Поколение
Максим Алексеев

© Максим Алексеев, 2025

ISBN 978-5-0068-4708-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА I.
Кое-что личное

Когда я был совсем юным, мне никогда не приходила в голову мысль о собственной исключительности или превосходстве над другими, как это обычно бывает. Как правило, подобное принимается в нашем обществе за незрелость ума, и кажется, что только время и жизненный опыт могут это излечить. В моём случае, всё было не так: всё вокруг, как и я сам, казалось мне совершенно обычным, непримечательным, даже посредственным. Родился я в обычном провинциальном сибирском городе, ходил в самую обычную муниципальную школу, и в моём классе училось ещё три десятка таких же школьников.

Говорили, что наша школа не рассчитана на такое количество детей. В ней училось как минимум вдвое больше, чем она должна была по плану принимать. Возможно, в этом и крылась проблема – ощущение, будто ты живёшь в переполненном такими же как ты мире, и что в этом переполненном мире шансы реализовать себя и возвыситься над остальными стремятся к нулю. Я не был самым плохим учеником, как и не был самым лучшим. Никогда мне не приходилось думать о том, что выделяло меня на фоне остальных, и выделяло ли тогда хоть что-нибудь.

Мой город был красивым, и я любил его. Позднее мне казалось, что его черты как в зеркале отразились на моём характере. Те, кто никогда не видел его и не знаком с ним достаточно близко, никогда бы не разглядели в нём ничего особенного. Таких городов много. Но находясь внутри и созерцая его внутреннюю сущность, тебе открывается великолепие его противоречивости – ухоженность и добротная, провинциальная «европейскость» посреди сибирской тайги и высоких, заснеженных гор. Искусственно взращённая и лелеемая самоценность, вопреки всем внешним обстоятельствам, ни разу к тому не располагающим.

* * *

После школы мне довелось поступить на юриста в Санкт-Петербург. Никогда раньше мне в нём бывать не приходилось, но его образ, казалось, с самых ранних лет навязчиво преследовал меня. Улицы, расчерченные по линеечке Великим Творцом, пронизывающие сети каналов, вокруг которых стояли невысокие многоквартирные домики, колонны соборов, воплощающие самые неестественные и оттого восхищающие замыслы об имперском величии, вдохновлённые Римом, и сумрачный северогерманский дух, находящий своё выражение в скверной балтийской погоде и дотошной планировке.

Прошло много лет, но вторая любовь моей жизни никогда не ослабевала, хотя, надо сказать, немного затмила собой первую. Моим любимым занятием стали вечерние прогулки по городу в самодостаточном, гордом одиночестве. Такие прогулки заставляли меня ощутить себя хоть немного родным ему – ведь он был точно также одинок, но оттого нисколько не утративший чувства собственного достоинства.

Однажды, после закончившихся занятий, я отправился гулять вдоль канала и дошёл до Храма Спаса на Крови, построенного на месте рокового покушения на русского императора Александра Освободителя. Одну из главных разочаровывающих регулярно черт города я определил для себя сразу – это постоянные реставрации, имеющие место то тут, то там, занимающие, кажется, слишком много времени, и мешающие наслаждаться его чарующими видами. Будто правящие здесь люди договорились о том, что приезжим нельзя видеть слишком много – может, они разочаруются, и отправятся обратно в свои регионы.

Это была середина осени – жёлтые листья ещё не опали, но часть из них всё же валялась у проходящих мимо людей под ногами. Темнело рано, и большое количество уличных фонарей, люстр, чей свет проникал на улицу из окон домов, автомобильных фар и ламп вокруг Казанского собора были призваны защитить нас от наступающего сверху и снизу кромешного мрака – мрака с высоты чёрных небес и мрака из глубин Финского залива, чьи волны обманчиво ласкали городские набережные. Оборону от этого мрака возглавляли двое, чьи силуэты также были ярко освещены – Михаил Кутузов и Михаил Барклай-де-Толли.

Думается, а нужно ли вообще от этой тьмы защищаться? С чего мы вдруг взяли, что она враждебна? До чего же примитивным существом, вопреки всем его потугам, является человек – он стремится отринуть всё то, что малоизвестно и на первый взгляд выглядит не очень доброжелательно. А квинтэссенцией этой его черты является двадцать первый век!

Дойдя до Спаса на Крови, я остановился, облокотившись на ограждения канала Грибоедова, тупо вглядываясь в тёмную воду под моими ногами. Так можно было стоять с десять минут, рассматривая всё вокруг (как я часто делал), но ко мне чересчур уверенной походкой подошёл какой-то незнакомец.

– Ну здравствуйте, Санксеевич! – меня удивило даже не то, что этот человек знает моё имя и отчество, а то, каким образом он его сократил – обычно так делали только мои близкие знакомые и друзья. Этот человек был одет в чёрное, короткое пальто, на голове у него была какая-то светлая, шерстяная шапка, а большая часть лица была закрыта шарфиком. Последнее и выдало мне его личность.

– И вам не хворать. Преследуешь меня, обрабатываешь? Настучал что-ли кто-то? – это был Кирилл, по фамилии Долгоруков. Мы познакомились с ним в летнем лагере, когда я только заканчивал школу. Тогда мы выяснили, что поступаем в один и тот же город, только я – на юридический факультет, а он – в академию при Следственном комитете. С тех пор мы частенько гуляли вместе, обменивались историями и взглядами на жизнь.

Большой загадкой для меня были такие люди, как он. Будучи одного со мной возраста, он, по его рассказам, принял самостоятельное решение уйти учиться, чтобы затем работать в правоохранительных органах. При этом, учился он хорошо, порой даже лучше меня. Он вполне мог поступить в престижный вуз и иметь хорошие перспективы на гражданке. Но он выбрал другой, более простой и прямолинейный вариант. Как молодые люди решаются служить государству в свои 18 лет – этот вопрос не давал мне покоя. Неужели они так быстро разочаровались в своих возможностях, в амбициях, как они так быстро повзрослели?

Он сперва снял перчатку со своей правой руки, и мы поздоровались как полагается. Потом снял с левой, и, наконец, стянул шарф, закрывающий его рот и часть носа. Поскольку он носил большие очки, они немного запотели из-за того, что под ними находился подогретый дыханием шарф. Он достал затем из кармана платочек, протёр очки и надел их обратно. Я всё это время просто стоял и смотрел, пару раз оглянувшись по сторонам. Это заняло не очень много времени, но люди вокруг как будто стали уже совсем другими. Впрочем, о чём это я – люди на улицах больших городов никогда не запоминаются.

– Не бойся, твоя переписка уже давно открыта тем, кому надо. Но ничего противозаконного в ней нет, и это хорошо. – он продолжал мне подыгрывать, а я в этой затянувшейся шутке уже совсем потерялся. Шутка ли это?

– Кому надо – это кому? ФСБ, что-ли?

– И им, конечно!.. Да ладно, кончай. Не сдалась никому твоя переписка. Как сам, чего делаешь, ходишь?

– Гуляю, восторгаюсь и разочаровываюсь.

– Храмом и его реставрацией, да?

– Именно так. – последовало полуминутное молчание. Он тоже сложил руки на ограждение, а потом повернулся к каналу спиной и достал смартфон. Я смотрел на него. Интересно, и что там? Там что-то важное? – знаешь, я вот понять не могу, неужели…

Мне пришлось остановиться, потому что его реакция обезоружила меня. Он убрал смартфон в карман, повернулся и уставился на меня своими большими тёмными глазами, спрятанными за линзами очков с довольно массивной оправой.

– Неужели что? Ты много ноешь об этом, хватит уже. Складывается ощущение, что тебя этот город беспокоит больше людей. Кстати, не только я это заметил.

Часто мне приходилось слышать обвинение, прямое или опосредованное, насчёт своей бесчувственности, или неспособности к любви, к эмпатии, и всё прочее. Хм, и что с того? А кого любить-то? Зачем смотреть в смартфон, зачем обращать внимание на людей, с которыми ты временно знаком, а потом вы просто разойдётесь навсегда, и никогда друг про друга не вспомните? Не понимаю. Скажем, учусь я в университете. Со мной учится ещё шестьдесят человек. Мы знаем друг друга по именам, приветствуем друг друга. А потом, через четыре года, разойдёмся, и на какой-нибудь бестолковой встрече выпускников друг про друга вспомним. Большинство этих людей мне просто не нужны. А я им? Я ведь им тоже не нужен, они ведь понимают то, о чём думаю я. Просто они притворяются, а я – нет.

– Неужели ты никогда не думал, что мог бы пойти совсем в другом направлении? Зачем тебе этот Следственный комитет? – я вовремя придумал другой вопрос, чтобы снова не поднимать эту тему.

– Думал, конечно. У меня даже была какая-то победа на олимпиаде по политологии, я мог поступить БВИ¹ на это направление куда захотел бы, хоть в МГУ.

– И почему не поступил?

– На политолога? Ты смеёшься, что-ли? И что я бы там делал? У тебя есть друзья-политологи?

– Нет.

– А у меня есть. Мне как-то одна рассказала, чему они там учатся. А потом мы долго смеялись над тем, что ей нужно работать над своим тихим голосом. Знаешь, почему? – я молчал. Хотя я уже понял, к чему он клонит. – Потому что ей придётся после учёбы стоять и громко-громко кричать: «Свободная касса!..» Ха-ха-ха! – после этого Кирилл начал смеяться, вместе с этим смотря на меня, на то, как моё лицо не выражало никакой реакции. Он продолжал свысока улыбаться, глядя мне в глаза. Потом он снова достал телефон, отвернувшись – видимо, ему надоело притворяться, что он понимает, что означает мой стеклянный взгляд. Он поделился со мной мудростью, научил меня, объяснил, как работает этот мир. Он выполнил свою миссию, и теперь может самодовольно заняться своими делами, словно он просто исполнил свой долг – вернул наивного мальчика с небес на землю.

– Я не думаю, что участь условного политолога предрешена с самого начала. Я думаю, что мы говорим сейчас о большинстве, наверное, но не обо всех.

– А, ну да. – он отвечал мне, пялясь глазами в устройство в его руках.

– Меня, например, юрфак совсем не привлекает. Я бы лучше книжки по философии читал. Скажем, по политической философии. Ты читал Макиавелли?

– Э… Что? – мне пришлось повторить свой вопрос. – Нет, не читал, не знаю, если честно, кто это.

После этого я потерял интерес продолжать разговор. Мне нужно было спросить его о том, что же он здесь делает, и не нужно ли ему куда-нибудь идти по делам. Но мне не хотелось. Мне стало неприятно то, что я говорю с человеком, который не говорит со мной. Тут меня пронзила мысль, что даже Кирилл, с которым я так давно знаком – даже он является для меня, по большому счёту, никем, ведь ему плевать на меня, когда я посвящаю ему своё время и внимание целиком.

К тому же, он точно также появился из ниоткуда, когда я его совсем не ждал. Тогда, когда на то оказалась воля случая, а не тогда, когда мне это необходимо. А если я его попрошу о помощи и буду зависеть от него, а он, волею того же случая, будет занят – он ведь не бросит свои дела, чтобы помочь мне. Это было ясно, как день.

После ещё двадцати секунд молчания мы поговорили о некоторых дежурных вещах, о том, что он здесь делает и куда направляется, и разошлись.

* * *

Как и всякий студент, обучающийся за государственный счёт, я жил в общежитии. Благо, мне с общежитием повезло – у нашего университета они были удобными, современными, с санузлами в комнатах, и не самой тесной планировкой. Что мне больше всего не нравилось – это мои сверстники, особенно когда они концентрируются в одном здании или комнате в слишком большом количестве.

Мне казалось, что эти люди слепы. Ирония в том, что у меня были проблемы со зрением (из-за чего я не подлежал призыву в армию), но да – слепыми я считал именно их. Они видят смартфоны, иногда друг друга. Они видят вкусную еду, удобные сервисы, которые могут её доставить, видят «свободу» и ценят собственный комфорт. Последние люди – Ницше был прав.

То, чего они, эти последние люди, не видят – это ответственности. Мне кажется иногда, что они, мои сверстники, совсем забыли, как звучит это слово, которое на моей памяти никогда не выходило из их уст – «ответственность». Ответственность за всю мерзость и гниль, которая существует вокруг них, иногда с их молчаливого согласия, или порождаемая косвенно в том числе их же стремлениями. Они живут в уже созданном и продуманном кем-то мире, не видя, как шатки и неустойчивы его основы. Они не задумываются о том, что когда эти колонны, удерживающие цивилизацию от краха, наконец, рухнут – именно нам придётся восстанавливать всё с нуля.

По крайней мере, нам необходимо хотя-бы держать это в голове. Нужно размышлять о том, на чём стоит наш мир, каков его фундамент. Он стоит не на удобной доставке еды и нейросетях – это ведь лишь самые недавние изобретения двадцать первого века. К тому же, не совсем ясно, каково будущее этих изобретений, и каково их долгосрочное влияние на нас. Интересно, думает ли хоть кто-то из них об этом?

Из окна моей комнаты открывался вид на детскую площадку, а также на окружающие её деревья, газоны и кустарники. Сейчас трава уже начинала покрываться инеем, листья деревьев почти совсем опали, а кусты выглядели так, будто пережили пожар.

Когда я работал, окно находилось по правое плечо, а между моим рабочим местом (под которым подразумевается обычная школьная парта и купленное у одного сожителя старое чёрное офисное кресло) и подоконником располагалась кровать. Слева же была стена, за которой был наш санузел. Мы меняли постельное бельё каждую неделю, и никогда не чувствовали себя обделёнными или забытыми, как студенты других учебных заведений. Некоторые мои знакомые рассказывали (и даже показывали), как живётся в их общежитиях – и я решил, что никогда не променяю свой вуз ни на какой другой.

Общежитие было местом упокоения, моим новым домом – домом, превзошедшим для меня своего предшественника. Домом, где я сам являлся себе единственным хозяином, господином своего образа жизни и куратором своих условий. Мне редко доводилось разговаривать с кем-то здесь, даже со своими соседями, потому что чаще каждый из нас просто занимался своими делами. А может, проблема была во мне самом – я просто молчал, и никогда не спрашивал у довольно далёких от меня людей, как у них дела и как прошёл их день.

Поэтому я относился со всей ответственностью к своей собственной жизни здесь, к достижению гармонии и порядка. Со стороны это могло выглядеть нелепо, и мне казалось, что мою брезгливо-дотошную аккуратность по отношению к чистоте моего рабочего места, расположению всех вещей и предметов быта знали и обсуждали все за моей спиной.

* * *

Если общежитие было для меня местом молчаливого покоя и удовлетворённого игнорирования окружающих, то учебный корпус – то здание, в котором я учился – был храмом страха, воздвигнутым каким-то сумасшедшим в честь его собственных незамысловатых представлений образовательного процесса. Храмом страха же он был потому, что приближаясь к нему я каждый раз испытывал одно и то же чувство. То было ощущение, словно я опять прихожу сюда впервые, будто ещё вчера я был школьником, который вот-вот познает нечто грандиозно новое, либеральное, эффективное.

Мне так и не довелось стать своим в этом современном академическом мире. Я никогда не понимал ценности работы в группах, не понимал, что дают циферки, которые здешние верующие называют «оценками» и поклоняются им, мне крайне трудно давалось понимание того, что такое академическая субординация и, наконец, уважение к старшим, к профессорам.

На одном из семинаров преподаватель снова решил разделить нас на группы, чтобы дать нам задание, которое мы будем решать в течение получаса, пока он сам получит прекрасную возможность бессмысленно и бесцельно листать ленту какой-нибудь из социальных сетей. Возможно, за это время он даже закажет себе что-то на маркетплейсе, или поздравит какого-нибудь родственника с днём рождения. Это был далеко не первый раз, но тогда после занятия я решил подойти к нему и высказать то, что думаю.

– Дмитрий Владимирович, это невозможно. Я понимаю, что вы хотите смотреть в свой конченый смартфон, но такая командная работа, где в каждой группе работает в лучшем случае половина студентов, а оценки для группы общие – это полнейший бред и бессмыслица. У них нет мотивации что-то делать. Многие из нас впустую проводят здесь время и ничего из таких занятий для себя не выносят. Не знаю, кто мог придумать… – но я замолчал. Его доведённый до исступления взгляд задавил моё высокомерное чувство и заставил меня успокоиться. Это был первый раз, когда я по-настоящему ощутил себя частью чего-то здесь. Того, что переработает меня и раздавит, и чьё могущество не может быть подвергнуто сомнению.

После того, как я нагрубил преподавателю, ни для кого ничего не изменилось, кроме меня. Он пристыдил меня на следующем занятии, сказав также, что решил смиловаться надо мной и не писать жалобу с потенциальным дисциплинарным выговором. Три таких выговора по правилам нашего университета означали бы отчисление.

С тех пор я окончательно сформулировал для себя, что никакой статус, возраст и положение не может оправдать простую глупость, лицемерие, или ленивое нежелание менять общественное устроение в лучшую сторону. В кругу наиболее близких знакомых мне частенько доводилось крыть многоэтажным матом тех, кто руководствуется идиотскими принципами, исходящими из некоего «опыта» – тех, кто прячет за этими принципами свою жалкую никчёмность и малодушие.

Среди сверстников поэтому за мной закрепилась слава прямого и неуместно честного человека, но больше я никогда не высказывал преподавателям ничего подобного в лицо. Наверное, в глубинах моего дикого, неукрощённого мозга существовала, из последних сил выживала загнанная в угол мысль – мне никогда не удастся сломать эти социальные институты, а тем более, воздвигнуть на их месте что-то более совершенное.

* * *

Студентки в вузе были во многом очаровательные, но был у них один критический изъян, присущий всем современным молодым девушкам. Поскольку эпоха романтизма и спокойного, молчаливого наслаждения красотой, моментом и друг другом ушла, теперь необходимо было доказать более прямыми и очевидными методами, что ты в их глазах чего-то заслуживаешь. Они влюблялись либо в тех, кто с молодого возраста обладал положением и материальным достатком (как правило, благодаря успешным родителям), либо чаще в тех, кто мог забить им голову пустыми обещаниями и ничего не значащими символами – подарками, комплиментами, каким-то сиюминутным, вовремя оказанным вниманием.

Способности ко второму обычно и приобретают люди, выросшие без особого достатка – таким был мой отец. Когда мы разговаривали об этом, он всегда говорил о том, что нужно просто быть проще, добродушнее. Нужно относиться к любви легко и не требовать слишком многого – и тогда синица прилетит прямо тебе в руки. Это наивное, лукавое легкомыслие и позволяет простым парням завоёвывать сердца в молодом возрасте, вроде как искренне говоря о том, как они любят, не переживая об этом и ни о чём не волнуясь. Но любовь ли это? На самом деле, всем уже всё равно.

У меня же не было ни того, ни другого. Я был слишком честен, чтобы лукавствовать, и слишком романтичен, чтобы думать о материальных благах, даже если бы их у меня было много. К двадцати годам мне не довелось познать прекрасного женского тела и даже женских губ, хотя едва ли можно сказать, что это волновало меня. К тому времени уже мало беспокоило то, что обо мне могут думать.

Хотя у меня была любовь, которая осталась глубоким шрамом на моём сердце. Наверное, именно после того шрама моё сердце очерствело и скукожилось, превратившись в нечто наподобие некрупной гальки с балтийского побережья. После того случая я любил повторять себе, что искренняя влюблённость в молодом возрасте в самодовольную и высокомерную сволочь оставляет сильный отпечаток на всю остальную жизнь, и заставляет радикальным образом пересмотреть многие свои взгляды насчёт окружающих людей.

А после того я обычно вопрошался: интересно, люблю ли я её до сих пор, или нет? Если эта сволочь снова придёт и попросит у меня прощения, смогу ли я отказать ей? Или, что более вероятно, если я наконец сдамся и снова прибегу к ней, умоляя дать мне ещё один шанс, скажет ли она снова «да», чтобы через пару месяцев сказать «нет», или на этот раз сразу скажет «нет»? И со сколькими парнями она за это время умудрилась перевстречаться, интересно?

Но что меня действительно впечатляло в современных девушках (наверное, женщины обладали этим всегда) – это их непроницаемость и способность скрывать собственную мерзость. Умение держаться высоко несмотря ни на что, смотреть в глаза так невинно, как будто стыдиться им было абсолютно нечего. И с опытом это умение они только совершенствуют – а это многое говорило мне о современном обществе и о том, что мы теперь понимаем под отношениями.

* * *

Каждый час и каждая минута, проведённые в социальном мире в окружении современных людей воспринимались мной как настоящая война. По утрам тебе необходимо приводить себя в порядок и хорошо выглядеть на людях, днём нужно держать себя в руках, чтобы не сказать чего-нибудь неправильного и никого не обидеть (ведь нынче все стали нарочито чувствительными!), а вечером – готовить еду на кухне, но там хотя-бы можно молчать. Только ночью я приходил в успокоение, чтобы утром начать всё заново. Самое удивительно страшное в том, что так я воспринимал происходящее вокруг не всегда, а только в последние годы. Если бы я и в школе испытывал проблемы с социализацией, то это легко можно было бы списать на затянувшееся взросление, вследствие, может, незначительных промахов в воспитании или неудачных контактов.

Нет, в школе я был куда больше похож на нормального парня, воспринимающего себя частью социума. И именно взрослея я стал осознавать, что этот мир не для меня. Что эти люди мне чужды, и что никто из них никак не может или не пытается понять, почему я веду себя таким образом, почему я никак не могу принять общие для всех правила игры и наконец успокоиться.

Особняком в этой ситуации стояли мои родители. Я не мог сказать, что любил их, но я испытывал к ним искреннее уважение, пусть иногда так не казалось. Они делали всё, что в их силах, чтобы облегчить мою нелёгкую участь. Ведь ещё будучи мальчиком, я был довольно болезненным и слабым, а ещё много плакал. Моя мать жалела меня и, кажется, хотела, чтобы всё это просто закончилось – чтобы её сын больше не плакал, и начал жить свою нормальную жизнь.

Но видимо из страха потерять меня навсегда ей так и не удалось отпустить меня, чтобы убедиться в возможности этого. Она была похожа на только что спроектировавшего и построившего корабль морского инженера, который боялся спустить его на воду – вдруг что-то пойдёт не так, и корабль утонет! Так и моя мать, видя, как сложно даётся мне этот мир, чрезмерно опекала меня, и сделала разочарования и невзгоды самосбывающимися пророчествами, поскольку справляться с миром самому мне научиться так и не довелось.

Отец давал мне намного большую автономию, но так сложилось, что в России основная роль в воспитании вне зависимости от пола ребёнка всё равно как правило достаётся матери. Большую часть времени я проводил с ней, и он мало на что мог повлиять – к тому же, ему нужно было больше работать. Но его советы и слова, которые он мне говорил, зачастую взращивали во мне боль и желание мести – мести кому угодно, всем сразу и никому определённому. Разочарование отца отсутствием выдающихся успехов в учёбе, кажется, наложили на меня отпечаток, который прохожие отчётливо видят на моём хмуром лице.

Конечно, он делал это не специально – он не думал о том, что это может иметь такие далеко идущие последствия. Надо сказать, мой отец не имел высшего образования и был достаточно простоватым человеком, даже на фоне своей жены. И по этой причине я никогда бы не стал обвинять его ни в чём подобном. Он лишь хотел, чтобы я достиг чего-то большего в этой жизни, и мне нужно признать, что, с другой стороны, этот подход дал свои результаты. Я действительно считал себя достаточно образованным, много читающим и в целом способным и развитым юношей, ещё недурно играющим на фортепиано – любовь к музыке родители всегда одинаково поощряли. Но по этой же причине, как мне казалось, во мне развилась эта неприятная раздражительность, мрачная бесчувственность и тревожность – хотя последней в наше время страдают многие.

Дошло до того, что достигнув совершеннолетия и сбросив с себя тяготеющее ярмо родительских ожиданий, я начал лихорадочно искать ему замену, воспитав в конечном счёте его в себе самом. Поэтому крайними дураками казались мне те, кто считали грубых и суровых людей лицемерными. Правда в том, что внешняя безжалостность таких людей почти всегда рождена внутренним страданием – не от хорошей жизни. Они не лицемерны, ибо на самом деле то наказание, на которое они сами себя каждый день вынужденно обрекают, бесконечно страшнее любого из внешних проявлений их суровости.

* * *

В один из дней, свободных от занятий, я решил вдруг в одиночку отправиться на Глухое озеро, что к северо-востоку от Сестрорецкого Разлива. Мы проводили там время как-то раз одной шумной компанией: выпивали у костра, пели под гитару – всё как обычно. Чтобы туда добраться, нам всем в тот раз пришлось вооружиться велосипедами, но у меня его не было, и мне его одолжили. Поэтому теперь мне пришлось идти пешком. Необходимо было доехать на электричке до станции Тарховка, а потом идти восемь километров сначала вдоль побережья Сестрорецкого водохранилища, а потом свернуть направо, в лес.

Это была уже поздняя, холодная осень. Хотя я оделся так хорошо, как только мог, защититься от этой северной дикой погоды было практически невозможно. Мощный ветер обдувал лицо, температура в районе плюс пяти градусов казалась неуместной шуткой от нашего Гидрометцентра – было ощущение, что вместо плюс пяти на улице было минус десять. При этом на деревьях всё ещё висели не до конца опавшие огненного цвета листья, а под ногами было оранжево-коричневое месиво из грязи, каких-то явно упавших с деревьев плодов и всё тех же листьев, которых было так много, что тротуары как будто были покрыты слоёным тестом.

Конечно, в моём походе не было никакого смысла. Мне просто осточертел этот мир и все вокруг, и я захотел хотя-бы на день забыть обо всём. Меня отговаривали от него родители и некоторые друзья, ссылаясь на то, что одному гулять там может быть довольно опасно. Для их успокоения я использовал самые простые аргументы, мол, рядом со мной будет нож, это будет ясный день, и уеду я оттуда задолго до того, как начнёт темнеть. Хотя это всё было правдой, на самом деле мне пришлось прилагать усилия, чтобы на их возражения о безопасности не ответить: «Знаете, мне всё равно. Мне плевать, что со мной будет.»

Начало пути было лёгким и приятным. Я взял с собой немного вещей и спички, хотя насчёт необходимости разводить костёр я не был уверен. Все тропинки вокруг Сестрорецкого водохранилища были на самом деле не тропинками, а настоящими тротуарами, покрытыми асфальтом и огороженными от проезжей части железными тёмно-серыми заборами. Время было в районе одиннадцати часов дня, и мне часто встречались гуляющие одинокими или в парах пенсионеры, собачники со своими любимыми пёселями, а также одинокие спортсмены, многие из которых выглядели прямо-таки профессионалами – бегающие кросс и катающиеся на спортивных велосипедах.

Я двигался на северо-восток, и большое озеро было слева от меня. На том берегу, помимо бесконечных ингерманландских лесов, возвышались будто построенные между деревьями модерновые здания – это был сам Сестрорецк. В этом городе я никогда не был, и не испытывал никакого желания там побывать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

БВИ – Без вступительных испытаний.

Вернуться