А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". В незримой тени тельца. Детектив-фэнтези. Книга 9

I

Вадим Крыншин мягко примостился на обернутых в толстый слой стекловаты спаренных трубах теплотрассы; все они были обмотаны серебристой фольгой, местами еще вполне целой и перетянутой проволокой. Миллионы твердых иголок, о которых, укладываясь спать, приходилось думать, могли сколь угодно настырно впиваться в сплющенный дюралюминий изнутри, он был тверже тонких стекольных жал. Крыншин удовлетворенно еще раз зевнул, поплотнее завернулся в старую дырявую дубленку, служившую, по всей видимости, не одному бомжу, поджал ноги в резиновых утепленных сапогах, спокойно выдерживающих легкий морозец, и увидел то, что он назвал бы предвестием сна. Ту картину, которая первой неотвязно лезла в сознание, чтобы разбередить глубокие душевные раны и с этой точки отматывать любые варианты, в бесполезной надежде, что в той ситуации можно было что-то изменить. Еще недавно он, капитан, программист и руководитель аналитического отдела, служил в престижном ведомстве, добывая для страны драгоценные металлы, изыскивая клады, анализируя следственно-оперативные факты, события и явления, даже участвуя в преследовании злодеев и их захвате. Но до конца всех этих, с натяжкой сказать, счастливых дней по ночам он не спал так сладко в своей небольшой уютной квартире на мягком диване, как сейчас, приняв единственно идеальную позу, чтобы ни в одну щель не задувало и не беспокоило его сон. Если бы не это неотвязное в голове, начинающееся с детского веселья, с картины больших зарешеченных окон, за которыми видны строения комплекса Нового Иерусалима под Истрой, с надвигающегося стеной плотного коричнево-синего дыма. Жуткая эта стена, хищно осматриваясь и озираясь, липко ощупывая каждую щель, проникая под двери с предчувствием жертв, неторопливо, но будто понукаемая старухой с большой косой, протащила за собой и тянущийся по полу и стенам все более разгорающийся шлейф огня – в рекреацию, классы и спальные комнаты резвящихся ребятишек. Только что их всех оставила заставившая претворится послушными и спящими, уставшая от борьбы с ними за целый день, дежурная воспитательница. Скорее всего, она безмятежно заснула первой, потому что ее нашли в ее же кровати, одетой, со сложенными под щеку кистями рук.

Детский приют был смешанным и разновозрастным. В нем было около тридцати малолеток, которых обучало всего три педагога, включая матушку из обители и физрука, бывшего также и учителем труда. С ними воспитывались и несколько взрослых юношей и девушек, живших здесь, как в интернате, но ходивших в другую школу по соседству. Воспитательницей была его, Крыншина, как выяснилось, дальняя родственница, объявившаяся только тогда, когда ей исполнилось двадцать восемь лет, и, оказывается, лет пять наблюдавшая за ним со стороны, – с тех пор, как он первый раз неудачно женился. А на глаза не лезла, чтобы не мешать его семейному счастью. Поработав по специальности лаборантом металлургического производства, она устроилась в архив аффинажной фабрики, нашла важные документы по извлечению золота, внезапно понадобившиеся преступникам, была ложно обвинена в краже имущества, посажена в тюрьму, и, наконец, хитроумно спланированный шантаж с освобождением из заключения принудил ее выдать тайные архивные сведения. В тех документах речь шла о старом преступлении с переплавкой древнего золотого гроба Абхазии и заменой его на медный, а также с доставкой в Москву на аффинажный завод золотой руды, часть которой ссыпалась в искусственное болото на месте старой водонапорной башни. Эта башня, которую он, Крыншин, видел лишь на старом фотоснимке начала тридцатых годов прошлого века, также всегда вставала перед глазами. Он мысленно постоянно перемещал ее, как по воздуху, к месту трагедии, а сам, переквалифицировавшись в пожарного, отчего-то уже в полной экипировке, в каске, с мощным пожарным рукавом и брандспойтом в руках, заливал огонь тугой струей воды. Но вода вдруг кончалась, и вместо нее из железной горловины начинал высыпаться золотоносный песок; падая на огненные пятна, он превращался в шлепки расплавленного золота. В этот миг пробегала тень мычащего быка, роняющего от страха помет, превращавшийся в золотые лепехи, и огромным красным языком слизывал всех попадавшихся на ходу детей. Живот его был огромным и словно хрустальным. И все дети в нем были живы, и они веселились. Эта сущность – телец, обладал свойством стирать в детской памяти все пережитые ужасы и страдания. И теперь, видя его, он, Крыншин, многое отдал бы, чтобы стать таким же мифическим животным: спасать детей, делать их счастливыми, а, спасши, чудесным образом исчезать без следа. Никто не помнил деталей спасения, но все оказались во дворе, кучкой, дрожа на первом морозце, переминая босыми ногами, не в силах далеко уйти от тепла горящего дома. Но и телец, видно, был несовершенным: в пожаре погибло несколько малышей и двое взрослых ребят, героически спасавших своих малолетних друзей. Двое, старшая, уже восемнадцатилетняя, сестра и четырнадцатилетний брат, пропали без вести.

Впоследствии несколько детей вдруг рассказали, что видели и слышали сильно мычащего быка, который, пробежав коридор, вынес впереди закрытые на ключ тяжелые двери. Школа-приют располагалась в старом каменном церковном здании, к которому с двух сторон позже пристроили деревянные пределы для проживания реставраторов храмового комплекса. Художники участвовали в проектировании своих помещений и их росписи. Сотворенную архитектурную красоту решили оставить, тем более что изнутри стены были искусно расписаны во внеурочное время. Он, Крыншин, видел эти рисунки. И на одном из них – странного тельца среди звезд, стоявшего на задних копытах, а передними, будто пытаясь отогнать каких-то злодеев, ибо живот его был раздут, а оттуда, как из иллюминаторов, смотрели на грешный горний мир веселые ангелочки.

II

Крыншин, отчетливо видя их образы, как всегда, заснул. А когда проснулся, тихо стуча зубами, кряхтя и фыркая, сделал зарядку, согрелся и, свернув постель, засунул ее под трубы, потом по железной лесенке поднялся наверх, сдвинул плечом тяжелую крышку колодца, прислушался, осторожно выглянул наружу, не увидел мчащихся автомобилей и выбрался на воздух.

– Итак, первое! Я иду и узнаю, кто тот волшебник или злой Кощей, который помог уже осужденной преступнице Булатовой так успешно вызволить ее новоявленную старшую или младшую сестру, – теперь было и вовсе не разобрать, – Виталину Маргиналову из мест заключения. Второе… Мне очень хочется познакомиться с тем реставратором, кто нарисовал этого чудесного тельца, который через несколько дней после трагедии вдруг превратился в обычного быка и словно невзначай забрел на территорию храмового комплекса и пасся там, кем-то привязанный, на месте пепелища, где заканчивала работу следственная группа. Сыскари не поверили батюшкам, утверждавшим, что никто из них о происхождении бычка ни слухом, ни духом. Потом выяснилось, что бычка привезли с какой-то фермы из-под Вологды в дар обители и в честь разговения после очередного сурового поста и для столовых детских приютов. Всего таких приютов в окрестностях храмового комплекса было несколько. Когда выяснили, что этот дар от кого-то из родственников ребятишек, узнавших о случившейся трагедии, искать следы, откуда прибыл бычок, не стали. Тем более, что из Вологодской области вскоре доставили новое пожертвование в виде знаменитого вологодского масла, сыра и других молочных продуктов. Кого-то удивило, что ни на одной из упаковок не оказалось адресатов ни ферм, ни заводов изготовителей, но всегда проверяющая продукты питания местная лаборатория все из этого дара нашла произведенным из самого свежего молока превосходного качества.

Художник, бывший реставратор, – если реставраторы бывают бывшими, – был без труда найден первым. Крыншин не очень удивился, когда следы привели его к бывшему фигуранту по делу установки памятника «Тельцу и Корове» на одном из Соловецких островов скульптору Валериану Чудовину. Сейчас он готовился к открытию другого сотворенного им шедевра – «Тельца Молокка – спасателя детей» высотой в половину добротного электрического столба. Во всяком случае, так он выглядел на фотоснимке среди городского ландшафта, как раз неподалеку от столба с иллюминацией для освещения площадки, где должна была быть установлена скульптура. Телец был уже укрыт покрывалом, перетянутым лентами, которые осталось только разрезать ножницами в торжественной обстановке. Рядом с памятником стояли Чудовин и знакомая до боли фигура ученого историка Петрегина. Он умудрялся попасть в истории в дни открытия всех памятников Чудовина. Посему Крыншин уже знал, что ни в коем случае не пропустит и этот торжественный день.

– Это уже завтра! И я принимаю ваше поздравление за вполне искреннее, а не вызванное лишь долгом службы. Знаю, знаю, как вы разыгрываете роль добрых и злых полицейских! Сначала нахваливаете, а затем бац – и прижали к стенке!.. Еще свежо, свежо в памяти, как вы выдавили нас с Соловков. Мои зарубежные друзья англичане до сих пор обижены на меня! А я тут при чем? Дали заказ почтить память убиенных на островах коров и бычков, я и изготовил скульптуру. А было под той площадкой золото или не было, я ничего не знал и в сотый раз повторяю, что ничего не знаю!.. Ах! А как бы хорошо смотрелся мой памятник именно на том скальном пятачке!.. Ну, да ладно, его отодвинули к берегу, и пусть там эта сладкая парочка любуется холодным молочным морем и пенистыми кисельными берегами!.. Я вознагражден уже этим. И я не забыл, кому обязан пусть и маленькой, но – победой! Вашему генералу Брееву и этому… как его… полковнику Халтурину с бравым майором Сбарским, сопровождавшим его как… телохранитель.

Крыншин почувствовал, что слово «телохранитель» он с удовольствием заменил бы «тенью», но сдержался.

– Ведь так обидно работать над вещью, чтобы она затем была брошена в кладовку. Такие у меня тоже за весь мой творческий путь, представьте, есть! Хорошо еще, когда о них вспоминают. Однажды, еще в годы реставрации Нового Иерусалима, когда мы откапывали главный храм от трехметрового наслоения земли, мы наткнулись на скелет коровы, а в ее чреве, представьте, останков теленка. Тогда я и задумал сделать скульптуру легендарного Тельца Молокка. Мои честолюбивые устремления удалось реализовать пока лишь в виде рисунка на стене нашего общежития… Так, чем я могу быть полезен?

– Это общежитие только что кто-то превратил в пепелище. Я видел ваш рисунок на фотоснимке. И хотел бы знать, кто, устроив эту трагедию, всего пару дней спустя мог привезти туда быка и привязать его на веревку?

– А-а!.. Гм!.. – Чудовин приставил кулак с выставленным указательным пальцем к подбородку с видом скульптуры Задумчивости. – Очень, очень жаль, – сказал он. – Примите мои соболезнования!.. То есть, я хотел сказать, – какая трагедия! Какая беда!.. Значит, вы хотите знать, что означает Молокк?.. Я могу ответить только на этот вопрос?.. Это Телец, спасающий детей. И больше ничего! Он является антагонистом библейскому Молоху, которому детей приносили в жертву!.. Кстати, вот вам пригласительный билет! – Чудовин кинулся к одной из полок и вынул два билета из-под бюста герасимовской реконструкции образа Ивана Грозного. – Площадь на время открытия памятника будет отделена от прохожих канатами, а внутри к памятнику могут подойти только приглашенные мэрией. Ну, и, разумеется, автором комплекса.

– Комплекса?

– Ну, это моя маленькая тайна!.. Скажу по секрету, только вам, и это можете передать генералу, полковнику и его майору, что такая работа была бы не по силам без поддержки спонсоров. Пришлось добавить некоторые детали. Но если они не понравятся мэрии, пусть она их устраняет, а я тут ни при чем! Повторяю, ни при чем! Я уже предупредил заказчиков, что в современных условиях шутки с русской мэрией плохи… Каких заказчиков? Это не суть важно!.. Прошу вас, так и передайте генералу и вашим…

– Да, да, полковнику и майору, я уже слышал. И, что я капитан, я тоже не забыл. Большое спасибо. Не смею вас отвлекать от подготовки к блестящему вернисажу! – отрекомендовался Крыншин, отмечая про себя, что, несмотря на столь добрую акцию, как открытие памятника спасателю детей, какая-нибудь пакость, если спонсоры иностранцы, да всплывет. Пусть хоть на час! Пусть хоть на минуту! Им лишь бы зафиксировать это и растиражировать на всю страну. А потом мэрии всех городов объединяйтесь, чтобы отмыться, если сможете! И ведь при этом ни снимка не покажут у себя на телевидении, ибо такая пакость в России лишь поднимет ее в глазах своих телезрителей, ну, например, если бы им показали, что дети рождаются не в животе коровы, а в животе быка. Или, например, если бы детишек обязали с детства разглядывать огромные бычьи гениталии… «Вот паразиты!» – Крыншин, быстро спускаясь в нутро метро по эскалатору, уже не сомневался, что именно подразумевал под своей «маленькой тайной» продажный скульптор Чудовин.

III

Найдя нужный полицейский участок, Крыншин вызвал хорошо знакомого ему майора Максима Преображенцева, с которым когда-то поступал в военное училище. Вместе с ним они затем бросили училище и перевелись в полицию. Оба не любили крови и нехотя обсуждали детали битв и боев, кровавых трагедий и убийств. Словом, оба вовремя поняли, что надо искать другое место приложения своих сил и способностей. Тогда его, Крыншина, чудесным образом пригласили на работу в ведомство Бреева «Три кашалота» для аналитического расследования дел по драгоценным металлам, без оперативной работы, а Преображенцева пригласил в охрану мест заключения то ли друг, то ли старый приятель его отца, а может, и матери, Крыншин уже не помнил.

Сейчас Максим работал по какому-то делу в архиве и, выслушав историю о странным образом нашедшейся сестре Крыншина, о ее драме, а также о том, что она работала архивистом, увел старого друга в архив и, сдав оружие и рацию, вернулся и запер за собой железную дверь.

– Все! Меня на работе нет. Я попросил, чтобы меня подменили, а я заболел! Рассказывай, чем я могу тебе помочь?

«Раньше это прозвучало бы: «Ну, чем мы себе поможем? Начнем с маленькой?!..» Теперь же, хотя Максим и достал бутылку и рюмки и развернул только что принесенный пакет с закуской, было видно, что большим желанием «выпить, закусить» он не горел.

– Видишь ли, – сказал он, – чокнувшись, выпив и занюхивая первую рюмку твердым недоспелым помидором, – я уже порасспросил кое-кого о том деле. Здесь может быть замешан мой благодетель. Ну, помнишь, того, кто устроил меня сюда. Мне даже нет нужды запрашивать дело на Маргиналову, я ее вспомнил. Дело свежее. Я лично отводил ее в камеру и лично выводил, чтобы передать в руки каким-то темным типам, встретившим ее на воле за воротами. Помню, на машине были вологодские номера, я даже пробил их… – Максим вынул блокнот, полистал его и, найдя нужную страницу, подал блокнот Крыншину. – Запоминай!.. Запомнил?.. Может, пригодится… Ну, а теперь еще раз за встречу, и, надеюсь, эхо от твоей стрельбы, – а твои рекорды я хорошо помню, – не достигнут наших стен, чтобы не загудел мой шеф, крестный, с прозвищем Батька, а вместе с ним в случае чего, и я.

Крыншин решил ограничиться этой информацией, но Макс сам добавил:

– А под Батьку я, все же, копну. Я и сам стал подозревать, что он готовит мне какую-то крупную подставу. И речь, опять же, идет о золоте. О каких-то то ли золотых плитках, то ли лепешках, я точно не понял, но не о слитках, не о государственном добре, а… как бы сказать?.. – Максим поднял руку и сжал кулак, как бы с досадой. Лицо его виновато искривилось и слова явно застряли в горле.

– Ну, о частном добре? Или что? Чего замолчал? – спросил Крыншин, спокойно доедая последний бутерброд. Они работали в сферах, где чужие беды и собственные драмы часто казались связанными, словно единой нитью, и каждый из них мало изумлялся переменам в настроении и в методах достижения целей в судьбах даже близких друзей. Но Крыншин точно знал, что если Макс и впутается в какую-то некрасивую историю, то лишь до какой-то красной черты.

– Замолчишь тут! – прохрипел Максим, забросив в горло очередную рюмку водки и выдыхая воздух вместе с искаженными словами. – Ведь речь о христианском храме! И именно в Новом Иерусалиме!.. Погоди-ка… – Он вынул телефон и прочитал переданную сводку. – Вот, черт! Все-таки не упаковали Допроса Шотакиди! Представляешь, имя такое – Допрос!.. Суд приговорил было его, мясника, к пустячному сроку – год!.. Так и тот вышел условный! Но я бы таким голову откручивал: принимают на работу малолеток, дают приют, а потом их же сдают всяким педофилюгам проклятым! Мой-то вроде в этом не замечен. Его мой человек рядом пасет. Но, представляешь: везет из Крыма хряков, бычков, каких-то фазанов или черт те знает что несъедобное, пропитывает в каком-то растворе и продает, как обычную свинину, говядину, как заморскую невидаль-дичь!.. Паразит!.. Хоть бы сам свинину ел! Или на крайний случай кормил качественным халялем! Так ведь подсовывает нам, православным, хрен знает что! И непотопляемы, как наш Крым! Вот, его же брат, Хопрос, пока того судили, успел занять его мясную лавку, и уже предоставил все необходимые документы, что, дескать, никогда и не писали в ценниках ни о какой говядине и свинине, а только о «мясных полуфабрикатах». И ведь не подкопаешься!.. Что за законы!.. Опять же… вот, сообщают, взял двух работников – девушку лет семнадцати-восемнадцати и мальчишку лет одиннадцати, двенадцати… Ого!.. Брат!.. Читаю для тебя по слогам: эти юные свидетели говорят в один голос, что только что нанялись, что претензий к хозяину не имеют и что – родом из-под Вологды… Ну, а это не пригодится?!..

– Пригодится все, что пригодится в реальном деле.

– В деле! Хэ-х! Ты ж теперь безработный. И мой тебе совет, если прижмет – звони, а то пропадешь без вести, и некуда нам с Викой будет сходить помянуть твои косточки.

– Типун тебе на язык!.. Значит, вы все-таки с Викторией? Ну, спасибо, друг! Порадовал, что хоть кто-то обрел свое счастье! Ей привет! И – удачи! Не говорю: прощай, может, и впрямь еще свидимся! – говорил Крыншин, чувствуя, что чуть захмелел, вставая и надевая куртку с меховым воротником.

– Свидимся, свидимся! Иди уже, сыщик! – говорил Максим, открывая железную дверь. – И вообще, куда ты теперь от меня денешься, бомж несчастный!.. В гости не зову, как-нибудь в другой раз. Но, может, все же, вернем твою квартиру? А! Мало ли что проигрался!

– Сказал же, выясню: если подстава, так сам верну!

– Вернет он! Один? Не смеши, старик!..

– Поворчи мне еще! – сказал Крыншин, обнял друга и вышел из неприметного здания федеральной службы исполнения наказаний для содержания под стражей подозреваемых, обвиняемых и осужденных. Максим в этой службе осуществлял работу, связанную с контролем за условно-осужденными лицами, а также лицами, приговоренными к исправительным и обязательным работам. Максим со своим подозрительным Батькой, приписанные к уголовно-исполнительной инспекции, имели право ограничить свободу любому человеку, кого считали нужным. Так, видимо, они взяли под стражу и Виталину Маргиналову, как и многих других, кто потом всплывал на жизненном пространстве как «мертвые души», уже зомбированные и выполняющие любую работу – от шантажа и воровства до попрошайничества. Сколько «мертвых детских душ» сейчас бродило неприкаянными по всей России матушке! – думал Крыншин. – Как и эти двое подростков у мясника Хопроса, выходцев, судя по именам, то ли из Греции, то ли из Турции…

Добравшись до Ярославского вокзала, Крыншин взял билет на ближайший поезд в сторону Вологды, дождался, лег на полку, закрыл глаза, подождал, а когда из иллюминатора в животе тельца на него посмотрели улыбающиеся ангелочки, заснул.

IV

Пока Крыншин ехал до Вологды, брат Допроса, Хопрос, попросил кого-то из помощников доставить детей до квартиры, которую хозяин обещал им, устраивая к себе на работу. В квартире старой четырехэтажки их встретил вышедший из-под стражи Допрос и попытался изнасиловать девушку, Дашу, сестру малолетки Мишутки. Мишутка, будучи вороватым мальчуганом, стащил в мясной лавке топорик, показавшийся ему чем-то совершенно замечательным, и спрятал в своем рюкзачке. Когда толстокожий и вонючий мясник подмял под себя Дашу, Мишутка несколько раз ударил насильника топором, а когда тело, все заливая кровью, свалилось на пол, расчленил его на несколько частей. Когда сестра пришла в себя от глубокого обморока после нанесенных ей по голове тяжелых ударов кулаками, Мишутка уже упаковал части убитого насильника, вынес их в помойный ящик на улице и даже помыл полы.

– Ну, очнулась, наконец? Слава богу! – сказал деловито он. – Я тут все прибрал, нам надо незаметно скрыться!

Незаметно скрыться не составило никакого труда. Дом был старый, на скамейке у дома никого не было, из зашторенных окон не высунулся ни один нос ни единой души.

В Вологде Крыншин нашел адрес прописки Дарьи, Дарьи Алатыревой. В паспортном столе подтвердилось, что Мишутка был ее братом. Они жили в деревне у фермы, специализирующейся на выращивании бычков. В деревне давно функционировала школа-интернат, часть выпускников отправилась в Москву и в Санкт-Петербург, по направлению фермы, шефствующей над интернатом. Выяснилось, что мясная лавка, куда попадали дети, была связана с фермой и, вероятно, ни Допрос, ни его брат Хопрос, ни разу не были не то что в Греции или Турции, но даже в этой деревне.

Крыншин, перебравшись через забор дома хозяина фермы, Руслана Грышаева, не обращал внимание ни на лай, ни на рычание, ни даже на открытые пасти собак, которых он одним махом отогнал большой жердиной и кулаками снес двух выскочивших на крыльцо бугаев. Дома были хозяин, женщины и дети. Крыншин, обещая хозяину тотчас удалиться, спросил о том, кто мог поджечь детский приют в Новом Иерусалиме.

– Не могу сказать точно! – отвечал, дрожа, под наведенным на него дулом пистолета Грышаев, тощий и жилистый, с изможденным лицом, будто всю жизнь проживший не на природе и у бычьих стойл, а где-нибудь в рудниках, шахтах или каменоломнях, с выпученными и чуть косящими желтоватыми глазами без ресниц и с дважды кривым носом от двух нанесенных сильных ударов по переносице. Может, и копытами его собственных бычков.

– Тогда скажи неточно! – потребовал Крыншин. – Но будь правдив, если не хочешь третьего приклада по носу! – И покачал тяжестью «макарова».

– Это женщина. Я ее не знаю. И даже не видел. Но все это те, кто взял у меня бычка, забрал также из интерната несколько детей, и я слышал, как они сказали: «Хозяйке понравятся!» Двое из них были искалеченные школьники. Одному наш бычок ударил в глаз рогом, когда дети работали на ферме, а другую едва не затоптал Минотавр… ну, наш производитель, и переломал ей одну руку и одну ногу. Сами понимаете, куда их теперь увезли…

Тут в комнату ворвались пришедшие в себя два бугая, и Крыншин, направив на них пистолет, уложил обоих двумя выстрелами.

– Я тут совершенно ни при чем! Я уже двадцать лет выращиваю бычков!.. У меня семья!.. Зачем мне неприятности?!.. – в страхе запричитал хозяин дома, глядя на образовавшиеся лужицы крови.

– Не стреляйте! Спасите! – заколотилась по ту сторону двери хозяйка, – Мы кормим интернатских детей!.. Отпустите нас! – визгливо кричала она в запертой комнате. – Ну-ка, подтвердите, дети! Подтвердите, что, если бы не ферма, вы бы тут померли с голоду! Ну!..

– Да, дяденька, не убивайте нас!..

– За нами ухаживают!..

– Нам помогают!..

– Нам дают поработать на ферме и платят деньги! – словно под диктовку прозвучало три детских голоска.

– Старая! Ты чего там несешь?

– Сам старый!

– А-а! А-а! Выпустите нас! – закричали дети.

– А-ну, закройте пасти! – заорал, вскочив, Грышаев и стал бить в дверь ногами.

«Притон сумасшедших!»

– А у вас самих-то хоть дети имеются? – жестко спросил Крыншин.

– Какие дети!.. От них только неприятности!.. Пусть хоть все там сгорят и передохнут! – вдруг неистово закричал Грышаев. – Только я все равно ничего больше не знаю и ничего не скажу!.. – Он успел заметить, как дуло нацелилось ему точно в переносицу, а палец нежданного гостя перешел красную линию. Не успел он признаться себе, что это на самом деле явь, а не сон, как пуля прошила ему голову и он… нет, он даже не покачнулся, он просто обмяк и рухнул на пол, когда мозг отключился, а все что могло видеть и слышать навсегда погрузилось в темноту и в ничто.

Крыншин, закрыв лицо, выпустил детей.

– Кто эти люди? – спросил он их, всхлипывающих и икающих, показывая на двух бугаев.

– Они пришли за нами в школу. А сейчас мы должны идти на вырубку леса, к нам будут проводить электричество.

– А кто отказался, – сказала девушка, – вот эти бугаи тащат в свои бригадные домики. А эти… – кивнула она на убитых хозяева и хозяйку, – сами нас к ним отправляли и брали деньги!.. Дяденька, можно мы уйдем? – взмолилась она, вся дрожа… Ну, мы пошли!.. Она махнула рукой и увела за собой человек восемь подростков, которые, едва оказавшись на воле, бросились бежать вон.

Назавтра в сводках ведомства генерала Бреева появилось сообщение, что в деревне «Голутвинская Пьяна», что в Вологодской области, название которой происходит от славянского слова «голутва», а переводится как лесная просека и вырубка, на самом деле кто-то одним махом вырвал с корнями деревья на целую просеку, протянул провода, но бросил их на земле. На территории просеки прибывшие расследовать дело об убийстве хозяев фермы неких Грышаевых и двух подрядчиков строительства линии электропередач нашли в земле вырытую землянку с мешками тяжелых золотых изделий в форме коровьего кизяка. Следы вели к дому Грышаевых, и на этом пути были найдены тайные могилки нескольких ранее без вести пропавших подростков из расположенного в нескольких километрах от фермы школы-интерната. Хозяева дома и двое их гостей строителей были зверски растерзаны, у четырех тел были оторваны головы. Идя вдоль просеки до места подключения к высоковольтной линии, оперативники увидели несколько бригадных домиков, в которых нашли еще несколько столь же зверски убитых тел мужчин. Несколько опрошенных школьниц рассказали, что, когда их в очередной раз отвели в палатки к строителям, появился мычащий бык по кличке Минотавр, ранее уже калечивший детей, и поднял насильников на рога. Это, разумеется, оставили бы без особого внимания, если бы история с быком не напомнила свидетельства детей, оставшихся в живых в приюте Нового Иерусалима.

В ведомстве «Три кашалота» два этих дела были объединены в одно, еще с одним, потому что в компьютерной системе «Сапфир» уже имелись материалы о поиске золота на реке Пьяна Нижегородской области и информация о некоем «пьяном золоте» на обширных землях Нового Иерусалима Истринского района Подмосковья, а также Вологодчины, причем и там, и там в форме, словно бы, «коровьих лепех».

V

На другой день, выспавшись на своей теплотрассе, Крыншин по обыкновению после физзарядки полез наверх по железной лесенке, приоткрыл люк колодца, как обычно, прислушался и, не слыша шороха приближающихся колес, стал выбираться наружу. В этот момент что-то ударило его по голове, он потерял сознание и очнулся с мешком на голове, привязанным за веревку в каком-то подвале. Там он пролежал весь день, а вечером его запихнули в багажник какой-то старой легковушки, привезли к какому-то месту и бросили на землю среди невозможной вони. В мешке, в которых обычно возят овощи, наброшенном на его голову по самые плечи, были большие дыры. Он хорошо различил у ярко горевшего костра вполне себе мирно беседующих людей, по всему – бомжей. Кто-то копошился у только что сваленной новой кучи, о чем можно было легко догадаться по радостным возгласам о каких-то новых находках. Характерно шелестели распаковываемые мусорные мешки, высыпалось содержимое. Наконец, кто-то пнул его.

– Эй, Гришака, возьми-ка его за руки, мешает тут, бросим подальше.

Его схватили и бросили куда-то в сторону.

– Осторожней. А то щас нам Лилька покажет свою пильку!

– Ха-ха-ха!

– А мне теперь, хоть что покажи. Неинтересна! Что смотреть на хромую каргу! Мало того, что на Эльбрусе из ракеты шарахнули, так еще и в ляжку из «макарова» угодили.

– Хорошо еще не в пильку!

– Ха-ха-ха!

– Придурки! Чего над ней смеяться? Не каждый может в лекарке врача завалить шприцем в глаз да сбежать из тюремной дурки… Нужны вы ей! Да она, может, и впрямь, царица! У нее золота знаете сколько! Всю эту свалку с вашими потрохами перекупить может, только захоти!

– А чего тогда сюда заладила? Если мы такие придурки.

– Да вот щас ментяру на куски пустит, поехала за Хопросом, чтобы топор с собой захватил… О! Еще машина, пойду-ка гляну!

– А мы че! Не лопухи, чтобы сидеть без дела и ждать. Может, там металлолом? Тоже пойдем, а?!

– А я вам че, нянька. На хрен вы мне сдались!

– А че ты сразу в кипиш, брат?

– Да ну вас! Придурки и есть!

«Придурки и есть! Всю операцию в прах завалили!» – сказал себе Крыншин, сообразив, что его привезли убить на мусорной свалке, но оставили без присмотра. Ему не составила труда в минуту связанными руками нащупать вскрытую консервную банку и освободить себя от пут на руках и от мешка на голове. Костер, который, видно, закидали бумагой, быстро затухал. Он услышал шум подъезжающей машины, на удивление еле слышимый, которую он угадал по шуршанию протекторов. Он быстро метнулся за кучу и притаился. В руках он уже держал какую-то крепкую и тяжелую железяку.

Волосы встали на голове, когда он сначала услыхал голос Лилии Булатовой, которая должна была сидеть в тюрьме. «Вот ведь сука, этот твой Батька, друг Макс! – сказал про себя Крыншин. – Наверняка не без его содействия эта тварь опять на свободе. И ведь снова выследила одного из нас! Сейчас покончила бы со мной, а потом опять бы взялась за генерала, как пить дать! Мстительная, стерва!.. Вернуть бы ей ее подарок – царскую фарфоровую кружку и те пятнадцать минут, которые она принудила его провести с ней, хитрой бестией.

Она, на самом деле, заметно прихрамывала, и лицо ее, хотя и с печатью несчастья, торжествовало. Рядом он увидел двух ее ухарей, с которыми однажды уже пришлось помериться силами, когда она подстроила на себя нападение и, прикинувшись бедной овечкой, довела его и себя заодно до его постели в его собственной квартире в старой четырехэтажке. Теперь ему показалось, что он точно знал: это она подстроила карточную игру, после которой он лишился квартиры. И он не удивится, если она из нее уже сделала притон или отдала тому же Хопросу, чтобы он сейчас хорошо выполнил свою роль мясника. Как же она выследила его? Может, ожидая его приезд из Вологды на Ярославском вокзале, когда кто-то из «Голутвинской Пьяни» рассказал ей об убийстве ее сообщников, приехавших на расправу с москвичом. Вологодские, они хорошо слышат москвича, на их слух сильно нажимающего на «а».

– Ну, что за придурки! – сказала Булатова. – Ну-ка, подтяните мешок! – Она неуклюже пнула его лакированной туфлей. Одета она была очень модно и изысканно. На голове еще сохранялась удивительно красивая прическа. Он даже представил ее ухоженные белые руки с чудесным маникюром, и ноги с не менее прекрасным педикюром, чтобы губами любовника пересчитывать все ее двадцать точек «токов страсти», как заявила она тогда, заставив поцеловать каждый ее выступ и каждый кончик прежде, чем позволила ему сделать с ней все, что он ни пожелал. Да, все так и было. И на все про все ушло ровно пятнадцать роковых минут! Она думала, он не будет больше преследовать ее, но это оказалось не так, и с тех пор она ненавидит его и приготовила самую жуткую месть.

Подошел какой-то невысокий, но крепкий человек, всем видом похожий на маститого певца эстрады.

– Опоздали мы, Хопрос, голубчик! Тут уже эти придурки сами раскромсали его. И видно, давно! Крови совсем мало! А я так хотела посчитать все его капли, льющиеся в мусорную кучу! Хотели выслужиться, чтобы я оценила их преданность! Тьфу! Все, я ухожу от вас навсегда! Ни копейки им больше, пусть тут гниют и подыхают! Мертвые души! Ха-ха-ха-ха!

– Вон они, бегут сюда, шевелят булками!

– Черт с ними! Поздно!.. Они уже превратились в отбросы, даже простого дела сделать не могут. Придурки! Поехали!.. Э-эх! – она напоследок пнула мешок, чертыхнулась и быстро исчезла в машине. Автомобилю не пришлось даже подать звука заводимого двигателя, он работал непрерывно, видно, рассчитывая простоять здесь не больше пять минут. Так вышло. Он тронулся и исчез. Так же быстрым броском, а затем и ползком, Крыншин стал убираться с этого страшного места. Он, кажется, понял: Булатова приняла за его останки чьего-то разделанного тела, так вовремя оказавшегося в огромном пакете.

– Вот сучка! – слышал он проклятия в адрес Булатовой. – Забрала-таки этого ментяру! А нам какой магарыч? Мы че, зря катались, ждали ее тут. Падаль!

– Придурки! – еще слышал он.

Он тогда еще не мог знать, что это были останки мясника Допроса, брата мясника Хопроса, который только что здесь стоял со своим страшным топором, будто топором самого настоящего палача.

– Мы квиты! – сказал Крыншин. – Я не знал, что ты в бегах! И не удивлюсь, если ты уже считаешься покончившей с собой в тюремном госпитале, а в могилу привезли гроб с телом той несчастной девушки из Голутвинской Пьяни, которой бык Минотавр повредил ногу и руку. – Но теперь и ты не знаешь, что я все еще жив!

Увидев машину «Газель» с номером, который совпадал с тем, что дал ему Макс, Крыншин остановился и решил вернулся назад.

Вскоре в ведомстве «Три кашалота» появилась сводка, что в районе Нового Иерусалима, где сгорел детский приют, обнаружили грузовик марки «Газель», принадлежащий ферме убитого Грышаева, и что это именно на нем из Голутвинской Пьяни были доставлены молочные продукты и, очевидно, бычок, потому что следы протекторов от «Газели» были идентичны ранее обнаруженным и зафиксированным следственной группой. В кузове грузовика на этот раз оказалось пять тел заколотых и забитых до смерти бомжей одной из мусорных свалок ближайшего Подмосковья. У всех у них были оторваны головы и брошены рядом. Дело получило столь громкую огласку, что эксперты поклялись, что не успокоятся, пока не выяснят, чьими именно были эти молочные продукты, тогда как на ферме Грышаева, прежде неоднократно судимого за разбой и насилие над детьми, молока в таком количестве не производилось, и цехов по производству высококачественных сыров, творожков и других молочных продуктов не имелось. Узнать больше того, что эти продукты были доставлены в школу-интернат, а затем, отнятые у интерната, были доставлены в истринские детские приюты на этом грузовике, никому больше так и не удалось.

Но это казалось уже не столь важным по причине того, что выявилась связь детских судеб интерната из-под Вологды с истринскими событиями, а также с тем, что случилось при открытии памятника «Молокку – спасителю детей» в Москве, когда явно были принесены в жертву мальчик и девочка, из которых мальчик был ослепшим на один глаз. Оба ребенка были воспитанниками интерната, доставленными оттуда неизвестными накануне. Становилось совершенно очевидным, что схлестнулись две неизвестные силы – кто убивал детей и кто их спасал и мстил за их смерти.

VI

Начальник аналитического отдела альтернативных фактов и регистрации унифицированных источников «Альтруист» ведомства «Три кашалота» капитан Илья Сергеевич Куртяхин был срочно вызван, а точнее сказать, приглашен в службу следственно-оперативной работы «Сократ». Ведомство «Три кашалота» создавалось с целью поиска драгоценных металлов, их залежей или кладов, где бы и в какое бы время они ни находились: лишь бы об этом обнаруживались зацепки в любых источниках. Главной считалась работа аналитиков операторов. Служба детективов приступала к работе, как только у поисковиков драгметаллов всплывали факты криминального характера. Но там, где дело касалось сокровищ, без следственно-оперативной работы все же не обходились никогда. Имелись и другие службы, выполняющие свои специфические задачи, в том числе обслуживающие электронные программы и технику. Все службы, таким образом, работали независимо, но в тесном взаимодействии. Начальники отделов и бюро нередко спускались с верхних этажей на первый, чтобы пообщаться с детективами. Обе структуры в течение дня систематически отчитывались перед главой ведомства генералом Георгием Ивановичем Бреевым. Любая следственно-оперативная задача решалась в течение дня. И каждое утро генералом ставилась новая.

Сегодня в «Трех кашалотах» стояла задача выяснить: не связаны ли убийства у памятника древнему христианскому божеству Молокку с тайнами о древних золотых кладах подмосковного Нового Иерусалима или тайнами обнаруженного в виде коровьих лепешек золота в Голутвинской Пьяни из-под Вологды.

Только что в Вологодской области был найден погреб с золотом в форме засушенного коровьего кизяка, и система «Сапфир», обрабатывая данные, выдала, что помимо известных версий названия Пьяна, связанных с шатающейся, будто пьяная, самой извилистой рекой в мире Пьяной, название поселения Голутвинская Пьяна имело и иное, сакральное значение. Поселение было основано по приказу Бориса Годунова как небольшой форпост, охраняющий обозы из Москвы в Вологду, из которой в свое время Иван Грозный хотел сделать столицу Руси, и из Вологды в Москву. Соединяя аргументацию Бориса Годунова с современной математической аналитикой, система выдала, что название Пиана состоит из двух слов: пи (би), что означает богатый, плюс акна (мать), и в соединении образуется понятие богатая мать. Так, Енисей – Анасай Ана-су, мать-река; Обь – эбэ, эби елга, бабушка-река, Иртыш – эр тыш, мужчина-река, Ока – Агап Елгасы, дедушка-река. Это была «тюркская версия». Но это, видимо, не имело большого значения. Главное, что опосредованно «точные» данные приближали к искомому результату. Поиск данных, как-либо связанных с вологодской землей, указал на письмо Годунова, в котором он писал о спрятанных сокровищах в «Богатая мати говядо», то есть в «Богатой матери корове». Система «Скиф» тут же обнаружила в делах числившегося неоднократно в фигурантах ведомства предпринимателя Владимира Бецкого план о прокладке дороги в вологодских лесах через ряд холмов, среди которых были «Материнские холмы» у речки, богатой известняками и красящими воду, «Молочные берега» с единым островом, который обегала речка с двух сторон, носящим название «Остров Молокка». Прежде никто не связывал понятие «Молокк» с мифическим тельцом, называя остров «Молочным», ибо он был весь из известняка.

Теперь здесь могли залегать пласты золота, по одной версии «Сапфира», очень близкого к коренному валуну, от которого они в породах словно отслаивались, принимая форму «коровьих лепешек». Другим простым решением железного мозга было то, что слоистые породы вмещали в себя полости в виде камер с благоприятными условиями для зарождения самородков, когда в них из земных недр впрыскивались древние золотосодержащие растворы. Все эти камеры имели вид лепешек, и было их здесь огромное множество. Мягкие породы вокруг них в дальнейшем движении земных пластов здесь не позволяли разрывать мягкое золото на куски, как обычно выглядят куски золотого металла вплоть до мелких осколков на месторождениях вокруг коренного гнезда, редко где остающегося хоть сколько-нибудь целым…

Крупный, сильный, обладающий несомненным талантом в следственной работе начальник отдела «Сократ» полковник Халтурин всегда ощущал небольшой дискомфорт при общении с начальниками отделов, бывшими в подчинении у генерала Бреева.

Полковник не имел права требовать от них ни дисциплины, ни отчетов, только обращаться с просьбами и довольствоваться тем, что получал от них. Эта двойственность положения «Сократа» в системе ведомства заставляла Халтурина быть, по-своему, дипломатом. Впрочем, его огромное уважение к любому сотруднику «кашалотов», как к неординарной личности, вызывало и у них бессознательную реакцию теплоты. И часто его просьбы к операторам Бреева выполнялись ими как приказы.

– Вот о чем, Илья Сергеевич, я хотел бы вас сейчас попросить, – сказал Халтурин Куртяхину, приподнимаясь над столом, мягко обхватывая большой пятерней узкую кисть начальника отдела «Альтруист», а затем показывая ему на стул. – Не могли бы вы уточнить степень лояльности одного мифического персонажа к нашему… как бы это сказать поточнее… к нашему русскому миру? Ко всем россиянам, разумеется: татарам, евреям, кавказцам, алтайцам, северным народностям, дальневосточным…

– Сделаю все, что смогу, – кратко пообещал Куртяхин.

– Дело тут вот в чем. Совершено ритуальное убийство при открытии памятника одного из таких, знаете ли, скульпторов, которые любят изображать персонажей басен или клоунов из цирка на Цветном бульваре. Памятники он прежде ставил в Санкт-Петербурге, теперь вот в Москве.

– Вы о «Молокке – спасителе детей»?

– Спасателе детей! Эту деталь мы должны отметить особо, чтобы не прийти к объяснению библейских истин. Можем запутаться в казуистике. Вы понимаете меня: ведь у нас пока еще нет отдела, где свое слово мог бы сказать настоящий священник.

– Я вас понял, товарищ полковник.

– Так вот… В данном случае это, как вы уже в курсе, а я сам до сих пор не могу поверить, – бык с человечьей, хотя, слава богу, мужской головой. Могла быть и женская, вы понимаете меня…

– Так точно, товарищ полковник. От наших современных экспрессионистов можно ожидать чего угодно! – вежливо соглашался Куртяхин. При том, кивнув, он улыбнулся, положил суховатые, но сильные и жилистые руки на стол и удобнее устроился на стуле, вытянув длинные ноги и положив одну лакированную туфлю на другую.

VII

На полковника, видно, напало красноречие. Что-то явно задело его за живое, и он продолжал говорить, выговаривая:

– Как выяснилось, скульптор Чудовин, это наш фигурант, вы знаете, получил этот заказ от православных заказчиков, но так размахнулся, что подыскал зарубежных спонсоров и по их принуждению, разумеется, должен был кое в чем перестараться. Вы понимаете, о чем я?..

– Да, конечно, что ж тут не понятного!

– Ну, когда речь идет о том, у кого, наоборот, человеческое тело, а голова того… ну, животного, птицы, мы это принимаем. Мы к этому, можно сказать, привыкли. И бог бы с этими художниками и скульпторами!..

– Безусловно! – кивнул Куртяхин.

– Так вот… Мэрией Санкт-Петербурга скульпторам дано на это «добро», и преступления в этом мы тут, в Москве, тоже, конечно, не усматриваем. Попривыкли. Мда-а!.. Это и не в нашей компетенции, – вздохнув, с некоторым сожалением добавил Халтурин. – Мы даже можем пропустить мимо ушей выступления разных ораторов о том, что человек-бык новой эпохи выведет общество из лабиринта нескончаемого кризиса… Вы понимаете, о чем я?

– Да, товарищ полковник. Скоро пойму еще лучше.

– Мы можем согласиться, что надо осудить тридцать седьмой год и поставить памятники жертвам репрессий. Это нормально. И даже памятники тем, кто призывает мужиков отказаться от, простите, баб, а последних – от мужиков. То есть, вы понимаете, от чего именно?

– Ну, ясно, детородных органов!

– Вот и я о том же, капитан Куртяхин! Дошло до того, что уже призывают узаконить однополые браки и связь с детьми от тринадцати-четырнадцати лет! Мда-а!.. На этом фоне споры вокруг шапки Мономаха, о том, кто победил орду, там, и существовал ли Советский Союз, вы понимаете, попросту меркнут. Вы согласны?

Куртяхин кивнул.

– А что, что-то стряслось с шапкой Мономаха? – спросил он. – Украли из музея, как недавно «Женевскую грамоту?» Только ее вернули потом. Могут вернуть и шапку.

– Погодите! Все по порядку!.. Я возмущен, и этого не скрываю. Вот посмотрите-ка! – Халтурин взял пульт и, направив его на большой плоский экран на стене с правой стороны от себя, включил видеозапись демонстрации и выступлений на открытии памятника.

Изделие в три-четыре человеческих роста скульптора экспрессиониста показалось Куртяхину рождающим импрессионистское чувство бесконтрольного впечатления. Бык стоял на задних ногах; и они прочно упирались в Земной шар. Передние ноги свешивались, но были расставлены немного в стороны, как бы указывая на что-то внизу, у постамента памятника. Там имелись дополнительные атрибуты общей композиции: в том месте, куда указывали копыта, оказались скульптуры детей подростков, а между ними было размещено нечто, напоминающее алтарь с очистительным огнем. Языки пламени также были бронзовыми. По одну сторону пламени стояли те, кто готовился перепрыгнуть через алтарь, а по другую – уже совершившие этот очистительный акт. Бронзовое животное было мужского пола не только в его верхней части. Но более всего в нижней. Голова же напомнила Куртяхину какого-то ученого средневековья.

Это был человек с высоким лбом, небольшими залысинами, длинным ровным носом, явно пышными бровями, близко поставленными к носу глазами с выразительными веками, длинными усами, как бы расставленными по сторонам и ниспадающими на окладистую бородку с бакенбардами. Голова, обрамленная небольшой шапкой волос, прежде чем стать частью бычьего тела, была поставлена на ажурное жабо.

Что касалось частей тела быка, или тельца, то все они были выражены также ярко, искусно, каждая до мельчайшей детали и без учета какого бы то ни было мнения радетелей нравственности, слабых завистливых мужчин и жителей района, имеющих несовершеннолетних детей. Неподалеку от детской площадки и сквера для гуляющих с колясками матерей этот монумент – метров в пять-шесть высотой, не считая его постамента – стоял олицетворением навсегда потерянного скромного поколения.

Халтурин, глядевший на экран монитора, хищно наблюдал, как видеокамера цепко выхватывала и приближала фигуры и лица отдельных участников митинга и его ораторов, словно специально, чтобы было легче их запомнить. Только Куртяхину они были не интересны. Эту породу людей, подхватывающих всякие сомнительные инсинуации западной толерантности, лояльных к извращенцам, он не любил так же, как и все нормальные люди.

Если кому-то при определении западной демократии хотелось поднять обе руки и пальцами пощипать воздух, изображая кавычки, то у него, Куртяхина, всегда возникала потребность эту ложь разоблачить. Бесцеремонность, с которой вторглась в русский мир эта демократия, в тех же кавычках, поневоле вызывала ответную реакцию: стараться не замечать в ней ничего хорошего, а видеть только каверзу, мерзость, ненависть ко всему доброму и человечному.

Не требовалось особой прозорливости, чтобы видеть: страна все еще остается в опасности. Куртяхин не был членом ни одной партии. Но у него были нормальные мозги. Зачем под этим бронзовым чудовищем с большими, превысившими нормальные пропорции гениталиями, были поставлены бронзовые дети, причем полунагие? У всех мальчиков между ног топорщились трусики, а у нескольких девочек выпали из маечек их едва наметившиеся или чуть сформировавшиеся груди. Их у памятника уже принялись гладить какие-то подозрительные прохожие – и мужского, и женского пола; и не было сомнений, что будет сочинена легенда, как это притрагивание к груди девочки или пипке мальчика поможет студенту сдать экзамен, а педофилу безнаказанно совершить свой преступный акт.

– Вот только посмотрите на этого! – Полковник указывал лазерной указкой на одного из таких, невысокого роста, худого и будто скрюченного от невыносимой необходимости маскироваться и скрывать свою гнусную сущность – воспаленную страсть ко вкусу чистой крови подростка. Плечи его приподнялись чуть ли не до ушей, чтобы скрыть выдающийся скрюченный нос, как у Кощея или Бабы-Яги, глаза были утоплены так, точно он обладал способностью их прятать и выкатывать раком, когда требовалось пятиться задом. – Тот еще экземплярчик!

– Да уж! – поддакнул Куртяхин.

– Если бы один! – с досадой сказал полковник и положил тяжелый кулак на стол. – Но уж этот-то нами выявлен: бывший руководитель секты «Минотавр», державший в подземелье с десяток своих «прихожанок», матери которых уже не чаяли их вновь когда-нибудь увидеть у себя дома! К счастью для этого мерзавца, он заставлял их совершать лишь сакральные ритуалы, например, перепрыгивать через костер и ходить голыми ступнями по горящим углям. Мне бы его в руки и в лес. Попрыгал бы!..

– Кажется, одна из его бывших воспитанниц – ныне известный шоумен, выскочившая к славе, как из торбы.

– А-а, так вы в курсе?! Правда, этот мерзавец «педагог» узнал об этом уже после того, как шесть лет отсидел за решеткой.

– Да, я в курсе. Об этом писали. Его имя Кориандр Велурович Роков, потомок побочной ветви фамилии помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга графа Широкова.

– К тому же, граф Широков уже не раз мелькал в наших делах, касающихся поиска следов к золотым залежам с помощью первого золотодобытчика России Ивана Протасова…

– Что еще я могу здесь добавить… Широков петровских времен – личность в Санкт-Петербурга довольно известная. Занимался преследованием раскольников, сыском сакральных тайн, открывающих путь к власти и богатству. Не удивлюсь, если в летописи вновь всплывут сведения и о его развратном племянничке поручике Бецком. А его потомку Владимиру Бецкому уже давали сроки. Он обходился условным наказанием. Сейчас он у нас – фигурант по делу о растлении школьников сотрудниками его фирмы, которую он открыл под Вологдой.

Проявив осведомленность, Куртяхин спросил: – Так чем же я, товарищ полковник, могу быть полезен?

– Более подробно о вставшей перед нами задаче вы ознакомитесь, – Халтурин взглянул на часы, висевшие над экраном монитора, – буквально через минуту. О, да вот и они!.. – Он встал и направился к двери, где встретил гостя, прошедшего в кабинет первым, в котором Куртяхин признал ученого историка профессора Института истории РАН Самуила Вавиловича Петрегина.

VIII

Дело Петрегина, в качестве свидетеля или потерпевшего, очевидно, не могло завершиться никогда. Видимо, этого всей душой не желал и он сам: всякий раз быть притянутым за нос и за уши к разным неприятностям. Но это он обнаружил старинный архив петровских времен со сведениями о первом золотодобытчике России Иване Протасове; в корешке одной из книг был найден очень ценный сапфир; в результате на профессора в его же квартире было совершено покушение. Но, главное, он был жив, а ведомство «Три кашалота» вышло на древние клады, а отдел «Сократ» разоблачил ряд преступных группировок. И вот он, герой «кашалотов»: довольно расторопный, крепко стоящий на ногах, хотя и с тростью; уже довольно упитанный, гладко причесанный и в хорошем немятом костюме, предстал сейчас, по-видимому, в качестве эксперта.

Куртяхин знал, что делом Петрегина и упомянутым в найденных рукописях золотодобытчиком Протасовым в его молодые годы вплотную занимались оператор службы проверки криминогенных факторов «Опокриф» Андрей Олегович Страдов и начальник отдела «Сармат» Вадим Григорьевич Крыншин, уже уволившийся. Сейчас их присутствие здесь, возможно, было бы более уместным.

За профессором в кабинет вошел заместитель Халтурина, начальник поискового отдела оперативных информативных связей в криминогенном континиуме «Поиск» майор Борислав Юрьевич Сбарский.

Поздоровавшись с профессором, Халтурин поблагодарил его за желание сотрудничать, за приезд из Санкт-Петербурга в Москву и, указав гостю на стул, возвратился на свое место. Остальные расположились за тремя короткими столами, примыкающими друг к другу один вдоль другого перпендикулярно просторному столу хозяина кабинета. Каждому досталось по столу.

– Объясните, пожалуйста, нам еще раз, профессор, – начал Сбарский, – и мы все вместе послушаем, – кивнул он на Куртяхина, одновременно здороваясь с ним, – с чем именно мы имеем дело, когда изучаем материалы о подобных памятниках, так сказать, ультрасовременного искусства, от которого может стошнить? Я о Молокке!..

– Вы, я чувствую, хотите задать какой-то тон. Но, право, я не совсем понимаю… – начал Петрегин.

– Вы уже знаете, профессор: наша задача, с одной стороны, – поиск драгметаллов и сокровищ, а с другой – преследование и наказание преступников. – Так вот, – шел в атаку майор, не терпя кривляний, – скажите откровенно – скульптор, поставив такого тельца среди детских площадок – это преступник или в наше время это уже герой! Если герой, то что могло служить преступникам основанием устраивать здесь ритуальное убийство детей? Он, этот Молокк – злодейская сущность? Или и впрямь спаситель беззащитных мальчиков и девочек?

Задав этот вопрос, Сбарский демонстративно посмотрел на часы, показывая, что лично ему время дорого. Высокий и сильный, под стать полковнику, но молодой и энергичный, он всем видом показывал, что без единого грамма сомнения превратится в беспощадную машину «Детектив», раз это требует дело. Впрочем, как и на всех совещаниях он не собирался скрывать, что, как никто из оперативников, ценит свое рабочее время.

– Да, в чем тут вся каверза? Кто может за этим стоять? – Пояснил вопрос Куртяхин, наконец уяснив, в чем тут сыр-бор.

– Ну, что ж! – Петрегин пожал плечами, давая понять, что не намерен терпеть никаких обвинений, но, как разумный человек, попавший в свои обстоятельства, без обиняков готов обо всем поведать. Однако при этом он демонстративно повернулся лично к Куртяхину и наставительно, покачивая головой, словно внушая истины студенту троечнику, приступил к объяснению:

– Речь, молодой человек, следовало бы повести вначале о древнем божестве Молохе, упоминаемом в Библии. Но в скульптуре мы видим то ли его противоположность, то ли христианскую сущность – духа Молокка, живущего в зеркальном лабиринте. Еще в строящемся Санкт-Петербурге этот еврейско-русский Дух-Минотавр устроился в подземелье древнего финно-угорского капища. Потом капище было разобрано по кирпичику и камешку для постройки каменного моста через канал у стен Петропавловской крепости. Правда, это случилось не при Петре и не при императрице Екатерине I, а при занявшей трон после нее ее некровной племяннице Анне Иоанновне. Строителей, может, и заинтересовали слишком глубокие фундаменты из древнего бута, которые, как выяснилось, были отесаны в более ранние эпохи, так как на них были нанесены фрески древних славян русичей – потомков гиперборейцев и…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.