже, в них. Наверняка, этих злодеев разыскивают по всему свету, а они нашли приют у нас!

– Выбритые макушки они прячут, – пробормотала Ветрувия, так чтобы услышала только я.

– Они беглые монахи? – тут же подхватила тётушка Эа, у которой, как оказалось, был прекрасный слух.

– Да, они монахи, – подтвердила я серьёзно. – Сбежали из монастыря и решили немного подзаработать, перед тем как женятся на наших Миммо и Жутти.

Тут даже тётушка Эа встрепенулась и посмотрела на меня, вытаращив глаза. Ветрувия оглянулась через плечо и прыснула, а синьора Ческа, сначала оторопело замолчала, а потом принялась тихо, но весьма эмоционально ругаться сквозь зубы.

Её дочери неуверенно захихикали и поспешили отстать, чтобы не идти с нами рядом.

Впрочем, повозка вскоре обогнала и монахов, которые преспокойно шлёпали себе по дороге. Пряча под соломенными шляпами лица. Форменные злодеи.

До самой виллы я думала лишь об избитом миланском аудиторе и его словах, что ударом он отвечает на удар. Кому прилетит ответка? Мне или Марино? И виноват ли он?

Мне страшно захотелось тут же развернуть лошадь в Сан-Годенцо и потребовать у адвоката ответа. Но в то же время я понимала, что просто ищу повод, чтобы встретиться с мужчиной, который мне… очень нравится. Даже больше, чем нравится. Только дело в том, что этот мужчина – далеко не нежная фиалка и не юный мальчик. Он сам способен о себе позаботиться. А несколько раз заботился и обо мне. Спасал, если быть точной. Поэтому вряд ли его обрадует, если я стану вмешиваться.

А вдруг аудитор решит ему отомстить?..

– Ты что мечешься? – спросила Ветрувия, когда я в очередной раз заёрзала на скамейке, не в силах сидеть спокойно, когда сейчас, возможно, синьор Медовый кот готовит опасную ловушку.

– Насиделась в церкви, ноги занемели, – ответила я машинально.

Но если аудитор решит, что это я подговорила кого-то его избить? Тогда он нанесёт удар мне? Может, для этого он и подослал ко мне монахов? Шпионы – это понятно, но ещё и тайные агенты. Подбросят какие-нибудь колдовские штучки. Потом оправдывайся, Полиночка, что ты не ведьма.

Когда мы приехали на виллу, мой план контрнаступления на аудитора был готов. Пусть Марино, если ему угодно, воюет кулаками, а я буду действовать по-своему. Умом и хитростью.

Тянуть кота за хвост я не стала, и пока Ветрувия распрягала и ставила в стойло лошадь, я топталась у ворот, поджидая шпионов.

Они показались из-за поворота дороги, заметили меня и ускорили шаг.

– Что-то случилось, хозяйка? – спросил тот, который назвался Дамианом.

– Нет, что вы, брат Дамиан, – ответила я с самым простодушным видом. – Божьей помощью, всё хорошо. Хотите отдохнуть вот здесь, в тенёчке? У колодца? А вы, брат Себастьян? Давайте я принесу вам холодной воды и свежего варенья, а потом расскажу всё, что вы хотите узнать. Могу даже показать – дом, сад, ингредиенты, с которыми работаю… Зачем благочестивым монахам грешить, сознательно обманывая бедную вдову? Покончим с ложью здесь и сейчас. И вам будет хорошо, и мне облегчение. Вы согласны?

Монахи переглянулись, и тот, который Дамиан, спросил:

– Как вы узнали о нас, синьора?

– Божьих людей сразу видно, – ответила я с достоинством.

Они опять переглянулись, и потом тот, который Себастьян, немного нервно усмехнулся. Зато Дамиан совершенно невозмутимо перекрестился и спокойно сказал:

– Думаю, вы понимаете, синьора, почему мы так поступили.

– Даже не представляю, что заставило вас пойти на такой обман, – покачала я головой.

– Никакого обмана, – сказал брат Дамиан. – Мы честно работали у вас. Просто хотели посмотреть, что вы за человек, кто живёт у вас на вилле. Хотели убедиться, что вы честно ведёте своё дело. Но если вы предлагаете показать всё открыто, то мы согласимся. И прежде всего, покажите ту книгу, из которой вы берёте рецепты зелий.

– Не зелий, а рецепты варенья, – мягко поправила я их, мысленно поблагодарив Марино Марини, который варварски вырезал страничку про эликсиры бессмертия. – Пройдёмте в дом, братья. Книга находится там.

– Говорят, ваш покойный муж купил её у еврея? – спросил брат Дамиан, когда мы шли к дому.

– Да. Вас что-то смущает? – поинтересовалась я в ответ.

– А вас нет? Евреи часто бывают колдунами и пользуются запретными книгами. Это опасное и зловредное племя…

– Напомню вам, что и Иисус Христос был евреем, – сказала я. – И среди евреев бывают плохие люди, и среди миланцев. И хорошие тоже бывают и среди тех, и среди этих.

– Говорите вы разумно, но… – начал брат Дамиан, но я его сразу перебила.

– Пусть книга была приобретена у еврея, – сказала я твёрдо, – но написана она на германском языке.

– Ещё не лучше, – пробормотал брат Себастьян.

– Это всего лишь рецепты вкусных блюд! – всплеснула я руками. – Посмотрите и сами убедитесь!

Они посмотрели. Самым внимательным образом.

Книгу они чуть ли не обнюхали, осматривая корешок, переплёт, проглядев все страницы и выборочно читая текст.

Судя по бормотанию, брат Себастьян переводил текст сразу – знал, значит, германский. Вообще, монахи производили впечатление здравомыслящих людей, и я надеялась, что таковыми они и являются.

– Некоторые рецепты очень трудоёмки, – объяснила я монахам, – некоторые совсем непонятны, но вот варенье из мяты я делала по книге, и получилось очень хорошо.

– А это тоже было куплено у еврея? – указал на полку с весами и мерными приборами брат Дамиан.

– Понятия не имею, где и у кого мой муж это купил, – ответила я смело, – но зайдите в любую аптеку и увидите там точно такие же предметы. Ничего колдовского в них нет.

Чтобы окончательно успокоить преподобных шпионов, я тут же продемонстрировала им, как взвешиваю пряности, как отмеряю ягоды, и даже сварила одну партию варенья, а потом принесла свои экспериментальные образцы – варенье из лепестков розы, из сельдерея, из моркови, тыквы и прочее, и прочее.

Монахи перепробовали почти ото всех сортов, похвалили вкус, и остались, по-моему, довольны. Мы трое пришли к выводу, что дальше братьям нет смысла работать на вилле, и они отбыли восвояси, забрав, всё же, книгу с рецептами с собой.

Книгу они пообещали вернуть, но я на это не особо надеялась и не жалела. Убрались – и это замечательно. Не хватало мне ещё шпионов в дополнение к организатору убийства Джианне и Аполлинарии.

Правда, Ческа, узнав, что работники спешно уволились, подняла привычный вой, сетуя, что теперь снова придётся трудиться, как каторжникам. Будто не ворчала совсем недавно, что ей не нравятся чужаки.

Но пару лишних рук мы потеряли, это несомненно. А их пользу уже успели понять.

Поэтому, посоветовавшись с Ветрувией, на виллу «Мармэллата» была приглашена семья малыша Фалько – мать и две дочери. Синьора Симона без колебаний оставила работу в прачечной, где ей платили тридцать сольдо в месяц, и перешла на работу на виллу «Мармэллата», где мы оговорили плату два флорина в месяц, плюс плановое повышение за долгосрочную работу, плюс премии за сбор фруктов в сезон. Сёстры Фалько – Зиноби и Биче получали такую же плату, и это сразу дало нашему маленькому предприятию дополнительные три пары работящих рук.

Правда, Фалько предпочёл остаться в Сан-Годенцо, «чтобы не терять заработок» – так он сказал. Но я и не настаивала, чтобы он уезжал из города. Во-первых, видела, что самому пареньку неинтересно собирать ягоды и фрукты, а во-вторых, он и его песни были полезнее именно в Сан-Годенцо, а не на вилле. К тому же, в городском доме оставалась третья сестра – Клариче, та, которая помогала нам на ярмарке. Так что за мальчишкой было, кому присматривать.

Теперь семейство Фиоре занималось лишь варкой варенья, а фрукты собирали родственники Фалько. Разделение труда пошло на пользу, и к концу следующей недели, когда вовсю начали вызревать груши и тыквы, я смогла положить в банк на имя Марино вторую тысячу и вернуть тысячу флоринов синьору Занхе.

Неделю я крутилась, как белка в колесе, ожидая хоть какой-то весточки от адвоката, но всё было тихо. Так же я присматривалась к своим «родственникам», пытаясь понять, с кем из них Аполлинария могла действовать в сговоре. Но, признаться, чем дальше, тем меньше мне хотелось думать об этом.

Дела шли хорошо, клиентура нарастала, остерия «Чучолино э Дольчецца» процветала, и всё чаще уважаемые синьоры предпочитали проводить время не в «Манджони», а в заведении маэстро Зино.

Добавьте к этому, что монахи меня больше не беспокоили, что никто не вспоминал о похороненном (наконец-то!) Джианне Фиоре – и можно считать, что Апо легко отделалась.

Правда, от Марино ничего не было слышно, и сам он не появлялся, но я запрещала себе думать о нём. Работа, работа, работа… Это помогало отвлечься. Я вспоминала бабушкины рецепты, придумывала новые, экспериментировала – и все новинки шли на «ура».

Приближалось очередное воскресенье, и я, уже привычно, собрала своё семейство (к которому сейчас прибавились мать и сёстры Фалько) в церковь.

Синьора Симона, появившаяся на вилле бледной, усталой женщиной с распухшими красными от постоянной стирки руками, сейчас выглядела гораздо лучше – посвежела, загорела, на щеках заиграл румянец. Она бодро вышагивала вместе с дочерьми в новых кружевных косынках, купленных на деньги, что я выдала авансом, и выглядела очень довольной.

«А всё не так уж плохо», – подумала я, сидя в повозке вместе с дремавшей тётушкой Эа.

Послушно отсидев утреннюю службу, я уже так же послушно прошла в исповедальню и очень удивилась, услышав совершенно незнакомый голос, который предложил мне облегчить душу и рассказать о грехах.

Это был не синьор Тиберто делла Банья-Ковалло.

Я подавила желание заглянуть в соседний кабинетик. Вдруг там настоящий священник? Ещё обидится. Покаянно отчиталась о злости на жадных клиентов, о раздражении на ленивых работников, на то, что выругалась дважды, когда сломалось колесо на колодце и когда подгорела рыба, которую я готовила к ужину.

Грехи мне милостиво отпустили, ни о чём расспрашивать не стали, и я вылетела из церкви, как на крыльях.

Свобода!..

Неужели, синьор Медовый кот отбыл в Милан? А почему бы и нет? Выяснил, что я ни в чём не виновата, получил по физиономии, подумал и решил, что лучше с Сан-Годенцо не связываться…

– Хорошее настроение? – спросила Ветрувия, посмеиваясь, когда я начала напевать, сидя в повозке.

– Замечательное! – сказала я и тоже засмеялась. – Между прочим, я вспомнила ещё один интересный рецепт, и в ближайшее время мы его опробуем.

– Как хорошо на душе после встречи с Богом! Даже душа поёт, – раздался вдруг голос позади, и принадлежал этот голос не кому-нибудь, а синьору Медовому коту.

Мы с Ветрувией рывком оглянулись, она натянула вожжи, тётушка Эа сонно повалилась на меня и что-то забормотала.

Миланский аудитор восседал на каурой кобылке, прикрывался широкополой шляпой – то ли прятался от солнца, то ли прятал побитое лицо.

Выглядел он уже не так ужасно, как при нашей последней встрече, но ссадины ещё не сошли, да и синяки хоть и поблекли, всё ещё были заметны.

– Что это с вами, синьор? Что с вашим лицом? – неосторожно спросила Ветрувия, открыв от удивления рот.

– Упал, – ответил ей аудитор с любезной улыбочкой и обратился ко мне: – Возвращаетесь домой обновлённой и очищенной, синьора?

– Вашими молитвами, – пробормотала я.

Не уехал. Ещё здесь. И неспроста догнал нас.

Я чувствовала, что неспроста.

– Слышал, вы уволили двух отличных работников? – доброжелательно поинтересовался синьор Медовый кот, подгоняя кобылку.

Теперь он ехал вровень с нашей повозкой и явно был настроен поболтать.

– Они сами ушли, – пожала я плечами.

– Ах, вот как, – он улыбнулся ещё шире. – Я тут брал у вас одну любопытную книгу… Вот, возвращаю, – он вынул из седельной сумки мою книгу про варенья.

– Благодарю, – я взяла книгу и прижала её к груди.

– Значит, работники ушли сами? – продолжал аудитор, поглядывая на меня из-под широкополой шляпы. – Но я слышал, вы вместо них наняли ещё трёх?

– Да, всё верно, – подтвердила я голосом монашки.

– Дела, значит, хорошо идут? – старался поддержать беседу синьор Кот.

– Да, с Божьей помощью, – я отвечала коротко, показывая, что разговаривать не намерена.

– Если вы не против, я хотел бы осмотреть вашу виллу, – сказал аудитор так ласково, словно замурлыкал. – Вы ведь позволите?

– Вы такой мужчина, которому невозможно оказать, – сказала я, пожимая губы.

Ветрувия сразу притихла и сгорбилась, подхлестнув лошадь, и только тётушка Эа встрепенулась и безмятежно сказала:

– О да! Очень видный мужчина! А наша Апо такая красавица! Правда, синьор?

Я так и подскочила, с возмущением уставившись на неё, а вот господин аудитор с удовольствием подхватил:

– Согласен, синьора! От всей души согласен с вами! Все в округе только и говорят о красоте синьоры Аполлинарии, и я сам, воочую убедился, что слухи оказались верными.

– И красавица, и умница, – продолжала напевать тётушка Эа, хотя я взглядом просила её замолчать.

– То, что умница – несомненно, – с готовностью сказал синьор Кот. – Редко встретишь в женщине такую дальновидность и хватку! Как она умело продолжает дело мужа!..

– Ой, бедняга Джианне и вполовину не был таким, как наша Апо, – так и просияла тётушка. – Он всё равно был простоват. Но добрый, так жену любил… – она вздохнула и покачала головой. – Хотя, нашу Апо невозможно не любить, она и раньше была красавицей, а после смерти бедняги Джианне и вовсе расцвела! А уж как прибрала его дело к рукам!.. Мы сейчас и лошадь прикупили, и повозку, да ещё и работников нанимаем. Вот так-то синьор. Кто бы мог подумать, что Апо на такое способна? Поглядишь – совсем другой человек…

Я похолодела, хотя солнце подбиралось к полудню, и было уже жарко.

На моё счастье наша обычно смирная лошадка Фатина вдруг взбрыкнула, мотнула головой и рванула в сторону – с дороги, прямо в овраг. Повозка опасно накренилась…

Ветрувия с силой натянула вожжи, пытаясь удержать лошадь, синьор Банья-Ковалло поспешил прийти на помощь и схватил Фатину под уздцы, останавливая.

Лошадь испуганно зафыркала, и под этим двойным напором остановилась.

– Фу ты! Как я перепугалась! – выпалила Ветрувия, вытирая рукавом пот со лба.

– А что произошло? – спокойно спросила тётушка Эа, глядя на меня невинными глазами.

Я тоже испугалась – то ли того, что мы чуть не опрокинулись, то ли того, о чём она тут наболтала. Поняла ли она сама, что сказала? Особенно про «стала другим человеком».

На моё счастье, синьор Кот переключил внимание с разговоров на лошадь.

– Наверное, шлея под хвост попала, – сказал он, осторожно отпуская Фатину.

– Или вы напугали её тем, что едете рядом, – сердито отозвалась Ветрувия. – У нас деревенская лошадь, синьор. Она пугливая! Извольте ехать либо позади, либо впереди!

Миланский аудитор послушно приотстал, и я с облегчением перевела дух.

– Привязался… как навозная муха! – пробормотала моя подруга, и я была с ней абсолютно согласна.

Всю дорогу я затылком чувствовала пристальный взгляд синьора Медового Кота, и от этого мне было совсем не по себе. А вот тётушка Эа как ни в чём не бывало оглядывалась и приветливо ему кивала, приглашая продолжить беседу. Мне приходилось отвлекать общительную и болтливую синьору разговором. Она на время забывала об аудиторе, но стоило мне хоть немного ослабить внимание, как тётушка Эа тут же снова оглядывалась.

Но если путь до виллы был настолько неприятным, то прибытие показалось мне и вовсе кошмаром. Синьор делла Банья-Ковалло так же, как монахи, пожелал осмотреть всё, и мне пришлось устроить ему экскурсию.

Пока Ветрувия распрягала лошадь, я повела аудитора по усадьбе.

– Сейчас у нас прибавилось жильцов, – говорила я, пока он самым тщательным образом осматривал флигель, – тем более, все три – женщины, их невозможно поселить в сарае, поэтому пока мы поселили их в одной комнате, но планируем расширить флигель. Я уже поговорила с плотниками, на следующей неделе начнём строительство…

– Ваши свекровь и золовки тоже живут здесь? – полюбопытствовал аудитор, заглядывая во все комнаты.

– Да, и… и мой деверь тоже, – сказала я правду.

Которую он, скорее всего, и без меня знал. Так что не было смысла врать.

– А вы с синьорой Ветрувией живёте в доме?

Конечно, знал. Не просто же так он подослал ко мне монахов.

– Да, мы с Ветрувией живём в доме, – подтвердила я почти с обречённостью.

– Почему же супруг синьоры Ветрувии живёт отдельно? – заинтересовался он.

– Потому что они так решили.

Я ожидала дальнейших расспросов на эту тему, но их не последовало. Похоже, такие объяснения аудитора вполне удовлетворили.

Остальные Фиоре и наши новые работники ещё не добрались до виллы, Ветрувия благоразумно не показывалась на глаза, зато в тенёчке в кресле сидела тётушка Эа, и к ней-то синьор проверяющий направился сразу же после осмотра флигеля.

– Не надо беспокоить престарелую тётушку… – попыталась я его остановить.

– Какая же она престарелая? – удивился Медовый кот, даже не замедлив шага. – Вполне себе бодрая и крепкая синьора. И она сама подзывает нас. Разве не видите? Это, стало быть, тоже ваша родственница?

– Тётя покойного мужа, – подтвердила я, подавив тяжёлый вздох.

– Как тут всё изменилось! – радостно встретила наше появление тушка Эа. – Сад словно расцвёл! А дом! Вы видели дом, синьор? Была развалюха развалюхой, а как наша Апо взялась за дело – получился настоящий дворец! И сад слушается её, как родную…

– Земля всегда слушает тех, кто к ней добр и заботится, – поспешила я перехватить инициативу в разговоре. – Пройдёмте дальше, синьор. Покажу вам нашу скромную усадьбу, чтобы вы убедились, что лишь труд в поте лица приносит человеку пользу.

– Золотые слова! – восхитился он, не торопясь уходить. – Синьора! Вы не только красавица, трудолюбивая пчёлка, но ещё и редкой добродетели женщина! В наши дни женщины считают, что это дело мужчины – работать, обеспечивая семью. А вы собственным примером показываете, что добродетельная жена не избегает работы, и прославляет себя трудами рук своих.

– Синьор, вы смущаете меня… – начала я, не зная, что ответить на такие похвалы.

Но тётушка Эа меня перебила:

– А ваша жена такая же трудолюбивая, как Апо? – живо спросила она аудитора.

– Увы, я вдовец уже пять лет, – ответил он с такой улыбкой, словно рассказывал о столичных сладостях.

– О!.. – поразилась тётушка. – Какое совпадение! Ведь и Апо овдовела… Правда, недавно…

– Синьора Аполлинария – та жена, о которой можно молить Бога, – ответил аудитор ей, но смотрел при этом на меня, и глаза были блестящие и масляные, как у сытого кота. – Я бы уже давно предложил ей честное замужество, – продолжал сытый кот. – Лишь уважение к её горю удерживает меня от такого шага.

– Да-да, бедняжка так страдала… Так переживала… – тут же закудахтала в ответ тётушка Эа. – Вы знаете, что она даже потеряла память после смерти бедного Джианне? Никого не узнавала, говорила какую-то бессмыслицу…

– Пойдёмте, осмотрим дом, если вам угодно, – сказала я резче, чем хотелось. – У нас много работы, синьор. Не отвлекайте нас от неё без причины. Простые люди не могут позволить себе такой роскоши.

– Сегодня воскресенье, синьора, – мягко напомнил мне Медовый кот. – В этот день Господь освободил от работы всех, даже простых людей. Но вы правы, посмотрим дом. Я слышал, вы обустроили его на свой манер?

– Немного старомодно, но мне нравится, – быстро сказала я.

Мы прошли по саду, и всякий раз, когда ветер пробегал по макушкам деревьев, меня бросало то в жар, то в холод, но всё было тихо, мирно, и спокойно.

Аудитор благожелательным взглядом окинул фасад, оценил убранство первого этажа, а потом мы поднялись наверх.

– Как у вас тут тихо, – заметил синьор, выглядывая в окно. – И мне нравится эта старомодность. Напоминает дом моей матушки. Она тоже любила белые занавески на окнах.

Я промолчала, гадая, когда уже аудитор удовлетворит своё любопытство и уберётся.

– Дом небольшой, я понимаю, почему здесь живёте только вы с синьорой Ветрувией, – сказал он, заглянув по очереди во все двери. – Но тут три комнаты… Одна пустует?..

– Держим на случай гостей, – ответила я, едва не пристукивая каблуками от нетерпения. – Всё? Убедились, что мы простые люди? Не колдуны, не мошенники, просто работяги…

– Красивый и приятный дом, – произнёс синьор Банья-Ковалло, словно не услышав меня. – Тут отдыхаешь душой. Сразу чувствуется, что есть добрая хозяйка.

– Благодарю, – сухо сказала я.

– Мне придётся задержаться в ваших краях на некоторое время, – продолжал аудитор доверительно, – и я как раз подыскиваю жильё в аренду. Ваша комната мне нравится. Пожалуй, поселюсь у вас. Вы ведь не станете возражать, синьора Фиоре?

Глава 5

Несколько секунд я молчала, глядя на синьора Тиберто делла Банья-Ковалло.

Нет, прозвище Медовый кот было дано ему совсем не потому, что он мог очень любить сладкое.

Сейчас он смотрел на меня так ласково, так проникновенно, так мило улыбался, но я чувствовала себя мышкой, попавшейся в стальные когти.

– Это невозможно, – произнесла я, понимая, что для этого человека возможно всё.

– Почему? – удивился он очень искренне. – Считаете, мы не сойдёмся в цене? Я не буду торговаться. Сколько запросите – столько и заплачу. Сколько вы хотите?

– Дело не в цене. В этом доме живут две женщины, и если здесь поселится посторонний мужчина, то пойдут слухи, – сказала я почти с отчаянием.

Совсем как мышка, которая пищит, сучит лапками, даже укусить пытается, но… что она может против кошки?.. Вернее, кота.

– Вам всего-то надо поселить синьора Джузеппе в комнату к его жене, – подсказал мурлыкающим голосом миланский аудитор.

– Исключено, – отрезала я. – Ветрувия не захочет этого, а я уважаю её желания.

– Неправильно, что муж и жена живут отдельно…

– Это их дело.

– Тогда мы с синьором Джузеппе прекрасно можем расположиться в одной комнате, – заявил он, ничуть не смутившись. – Так и вы, и уважаемая синьора Ветрувия будете спокойны, что с моей стороны вам ничего не угрожает.

– Нет, вы не поняли, мы не вас боимся… – начала я, но аудитор меня перебил.

– Кто лучше защитит честь жены и невестки, кроме мужа и деверя? – сказал он. – Поэтому волноваться не о чем, я перееду сегодня же. Вещей у меня немного, я вас не стесню. В жизни я неприхотлив, знаете ли.

Второй Мариночка Марини!

Только аудитора под боком мне не хватало!

– Зачем вам это? – выпалила я. – Неужели, недостаточно показаний ваших шпионов? Это ведь вы подослали ко мне доминиканских монахов!

– Которых вы так проницательно разоблачили, и от которых избавились? – он ничуть не смутился. – Я сразу понял, что люди они не слишком умные, хотя и с хитрецой. Но вы ошибаетесь, синьора, я не подсылал их, как вы изволили меня заподозрить. Это было их идеей – поселиться на вилле, чтобы увидеть всё собственными глазами. Лично я сразу считал это глупостью. Знал, что они увидят лишь то, что вы захотите им показать.

– Тогда зачем вы сюда лезете? – вспылила я. – Вы тоже ничего не увидите! Потому что видеть здесь нечего! Я – честная вдова и…

– Дорогая синьора, – мягко перебил он меня, – а я здесь совсем не по этой причине. Не собираюсь ничего здесь высматривать, вынюхивать и выкапывать.

– Не понимаю…

– Я собираюсь за вами ухаживать, – сказал он и улыбнулся своей открытой, широкой, так располагающей к себе улыбкой. – Вы ведь это позволите?

У меня от подобной откровенности пропал дар речи.

Пока я хлопала глазами, не зная, что сказать в ответ, на второй этаж пулей взлетела Ветрувия.

– Конечно, она позволит, синьор! – защебетала моя подруга. – И вы прекрасно устроитесь в этой прекрасной комнате, а Пинуччо будет жить со мной, как и полагается мужу и жене. У нас есть повозка и лошадь, я сегодня же отправлю мужа перевезти ваши вещи…

– Ветрувия… – только и произнесла я, но она уже с поклонами заводила аудитора в комнату.

– Располагайтесь, синьор, – донёсся до меня её голос. – Посмотрите, как тут всё чистенько, всё уютно… Эта комната прямо ждала вас. Что до оплаты, с вас мы возьмём всего пару флоринов. Для такого дома это ничтожная плата.

– Уважаемая синьора, – ответил ей Медовый кот, тихо рассмеявшись, – два флорина – это плата за аренду дома в Милане…

– Но какой Милан сравнится с этим дивным местом? – возразила Ветрувия. – Посмотрите в окно, вдохните этот воздух… К тому же, вы получите у нас самое вкусное варенье во всём герцогстве, если не во всём мире… И вы не собирались торговаться, насколько я помню.

– Хорошо, пусть будут два флорин, – согласился аудитор. – За вещами я съезжу сам, вернусь через несколько часов.

Они вышли в коридор, аудитор с улыбкой поклонился мне и пошёл вниз по лестнице. Следом за ним бросилась Ветрувия с уверениями, что его будут с нетерпением ждать. Она даже перегнулась через перила, чтобы аудитор как можно дольше слышал её голос.

Входная дверь хлопнула, и Ветрувия оглянулась на меня.

– Ты что делаешь?! – напустилась я на неё. – Ты понимаешь, что ты натворила?

– Послушай, Апо, – она подошла ко мне почти вплотную, вытирая фартуком руки, – это ты не понимаешь, что делаешь. Этот напыщенный петух смотрит на тебя, как на горшок с вареньем. Так воспользуйся этим. Сделай так, чтобы он позабыл обо всех своих расследованиях и думал только о тебе.

– Подожди, подожди! Ты мне с ним кокетничать предлагаешь?!

– Хоть кокетничай, хоть спи с ним, хоть варенье из него вари, – обнадёжила она меня. – Только я знаю, что Медовый кот из когтей ещё никого не упустил. А на тебе вдруг слабину и даст.

– Мы ни в чём не виноваты! – возмутилась я.

– Боже! Да кого это интересует?! – она вскинула руки в непередаваемо эмоциональном жесте, как часто делали наши итальянские гиды, рассказывая о каких-нибудь старинных преданиях во время экскурсий. – Этот котяра если захочет, то сожрёт нас, как пару мышей! Со шкурами и потрохами! Очень тебя прошу, будь с ним мила и любезна. Дай ему всё, что он запросит.

– Я не смогу, – оторопело покачала я головой. – Я не такая!

– Ой, не притворяйся! – отмахнулась она. – Конечно, котяра – не красавчик-адвокат, и лет ему побольше, но тебя точно от него не стошнит. Понравишься – ещё и женится. Не то что этот… твой… – она поджала губы.

– Ты всё не так поняла… – начала я и замолчала.

Сама же сказала Ветрувии, что у нас с Марино…

Вот зачем я это болтанула? Слишком хотелось, да, Полиночка?

– Просто он от нас не отстанет, – сказала Ветрувия уже уныло. – Если вцепился – точно не отстанет. Надо что-то делать, Апо. Ты же умная… Придумай…

Некоторое время я кусала губы.

Умная. Придумай.

– Ладно, пусть поживёт здесь, – согласилась я. – Два флорина тоже на дороге не валяются. Ну и постараемся создать о себе самое приятное впечатление. Сегодня освобождаю тебя от работы в саду, готовь обед и ужин. Будем кормить этого кота до ушей. Чтобы нас не сожрал.

Мы приготовили комнату, я провела профилактическую беседу с усадьбой, объясняя, кто такой синьор делла Банья-Ковалло, и как важно не выдать себя перед ним и в то же время – показать, какие мы трудолюбивые пчёлки и замечательные вареньевары. Дом и сад ответили мне молчанием. Ни листочка не шелохнулось, ни веточки, и даже дверь не заскрипела.

– Надеюсь, ты меня понял, – сказала я по-русски, очень надеясь, что мы, и правда, друг друга поняли.

Я нервничала всё больше, а вот Ветрувия чувствовала себя гораздо увереннее. Она настояла, чтобы я переодела кофту, подвязала чистый фартук, и сама принарядилась, накрутив на голове какой-то восточный тюрбан.

– Когда у нас поселился Марино Марини, ты не так себя вела, – сказала я с лёгким упрёком.

– Красавчик – тот ещё хитрюга, – безмятежно отозвалась Ветрувия, помешивая в медном котелке гороховый суп. – Он вынюхивал и высматривал, а о главном помалкивал. Ты ему нравилась, а каждое слово приходилось клещами тащить. Да и струсил он потом. К своей невесте под юбку спрятался. А этот – он тоже хитрюга, но хотя бы честно сказал, что ты ему нравишься.

– Честно? – не удержалась я и фыркнула. – Вряд ли синьор Медовый кот знает что-нибудь о честности.

– И если ты ему очень понравишься, – продолжала моя подруга, посмотрев со значением, – он и перед герцогом Миланским перед тобой заступится. А одно его слово, я уверена, будет повесомее болтовни этого краснобая, который адвокат.

– Я ничего не совершила, чтобы за меня заступались, – проворчала я.

Но в том-то и дело, что Апо, судя по всему, безгрешным ангелочком не была. И если синьор Банья-Ковалло замолвит словечко…

– Боже, как всё сложно, – вздохнула я. – Почему нельзя просто жить, работать, любить?

– Потому что многим не хочется работать, – хихикнула Ветрувия, передвигая котелок с супом по печке, с сильного жара в тепло, чтобы настоялся и не выкипел. – А жить хочется всем. И жить неплохо.

На это мне нечего было ей возразить.

Медовый кот обернулся быстро. Не прошло и трёх часов, как он вернулся, ведя в поводу лошадь, гружённую небольшой седельной сумкой.

– У вас, и правда, немного вещей, – заметила я, наблюдая, как он распрягает лошадь и ставит её под навес, в компанию к нашей Фатине.

– Привык обходиться малым, знаете ли, – ответил аудитор, похлопав по холке свою лошадь, а потом Фатину.

Та даже ухом не дёрнула, и я снова заметила:

– Вы умеете обращаться с животными.

– С животными, с женщинами… – ответил он с самодовольной улыбкой.

– Вы ставите женщин в один ряд с животными? – не удержалась я от колкости.

– А что вас оскорбило? – ответил синьор Кот. – Между породистой лошадью и красивой женщиной не так уж много различий. Обе драгоценны, требуют особой заботы и любят ласку и силу.

– Силу? – я не смогла не дёрнуть плечом. – Шпоры и плётку? Нет, благодарю. Предпочитаю, чтобы ко мне относились, как к человеку. Заходите в дом. Если проголодались, перед ужином подадим вам закуски.

Не дожидаясь ответа, я пошла к дому.

– Благодарю, я не голоден! – крикнул мне вслед аудитор. – Но от пары ложек варенья не откажусь. Оно же входит в арендную плату?

Остаток дня синьор Кот был очень любезен. Даже слишком любезен. Помог мне донести вёдра с водой, взялся натаскать дров, а потом наточил ножи. И всё это – под необыкновенно душевные разговоры о том, какой у него большой и пустой дом в Милане, и как там не хватает запаха свежей выпечки по утрам и аромата варенья.

Я слушала эти излияния настороженно, не веря ни слову. И старалась не замечать, как Ветрувия делает выразительные глаза, взглядом подталкивая меня к синьору Медовому коту.

– Послушайте, синьор, – не выдержала я очередную песню про несчастную одинокую жизнь бедного вдовца, – ни за что не поверю, что такому замечательному человеку, с таким замечательным домом и характером, не удалось покорить хотя бы одну женщину, умеющую стряпать.

– Вы меня недооцениваете, – промурлыкал он в ответ. – Женщины были, конечно же. И готовые печь хлеб, и не только. Но…

– Но?.. – переспросила я уже с раздражением.

– Но я не был готов есть хлеб, который они испекли, – раскрыл тайну синьор аудитор. – А вот ваш хлеб готов есть до самой смерти.

– Звучит как-то некрасиво, – поругала я его, но уже без злости и раздражения.

Какая женщина, скажите на милость, будет злиться после комплимента? А это ведь был комплимент. Да ещё не от последнего человека. Да ещё и Ветрувия радостно разулыбалась, заглянув в кухню, где я собирала на стол, а Медовый кот подпирал стену, ласково глядя на меня.

– Зато правдиво, – продолжал намурлыкивать он.

– Что-то сомневаюсь, – отрезала я. – Садитесь за стол, у меня ещё дела.

Он проводил меня пристальным и насмешливым взглядом, отчего мне всё больше делалось не по себе.

Пусть Ветрувия думает, что хочет, а синьор Кот здесь точно не из-за моих прекрасных глаз. Знать бы ещё, что он задумал… Ну не просто же следить собрался, после того, как монахи ничего не увидели и не нашли?

Но миланский аудитор словно позабыл обо всех своих обязанностях. Два дня он торчал на нашей вилле безвылазно, таскался за мной, как кот за бантиком на верёвочке, говорил исключительно приятные вещи, рвался помогать по любому поводу, даже пытался нежно брать за ручку, но я сразу его остановила. Напомнив, что с честной вдовой так не поступают.

Он настаивать не стал, и на пару часов оставил меня в покое.

Зато потом я увидела его, мирно болтающим с заказчиками из Дументины. Он стоял ко мне спиной и поэтому не увидел. Зато я услышала, о чём он там говорил.

– …покорила с первого взгляда, – с энтузиазмом вещал он слегка ошарашенным клиентам. – Такая милая, душевная, прекрасная женщина! В Милане я представлю её его светлости, и мы поженимся в соборе Санта-Мария-прессо-Сан-Сатиро, где находится чудотворная икона Мадонны. А в качестве свадебного подарка я куплю ей кондитерскую. Будет варить варенье для его светлости.

– Это неправда! – возмутилась я, подбегая к нему, пока он не наговорил ещё чего-нибудь в подобном роде. – Никто не давал вам согласия! Я не давала, имеется в виду!..

– Не давали? – уточнил он вежливо.

– Согласия не давала!..

– Ну так дадите, – невозмутимо заявил аудитор, схватил меня за талию, притянул к себе и поцеловал прямо в губы.

Длилось это безумие несколько секунд, пока я безуспешно пихала синьора аудитора в его аудиторскую грудь, пытаясь оттолкнуть. Пихать я могла хоть его, хоть апельсиновое дерево, хоть слона средних размеров – результат был бы, примерно, одинаковым.

Поцелуй прекратился, когда синьор Банья-Ковалло соизволил его прекратить.

Я отскочила, хватая воздух ртом, едва удержавшись, чтобы не вытереть губы фартуком, и первое, что увидела – вытянувшиеся физиономии заказчиков из Дументины.

– Вы… вы что делаете?!. – вспылила я, обращаясь уже к аудитору, который выглядел довольным, как кот, дорвавшийся до сметаны, молока и сала в придачу.

– А что такого? – невинно приподнял брови «кот».

Он ещё дурака валял.

– Вы как смели?.. Здесь же люди!.. – возмущённо продолжала я.

– Зачем скрывать то, что очевидно, дорогая Апо? – философски произнёс он. – Но если настаиваете, я согласен венчаться в Локарно. Поддержим, так сказать, традицию.

И он даже подмигнул мне.

– Какую традицию?!

Я всё-таки вытерла губы – назло ему. Чтобы было пообиднее.

Но синьор лишь рассмеялся.

– Вы забыли, что первый раз венчались в Локарно? – подсказал он и попытался взять меня за руку, но я её быстро отдёрнула.

Конечно, забыла. Потому что я не венчалась в Локарно. Это Апо. Это настоящая Апо венчалась в Локарно.

Но к чему напоминать об этом? Опять какая-то проверка? Опять какие-то хитроумные планы?

Для Дументины изначально оговаривалось десять горшков варенья, но заказчики внезапно увеличили заказ втрое.

– Если вы уедете в Милан, – пояснили они мне, – то цена повысится. Поэтому лучше сейчас заказать побольше.

– Но я никуда не уеду! – возразила я, кипя пенкой, как малиновое варенье.

Однако они остались при своём мнении.

Пусть я получила большой заказ и больше денег, но довольна не была. И как только мы с аудитором остались одни, набросилась на него с упрёками.

– Как вы можете так поступать со мной?! Я – честная вдова! А вы… вы нарочно!.. как вы можете!..

– Если согласитесь, то никакого вреда для вашей репутации, – заявил он со смешочком. – Да и если откажетесь – не волнуйтесь. Люди поболтают, да перестанут. Завтра госпожа Пульчинелла побьёт господина Пульчинелло, и все будут говорить только об этом.

Такое я уже слышала… Про этих Пульчинелл… Но додумать до конца мысль не успела, потому что прибыли заказчики из Поверины, и нужно было выдать им товар.

Но и при них аудитор вёл себя возмутительно. Называл меня не иначе, как «дорогой Апо», рассказывал, что скоро мы поженимся и даже снова попытался поцеловать.

В этот раз я была наготове и чуть не залепила ему пощёчину.

Он увернулся и погрозил мне пальцем – шутливо, будто у нас тут были брачные игры бабуинов.

Заказчики отбыли в Поверину не менее шокированные, чем заказчики из Думантины, а я начала серьёзно подумывать, не надо ли попросить сад придушить аудитора и прикопать где-нибудь потихоньку.

Конечно, это была всего лишь дурацкая мысль в сердцах.

Не хватало ещё, чтобы на вилле безвременно почил миланский аудитор вдобавок к Джианне Фиоре и бедной Апо.

Но как остановить сорвавшего с цепи Медового кота, я не знала. Я могла сбежать от его поцелуев, но заставить его замолчать не могла.

На следующий день даже синьора Ческа считала синьора Банья-Ковалло чуть ли не зятем, и всячески подбивала меня поскорее переезжать в Милан, хотя я почти охрипла, объясняя, что никогда не уеду, и что не собираюсь выходить замуж за аудитора. Только похоже, что мнения женщины в этом мире никто не спрашивал. Главное было – что говорит мужчина.

Третий день я встретила раздёрганная донельзя. Сбежала из дома до завтрака, чтобы не встречаться с нашим постояльцем, съела бутерброд с сыром под апельсиновым деревом, взяла корзину и отправилась собирать груши.

Они поспевали со скоростью пулемётной очереди, и нельзя было упустить момент идеальной спелости.

Я стояла на прислоненной к дереву лестнице и собирала плоды в корзину, которую повесила на ремне на плечо.

– А, вот вы где, – услышала я голос аудитора, а потом и сам он вылез из зарослей вишни.

Отвернувшись от него, я продолжала собирать груши, а он подошёл вплотную и взялся рукой за перекладину лестницы.

– И не вздумайте лезть сюда! – сердито крикнула я ему. – Лестница двоих не выдержит!

– Не буду, не буду, дорогая хозяйка, – засмеялся он и погладил меня по лодыжке, приподнимая юбку.

Взвизгнув, я отдёрнула ногу, потеряла равновесие, лестница зашаталась, груши посыпались из корзины.

Упасть аудитор мне не позволил, удержав лестницу, но смеялся так весело, что я еле сдерживалась, чтобы не пнуть его прямо в нос. Тем более что он находился на одном уровне с моей ногой.

– Вы совсем… – начала я угрожающе и сквозь зубы, но тут вишня зашелестела снова.

Ветки раздвинулись, и на поляну вышел Марино Марини.

В сбившейся набок шапочке, с растрёпанными кудрями и… злющий.

Глаза у него так и сверкали, и он сразу уставился на аудитора так, словно сожрать его был готов. Или сок из него выжать, как из апельсина.

– А вот и адвокат, – весело заявил Медовый кот, ничуть не испугавшись грозных взглядов, только подобрался, как для драки. – Надо же… Синьор Марини даже сам прибежал. Искать не понадобилось.

Слова насчёт «искать не понадобилось» Марино Марини проигнорировал. Зато сам перешёл в наступление.

– Вы что здесь делаете? – спросил он грубо.

– Я здесь стою, – подсказал аудитор. – Синьора Фиоре собирает груши, а я помогаю ей не упасть. Я же должен заботиться о своей невесте.

– Невесте?! – адвокат так и подпрыгнул.

В первую секунду мне тоже хотелось подпрыгнуть и завопить в ответ, что никакая я не невеста, но что-то заставило промолчать.

Наверное – великолепное бешенство, с которым синьор Марини смотрел на синьора делла Банья-Ковалло.

Ой, как посмотрел. Я прямо залюбовалась этим взглядом.

– Да, невесте, – повторил аудитор уверенно.

Тем более что я не возразила.

– Невесте?.. – Марино произнёс это уже сдавленным шёпотом и посмотрел теперь на меня.

Глаза у него горели, как угли.

Красивые глаза.

Тёмные, в пушистых ресницах.

– Ты… вы – его невеста?! – Марино ткнул пальцем сначала в мою сторону, потом в сторону аудитора.

Ну прямо – ун итальяно веро. Настоящий итальянец. И страсти-то какие итальянские. Не хватает только синьорины Козы в пару. Чтобы так же сверкала глазами и эмоционально жестикулировала.

– А что? – спросила я, старательно пытаясь сохранить спокойный тон. – Вас это возмутило? Что я могу быть невестой? Или вас не устраивает кандидатура моего жениха?

– Да. Что вас не устраивает? – поддакнул миланский аудитор, оперевшись локтем на перекладину лестницы. – Вы примчались сюда, чтобы высказать свои возражения? А у синьорины Барбьерри разрешения спросили?

Вот про Козу он зря заговорил. Мне сразу расхотелось паясничать. Я сняла с плеча перевязь, на которой висела корзина с грушами, сунула её аудитору, а потом спустилась с лестницы. Всё равно работать сейчас не дадут.

– Что-то случилось? – спросила я у Марино, вытирая руки и лоб фартуком. – Что-то важное? Пройдёмте на террасу, поговорим там.

– Пройдёмте, – процедил сквозь зубы адвокат.

– Подождите, я с вами, – заявил аудитор, прижимая к себе корзину с грушами. – Надеюсь, новости не слишком плохие? На вас лица нет, уважаемый синьор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.