Алмаз Эрнисов
Опознание невозможно

ПАМЯТИ

Сьюзен Керол Хилл,

сержанта уголовной полиции управления полиции Портленда, погибшей на рейсе 800 самолета компании TWA 17 июля 1996 года

«Опознание невозможно» посвящается моим родителям, Бетси и Бобу Пирсон, за все замечательные годы, прошедшие, настоящие и будущие, и моей жене Марселле за ее любовь и помощь.

Те, кому я хотел бы выразить особую благодарность:

Брайан ДеФиоре, редактор

Боб Пирсон

Ричард Харт

Линетт Вестендорф

Карен Освальт

Бардж Ливай

Уолт Фемлинг

Джерри Фемлинг

Флетчер Брок

Келли Хаттер

Стивен Гарман

Эмили Дрейфус

Бен Дрейфус

Нексис-Лексис

Уильям Мартин

Майда Сполдинг

Майкл Янгблод

Пит Конрад

Эндрю Гэмильтон

Дональд Риэй

С. Д. и Хэп Хэппл

Норм Принс

Кристиан Харрис

Роял МакКлюр

Дональд Кэмерон

Билл Диец

Пол Витт

Крис Врид

Роберт Гилсон

Мэри К. Петерсон

Нэнси Лафф

Альберт Цукерман

~~~

Весь этот мир не был создан ни богами, ни людьми, все рождается из огня и в огонь уходит, все разменивается на огонь.

Гераклит.

«О природе» (ок. 480 г. до н. э.)

Мы все живем в доме в огне, и нельзя вызвать пожарных; нет выхода из него, только окно на верхнем этаже, сквозь которое мы выглядываем, пока огонь сжигает дотла наш дом вместе с нами, пойманными, запертыми в нем.

Уильямс Теннесси.

«Молочный фургон здесь больше не останавливается» (1963)

Глава первая

Пожар начался на закате.

Он казался живым, заполнив здание своим жарким, смрадным дыханием. Он бежал по дому, как вода, не задерживаясь и не останавливаясь нигде, пожирая все на своем пути, непочтительный и неумолимый. Он двигался, как призрак, от комнаты к комнате, поедая занавески, коврики, полотенца, постельное белье, одежду, обувь и одеяла в шкафах, уничтожая все и стирая всяческие следы человеческого пребывания. Он вторгался в многочисленные комнаты подобно неудержимому вирусу, разрушающему соседние клетки, отравляя, инфицируя, поглощая. Он жадно впивался в дерево дверных косяков, карабкался по стенам, съедал краску и покрывал волдырями потолок. Лампочки лопались со звуком, напоминающим взрыв петард «Черная кошка». Это был не простой пожар.

Он буквально испарил мелкую мебель, стулья, столы, буфеты и комоды – все растворилось в его потоке. Он заново отполировал, а потом и поглотил письменный стол, купленный в прошлые выходные на блошином рынке, – письменный стол, который она отчистила от уродливой зеленой краски и любовно покрыла прозрачным пластиком, способным продержаться, по уверению производителя, целых тридцать лет.

Дольше, чем продержалась она сама.

Дороти Энрайт показалось, что в темноте сработала вспышка фотоаппарата. Это возникло задолго до того, как погибли одежда или комнаты. Все началось со странного рокочущего звука, который зародился где-то в глубине стен. Сначала она решила, что происходит землетрясение. Но это впечатление рассеялось после того, как перед глазами у нее мелькнула быстрая и удивительно холодная искра. Для нее пожар начался не с жара, а вспышкой пронизывающего до костей холода.

Он сжег ее волосы, кожу на лице – и она упала ничком, у нее перехватило горло, так что даже кричать она уже не могла. С серией хлопков лопнули и, подобно сосновой хвое, брошенной в огонь, быстро взорвались ее хрупкие кости.

Унитазы и раковины расплавились – возник внезапный поток фарфора, текущий, словно лава.

Дороти Энрайт была мертва через двадцать секунд после начала пожара. Но перед смертью она побывала в аду, где ей было совсем не место. У этой женщины там не было никаких дел. Никаких дел, если учесть, что один из членов пожарного отделения получил письмо с угрозами за одиннадцать часов до пожара, и этот человек никак не отреагировал на них.

К тому времени, когда были убраны пожарные шланги, начальнику пятой пожарной команды фактически нечего было исследовать или собирать в качестве улик. Истина ускользнула от него. Истина, подобно дому Дороти Энрайт и самой Дороти, улетучилась, как дым, уничтоженная до такой степени, что не подлежала опознанию.

Глава вторая

Телефон в доме Болдта зазвонил в шесть сорок вечера во вторник, десятого сентября. Элизабет, которой в марте должно было исполниться сорок, передала трубку мужу и громко вздохнула, чтобы лишний раз подчеркнуть свое недовольство тем, что работа мужа вмешивалась в их личную жизнь.

Болдт прохрипел в трубку приветствие. Он чувствовал себя смертельно уставшим. И он не хотел, чтобы у Лиз портилось настроение.

Всего несколько минут назад они уложили спать свою любимую Сару, и теперь лежали на кровати, чтобы хоть минут пятнадцать передохнуть. Майлз был занят игрой в кубики в углу комнаты.

Постельное белье источало запах Лиз, и ему вдруг захотелось, чтобы телефон не звонил вовсе, потому что он очень не любил, когда Лиз сердилась. Впрочем, она имела полное на то право, поскольку вот уже четыре года жаловалась, что телефон стоит с ее стороны кровати, а Болдт и пальцем не пошевелит, чтобы что-то изменить. Он и сам не понимал, почему ничего не делает; Лиз все время говорила об этом, а удлинить телефонный кабель было не самой сложной в мире технической задачей. Он потянулся было к жене, чтобы погладить по плечу в знак того, что просит прощения, но вовремя спохватился и убрал руку. Нет смысла усложнять и без того сложное положение.

Зажав микрофон рукой, он объяснил ей:

– Пожар.

Болдт работал в убойном отделе (в отделе по раскрытию убийств), так что пожар должен был быть серьезным.

Она снова вздохнула – это означало, что ее совершенно не заботит содержание разговора, ее беспокоит только его продолжительность.

– Говори потише, – рассудительно заметила Лиз. У Сары был чуткий сон, а детская кроватка находилась от них всего в нескольких футах, у стены спальни, где раньше стоял комод с зеркалом.

Детский плач раздался незамедлительно, словно Лиз сглазила. Болдт решил, что причиной стал голос матери, а не его разговор, но не собирался спорить на эту тему.

Он записал адрес и повесил трубку.

Лиз подошла к кроватке, и Болдт окинул ее восхищенным взглядом. Она держала себя в форме, оставаясь стройной и подтянутой, а после вторых родов это было не так-то легко. Она выглядела на десять лет моложе других женщин ее возраста. Когда малышка, которую она вынула из кровати, жадно припала к материнской груди, Болдт почувствовал комок в горле от любви и зависти. В его жизни случались неожиданные мгновения, которые останутся с ним навсегда, врезавшись в память, словно фотоснимки, и сейчас наступил один из них. Он чуть было не забыл о телефонном звонке.

Лиз негромко разговаривала с малышкой. Она оглянулась через плечо на своего супруга.

– Извини, что набросилась на тебя, – сказала она.

– Я перенесу телефон, – пообещал ей Болдт.

– Если ты сделаешь это в течение нынешнего десятилетия, будет очень неплохо, – откликнулась она. Они улыбнулись друг другу, а потом улыбки их стали шире, и Болдт подумал о том, как ему повезло, что он делит с ней свою жизнь, и он так и сказал ей, а она покраснела в ответ. Лиз снова легла на кровать, не отнимая ребенка от груди. Майлз сооружал уже второй этаж у своей игрушечной крепости. Может, он вырастет архитектором, подумал Болдт. Кем угодно, только не полицейским.

Лу Болдт почувствовал вонь пожара еще до того, как увидел его. Призрак пожара, подобно вывалившимся внутренностям, накрыл собой большую часть Уоллингфорда, осев легкой туманной дымкой на озеро Лейк-Юнион. От него совсем не пахло смертью, скорее, сырым древесным углем. Но если Болдта, сержанта отделения преступлений против личности, вызывали на пожар, это значило, что погибли один или несколько человек, и начальник пятой команды уже сообщил о подозрительных причинах. Кто-то поджег здание. И кто-то еще погиб.

Каждый год в Сиэтле случалось много пожаров. Впрочем, по общенациональным меркам, немногие из них влекли за собой гибель людей, но когда это происходило, то всегда – всегда, повторил он про себя – погибал кто-то из пожарных. Последним по счету самым страшным пожаром был пожар в Пенге: при его тушении погибли четверо пожарных. И хотя с тех пор прошло четыре года, воспоминания о нем были еще свежи в памяти жителей города. Болдт работал над этим делом. И еще одного такого же ему не хотелось.

Когда ему позвонили, он был не на дежурстве. Строго говоря, расследованием должен был заниматься другой детектив, а не он. Но как-то так получилось, что сейчас он, Лу Болдт – слегка полноватый мужчина с седеющими висками, немного волнуясь, гнал потрепанный служебный «шевроле» – «шеви», по адресу, нацарапанному им на листке бумаги, вырванном из блокнота, который ему подарили на Рождество. Он был очень обязательным, с чрезмерно развитым чувством долга, вот так. Болдту, как «заслуженному ветерану» убойного отдела – эвфемизм, означающий, что он уже староват для такой работы, – чаще других доставались грязные и запутанные дела. При его работе успех одновременно являлся и наказанием.

Он много раз размышлял о том, что лейтенант Фил Шосвиц поручал ему самые сложные дела, чтобы убедить его подать заявление и добиться должности лейтенанта. Но Болдту нелегко было расстаться со своим положением. Бумажной работе он предпочитал работу с людьми.

Сцены пожарищ внушали ему страх даже на расстоянии. Дело было не в полицейских мигалках – к ним он давно привык. И не в переплетении шлангов, или в мокром, блестящем тротуаре и сверхъестественном виде пожарных, в их рабочих костюмах, шлемах и масках. Во всем виноват был сырой, мускусный запах – запах сгоревших отбросов, сопровождающий любой пожар, и живое воображение Болдта слишком реалистически рисовало ему картину: запертая комната, пожираемая языками пламени, и он, пожарный, стоит в самой ее середине, угодив в огненную ловушку, отчаянно орудуя пожарным шлангом; вот проседает горящий потолок, под ногами проваливается пол, обрушивается стена. Смерть в огне была худшим, что он мог себе представить.

Командир дивизиона Уитт, одетый в блестящий противопожарный костюм, встретил Болдта у одной из пожарных машин, экипаж которой убирал уже ненужное оборудование. Лицо Уитта побагровело, а в глазах полопались кровеносные сосуды. Он напоминал Болдту ирландского пьяницу, вроде тех, кого можно встретить чуть не в каждом баре Бостона. Они крепко пожали друг другу руки.

– Начальник пятой там, – сказал Уитт, показав на то, что осталось от дома, то есть практически ничего.

Сегодня, погожим сентябрьским днем, было достаточно тепло, не говоря уже о жаре, которую все еще источало пожарище. На Болдте были ветровка цвета хаки, хлопчатобумажный свитер и брюки защитного цвета. Он держал руки в карманах, но не для того, чтобы согреться. В его позе чувствовались напряжение и скованность; на шее у него выступили жилы, а на скулах играли желваки.

– Он вызвал сюда нас, спецов по поджогам, – сообщил ему Болдт. – Должно быть, упомянул и тело, потому что они позвонили мне.

– Пока что тела не нашли, – объяснил Уитт. – Хотя сосед говорит, что он видел ее дома за пару минут до вспышки. – Он повторил: – Вспышки, а не взрыва, – словно это должно было что-то объяснить сержанту. Болдт ощутил, как у него желудок подступил к горлу. Ему предстояло многое узнать, и все на бегу.

– Дело твоего отдела, – честно сказал Болдт. – Или начальника пятой. Меня волнует только тело.

– Если мы вообще найдем его.

– А мы? – Болдту приходилось кричать, чтобы быть услышанным в лязге механизмов, треске радиостанций и перекликающихся пожарных, все еще остававшихся на месте происшествия. – Найдем его? – закончил он.

Уитт ответил уклончиво:

– Судебно-медицинский эксперт едет сюда.

Доктор Рональд Диксон, один из ближайших друзей Болдта и одновременно горячий поклонник джаза, был главным судебно-медицинским экспертом графства Кинг-каунти. Про себя Болдт обрадовался его участию.

– Что это значит? Тело есть или нет?

– Сержант, здесь было жарко, очень жарко. То, что тут началось и чем закончилось, – это «две большие разницы», понимаешь? Два разных зверя. – Уитту тоже приходилось кричать, чтобы его услышали. – Если эта женщина там, то от нее немного осталось. Вот что я хочу сказать. Жарко, – зловеще повторил он. – Я не видел ничего подобного. И больше не хочу видеть никогда, понятно? Это было настоящее светопреставление, вот что я тебе скажу.

– Нас вызвал начальник пятой? – спросил Болдт, чтобы убедиться, что причина пожара была признана подозрительной. Глаза Уитта оглядывали пожарище. Кажется, он что-то не договаривал, и это беспокоило Болдта.

– Наверное, – ответил командир. – Иначе почему бы ты здесь оказался? Я прав? – Он добавил: – Послушай, сержант, мы складываем мокрый хлам на красные тряпки. Остальным занимается начальник пятой.

– Тебя что-то беспокоит? – прямо спросил Болдт.

– Оно вспыхнуло, не взорвалось – если верить свидетелю. И огонь был по-настоящему жаркий. Похожее наблюдалось только в Блэкстоке или в Пенге. Обычно нам требуется от четырех до шести минут, чтобы приехать на вызов. Сюда мы прибыли через шесть, ну, может, через восемь минут. Не худшее, но и не лучшее наше время. Но дом развалился задолго до нашего приезда. Буквально раскололся, вот что я хочу сказать. Лопнул от жара, прямо по центру; интересный пожар, доложу я тебе. Обратись в Управление воздушным движением, сержант. Честно советую тебе. Я бы сказал, в первые тридцать секунд столб пламени достигал в высоту шести сотен, может, тысячи футов. Примерно так. Что-то очень большое. Большое и вонючее. Ты в этом деле столько же, сколько и я, и такое дерьмо пугает меня до смерти, вот и все. Пугает до смерти. – Он отошел прочь, а Болдт остался стоять и смотреть на струящуюся под ногами воду, чувствуя во рту привкус древесного угля.

Именно этот привкус и служил подтверждением. Этот привкус сохранится еще два или три дня – он знал это в тот момент, когда ощутил его на языке. Самый гнусный привкус, который только может ощущать человек.

Труп. В этом не было сомнения.

Глава третья

– Убирайся отсюда. Ступай наверх, посмотри телевизор или займись еще чем-нибудь.

Бен еще не видел мужчину именно с этой девушкой, но она не слишком отличалась от остальных – официантка или, может, девчонка из бара: большие сиськи и тесные джинсы – да, не слишком отличалась.

Мужчина, который называл себя отцом Бена, но на самом деле им не являлся, подошел ближе.

– Ты слушаешь меня, малыш? – Определенно, бар. От него пахло сигаретами и пивом. Он моргнул пару раз остекленевшими глазами, не в силах сфокусировать их. Наверняка и травка, подумал Бен. Мужчина часто курил марихуану. По выходным, примерно около полудня, он выкуривал первый косячок с утренним кофе.

Мужчину звали Джек Сантори, и у Бена была такая же фамилия, впрочем, не от рождения. Он ненавидел мужчину, хотя «ненависть» было слишком мягким словом.

– Ты велел мне прибраться в кухне, – запротестовал Бен, напомнив Джеку об отданном ранее распоряжении. Он чувствовал себя смущенным и рассерженным. Уставшим до смерти. Как он хотел, чтобы ему было восемнадцать, а не двенадцать; ему хотелось встать, выйти в двери и больше не возвращаться – как поступила когда-то его мать. Иногда он просто страшно скучал по ней. – Я постирал простыни, – сказал мальчик, надеясь заслужить благодарность. Ему было сказано постирать простыни до того, как прибираться в кухне, и именно так он и сделал, так что, может, теперь этот гад позволит ему побездельничать.

– Наверх, – скомандовал Джек, нетвердой походкой подходя к холодильнику и роясь на полках в поисках пива. Он спросил девушку: – Светлое? – Когда они кивнула, ее сиськи заколыхались.

Она бросила сочувственный взгляд в направлении Бена, но все было напрасно, потому что она здесь новенькая. Она не знала Джека. Если она продержится больше одной или двух ночей, это уже рекорд. Бен знал, что происходит здесь по ночам: Джек был груб с ними, так же, как с Беном. В том, что он пьян, было только одно хорошее – он проспит до полудня. В том, что с ним девушка, тоже было только одно хорошее – в ее присутствии он не станет бить Бена. Джек пытался сделать вид, будто они старые друзья. Мужчина превратил вранье в настоящее искусство.

Он женился на матери Бена, когда мальчику было пять и у нее закончились деньги. Она остригла волосы, чтобы заработать на пропитание, но ее уволили. Она все объяснила Бену и даже извинилась.

– Джек – славный парень, и он позаботится о нас.

Она ошиблась в том и другом, но она сбежала, так что какое это имеет значение? Бен оказался привязанным к этому малому.

– Наверх. Сейчас же! – заорал Джек. Девушка напряглась от его крика, и ее титьки задорно встопорщились. Бен слишком часто слышал этот пьяный гнев, чтобы пугаться, и, кроме того, он знал, что в присутствии девушки мужчина не ударит его. Не в первую ночь, во всяком случае.

Бен закрыл кран, вытер руки и взглянул на девушку. Рубашка ее была застегнута косо, волосы растрепаны, помада размазалась, искажая очертания губ. Все это вызвало у него отвращение. Он знал, чем они занимались здесь, в комнате. В конце концов, это он стирал простыни. Время от времени он видел утром, как какая-то девушка бродила по комнате обнаженной – это была единственная хорошая вещь в их приходах сюда. Но он видел и синяки на их теле и слишком хорошо понимал, откуда они берутся. Джеку нравилось изображать из себя крутого парня. Он не знал, что иногда Бен видел, как он плачет, сидя в одиночестве, всхлипывая, как ребенок. Если бы Бен не боялся его так, то мог бы даже пожалеть.

Джек и его блондинка занимались этим всю ночь, и Бен не мог заснуть из-за шума. Он уже засыпал, когда спинка кровати начала стучать в стену так, словно кто-то бил в барабан, девушка застонала, а потом все пошло быстрее и быстрее, пока ему не начало казаться, что вот сейчас изголовье кровати пробьет в стене дыру. Она кричала так, словно он убивал ее, и Бен на мгновение подумал, что, может, Джек и вправду убил ее. Он выглядел способным на это. По мнению Бена, Джек вообще был способен на что угодно.

Когда утро наконец явило милость, позволив солнцу взойти, Бен оделся и убрался от греха подальше, пока не начались неприятности. Неприятности в этом доме шли рука об руку с болью. Этого следовало избегать любой ценой.

Юго-восточный район, в котором он жил, населяли по преимуществу чернокожие и бедняки. Дома были старыми и ветхими, а припаркованные перед ними машины – немногим лучше. Они с мамой жили в более приличном районе и доме, до того как появился Джек, но Бен почти не помнил этого времени. Своего настоящего отца он не встречал никогда.

Придорожные канавы были забиты намокшим мусором, и запашок стоял соответствующий, потому что бродячие собаки забирались в пластиковые мешки каждый раз во время уборки мусора – по средам. На большинстве домов облезла краска, сгнили поросшие мхом крыши. Время от времени какой-нибудь дом приговаривали к сносу, а его жильцов изгоняли. Какой-либо системы в этом не было. Он не знал, куда уходили эти люди, как не знал и того, что будет делать, если приговорят дом Джека. Он не мог думать об этом. Бен не любил загадывать наперед, ограничиваясь днем завтрашним или послезавтрашним. Следующая неделя представлялась ему очень далекой, до нее было еще жить и жить.

Он вскарабкался на холм, над головой у него с ревом прогремел взлетевший реактивный самолет. С бульвара Мартина Лютера Кинга доносился слабый шум уличного движения. Банды были единственным, чего Бен боялся по-настоящему. Они стреляли друг в друга из-за всякой ерунды. Не глядя по сторонам, мальчик быстро шагал прочь. Однажды какой-то мальчишка пытался завербовать его в торговцы дурью, и только благодаря своей смышлености Бен сумел отвертеться от предложения, причем так, что его не избили за отказ. Он вытащил свой стеклянный глаз – левый, и, держа его на ладони, объяснил, что с одним глазом он не видит того, кто подходит к нему слева, так что оказывается легкой мишенью. Зрелище было кошмарным, зато срабатывало всякий раз безотказно.

Искусственный глаз был следствием врожденного дефекта – аномалии Питерса, – конечно, Бену хотелось иметь два нормальных глаза, как у всех, однако трюк с выниманием глаза иногда приходился весьма кстати. Например, с девчонками. Они визжали и убегали прочь, что его изрядно веселило. Кому нужны девчонки?

Если не считать Эмили. Ее нельзя было назвать девчонкой, даже если, строго говоря, она таковой являлась. Она жила в доме 111А на 21-й Восточной авеню, в маленьком домике, выкрашенном в пурпурный цвет с голубой отделкой. На лужайке перед домом стояли шестифутовый металлический глобус мира, пластмассовый фламинго и миниатюрный негр, покрашенный в белый цвет и державший в руках табличку с надписью «Предсказания – 10 долларов – Таро – Астрология». В окне была выставлена неоновая табличка со словами «Ваше прошлое, ваше будущее – наконец-то!» На боковых стенах пурпурного цвета были нарисованы белые звезды и голубые луны. По тропинке, вымощенной каменными плитами, Бен проследовал ко входной двери. Вместо того, чтобы нажать кнопку звонка, он дважды постучал. На подъездной дорожке не было машины, поэтому он решил, что посетителей у Эмили нет.

– Входи, Бен. – Эмили всегда знала, что это он. А вот как ей это удавалось, он не понимал. Люди сомневались в ее способностях, перешептывались за ее спиной, но Бен знал лучше. Эмили обладала даром, и этот дар был настоящим.

– Я не видел машины, – объяснил он. Не все клиенты Эмили приезжали к ней на машинах, вот почему он и постучал. Если бы она не ответила, он не стал бы стучать второй раз, подождал бы под кедром, который рос рядом с ее подъездной дорожкой, или прошмыгнул в заднюю дверь.

– Бизнес скоро наладится, – пообещала Эмили. Она редко ошибалась. У Эмили были густые каштановые волосы, добрые голубые глаза, и она была примерно одних лет с его матерью, то есть старой – около тридцати лет. Она носила цветастое платье с красным пластиковым поясом, розовые чулки и шлепанцы с красным верхом. Ее дом пах, как кленовый сироп. Она предоставила ему запирать дверь и пошла в кухню. Оба двигались, как хорошо и давно знакомые люди, как мать и сын, – во всяком случае, Бен думал об этом именно так.

По дороге в кухню они прошли мимо комнаты, где она занималась предсказаниями. Потолок был задрапирован парашютным шелком небесно-голубого цвета, вокруг белого потолочного светильника в форме шара, который всегда светился приглушенным светом, ткань была собрана в складки. Под светильником стояли круглый стол, накрытый черной скатертью, и два плетеных стула с круглыми черными подушечками вместо сидений. На столе стоял оправленный в свинец стеклянный подсвечник с единственной красной свечой, которая горела на высоте глаз, несколько слепя клиента, если ему или ей хотелось украдкой бросить взгляд на хозяйку. Слева от места Эмили лежала потрепанная колода карт Таро, а под крышкой стола прятались три выключателя, которые позволяли ей контролировать атмосферу в комнате. Самой впечатляющей из ее ограниченного арсенала была способность проецировать летнее ночное небо на парашютную ткань, она пользовалась этим, если клиенту требовалось астрологическое предсказание. Маленькая серая коробочка, прикрепленная скотчем к обратной стороне крышки стола, рядом с выключателями, управляла радионаушником, который носила Эмили. На стенах комнаты рисунки толстенького Будды перемежались с плакированными изображениями женщин в индусских позах, присутствовало здесь и стилизованное изображение Зевса с молнией в руке, причем все это было выкрашено в психоделические оттенки желтого, синего и красного.

Именно эти женщины с обнаженной грудью и удерживали Бена от предложения перекрасить комнату.

– Как он вел себя прошлой ночью? – спросила Эмили мальчика, когда они оказались на кухне, пройдя сквозь вращающуюся дверь.

– Как всегда. Новая девушка.

– Был пьян?

– Оба.

– Он тебя бил?

– Нет, при новой девушке он обычно не позволяет себе этого. – Бен задумался. – Хотя, как мне кажется, он бил ее. Во всяком случае, судя по тому, как она кричала, он здорово избил ее. Хотя я не знаю, – добавил он, так как ему не хотелось, чтобы она рассердилась, и сделал вид, что раздумывает. – Это могло быть… ну, ты понимаешь, они… в общем, сама знаешь. – Он почувствовал, что краснеет. Бен старался избегать упоминания о сексе в той комнате, потому что Эмили говорила, что Джек поступает плохо, позволяя мальчику слышать, как они занимаются любовью, но при том, что стены и полы были словно бумажные, у него не было особого выбора.

– Я работаю над этим, – пообещала Эмили, заваривая чай. Она позволяла ему пить настоящий чай с кофеином, с молоком и сахаром.

– Я знаю, – ответил он ей.

– Я стараюсь.

– Я знаю, – повторил Бен. Ему было известно, над чем она трудилась. Эмили хотела, чтобы они с Беном были вместе. Он также знал, что она не станет принуждать его. Ей нужны были доказательства против Джека, если у нее когда-нибудь появится шанс отобрать у него Бена. А Бен не чувствовал в себе горячего желания давать ей эти доказательства. Не хотелось ему разговаривать об этом и с социальными работниками; он не разрешал Эмили фотографировать его синяки и ушибы. На то у него были свои причины. Если он предъявит улики и доказательства, если Джека будут допрашивать в полиции – или кто там занимается подобными вещами – и по какой-либо причине у Эмили ничего не получится, Джек изобьет его до бесчувствия, может, вообще убьет. Бен знал это, и это знание таилось в самой глубине его души, там, где он скрывал боль и страх, целую гору страха, который заставлял его сомневаться в каждом слове и в каждом поступке. Лучше уж вовсе не пытаться, чем попробовать и провалиться – в этом он был твердо уверен, какие бы аргументы она ему ни приводила. Это был вопрос жизни и смерти. И он не подлежал обсуждению.

Они пили чай в тишине – Эмили молчала, когда хотела наказать Бена. Он привык к этому. Она умоляла его, она плакала. С недавних пор она стала прибегать к этому методу, ожидая, когда Бен согласится, и погружаясь в угрюмое молчание, когда он отказывался понимать намеки. Он не желал играть по ее правилам, но в то же время он любил Эмили и не хотел подводить ее. Он услышал собственный голос:

– Я еще не готов.

– Они могут защитить тебя, – произнесла она.

– Нет, – ответил он. – Ты не знаешь его. – Мальчик мог бы добавить, что нужен Джеку. Он мог бы сказать, что тот иногда плачет в одиночестве в темноте. Он мог бы попытаться объяснить, что совершенно убежден в том, что ни при каких обстоятельствах Джек не позволит ему уйти – как он будет выглядеть, если отдаст Бена банде социальных работников? – Ты не знаешь его, – повторил Бен, и у него внезапно пересохло в горле. Эмили уже давно не заводила разговора на эту тему, и ему стало интересно, что подтолкнуло ее попытаться снова. Она прекрасно знала, что он думает по этому поводу.

От дальнейшего обсуждения этой неприятной темы его спас шорох шин по гравийной подъездной дорожке. Они оба услышали его.

– Говорила же я тебе, – сказала Эмили, и в глазах у нее светилась любовь.

Бен улыбнулся ей. Они снова были одной командой. Им предстояла работа.

Бен схватил ручное передающее устройство. Эмили спрятала пластиковый наушник под своими темными волосами, заложив его в ухо.

– Проверка, – произнес он в микрофон, и Эмили кивнула. Он выскользнул через заднюю дверь, а Эмили пошла ответить на звонок. Полдень в субботу означал, что могли прийти и мужчина, и женщина. В то же самое время, но в будний день, почти наверняка посетителем была женщина. Бен спустился по бетонным ступенькам и подошел к углу дома. Потихоньку выглянув из-за угла, он увидел, что на подъездной дорожке стоит обшарпанный желтый фургон «форд-пинто».

– Они платят мне, чтобы я говорила им то, что они хотят услышать, – объяснила ему Эмили давным-давно. – Чем больше мы учимся, чем больше узнаем о них, тем чаще мы говорим им то, что они желают услышать, тем они счастливее, и тем чаще они возвращаются.

Бену это казалось разумным. Он легко и с удовольствием шпионил за ними. Для него это была игра. Причем веселая. И он знал, что у него хорошо получается, что он хорош – очень хорош – хоть в чем-то. Эмили говорила, что когда-нибудь он станет первоклассным полицейским.

Он услышал, как захлопнулась передняя дверь, и приступил к работе. Бен быстро подошел к автомобилю, оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что водитель действительно в доме и ожидает предсказания, и начал осмотр. Наклейка на ветровом стекле означала, что владелец имеет право на универсальную парковку. Собственно, наклеек было три, разного цвета, выданные в разные годы. Заглянув в салон через окно пассажира, он заметил каталог «Секреты Виктории», адресованный Венди Дэвис. Судя по адресу, она жила примерно в миле к северу от озера Грин-лейк. На полу валялись две смятые обертки от кисленьких леденцов. На заднем сиденье было пристегнуто детское сиденье безопасности, упирающееся в ржавую собачью сетку, которая отгораживала пустую заднюю часть фургона от переднего салона.

Он снова бросил взгляд на дом, поднял рацию, внимательно проверил рычажок громкости и, поднеся микрофон к губам, внятно назвал фамилию женщины – Венди Дэвис. После этого последовало описание захламленного салона автомобиля. Бен сказал, что это старый потрепанный «форд», описал детское сиденье, а также упомянул о смятых обертках от леденцов, что, вероятно, свидетельствовало о наличии у клиентки и ребенка более старшего возраста.

– Подожди, – бросил он, заметив газету, засунутую между пластмассовой коробкой и водительским сиденьем. Он быстро обогнул автомобиль. Газета была раскрыта на странице объявлений. Некоторые извещения о сдаче квартир внаем были обведены кружком. Он сообщил о своей важной находке. – Она ищет жилье. Газета вчерашняя. – Он не стал открывать дверцу автомобиля, каким бы сильным ни было искушение: это противозаконно и может навлечь на Эмили серьезные неприятности, что будет означать конец всему. Ему было любопытно, не обведены ли кружком и объявления о рабочих вакансиях, но проверять он не решился.

«Бинго!» – подумал он, заметив две цветные фотографии того размера, что делаются для паспорта, закатанные в пластик и размещенные рядом со спидометром. На одной был грудной ребенок, а на другой – мальчик постарше, лет пяти. Бен сообщил и об этом, а также то, что женщина курит облегченные сигареты «Мальборо» и пьет диетическую «кока-колу» без кофеина.

– Может быть, верит в Бога, – добавил он, разглядев маленький черный крестик, свисавший с зеркальца заднего вида. Бен выругал себя за то, что не заметил его сразу. Иногда в своем стремлении подмечать абсолютно все он упускал очевидное. Задача заключалась в том, чтобы воссоздать образ жизни владельца по содержимому салона авто. В одних случаях у него получалось легче, чем в других.

На этот раз охота оказалась удачной. Он возвратился в кухню через заднюю дверь. Из другой комнаты доносилась негромкая музыка в стиле «Нового века» – она должна была заглушить звуки, которые клиент мог услышать из наушника: играли ксилофон, флейта и гитара. Она совсем не походила на те мелодии, которые слушал Джек, развлекаясь с девочками в своей спальне. Тот всегда начинал с композиции «Рожденный убегать». Если был по-настоящему пьяным, подыгрывал себе на воображаемой гитаре и пытался орать в такт мелодии, полагая, что действительно подпевает, хотя и был совершенно лишен слуха. Бен его ненавидел. До появления Джека он никого и никогда не ненавидел так сильно.

Сквозь музыкальные аккорды Бен расслышал голос Эмили, которая говорила клиентке:

– У меня уже сложился образ проблемы… беспокойство… может быть, решение…

– Да! – как зачарованная, выдохнула невидимая женщина.

– И один… нет, два мальчика. Дети.

– О Боже! – воскликнула женщина.

– Дети ваши?

– Да! Не могу поверить…

– Грудной малыш…

– Чарльз. Чарли, – сказала Венди Дэвис.

– А другой старше – на сколько? – четырех или пяти лет?

– Гарри! Ему только что сравнялось пять.

– Вы беспокоитесь о них, – сказала гадалка.

– Да.

– Я вижу чемоданы… картонные коробки… Переезжаем, не так ли?

Клиентка испустила громкий вздох.

– О Господи, – вырвалось у нее. – Так у вас все по-настоящему! – Она коротко рассмеялась. – Извините меня. Разумеется, у вас все по-настоящему. Я просто хотела сказать… не знаю… все дело в том… – Она снова рассмеялась. – Я имею в виду, медиум и все такое… О Господи. Как вы?.. Но, разумеется… Не могу поверить!

– Ищете себе новое жилье, – терпеливо продолжала Эмили. – Беспокоитесь за детей из-за переезда. Вы живете возле озера…

– Озеро Грин-лейк, – с энтузиазмом воскликнула – выкрикнула! – женщина. – Да! Да! – продолжала она таким голосом, словно собиралась соперничать в криках с одной из тех девушек, с которыми развлекался Джек. – Не могу в это поверить!

Бен почувствовал гордость, оттого что так хорошо сделал свою работу. Иногда оказывалось, что машина взята напрокат, и тогда сеанс проваливался полностью; такие клиенты редко приходили во второй раз. Но эта точно вернется, он был в этом уверен. Эмили будет в восторге, а он всегда с нетерпением ожидал ее похвал.

Клиентка пробыла дольше пятнадцати минут, полагавшихся ей за ее пятнадцать долларов. Это позволило Эмили поднять плату до двадцати долларов, но никаких жалоб не последовало. Судя по выражению лица клиентки, Бен заключил, что, уходя, Венди Дэвис чувствовала себя намного счастливее, отчего и у него потеплело на душе. В этом и заключалась цель Эмили, о которой она говорила своим посетителям. Она только добавила неясную угрозу в конце сеанса, чтобы клиентка уж точно вернулась к ней:

– В ближайшем будущем я вижу что-то темное… – Это было ее излюбленным приемом. – Что-то связанное с работой, или семьей, или со здоровьем… – А это были дежурные накладки, живой червяк на конце крючка, производившие нужное впечатление. Подобно парикмахеру или врачу, Эмили держала книгу для записи деловых встреч. Если вам повезет, она могла «втиснуть вас» в очередь. Везло, как правило, каждому ее клиенту.

– Тебе нужно что-нибудь поесть, – объявила она, входя на кухню. Еда была страстью Эмили; ему казалось, что она буквально не отходит от холодильника, проверяя его содержимое. – Ты слишком худой, кожа да кости.

– Мне двенадцать лет, – возвестил Бен. Он использовал этот аргумент и в разговоре с Джеком, но с непредсказуемыми последствиями.

– Слишком худой, – повторила она. – У меня есть для тебя кусочек свиного филе, – воскликнула Эмили. – Приготовлено по рецепту моей тетки Бернис. Замариновано в лимонном соусе, с ореганом, солью и перцем… Ты любишь чеснок? Да, любишь, – ответила она сама на свой риторический вопрос. – Оливковое масло. – Она вытащила мясо из холодильника и водрузила его на стол. Филе представляло собой трубку розового мяса, усеянную непонятными зелеными пятнышками. Выглядело оно отвратительно. – Не беспокойся, – сказала она, заметив выражение его лица, – оно лучше, чем кажется.

Час спустя они поглощали ленч за ее кухонным столом. Больше всего ему понравилось картофельное пюре.

– Остатки сохраним на ужин, – сказала Эмили с набитым ртом. Если так поступал он, то она кричала на него, а сама все время разговаривала во время еды. Ему нравилась Эмили – наверное, он даже любил ее, – но он не понимал ее. Не всегда, во всяком случае.

Он был доволен, что она упомянула об ужине, потому что это значило, что ему не нужно думать о том, чтобы возвращаться туда. Джек отправлялся в бар часам к семи, вот тогда можно будет спокойно возвращаться. Если ему повезет, Эмили пригласит его остаться переночевать. Она делала так примерно каждые две недели. Ни одного раза Джек не поинтересовался у него, где он был, – он сердился, только если Бен не выполнял его задания, поэтому мальчик старался делать всю работу по дому.

– Недаром говорят – остатки сладки, – изрекла Эмили. Она пила розовое вино, которое наливала из картонной упаковки, стоявшей в холодильнике. После ленча они вместе вымыли тарелки. Эмили подкрасила губы помадой и сказала, что пойдет «покормить кота». Кота было бы правильнее назвать «Мальборо», но она делала вид, что Бен этого не знает.

Она попросила Бена почитать ей, а потом, сидя в своем любимом кресле, заснула с улыбкой на лице. Она дремала минут двадцать, и тут Бен услышал, как на подъездной дорожке остановилась машина.

– Еще один, – сказал он, осторожно тряся ее за плечо. На ощупь она была мягкой, мягче всех, до кого он когда-либо дотрагивался. Она была волшебной. Необычной. Она знала такие вещи, которые, по убеждению мальчика, не знал больше никто. Так бывало не всегда, зато когда такое случалось, он не находил этому объяснения. Она обладала властью. «Дар», – так она это называла. Но дело было не только в этом. Это было видение, способность заглядывать вперед, видеть сон наяву. Магия.

– Девушке надо зарабатывать на жизнь, – сказала Эмили, вставая с кресла и разглаживая складки на одежде. Она ласково потрепала Бена по голове. – Ты читаешь все лучше, – заметила она. – И у тебя все еще может получиться, – поддразнила она его. – Может статься, я оставлю тебя у себя.

Бен подождал, пока автомобиль подъехал вплотную и водитель заглушил мотор. Тогда он выскользнул через заднюю дверь, готовясь приступить к работе.

Глава четвертая

– Не хотите ли чашечку кофе? – Молоденький парнишка покраснел и поправился. – Чая?

– Нет, спасибо. – Лу Болдт, смущенный этим предложением, почувствовал жалость к молодому патрульному. Его поставили сюда – вероятнее всего, это сделал Джон Ламойя, который вечно издевался над новичками, дрессировал их, как он выражался. Болдт, старший сержант отдела по расследованию убийств, часто оказывался в роли примадонны, за которой следовало ухаживать. Но в обязанности новичка не входило играть роль личного слуги. Болдт относился к обряду посвящения, проводимому Ламойей, с гораздо большим терпением, чем лейтенант Фил Шосвиц, который, нервничая, выпучивал глаза и становился при этом похожим на миниатюрного пинчера. Если вам было дорого здоровье и не хотелось испортить себе настроение, лучше было оставить Шосвица тогда в покое в его застекленном офисе.

Болдт знал несколько способов обернуть эту привычку Ламойи против него самого, но это означало бы, что новичку пришлось бы стать козлом отпущения.

– Со мной все в порядке, – сказал Болдт парнишке. – Но все равно спасибо.

Он вспомнил, каково было ему, когда он впервые надел униформу и оказался на пятом этаже: у него бешено билось сердце и мурашки бегали по коже. Большинство новичков рассматривали отдел по расследованию убийств как вершину карьеры. Болдт подумал о том, что́ он сам чувствовал в свое время, и изумился тому, откуда взялись эти мифы. Действительно, сотрудники отдела имели дело с жизнью и смертью, а не с безбилетниками или с пешеходами, неправильно перешедшими улицу, но за это приходилось платить бессонницей, чувством вины и разочарованием. Да, расследование убийств – это не прогулка в парке под луной.

Сидящий сегодня в кресле сорокадвухлетний мужчина – коротко остриженные седеющие волосы, округлившееся лицо и грузноватая фигура, свидетельствовавшие о лишних тридцати фунтах, которые никак не удавалось сбросить, искривленные пальцы рук, со сбитыми многие десятилетия назад костяшками – ничем не напоминал того стройного, полного энтузиазма новичка с живыми глазами, которого обманом подбили воспользоваться личным туалетом начальника – вольность, которая стоила ему тогда двух месяцев работы патрульным в Международном районе.

Он больше не мог видеть Космическую Иглу с пятого этажа здания Управления общественной безопасности. Об этом позаботился начавшийся в восьмидесятые годы бум в торговле недвижимостью, который привел к закрытию местных и международных шоссейных дорог и к толкотне на паромах, а рост цен на недвижимость при этом уравнялся с ростом преступности. Если не считать всего этого, в Сиэтле радушно встречали переселенцев, по крайней мере, что касалось Болдта.

Он чувствовал себя больным. Майлз, его трехлетний сын, и Сара, восьмимесячная красавица, названная в честь Сары Вогэн, всю ночь по очереди выражали свое недовольство, отчего он сам и Лиз были в прескверном настроении. Когда Лиз уставала, Болдт старался держаться от нее подальше, но утренняя стычка в кухне – кажется, из-за того, что яйцо оказалось неправильно сваренным всмятку, – вылилась в целую тираду жены о том, что Болдт снова позволяет себе с головой уйти в работу, а это совершенно непорядочно с его стороны, тем более, что он бессовестно спал последние четыре из пяти ночей, не вставая к детям. «Банковское дело, совершенно определенно, требует больше времени, чем полицейская работа». – Он сказал ей что-то в этом роде, что, впрочем, не принесло ему больших дивидендов. И вот теперь он страдал от тупой головной боли.

Он явился с этой головной болью в контору судебно-медицинского эксперта в подвале медицинского центра Харборвью, где его ждал доктор Рональд Диксон.

Харборвью, где шло бесконечное строительство, располагался на самой вершине холма Пилл-хилл, откуда открывался изумительный вид на залив Эллиотт-бэй и башенные краны Порт-аторити, разгружавшие контейнеровозы. Припарковаться где-нибудь поблизости от Харборвью было решительно невозможно. Болдт занял одно из двух свободных мест, предназначавшихся для судебно-медицинских экспертов, и выложил на приборную панель табличку с надписью «Полицейский при исполнении». Сентябрьский воздух прогрелся до шестидесяти градусов по Фаренгейту. Под яростными лучами солнца Болдт невольно поежился. Студентка колледжа проскочила перекресток улиц Алдера и Бродвея на роликовых коньках. Несколько строительных рабочих остановились, провожая ее взглядами. На ней были синие обрезанные джинсы с дырами. Болдту она показалась слишком молоденькой, чтобы учиться в колледже.

Иногда круглое лицо Дикси выглядело совершенно по-азиатски – с широко посаженными глазами и носом, сплющенным в домашней игре в футбол. В его глазах светился ум. Стоило бросить на него один-единственный взгляд, и вы сразу чувствовали, что под этой оболочкой скрывается мощный, оригинальный ум. Дикси вышел из-за письменного стола и уселся за маленький столик для совещаний, принявшись чистить свои безупречные ногти ювелирной отверткой. Он скривил губы, что должно было означать улыбку, и кивнул на пластиковый пакет для улик, лежавший на столе.

На стене в рамочке висели плакат с анонсом пьесы Шекспира «Два джентльмена из Вероны» в постановке драматического театра Сиэтла и черно-белая фотография, на которой молнии ударяли в ночную Космическую Иглу. Болдта всегда гипнотизировала эта фотография, такая в ней чувствовалась мощь природы. На стенах, кроме того, была парочка карандашных рисунков – лошади и хижины, – напомнившие Болдту о Зейне Грее.

Болдт внимательно рассмотрел содержимое пластикового пакета: почерневшую кость размером три на три дюйма.

Дикси сказал:

– Это с места пожара, который случился тогда ночью.

С момента поджога дома Дороти Энрайт прошло уже несколько дней. До настоящего времени Болдт еще не знал, кто из его отдела работал над этим делом. Он глубоко вздохнул и напомнил себе, что ему предстоит еще многое узнать о пожарах.

– Это все? – спросил сержант.

– Все, что заслуживает внимания, – ответил Дикси, ковыряясь отверткой под ногтем большого пальца. – Обычное дело, когда после пожара остается позвоночник и таз. Это – часть тазовой кости. По тазу можно определить пол. Позвоночник позволяет узнать возраст. Видишь обызвествление с внутренней стороны? – спросил он. Болдт показал. – Правильно. Оно указывает на возраст. Это был не подросток. Вероятно, ей было уже больше двадцати.

– Ей? – поинтересовался Болдт, у которого по спине побежали мурашки. Ему еще предстояло разбираться с бумагами, чтобы найти подтверждение слов Уитта относительно свидетеля.

– Все, что мы можем сказать тебе: это почти наверняка была женщина. Помимо этого, боюсь… – Он умолк. – Мы тщательно просеяли пожарище. Тем же занимался и начальник пятой и другие инспекторы, которые помогали ему. Вообще-то я ожидал большего, – признался он, угадав следующий вопрос Болдта. – Пальцы рук или ног, лодыжки, запястья, все они сгорают достаточно быстро. – В его изложении это звучало, как список покупок, которые необходимо сделать в супермаркете. Болдт представил себе женщину, сгорающую заживо. – А вот бедро, позвоночник, таз… в зависимости от того, как она упала, этим частям тела требуется определенное время, чтобы поджариться, и еще большее – чтобы превратиться в пепел.

– Время или температура? – спросил Болдт.

– Степень разрушения является продуктом обоих факторов.

– Там было жарко, – сообщил ему Болдт. Как ему и советовали, он побеседовал с людьми из Управления воздушным движением. Первая волна пламени поднялась в ночное небо на тысячу сто футов. Еще никогда при пожаре дома не наблюдалось такого феномена. Это был своего рода рекорд, к которому Болдт, впрочем, не желал иметь никакого отношения.

– Мы рассчитываем получить фрагменты костей после лабораторных исследований. Мы отправили на анализ мусорный бак с пеплом и останками. Некоторые металлы достаточно хорошо сохраняются в огне. Может, что-нибудь и удастся обнаружить. Честно говоря, это очень необычно, что мы сумели найти только вот это. – Он показал на содержимое пластикового пакета для улик. – Крайне необычно, я бы сказал. Если бы работой на месте пожара занимался ассистент, я бы отправил его попытаться снова. Но этим занимался я сам, Лу. Там просто больше не с чем работать. – Он сделал паузу. – С тобой все в порядке?

– Не хотел бы я умереть вот так.

– Нет. – Дикси добавил: – Тебе не понравилось бы и производить вскрытие. Поджаренные покойники и всплывшие утопленники – вот два худших вида тел в нашем деле.

– Итак, я работаю над убийством, – заключил Болдт.

– Обстоятельства, при которых обнаружены останки, позволяют предположить, что здесь была насильственная смерть. Вот так я напишу в отчете. Нет ли сообщений об исчезновении? Это твой округ бейлифа.

– Есть, – признался Болдт. – В одном говорится о некоей Дороти Илейн Энрайт, которая пропала в ночь пожара. Непосредственно перед пожаром свидетель видел в доме женщину, по описанию похожую на Энрайт.

– Ну, вот и начинай, – сказал Дикси.

– Начинаю, – ответил Болдт.

Утверждение судебно-медицинского эксперта о том, что среди обломков находятся сгоревшие останки тела, ускорило ход расследования и даже вывело его на более высокий уровень. Местные информационные агентства шумно требовали сведений. Для проведения расследования Болдт назначил двух детективов из своего отдела – Джона Ламойю и Бобби Гейнс, к ним должны были присоединиться пожарные, Сидни Фидлер и Нейл Баган, которых придали полицейскому управлению Сиэтла как следователей по делу о поджоге. Болдт будет осуществлять общее руководство, докладывая о ходе расследования, как обычно, непосредственно Филу Шосвицу.

Координационное заседание, которое должно было состояться в конференц-зале полицейского управления на пятом этаже, началось в запланированное время, в понедельник, в 10 часов утра, спустя шесть дней после пожара в доме Энрайт. На нем присутствовали детективы Болдта и четыре члена Специальной комиссии округа Кинг-каунти по расследованию поджогов.

Болдт всегда с подозрением относился к совещаниям, где собиралось больше трех человек, считая их упражнением в болтологии. Но нынешнее совещание шло по другому плану. Четверка пожарных инспекторов, представляющих различные районы округа, отлично сработалась со своими товарищами, назначенными в помощь полицейскому управлению, – Фидлером и Баганом. При обсуждении технических деталей пожара Болдт, Ламойя и Гейнс ограничились преимущественно ролью слушателей. Следы пожара на дереве, именуемые как «поверхностное трещинообразование», привели инспекторов к центру сооружения, где разрушения были настолько значительными, что практически не осталось никаких улик. Таким образом, оказалось невозможно установить место происхождения, то есть очаг пожара, – с чего обычно и начинается каждое расследование.

Чем дольше тянулось совещание, тем сильнее нервничал Болдт – в нем крепло неприятное, сосущее ощущение, что огонь был настолько сильным, что уничтожил всякие следы своего происхождения. Более того, вся шестерка экспертов казалась чрезвычайно удивленной, даже испуганной интенсивностью жара.

Пока все еще не разошлись по своим местам, Нейл Баган подвел итоги дискуссии для Болдта и его детективов.

– В общем, получается следующая картина, сержант. Нам сообщили, что первоначально пожар начался со вспышки. Не взрыва. Это внушает опасения, поскольку в таком случае исключается чертова пропасть известных катализаторов. Добавьте к этому показания свидетеля о высоте столба пламени, а также то, что сам огонь был отчетливо пурпурного цвета, и нам остается предположить, что использовались жидкостные катализаторы. Мы могли бы высказать кое-какие догадки, но не станем этого делать. Самое разумное – отправить наши образцы в криминалистическую лабораторию штата и исследовать их на углеводород. Это позволит точно установить тип использованного горючего, что, в свою очередь, может дать Джону и Бобби единственный или массовый его источник. – Ламойя и Гейнс закивали головами в знак согласия. Гейнс что-то записала в блокноте. – Как бы то ни было, мы постараемся подключить к делу всех своих информаторов. Малый, причастный к поджогу, начнет хвастаться – а они все обожают это делать, – и мы его возьмем. А пока постараемся разобраться с остальными уликами.

– То есть?

Баган обвел глазами своих помощников и ответил:

– Я предпочел бы подождать и послушать, что скажет лаборатория, но пока у нас есть следующее: мы нашли воздушную кукурузу в бетоне фундамента, и он растрескался. При ликвидации пожара многие улики были попросту смыты, а оставшиеся серьезно пострадали, но вот чего мы не нашли, так это окалины, шлака или тяжелых металлов – а все эти соединения неизбежно остаются после использования жидкостных катализаторов. Помимо этого, мы обнаружили синий бетон прямо под центром дома – вполне вероятно, тут и есть очаг пожара. Чертовски плохо, что бетон синий. Это как раз то, чего нам не хотелось бы находить, потому что получается, что температура была выше двух тысяч градусов. Если это и в самом деле так, исключается еще целая куча известных катализаторов и, честно говоря, это выходит за рамки нашей компетенции.

– Возможно, это компетенция федерального агентства – АТФ, – высказался один из пожарных инспекторов.

Баган согласился.

– Да, может быть, стоит обратиться к федералам или отправить образцы в Честнат-гроув, в их лабораторию в Сакраменто. А потом посмотрим, что они нам ответят.

– То есть вы хотите сказать, – предположил Болдт, – что происхождение пожара носит необычный характер.

Двое из помощников инспектора громко рассмеялись.

– Да, можно сказать и так.

– И вы предлагаете придерживаться формулировки о подозрительном происхождении?

– Совершенно определенно. Эта несчастная просто сгорела, как факел, сержант.

– Сейчас мы проверяем ее бывшего мужа, всех приятелей, работодателя, страховки, соседей, – сообщил Болдт гостям. – Мы ищем подозреваемого, и когда найдем, может быть, кто-нибудь из вас, парни, заглянет в его гараж и пороется на его рабочем месте?

– Для такого занятия недостатка в добровольцах не будет, – ответил за всех Баган. – Там действовал способный парень, – добавил он. Остальные согласно закивали головами.

Болдт разозлился при мысли о том, что поджигателя можно считать способным.

– Она была матерью. Вы знали об этом? У нее остался семилетний малыш.

– Он был на пожаре? – выдохнул один из пожарных инспекторов, и от его лица отхлынула кровь. Было нетрудно определить, у кого в группе есть дети.

– Нет. Слава Богу, он был дома с отцом, – ответил Болдт. На мгновение он представил себе своего сына Майлза в таком пожаре, как этот. – Слава Богу, – повторил он.

Баган сказал:

– Мы отдадим образцы в лабораторию и подождем результатов. Пока еще слишком рано строить предположения. Пока все в руках химиков.

– А мы продолжим расспросы, – согласился Болдт. – Может, что-нибудь выяснится. – Члены Специальной комиссии по расследованию поджогов кивнули, но собственный детектив Болдта, Ламойя, отнюдь не выглядел удовлетворенным. – Джон? – обратился к нему Болдт, раздумывая, не хочет ли тот добавить что-либо.

– Ничего, – ответил Ламойя.

Но все было не так просто, и Болдт знал это. Чувство, что надвигаются неприятности, не покидало его, когда он возвращался в свой кабинет, где его уже поджидали накопившиеся телефонные сообщения.

– Лейтенант Болдт? – послышался от двери глубокий мужской голос, повысив сержанта в звании.

– Хватит уже шуток, – рассердился Болдт, решив, что это Ламойя приставил к нему очередного новичка.

Но, обернувшись, он оказался лицом к лицу совсем не с новичком, а с одним из инспекторов, присутствовавших на совещании. Он не помнил его имени. Это был высокий широкоплечий мужчина приятной наружности, кареглазый, с густой бородой и крупными зубами. Скандинав, решил Болдт. Сержант встал с кресла и поправил вошедшего, уточнив свое звание. Они пожали друг другу руки. Правая рука мужчины была жесткой и заскорузлой. Его значок посетителя, пристегнутый в спешке, висел вверх ногами. На поясе у него болтался пейджер, на ногах были ботинки из толстой кожи, рукава рубашки закатаны. Он снова представился, назвавшись Стивеном Гарманом.

– Вы из какого района? – поинтересовался Болдт.

Гарман ответил:

– Четвертый батальон: Баллард, Гринвуд.

===[1]

– Я думал, что совещание прошло хорошо.

– Ну да, наверное, – сказал Гарман с раздражением.

– Но не для вас? – попытался уточнить Болдт.

– Послушайте, сержант, – ответил Стивен, налегая на слово «сержант», – мы тоже перерабатываем и нам тоже не доплачивают. Звучит знакомо? Поэтому нам иногда удается соединить все точки в рисунок, а иногда нет.

Разговор не доставлял Болдту никакого удовольствия и ему очень хотелось, чтобы Гарман уже ушел.

– Вы соединяете точки по номерам, как в детских книжках, где надо провести линию от одной цифры к следующей, – сказал он.

– Именно так. Я знал, что ты поймешь. И когда цифры путаются, то мы видим неправильную картинку.

Болдт чувствовал себя неуютно из-за того, что Гарман нависал над ним. Сержант пододвинул стул от соседнего стола к своему и предложил его Гарману. Тот отнесся к действиям сержанта с подозрением и сказал:

– Может перейдем куда-нибудь, где потише и поменьше народу?

– Если это было попыткой притупить мое внимание, то это не сработало, – пошутил Болдт.

Ему хотелось растопить лед, но его собеседник никак не среагировал на шутку.

– Ладно, пошли, – сказал Болдт и повел его в кабинет Б, небольшую комнату рядом с основной комнатой для допросов А. Болдт закрыл звуконепроницаемую дверь и они сели за пластиковым столом со следами ожогов от потушенных сигарет.

– Ну что, поговорим о точках с номерами? – спросил Болдт.

– Мне сказали, что ты тот человек, к которому нужно обращаться, если хочешь знать, что здесь и как, – сказал Гарман.

– Если ты имел в виду, что я здесь самый старый, то это так, – скромно возразил Болдт.

– И еще мне сказали, что ты любишь время от времени отгадывать загадки.

– Только мои собственные загадки, – согласился Болдт.

Он и так был в немилости у своего лейтенанта за эти игры. Еще одна такая игра была ему совершенно не нужна.

В свое время он взялся за расследование преступления, произошедшего за границами юрисдикции его департамента. Разлагающийся труп 35-летнего мужчины был найден посреди национального заповедника недалеко от Рентона. Сама по себе эта находка не была бы такой необычной, если бы не одно обстоятельство – на трупе был костюм аквалангиста. Полный костюм, включая ласты и маску. Ближайший водоем был в семи милях отсюда.

Необычная находка заинтересовала Болдта и он взялся за это дело, сразу же сказав лейтенанту Шосвицу, что расследование будет происходить только во внерабочее время. Шосвиц возражал, потому что считал, что Болдт тем самым создает нежелательный прецедент. Полицейское управление может только давать советы при расследовании преступлений, произошедших вне его юрисдикции. То, что Болдт взялся за это дело в качестве ведущего детектива, нарушало это правило.

Для лейтенанта было неважно, что Болдту понадобилось всего 5 телефонных звонков и меньше одного дня, чтобы раскрыть это дело – закон есть закон.

Решение было простым. Несколько месяцев назад в заповеднике начался пожар. Пожарники боролись с огнем на земле, самолеты распыляли химикаты в воздухе, а вертолеты ликвидировали отдельные очаги пожаров. Потерпевший же в это время занимался подводным плаванием в одном из горных озер. Пожарный вертолет случайно зачерпнул его ковшом, набирая воду и выплеснул вместе с водой в центр пожара. Все, дело раскрыто. И тем не менее, Шосвиц остался недоволен нарушением.

– Если я не ошибаюсь, первые строения были пустыми, – сказал Гарман. Он не был похож на человека, который может ошибаться. Начав говорить, он стал излучать спокойную уверенность. – Слушай, в этом городе любой клочок земли размером с почтовую марку стоит 10 штук, даже если на нем ничего не построено. А если стоимость недвижимости 10 тысяч и больше, то нас, маршалов-пять, всегда зовут на расследование. Ну и еще если подозрительный пожар, или явный поджог. На деле расследование происходит так: начальник пожарной группы сам решает, нужны ли маршалы-пять или нет. Если нужны, то он звонит нам и мы оцениваем ситуацию. Пожарники делают несколько фотографий, рисуют пару схем и отсылают мне. В десяти случаях из десяти я согласен с их выводами и мне не надо ездить на каждый пожар.

Похоже, что Гарман медленно подводил Болдта к чему-то, не считаясь со временем. Не только своим, но и Болдта. Он был похож на пса с прижатым к земле носом и осторожно обнюхивающим след.

Болдт решил спросить Гармана, чего он ждал. Почему он не заговорил о том, что он хочет сказать, еще на совещании? К чему вся эта секретность, желание пойти туда, где поменьше народу? Теряя терпение, Болдт спросил:

– Может ты мне все-таки скажешь, что ты хочешь?

– Смотри, все сходится, – ответил Гарман. – Пустые строения, все, кроме последнего случая. Развалюхи, в основном на территории пятого батальона. Земля сто́ит прилично, здания – ничего. Мы, маршалы-пять, рассматриваем эти случаи: хотя они не проходят по стоимости – ниже 10 тысяч, но ясно, что не от молнии они загорелись. Большинство – работа малолеток, деткам нужно удовольствие. Они знают, что мы их все равно не поймаем. Мы пытаемся найти свидетелей, но в основном дела отправляются на полку в компанию таких же. То же самое будет и у тебя. Я не говорю о трупах, я говорю о никчемных сараях, гаражах, копеечных постройках. Все просто для прикола, детки-бездельники со спичками.

– Мне даже как-то неловко, мистер Гарман, я смотрел на это по-другому.

– Шесть случаев. Может быть четырнадцать. Может быть и больше, если еще покопаться. Батальон-Пять не моя земля, но мы иногда меняемся, и я работал с некоторыми из них. Я помню два случая с высокой температурой: множественные трещины в камне, сколы, прямо так как и сейчас.

– Где именно сколы?

– Бетон разогревается так быстро, что влага внутри трещин закипает и взрывается, вырывая куски с поверхности. Выглядит почти так же, как на дорожках после зимы – как лицо после прыщей. Жидкие ускорители горения – десять из десяти. Обычно дети используют бензин или что-нибудь подобное – смесь бензина с дизелем или дизель с ацетоном. То, что есть под рукой. Но те два случая особенные – там было жарче, чем в домне. Никогда не видел, чтобы это случалось от бензина. Да я и не задумывался особо – кому нужен этот сарай. Но после сегодняшних разговоров я понял кому – кто-то проверял, как это будет работать. Вот что я тебе скажу, сержант – у каждого пожара есть свой характер. Я не знаю все о пожарах, хоть это и моя работа. Никто не может знать о них все. Но как ни банально это звучит, я знаю что каждый пожар может рассказать свою историю. Изучи его хорошенько, и он откроет тебе свои секреты. Обычный наблюдатель увидит после пожара только разруху и хаос, но те из нас, кто с этим зверем живет и умирает, видят много. Он расскажет, где, когда и как родился этот дракон и как он вырос и превратился в этот огнедышащий ад. Огонь не уважает никого и ничего. Но всегда остаются свидетельства того, что он пожирает, и кто или что породило его. Огонь перенимает характер того, кто его создал, как отпрыск от родителей: кто-то скучный и осторожный, кто-то гениальный и восторженный.

– Я был на пожаре у Энрайт, – продолжил он. – И я уже встречал его младшего брата, или сестру – эту сгоревшую спичку, о которой я говорю. Они из одной семьи. Говорить об этом на совещании – это только ставить своего друга в неудобное положение. Это выглядело бы, будто я считаю, что ему нужно было уделить больше внимания тем мелким пожарам. Так сказать, «задним умом». Но меня до смерти пугает, насколько эти пожары похожи. И если это правда, то все, что было до этого – это просто разминка. Для того, чтобы у Энрайт все прошло нормально. Чтобы убедиться, что он точно знает, что можно ожидать: количество топлива, скорость горения, степень разрушения.

– У меня мурашки по коже от ваших разговоров, мистер Гарман, – сказал Болдт.

– Пугает меня до смерти, – повторил Гарман. – И знаешь почему? Скажи-ка мне: будет ли кто-нибудь тренироваться на пяти-шести поджогах только для того, чтобы идеально поджечь Дороти Энрайт?

– Ну и?..

– Нет, не будет. Слишком рискованно. Ну один раз, может два… Но четыре? Или шесть?

– Короче, что именно вы хотите сказать?

Гарман залез в карман рубашки и вытащил незапечатанный конверт. Он положил его на стол перед Болдтом, но тот решил пока не прикасаться к письму. Адрес на конверте был написан синей шариковой ручкой корявыми печатными буквами.

– Вы его в руках держали? – спросил Болдт.

– Да.

– Кто-нибудь еще?

– Нет, я больше никому не показывал.

Болдт взял карандаш и развернул им конверт к себе. Борясь с любопытством, он спросил:

– Почему я? И почему сейчас?

Похоже вопрос заставил Гармана нервничать, но он был готов к ответу:

– Сколько таких писем мы получаем? Ты, я… Шарлатаны, уроды, наркоманы… Бывшие стукачи, которые нам больше не нужны… После моего интервью на ТВ я получил целую серию писем от одной женщины. Первым было очень сексуальное письмо. Затем еще одно письмо с фотографией. Потом еще одно, с фотографией, где она была обнаженной по пояс. Пятым было письмо с ее фотографией голой на кровати. Шестым было видео. К счастью это было последнее. Поэтому, когда что-то подобное приходит, ты откладываешь это в сторону и думаешь – уроды… Но это пришло мне как раз в день пожара у Энрайт, на мой домашний адрес, не на работу.

– И вы принесли это сегодня на совещание, но решили там не показывать, – напомнил Болдт. – Почему?

– Ну я же показываю его сейчас тебе, – сказал Гарман, широко улыбнувшись.

– Почему мне, а не своим коллегам?

– Этим парням? Я же один из них. Мы все расследуем пожары и я знаю как они думают. Они бы просто высмеяли меня там. Это, – сказал он, указывая на конверт, – может помочь, а может и нет. Но в любом случае, это – тебе. Не мне, не этим ребятам. Если там и есть что-то, то только ты в этом разберешься.

– Да ладно…

Болдт не хотел брать письмо. Он больше вообще не хотел заниматься этим делом. Слишком много людей стояло между ним и уликами, слишком мало он знал и слишком много пришлось бы изучать. Он знал, что если бы не труп, то это вообще не было бы его делом. На какой-то момент он даже возмутился Дороти Энрайт.

Словно почувствовав его настроение, Гарман сказал:

– Послушай, скорее всего, это просто ерунда. Там не угрозы или что-нибудь в этом роде. Там кусок пластика со стены и стих. Ну и что? А потом я подумал – может быть, в этом что-то есть? Ты видишь эти пятна на конверте? Я выкинул его в мусор. Он провалялся там три дня. Я вытащил его сегодня перед совещанием, потому что понял, что там то же число…

– Оно было отправлено с Капитолийского Холма.

– Да, я это тоже видел.

С помощью карандаша Болдт осторожно открыл конверт. Приподняв конверт карандашом, он вытряхнул его содержимое на стол. Ничем не примечательный расплавленный кусок зеленого пластика размером с фишку для покера.

Используя еще один карандаш, Болдт вытащил и развернул вложенную записку. Его взгляд упал на примитивный рисунок безголового человека, залезающего на лестницу. Болдт понял, что это, видимо, должно было изображать пожарника. Тот факт, что у пожарника не было головы, означал, что придется обратиться к психологу – Дафне Мэтьюз.

Рядом с рисунком, тем же почерком, что и адрес на конверте, было написано: «Хорошее начало – это половина дела».

После мучительной паузы Болдт поднял глаза и сухо сказал:

– Мне это не нравится.

– Угу, – сказал его собеседник, – Я знаю, что ты имеешь в виду.

Глава пятая

Психологический портрет был готов в пятницу.

Дафна Мэтьюз, психолог отдела, уведомила Болдта об этом, оставив ему сообщение на стопке бумаги, приложив к нему свой отличительный знак – улыбающуюся птичку.

При виде Дафны у Болдта все еще перехватывало дыхание. Некоторые вещи никогда не меняются. Он задумался о том, что было причиной его интереса к этой женщине: ее роскошная грива каштановых волос или узкое лицо с острыми чертами. Вероятно, все-таки ее стройная фигурка, смуглая кожа и тонкие пальцы. Она была женщиной, способной сыграть сет в теннис, отговорить самоубийцу выпрыгивать из окна или провести пресс-конференцию, на которой никто не повысит голоса. А может, во всем были виноваты ее губы – розовые, пухлые, которые должны быть мягче растопленного масла и такими сладкими на вкус! Да еще ее одежда. Она одевалась красиво, хотя и не по последней моде. Утром двадцатого сентября на ней была клетчатая рубашка цвета хаки, которая восхитительно подчеркивала ее формы, на шее – серебряное ожерелье с прыгающим дельфином.

На письменном столе Дафны Мэтьюз стоял маленький пластмассовый Чарли Браун, держащий в руках табличку: «Доктор у себя – 5 центов». На подставке, рядом с горой разноцветных папок, стоял заварочный чайник, на нем были изображены переплетенные виноградные лозы с нежными голубыми цветами. Ее офис на девятом этаже был единственным во всем здании, где не воняло промышленными дезинфицирующими средствами и не возникало ощущения, что он построен городским правительством. На окне висели настоящие занавески, а собрание рекламных плакатов на стенах свидетельствовало о ее любви к английским пейзажам и картинам импрессионистов. На углу стола, противоположном тому, где приютился телефон, стояла красная керамическая лампа с латунными ручками. С полочки из небольшого магнитофона лилась мелодия Вивальди. Она приглушила музыку, развернувшись на своем стуле, и улыбнулась. Казалось, в комнате посветлело.

В небольшой стопке папок хранились свидетельства проблем, типичных для департамента: пьяная драка в отеле с участием полицейских (двое абсолютно голых мужчин вломились в бассейн, когда тот был уже закрыт); попытка самоубийства офицера из отдела по борьбе с наркотиками, предпринятая им после того, как он до полусмерти избил свою бывшую жену; результаты бесед с несколькими офицерами, прошедшими курс лечения от алкогольной и наркотической зависимости; с несколькими рецидивистами; с людьми, которых мучила бессонница, или, наоборот, которые спали слишком много из-за депрессии.

Дафна Мэтьюз считалась штатным психологом. Она пыталась вновь собрать тех полицейских, которые разваливались на части. Она выслушивала тех, кому необходимо было выговориться. Она создавала психологические портреты подозреваемых на основании всего, что ей удавалось найти.

Не спрашивая, она налила ему чаю, положила одну ложечку сахара и долила молока. Она размешала сахар и протянула ему чашку через стол. Дафна не поинтересовалась, что привело его сюда – они слишком давно знали друг друга, чтобы обходиться без подобных формальностей.

– Кусочек зеленого пластика в конверте, адресованном Стивену Гарману? Я не знаю, что он означает. Деньги? Ревность? Смерть? Или что-то другое?

– А стихотворение?

– «Начало – половина дела». Это из поэмы Горация. Квинт Гораций Флакк. Родился за сто лет до Христа. Оказал большое влияние на английскую поэзию. Один из величайших поэтов-лириков. Впечатляющие стихи. Наш мальчик разбирается в литературе. Учился в колледже, может быть, имеет степень магистра. Это или крик о помощи, или угроза.

– Наш мальчик? – спросил Болдт. – Убийца? Ты так думаешь?

– Мы ведь именно так решили играть, не правда ли? – сказала она. – По крайней мере, пока ты не дашь мне кого-нибудь другого. На рисунке изображен пожарник без головы, поднимающийся по лестнице. Это говорит о том, что дело сделано.

– Признание? – спросил Болдт, и сердце его учащенно забилось.

– Скорее, предупреждение, я думаю. Он предупредил Стивена Гармана; это позволяет ему дистанцироваться от последствий пожара.

– Это вина Гармана, – предположил он.

– Именно так. Может быть, Гарман и есть тот изображенный на рисунке пожарник без головы – парень, поднимающийся по лестнице. – Она пустилась в объяснения: – Я должна предупредить тебя, что почерк, печатные буквы, разное расстояние между ними противоречат образу хорошо образованного человека. Я не уверена, как это можно трактовать. Может быть, он еще молод, Лу. Давай, я напишу тебе кое-какие цифры. – Она взяла со стола листок бумаги. – В шестидесяти шести процентах случаев арестованным по обвинению в поджоге нет и двадцати пяти лет. На долю несовершеннолетних приходится сорок девять процентов преступлений. – При этих словах лицо ее напряглось и посуровело.

Он спросил:

– Что это такое?

– Просто цифры.

– Даффи?

– В масштабах страны число осужденных составляет всего пятнадцать процентов.

У Болдта опустились руки. Восемьдесят пять процентов поджигателей избегают уголовной ответственности.

– Мне не нравятся такие цифры, – признался он.

Пытаясь немного приободрить его, она заявила оптимистичным тоном:

– Кусочек зеленого пластика имеет для него символическое значение. Хотя мы не знаем, что это за символ, так что остается только гадать.

– Если это важно, можно попробовать установить.

Она спросила:

– Ты не думал о том, чтобы отдать пластмассу на анализ и попытаться понять, чем она была до того, как ее расплавили?

– Интересная мысль, – вынужден был согласиться он.

– Это очень поможет мне.

– А как насчет пожарника? – задал Болдт вопрос, по его мнению, очевидный.

– Почти в самом верху нашего списка, – ответила Дафна. – Уволенный пожарник. Кто-то, кого отверг департамент. Уволенный человек. Или тот, кому отказали в повышении. – Она пояснила свою мысль: – Это объясняет, почему он прислал записку, но убийство Дороти Энрайт остается загадкой. Зачем убивать невинную жертву, если ты кипишь злобой? Ты бы убил пожарника или пожарного инспектора, правильно?

Болдт молча кивнул головой. Он расслышал это в тоне ее голоса, в словах: дело было не в Дороти Энрайт, оно оказалось куда сложнее, чем кто-либо мог себе представить.

– Нам нужна связь, – сказала Дафна. – Искра, если хочешь. Мотив. Это может быть что-нибудь эклектическое, например архитектура дома. Это может быть связано непосредственно с Дороти Энрайт или со Стивеном Гарманом.

Болдт почувствовал, как у него пересохло в горле, а в живот словно всадили нож. Он не хотел задавать психологу очередной вопрос, потому что боялся услышать ответ. Тем не менее, спросить следовало.

– Будет продолжение, так?

Она встретилась с ним взглядом, в ее глазах было участие.

– В записке сказано: Начало – половина дела. – И она задала риторический вопрос: – Итак, что будет дальше?

Глава шестая

Ничего не изменилось. Если Бену и было на что пожаловаться, так только на это. Он чувствовал, что не в силах изменить положение вещей самостоятельно, и, предоставленное взрослым, оно оставалось практически тем же самым. Школа была школой; дом – домом. Он ощущал давление со стороны Эмили, которая хотела, чтобы он дал социальным работникам доказательства, в которых они нуждались, но он не собирался сдаваться, так что в конце концов в создавшемся положении винил себя, и это причиняло ему боль.

В понедельник вечером Джек Сантори, его приемный папаша, после работы пойдет не домой, а направится прямиком в бар, чтобы посмотреть футбольный матч. Из бара он вернется очень поздно, потому что он сделает ставки на тотализаторе и, кроме того, здорово напьется, независимо от того, выигрывает он или проигрывает. Где-нибудь около полуночи Джек, спотыкаясь, ввалится в комнату внизу, погремит мебелью и рухнет на кровать – если ему повезет – или, что более вероятно, уснет на диване под шипение невыключенного телевизора. К этому времени Бен будет в безопасности, заперевшись в своей спальне, после того как проведет остаток дня и вечер в обществе Эмили.

Вероятно, было время, когда он боялся темноты, но оно давно миновало. Теперь Бен сильнее боялся других вещей. Джек, например, своими глазами и голосом мог довести Бена до такого ужаса, что у него подгибались ноги и путались мысли. Случались моменты, когда Джек, набравшись до бесчувствия, безо всякой причины поваливал Бена на пол и, прижав к его спине подушку, принимался безжалостно избивать, так что синяки оказывались глубоко в теле мальчика, а не проступали на коже, где их можно было бы заметить. После этого Бену несколько дней подряд бывало больно мочиться, а его кал был черным, как уголь. «Ты будешь делать так, как я скажу, понятно?» – спрашивал Джек, продолжая наказание. А если Бен оказывался настолько глуп, что отвечал, настолько глуп, что открывал рот, то наказание продолжалось до тех пор, пока Джек не выбивался из сил или не терял интерес. Для Бена заплакать в голос было немыслимо.

Мальчику нравился Сиэтл в сентябре. Людей было меньше, чем летом, да и машин на улицах убавлялось. Бен слышал, что этот район называли переходным: здесь жили в основном черные; белых было совсем немного. Бен знал, каких улиц следовало избегать и какие места обходить стороной. Большая часть этого знания досталась ему нелегко, хотя то, как его третировали тупоумные хулиганы, ничто в сравнении с тем, что ожидало его дома. Страх походил на воду: он выискивал свой собственный уровень. Чтобы Бен по-настоящему испугался, требовалась какая-нибудь угроза, если не считать слов Джека, обращенных к нему наверх: «Ты будешь делать так, как я говорю, или нет?» Это был страх совершенно иного рода. Когда-нибудь этот малый зайдет слишком далеко. Эмили постоянно предупреждала Бена об этом.

Неоновая табличка в окне Эмили была освещена: «Ваше прошлое, ваше будущее – наконец-то!» Это означало, что она дома и готова к работе. По вечерам у нее бывало много клиентов. Постоянных и новых.

Перед домом был припаркован автомобиль, так что Бен не стал ей мешать. Он узнал машину, она принадлежала Денизе, регулярной посетительнице Эмили. Он тихонько обошел дом и подергал дверь на кухню. Она была заперта, и он, присев, принялся ждать. В этот прохладный сентябрьский вечер в городе кипела жизнь. Где-то там была его мама. Он в тысячный раз задумался над тем, почему она ушла, не взяв его с собой. Страх. За это он должен был благодарить Джека Сантори.

Спустя несколько минут ему стало одиноко и скучно и он решил взобраться на кедр. Сверху, с наспех сооруженной платформы, ему было видно уличное движение на бульваре Мартина Лютера Кинга. Он видел мигающие огоньки самолетов, летящих по небу. Вдали, в нижней части города высились внушительные небоскребы, создавая линию городского горизонта, которую он знал на память. Бен мог показать и назвать любое здание, подобно тому, как астрономы разбираются в созвездиях.

Когда внизу под ним заурчал мотор и автомобиль отъехал от подъездной дорожки, он понял, что замечтался, и поспешил вниз, хватаясь за знакомые до боли ветки: вниз, вниз, вниз. Обезьяний детеныш, как называла его Эмили.

Она приветствовала его так, словно они не виделись несколько месяцев, хотя на самом деле с момента их последней встречи прошла всего пара дней. Эмили крепко обняла его, сказала, как рада его видеть, и немедленно настояла на том, чтобы он что-нибудь съел. Она разогревала лазанью в микроволновой печке, и тут раздался звонок в дверь.

– Ты давай садись и ешь, – сказала она. – Сегодня вечером твоя помощь мне не понадобится.

– Но я хочу, – запротестовал он, вскакивая и выдвигая ящик комода, в котором хранилось их радиооборудование.

Она не остановила его. Он проверил систему, негромко сказав несколько слов в микрофон. Она кивнула ему, давая понять, что все работает. Эмили взглянула на себя в зеркало, ущипнула себя за щеки, и пошла открывать дверь. Бен выскользнул наружу через задний ход.

Автомобиль, стоявший на короткой подъездной дорожке дома Эмили, оказался потрепанным синим грузовичком-пикапом с поцарапанной и облезлой белой обивкой внутри. На ветровом стекле змеились трещины, а боковое зеркало со стороны пассажира было разбито. Бен подошел к окошку водителя, потому что здесь его нельзя было увидеть от передней двери и можно было спрятаться, если клиент неожиданно выйдет наружу. На заднем бампере виднелась наклейка клуба «Добрые самаритяне», где был изображен какой-то по-идиотски выглядевший малый с ореолом вокруг головы. Через стекло он увидел солнцезащитные очки на приборной доске, с зеркала заднего вида свисала на нитке фигурка обнаженной женщины, вырезанная из картона. Мужчина, решил он о хозяине машины. Свет с улицы проникал в кабину, но все равно это было не днем; он не мог разглядеть ничего на полу – а там валялось много чего, скорее всего мусор. Пепельница была полна окурков.

– Он курит, – сказал Бен в микрофон. – Парковочная наклейка на ветровом стекле для базы ВВС «Чиф Джозеф». – Он напряг зрение, пытаясь рассмотреть приборную доску. – Хорошая музыкальная система, если учесть состояние грузовика. Он меломан. – Бену очень хотелось открыть дверь или хотя бы посмотреть, заперта ли она, но у Эмили были свои правила. Он не нарушал никаких законов, пока просто стоял и смотрел. Влезть в автомобиль – это будет уже совсем другая история.

Больше смотреть было особенно не на что. Бен отступил на шаг, разглядывая корпус фургона. Он сказал Эмили и о клубе «Добрые самаритяне», потому что это могло помочь ей понять, что за тип ее клиент. Он обратил внимание на то, что на крыше фургона световой люк, сейчас полуоткрытый, и Бен представил себе, как проскальзывает внутрь и обнаруживает что-нибудь, что поможет им понять этого малого. Он хотел знать об этом парне все, что можно. Он хотел дать Эмили что-нибудь заслуживающее внимания. Одна из нижних веток кедра протянулась над самой крышей фургона, и Бен подумал, не залезть ли ему на дерево и не попытаться ли разглядеть оттуда внутренности фургона, но световой люк был открыт недостаточно широко, и внутри было темно.

Он еще раз обошел автомобиль кругом и тихо пробрался в кухню, заняв свое излюбленное место у глазка, который Эмили установила в стене как раз для этой цели. Ей нравилось время от времени выходить из комнаты, чтобы тайком посмотреть, что делают клиенты в ее отсутствие; она утверждала, что так можно многое узнать о человеке. Бен прижался своим зрячим глазом к стене, несколько раз моргнул и принялся смотреть и слушать. По коже у него побежали мурашки.

Мужчина был крепкого телосложения: широкие плечи, толстые, мощные руки, жесткие черты лица и острые глазки-буравчики. Волосы пострижены так коротко, что не представлялось возможным определить их цвет (вероятно, блондин, решил Бен), а челюсть такая квадратная, точно ее обрезали пилой у подбородка. Сначала Бен посмотрел мужчине в лицо, а потом перевел взгляд на его правую руку, которая оказалась настолько уродливой, что на нее было трудно не смотреть. Три пальца срослись вместе, покрытые блестящей розовой кожей, напоминая небольшой плавник. Бен знал, что значит ощущать себя уродцем, и, вместо того чтобы поморщиться при виде подобного зрелища, почувствовал прилив симпатии к этому мужчине. С такой рукой ему наверняка нелегко жить.

– Вы уверены? – спросила Эмили посетителя.

– Да, мэм. Только второе октября. Это все. Среда, второе. Просто будет этот день для меня хорошим или нет – ну, вы понимаете, с точки зрения астрологии.

– Всего один этот день?

– Всего один. Хороший он или плохой для того, чтобы я занялся кое-каким бизнесом.

– Мне надо составить диаграмму, и тогда я смогу сделать прогноз. Прямо сейчас у меня не получится.

Он сказал:

– Я понимаю. Я знаю одну девушку, которая гадает по звездам. Сколько вам потребуется времени?

– Четыре или пять дней. Вам придется прийти еще раз.

– Ничего. Я могу выбраться в город, нет проблем.

– Я беру пятьдесят долларов за диаграмму. Но как только она будет готова, – быстро добавила она, – каждое гадание с этого момента будет стоить вам всего десять долларов, то есть, если вам понадобятся дополнительные предсказания.

– Может быть, – ответил он. – Сумма меня устраивает. Пятьдесят баксов.

Бен подумал, что мужчина нервничает, и он решил, что это как-то связано с его рукой, потому что он должен испытывать неловкость и думать, что люди всегда смотрят на нее. Бену было знакомо это чувство. В первый год после операции он носил очки, но они привлекали намного больше внимания, чем искусственный глаз. Ему стало интересно, что такого важного должно произойти второго октября. Он многое узнавал, болтаясь у Эмили, наблюдая за ее работой. Люди хотели, чтобы кто-нибудь говорил им, что делать и когда. Они с радостью раскошеливались на десять или двадцать долларов, только чтобы услышать это. Эмили как-то сказала, что ее клиенты похожи на овец, которым очень нужен пастух. Она постоянно стремилась вбить в него одну мысль: верь в себя.

– Пятьдесят за диаграмму, десять за предсказание, – внесла окончательную ясность Эмили, всегда остававшаяся деловой женщиной.

– Нормально.

– Хорошо. Мне нужны дата вашего рождения, время и место…

– Время дня? – перебил он ее.

– Это важно, да.

– Я не знаю, в какое время дня я родился. Кто это знает?

– А вы не могли бы спросить об этом свою мать?

– Нет! – резко ответил он. Кажется, он стал еще крупнее. – У меня никого нет.

Бен почувствовал, как по коже у него пробежал холодок. Слова вихрем пронеслись в голове. Так мог бы сказать он, не будь у него Эмили. Никого. У них было кое-что общее помимо физических недостатков.

– У меня есть свидетельство о рождении, – сказал мужчина. – Там есть это?

– Очень вероятно.

– Тогда я привезу его вам. Нет проблем. Мне вам позвонить или как?

– Как вам будет угодно.

Внезапно придя в раздражение, он сказал:

– Разве такой человек, как вы, не должен знать подобные вещи?

– Вы полагаете, я ничего о вас не знаю? – спросила она.

Он прищурился, с подозрением глядя на нее, совсем как Джек, когда напивался и пытался сфокусировать зрение.

– Вы – военный, – сообщила она ему. Мужчина выглядел потрясенным. Бен преисполнился гордости. – Военно-воздушные силы. Вы живете один. Вы бережно относитесь к другим, принадлежите к тому типу людей, которые всегда готовы протянуть руку помощи нуждающимся. С деньгами у вас сейчас напряженка, но все образуется. На горизонте видна сделка…

Глаза у него стали, как блюдца, хотя он и пытался скрыть свое удивление. Он резко потер руки – «плавник» не участвовал в этом движении, словно у него не сгибались костяшки пальцев. Он взглянул на Эмили и сказал:

– Отлично, я впечатлен. Ну, и что? – Он выждал еще мгновение и спросил: – Откуда вы это узнали?

– Это все мой дар, – ответила она.

Гордость переполняла Бена, согревая его. Он хорошо поработал с этим грузовичком. Эмили нуждалась в нем. Они были командой.

Глава седьмая

В отделе по расследованию убийств занимались жертвами.

Образ жизни жертвы зачастую больше говорил о ее смерти, чем то, как именно эта смерть произошла.

У Болдта была назначена встреча с матерью и сестрой Дороти Энрайт. Это было интервью, которое он с радостью переложил бы на плечи другого детектива, но он не стал этого делать. Он хотел знать, как жила погибшая женщина, хотел узнать о ее друзьях и врагах. Что-то в прошлом Дороти Энрайт наверняка стало причиной ее безвременной гибели. Скорее всего, ее ограбили, или поймали на каком-либо действии, или же она полюбила не того человека. В этом и заключалась работа Болдта – его долг – идентифицировать этого человека, предъявить его суду и при этом собрать достаточное количество улик, чтобы добиться осуждения. Заместитель прокурора на меньшее не согласится.

Лу Болдт тоже не согласится на меньшее. С того момента, как Дикси подтвердил наличие костей на пожарище – то есть тела, – основным стремлением Болдта стало совершить правосудие, вынудить убийцу Энрайт капитулировать и возместить обществу ее незаслуженную и страшную смерть.

Пожарный инспектор Сидни Фидлер появился в клетушке Болдта как раз вовремя, чтобы сержант отложил выезд на беседу с родственниками Энрайт. Болдт готов был поблагодарить его за это.

Фидлер был пугающе худ и не по годам лыс. Предметы его туалета не сочетались друг с другом, и он вечно выглядел полусонным, хотя у этого человека был самый острый ум из всех, с кем Болдту довелось работать за долгие годы. Очень плохо, что Фидлер был только временно прикреплен к полицейскому управлению Сиэтла для проведения расследования, а не являлся постоянным сотрудником отдела по расследованию убийств. Говоря о способностях, следовало подчеркнуть, что у Болдта было мало таких, как Сидни Фидлер. Закоренелый холостяк, он выглядел и действовал так, словно ему было шестьдесят. На самом деле ему едва перевалило за тридцать.

– Я подумал, что мне стоит перевести для вас отчет лаборатории на нормальный язык, сержант. – Несмотря на свою хилость, у Сидни был глубокий, сочный голос. Он посмотрел Болдту прямо в глаза. – И просветить вас в отношении некоторых подробностей. – Он не стал ждать, пока Болдт ответит, а уверенно продолжал дальше, протянув Болдту отчет. – Это предварительный отчет в форме служебной записки, чтобы дать нам представление о том, что мы получим. – Болдт поудобнее уселся на стуле. Подобные записки были любезностью, которую оказывала им криминалистическая лаборатория штата Вашингтон, и обычно они выдавались только при расследовании дел, где информация была горячей, чтобы предотвратить ее утечку. Эти служебные записки давали детективам фору при начале расследования, информируя о сделанных открытиях и находках, и сведения о них почти никогда не попадали в прессу. Но само существование служебной записки подсказало Болдту, что выводы, сделанные в лаборатории, оказались достаточно важными, чтобы ожидать утечки. Не слишком хорошие новости.

– Конечно, – откликнулся Болдт.

– Мы с Баганом поболтали с парочкой парней из специального подразделения…

– Гарман был там? – перебил его Болдт.

– Собственно говоря, был. Вы знаете его?

– Не очень хорошо, – сказал Болдт. – Продолжайте.

– Эти ребята начальника пятой пожарной команды на несколько лет старше, но зато и умнее. В городе пять тысяч пожарников, приписанных к сорока двум полицейским участкам. И всего семь помощников инспектора, занимающихся делами о поджогах, верно? Общий стаж работы этих людей насчитывает примерно пару сотен лет. Я говорю это для вашего сведения, сержант. Простите меня, если я рассказываю вам то, что вы уже знаете.

– Нет, нет, – поправил его Болдт. – Я ценю это. Продолжайте. – Он с нетерпением ожидал результатов лабораторных исследований. Предисловие Фидлера заставило его теряться в догадках.

– Пожарный инспектор обычно старается найти место зарождения пожара, надеясь обнаружить образцы катализаторов для химического анализа. Как вам известно, пожар в доме Энрайт в этом смысле «неправильный», потому что очаг его возникновения был практически полностью уничтожен. Может, этот отчет объясняет все, а может, и нет – ребята из специального подразделения думают, что нет. Дело в том, сержант, что эксперты из лаборатории не смогли найти следов углеводорода. Это главное. В вашей сфере деятельности это примерно то же самое, как если бы вы нашли утопленника, в легких которого отсутствует вода. Откровенно говоря, все очень странно.

– И что это значит? – спросил Болдт.

– Откровенно? Мало хорошего. Прессе лучше всего объявить, что мы не нашли источника возникновения пожара, поэтому и анализ оказался отрицательным. Кроме того, это правда. Но зато мы обнаружили растрескивание и синий бетон, что должно свидетельствовать о наличии катализатора, и это сбивает с толку, если вы спросите меня. Почему нет следов углеводорода, вообще никаких следов продуктов нефти? Но и это еще не все, не конец истории. Коллективная мудрость ребят из команды пожарного инспектора советует нам собрать несколько новых образцов и отправить их в Честнат-гроув, в лабораторию АТФ. Там работают хорошие ребята, замечательные химики. И Честнат-гроув специализируется на поджогах и бомбах. Если мы попросим их поторопиться, то, возможно, через пару недель получим ответ. Скорее всего, они найдут то, что мы упустили.

Фидлер сделал паузу, не сводя своих замечательных карих глаз с сержанта, чтобы позволить тому осмыслить его слова. Затем он сказал:

– Вы спросили меня, что это значит. В этом пожаре должен был быть поистине дьявольский катализатор. Невозможно устроить такой ад высотой в тысячу сто футов, от которого синеет бетон, с помощью обыкновенного коробка спичек. Самый лучший выход – отправить образцы федералам и попробовать снова. Они что-нибудь да раскопают.

– Углеводород, – подсказал ему Болдт. – Они найдут углеводород.

– Я очень удивлюсь, если им это не удастся.

– А если не найдут? – поинтересовался Болдт.

– Давайте не будем думать о неприятностях, пока они не случатся на самом деле.

Болдту это не понравилось.

– Может быть, вам стоит подробнее проинформировать меня, просто на всякий случай.

– И засорить вам мозги не стоящими внимания фактами? Для чего?

– Невежество – это дар Божий? – спросил Болдт. Внезапно ему стало неуютно в обществе Фидлера. Неужели он пытался что-то утаить от него?

– Если вы хотите получить степень магистра пиротехнической химии, тогда это дело для вас, сержант. Я же предпочитаю ждать отчетов из лаборатории и выяснить из них, что мне следует знать об этом конкретном пожаре. Как у вас с органической химией?

Болдту не хотелось признаваться в том, что в выпускном классе средней школы им преподавали химию и он умудрился получить на экзамене высший балл. Фидлер заулыбался после своих слов – этому парню явно следовало обратиться к стоматологу.

– Синий бетон и отрицательный ответ из лаборатории. И это вкратце все? – Болдт сделал паузу. – Скажи мне, Сид, что ты думаешь о той ерунде, которую получил Гарман? Это имеет отношение к нашему делу или нет?

– Время совпадает. Странная записка. Ничего не могу сказать о пластмассе.

– Я все отправил вниз на анализ.

– А что вы́ думаете об этом? – поинтересовался Фидлер.

– Мы придали бы этому значение, если бы речь шла об умышленном убийстве, особенно если бы записку получила жертва.

– А если бы вы получили?

Болдт ответил:

– Да, думаю, если бы я получил ее, то придал бы этому значение.

– Получается, вас раздражает то, что получил записку и зеленый пластик Гарман.

– Я так понял, что он входит в специальную бригаду по расследованию поджога. Но дом Энрайт находится не в его районе.

– Батальоне, – поправил его Фидлер.

– Пусть так. Итак, если все законно, то почему поджигатель послал письмо другому пожарному инспектору? Я имею в виду, если он знает так много о внутренней организации расследования пожаров, то почему послал письмо не тому человеку?

Лицо Фидлера сморщилось, он поджал губы.

– Я не думал об этом в таком свете.

– Это не дает мне покоя, – признался Болдт.

– Да, вы правы, – согласился Фидлер, – он напортачил.

– Люди поступают так в двух случаях, Сид. Они или ошибаются, или ошибаешься ты, думая, что они допустили ошибку.

– Случайно или намеренно.

– Именно так. И если намеренно, то это уже совсем не ошибка – ошибаешься ты, думая так.

– Ну, и что, если это была не ошибка? – спросил Фидлер. – Если он хотел отправить его Гарману?

– Почему именно Гарману? – переспросил Болдт. – Видишь? – Мыслительный процесс Фидлера явственно отражался на его лице. – Ответ может помочь нам сузить поиск. Кто-то, от кого Гарман отделался? Кто-то, кого он знает, с кем работает?

– Дерьмо, – выдохнул Фидлер. – Это все усложняет. Уводит нас от женщины…

– Все по порядку, – прервал его Болдт. – Я начну с того, что познакомлюсь с Дороти Энрайт постфактум. Все не так сложно, как кажется на первый взгляд.

– А я? – спросил Фидлер.

– Вот что тебе скажу: почему бы тебе не узнать поближе Стивена Гармана? – распорядился Болдт и добавил, после некоторого раздумья: – На всякий случай.

Обе женщины Энрайт, мать и сестра, отказались от предложения Болдта провести беседу в доме матери, в кондоминиуме в Редмонде. Несмотря на то, что туда было долго добираться даже на автомобиле, Болдт хотел встретиться с матерью в спокойной обстановке, в таком месте, где она не постеснялась бы заплакать, где она вела бы себя открыто и честно. Но сестра Дороти работала в нижней части города, и все попытки Болдта провести с женщинами два разных разговора провалились, и в конце концов он согласился встретиться с ними в четыре часа в ресторане «Гарден-корт» отеля «Четыре сезона». Он попросил их взять с собой фотографии.

Расположенный на фешенебельной Пятой авеню Сиэтла, «Четыре сезона» принадлежал к числу роскошных современных отелей, богато украшенный, процветающий и просторный. Денег на него не пожалели. Фойе было великолепным, обслуживание – безупречным. Болдт часто бывал здесь. Любовь к чаепитию приводила его сюда несколько раз в год, несмотря на высокую стоимость этого удовольствия, – целых четырнадцать долларов. Это было одно из немногих развлечений, которые он себе позволял. Его коллеги тратили деньги на шотландское виски и игру в мяч. Когда он мог себе это позволить, Болдт предпочитал чай в «Четырех сезонах» или ужин и шоу в «Джазовой аллее».

Но отель он знал хорошо, ему нравилась его успокаивающая атмосфера: фикусовые деревья, негромкое журчание бегущей воды, тридцатифутовые потолки и классическое пианино. Помещение было открытым, трехъярусным, и пахло оно, как цветочная клумба. Женщины из обслуживающего персонала носили здесь униформу из блестящего шелка, а на официантах были белые куртки. Звук шагов приглушался плюшевым ковром на полу. Болдт назвал привлекательной служащей за стойкой, азиатке лет двадцати пяти, имя Мэгпис – девичью фамилию Дороти Энрайт. Она усадила его на втором уровне, неподалеку от водопада, на мягкий стул у столика с накрахмаленной скатертью, на котором стояли приборы из тонкого просвечивающего фарфора.

Миссис Гарриет Мэгпис и ее тридцатилетняя дочь Клаудия вошли через десять минут с сумрачным выражением на лицах. Они пожали ему руку. Болдт отодвинул стул для Гарриет. Его записная книжка лежала открытой на столе. Было неловко заказывать чай, лепешки и сэндвичи с огурцами, собираясь обсуждать жестокое убийство молодой женщины, но он по опыту знал, что люди в такой ситуации стремятся обрести утешение каждый по-своему. Как-то он отправился на долгую прогулку вместе с мужем убитой, причем мужчина утверждал, что с момента смерти жены не прекращает ходить: безразлично, днем или ночью, неважно куда, это не имело значения. Через две недели Болдт арестовал его по обвинению в убийстве.

Седеющие волосы Гарриет Мэгпис были коротко подстрижены над ушами. Она обладала типично ирландской внешностью. Миссис Гарриет была в габардиновых слаксах и черном хлопчатобумажном свитере, красивом, но не бросающемся в глаза, на ее высокой, изящной шее была застегнута нитка жемчуга. На ее дочь, которая унаследовала от матери зеленые ирландские глаза, было просто приятно смотреть. Клаудия надела скромный серый костюм, вполне соответствующий ее работе в рекламной фирме. Если Дороти хоть немного походила на сестру, то она должна была быть красавицей.

Мать вытащила из маленькой сумочки тонкую пачку фотографий и высокомерно швырнула их на льняную скатерть перед Болдтом, словно ей не хотелось самой смотреть на них.

– Приношу свои извинения за то, что не смогла встретиться с вами в полицейском участке или у меня дома, – извинилась она, оглядываясь по сторонам. – Здесь лучше.

Однако она явно чувствовала себя неловко.

– Мы в самом деле хотим выразить благодарность детективу Мэтьюзу за то, что она рассказала нам о поджоге до того, как об этом узнала пресса, – кротко сказала Клаудия. Мэтьюз не была детективом; она была психологом департамента, лейтенантом, но Болдт не стал поправлять женщину.

– Совершенно очевидно, это шок для нас, – вступила в разговор мать. Она напряглась, и Болдт забеспокоился, что она не выдержит.

Преднамеренное убийство было больше чем шоком, он хорошо это понимал. Это было насильственное событие, которое безжалостно вскрывало частную жизнь жертвы, высвечивая ее подобно яркому лучу света в лицо допрашиваемому. Оно обнажало все. Оно оставляло жертву беззащитной, которая уже не могла объяснить наличие спрятанных бутылок водки, порнографических видеокассет, любовных писем, хрустящих стодолларовых банкнот. Оно освещало все темные места частной жизни. Он ненавидел то, что ему предстояло сделать с Дороти Энрайт.

Болдт пустился в объяснения:

– Иногда моя работа очень неблагодарная. Сейчас как раз такой случай. Мне придется задавать вопросы, которые подразумевают, что я не верю в добродетельную натуру Дороти. Я хочу, чтобы вы знали, что на самом деле это не так. Я бы с удовольствием решил проблему иначе, но, боюсь, часто истину установить намного труднее, чем кажется. Мой опыт научил меня, что, чем быстрее мы начнем говорить по существу, тем быстрее все это закончится, чего мы все хотим. Я снова повторяю, что делаю это только для того, чтобы узнать правду, а не потому, что у меня уже заранее сложилось предвзятое мнение о Дороти.

– Я думаю, мы все понимаем, – сказала темноволосая красавица. Ее мать кивнула.

Болдт продолжал:

– Если ее убили, – при этих словах Гарриет Мэгпис судорожно дернулась, – мы сначала начинаем изучать близких ей людей: мужа, любовника, сотрудника. Поскольку дом может иметь какое-то значение, нам придется заняться также ремонтными рабочими, подрядчиками, поставщиками услуг. От вас мне нужен моментальный снимок жизни Дороти, включая то, что происходило до самого дня пожара.

Пожилая женщина с грустью смотрела на Болдта.

– У вас омерзительный образ жизни, не так ли, сержант?

Болдт поморщился. Ему не нравилось, когда его работа – его жизнь – сводилась к такой формулировке, тем более, что в ней содержалась доля правды. Смерть была для него образом жизни, это правда, но единственный приемлемый ее конец заключался в отправлении правосудия и в том, чтобы заключить в тюрьму всех виновных. Будучи следователем, который полагается на то, что жертва сама расскажет ему всю историю – он даже читал лекции на эту тему, – Болдт понимал всю сложность взаимоотношений между убийцей и жертвой, которые зачастую граничили с абсурдом.

– Я уверена, что мама не хотела вас обидеть, – вмешалась Клаудия, явно намереваясь смягчить ситуацию и прийти матери на помощь. – Конечно, мы очень ценим то, что вы делаете, чтобы найти убийцу Доры – если это действительно было убийство. Я должна сказать, что все случившееся выглядит фантастично. Поджог? Убийство? Дора? Я хочу сказать, это невероятно!

Болдт был готов к тому, что ему не поверят. Он колебался, не зная, говорить им или нет, что никто – никто! – никогда не ожидает убийства, разве что на телеэкране. Даже родители, знающие, что их ребенок балуется наркотиками, бывают до глубины души потрясены, узнав о смерти своего чада. Болдт произнес несколько слов, которые он с удовольствием не говорил бы:

– Не могли бы вы немного рассказать мне о Дороти?

Мать быстро заморгала. Клаудия снова быстро вмешалась:

– Дора развелась два года назад. Боб – архитектор. Дора пишет – писала – для журналов по садоводству, а также для нескольких журналов, посвященных питанию. Она… Дора сама была виновата в разводе.

– Это была не ее вина! – резко бросила мать.

– Она влюбилась в другого человека, мама. Естественно, это была ее вина. – Болдту же Клаудия сказала: – Ее приятель умер от рака через несколько месяцев после того, как она стала жить отдельно; она потеряла его. Это было ужасно. Для всех, – добавила она. – Дороти лишилась прав на ребенка после развода. Она могла только навещать его. Это было очень печально и жалко.

– Она была жалкой, – поправила ее мать.

– Но с ее стороны не было никакой враждебности. Она понимала решение судьи, и это при том, что оно ей не нравилось. Мы говорили об этом. И она не угрожала Бобу или что-нибудь в этом роде.

– Она была милой девочкой, – пробормотала мать.

– Живешь все эти годы рядом с кем-то, – вздохнула сестра, – и ожидаешь, что он все время будет с тобой. А потом оказывается, что его нет. Мне о многом нужно было сказать ей. – Болдт кивнул. Эти слова он слышал сотни раз в различных вариациях. Клаудия продолжала: – Я знаю, что вы ищете, сержант. По крайней мере, думаю, что знаю. Но я просто не вижу этого. Боб никогда, никогда не совершил бы такой вещи. Ни единого шанса. – Она поколебалась, внимательно глядя на Болдта, а потом протараторила номера домашнего и рабочего телефонов Боба Энрайта, уверенная, что Болдт захочет поговорить с ним. Она была права.

Сержант спросил:

– Дом принадлежал ей?

– Взят в аренду, – ответила сестра. Мать выглядела потерянной. Клаудия сказала: – Вы подумали о страховке, не так ли? Что она сожгла дом, чтобы получить страховку, и погибла в огне? Никаких шансов.

– Мы рассматриваем каждую возможность, – возразил Болдт.

– Кто-то убил Дороти? Почему? – встрепенулась мать.

– Именно поэтому сержант находится здесь, – чопорно заметила Клаудия.

– Не будь со мной так снисходительна, дорогая. Я – твоя мать. Я прекрасно знаю, что мы пытаемся сделать: найти причину, из-за чего убили Дороти. Это же абсурд, неужели вы не видите? – Она адресовала вопрос Болдту.

– Ребенок последний раз навещал свою мать…

– За день до этого, – ответила Гарриет.

– За два дня, – не согласилась Клаудия.

Этого следовало ожидать, подумал Болдт. Если взять и записать рассказы пятерых очевидцев преступления, то будьте готовы к тому, что у вас окажутся пять разных историй. Иногда совершенно разных.

Клаудия твердо сказала:

– Это было за два дня до пожара. Помнишь ужин, мама?

Мать прищурилась, задумалась, и на лице у нее появилось разочарование.

– За два дня, ты права.

– Ребенка забрал отец? – поинтересовался Болдт.

– Я в этом сомневаюсь.

Мать уточнила:

– Нет. Дороти завезла его.

– Из них двоих Дора была самой покладистой, – заметила Клаудия.

Если бы у них был хоть какой-то шанс, они наверняка солгали бы, чтобы добиться опекунства над ребенком, они с радостью составили бы заговор против бывшего мужа Дороти. Болдт был готов к такому развитию событий. И когда они не сделали ни малейшей попытки повернуть дело таким образом, он даже ощутил нечто вроде разочарования. «Не могла ли Дороти Энрайт совершить самоубийство?» – подумал он. Глядя на сестру, он произнес:

– Дороти увлекалась садоводством. Очевидно, она была хорошим садоводом. Можно предположить, что она хранила в подвале дома удобрения, которые использовала в своей работе.

– В сарае, а не в подвале, – поправила Клаудия и добавила: – У нее не было привычки делать бомбы, если вы к этому ведете. Что случилось с утверждением «считать невиновным, пока не будет доказано обратное»?

– Делать бомбы? – переспросила мать.

Дочь пояснила:

– Из бензина и удобрения можно изготовить бомбу, мама. Детектив намекает…

– Ни на что я не намекаю, – перебил ее Болдт, заставив умолкнуть. – Я ни на что не намекаю. Я всего лишь задаю вопросы. Всем нам будет легче, если вы станете просто отвечать на вопросы, а не делать скоропалительных умозаключений.

– Я понимаю, куда вы клоните, – предостерегла Болдта сестра жертвы, игнорируя его предложение.

– А я – нет, – вклинилась в разговор мать.

– Он думает, что Дороти могла замыслить что-нибудь незаконное. Он – полицейский, мама. Они все подозрительны по природе.

– Не по природе, а по работе, – поправил ее Болдт, глядя дочери прямо в глаза. – Я думаю, мы плохо начали, – сказал он. Следующий вопрос он адресовал матери, надеясь, что сестра оставит его в покое. Мать бросила неодобрительный взгляд на Клаудию. – Вы не знаете, проводились ли в доме какие-нибудь работы? Может быть, владельцем? – поинтересовался Болдт.

– Нет. Опять же, насколько мне известно. Она была там вполне счастлива, – ответила Гарриет.

Чтобы покончить с этим, Болдт спросил у Клаудии:

– В ее прошлом были приятели, ухажеры? Не вспомните ли кого-нибудь, с кем мне стоит поговорить?

– Я знаю, что вы всего лишь делаете свою работу, сержант. Я уважаю это. И приношу свои извинения. Просто не думаю, что смогу рассказать вам что-то еще. Дора была замечательным, любящим человеком. Она не заслужила такого.

– Но мы ведь еще не знаем, что это была моя дочь Дороти? Не правда ли? Погибшая в пожаре, я имею в виду. Ваши люди еще не подтвердили этого, не так ли?

Это был неприятный вопрос, которого Болдт надеялся избежать. Принесли чай и лепешки, избавив его от необходимости отвечать. Жжение в желудке усилилось, причиняя ему нешуточную боль. Помещение утратило свое очарование: официантка двигалась слишком медленно, пианино оказалось расстроенным в нижнем регистре. Скрепляющий клей, который не давал его миру развалиться, размягчился. Он вдруг ощутил себя дешевым детективом, которому не хватает сочувствия и сострадания. Женщина погибла. Никто не хотел говорить об этом – или хотя бы признать факт ее смерти, если на то пошло. В недавнем прошлом у нее была неустроенная жизнь и теперь незавидная смерть, и Лу Болдт чертовски хорошо понимал, что все расследования в мире не помогут вернуть ее обратно. Мать так и будет продолжать жить с надеждой, что в огне погиб кто-то другой. Сестра будет продолжать защищать ее там, где никакая защита не требовалась. Болдт будет по-прежнему задавать свои вопросы. Жертва подчинила себе все его расследование, но направлено-то оно не на поиск жертвы, а на поиск убийцы, на поиск равновесия.

Сегодня утром Болдт заметил на обочине дороги мертвую кошку, и у него возникло ошеломляющее чувство трагической утраты. Он мысленно перенес Дороти Энрайт, женщину с лежащих перед ним фотографий, на то же самое место на обочине дороги – обнаженную, лежащую лицом вниз, мертвую. И вот он сидит здесь, со своей записной книжкой и карандашом, с твердым намерением найти виновного. Смерть заставляет людей опускать руки, Лу Болдта она заставила выпрямиться и сделать стойку. Ему было неприятно сознавать это, он не нравился себе самому. У Дороти Энрайт не было явных врагов. Болдт мог нарисовать добрый десяток сценариев пожара и того, как в нем погибла женщина, но его работа как раз и заключалась в том, чтобы создавать подобные сценарии и доводить их до логического завершения, превратить женщину, например Энрайт, в нечто реальное, с чем он мог бы работать.

– Вы ничего не едите, – заметила ему мать.

– Нет.

– Вам не нравится?

Что она имела в виду, лепешки или расследование? На мгновение ему стало интересно, но потом он понял, что это не имеет значения; тот же самый ответ вертелся у него на кончике языка.

– Нет, – ответил Болдт. Учитывая, что все финансы жертвы, переписка и бумаги погибли в огне, Болдт попросил разрешения обратиться в банк Дороти и к аудиторам, чтобы получить доступ к ее счетам. Мать не увидела в этом ничего дурного и согласилась.

– Я представляю себе Дору в ее саду, – сказала сестра. – Понимаете? Солнечные лучи падают ей на лицо. Она была очень красивой. Руки перепачканы землей. Прополка, посадка. Она много смеялась, наша Дора. Раньше, – добавила она. – Последние два года дались ей нелегко. Но все равно, думая о ней, я представляю себе, как она смеется. Понимаете, у меня создался этот образ, и я даже не понимаю, реальный он или вымышленный, который я сама придумала, чтобы сохранить ее в памяти. Самое смешное, что это ведь не имеет никакого значения, правда? Это тот образ, который у меня остался. Улыбка. Радость от работы во дворе и от работы с растениями. Радость от того, что она была матерью. Она любила маленького Кенни.

– Судья разбил ей сердце, приняв решение, что Кенни следует забрать у нее, – сказала мать. – Я не думаю, что она полностью оправилась от этого.

– Может быть, она была подавленна, пила в последние дни перед пожаром или что-нибудь еще в этом роде?

Клаудия предостерегла его:

– Она не убивала себя, детектив. Ни случайно, ни намеренно. Она хранила свои садоводческие припасы в сарае на заднем дворе. Вы не там ищете.

– Так это «да» или «нет» на вопрос о депрессии? – раздраженно поинтересовался Болдт. У него перед глазами стояла мертвая кошка, лежащая на обочине дороги, потом ее сменила Дороти Энрайт. Если он чему-нибудь и научился еще в самом начале своей карьеры детектива по расследованию убийств, так это понимать, насколько хрупкой является жизнь и как легко ее потерять. Мужчины, перебегающие дорогу в неположенном месте. Детишки, играющие на скалах. Женщины, возвращающиеся по вечерам в пустой дом. Один день они есть, а на другой их уже нет. И если смерть вызывала вопросы, то работа Лу Болдта в том и заключалась, чтобы отвечать на них или помочь другим ответить за него. Все, что ему нужно, это несколько ответов. Он не мог представить себе женщину, которая поджигает взятый в аренду дом. Люди не используют огонь как способ совершения самоубийства. Но у него были другие проблемы с Дороти Энрайт. Главным оставался вопрос: почему она не выбежала из дома, когда он загорелся, – он же не взорвался. Ее видели, когда она входила в дом, предположительно по собственной воле, за несколько мгновений до вспышки. Ему казалось, что у нее была возможность спастись, если учесть, что огонь распространялся из центра дома наружу. Она не могла попасть в ловушку, потому что огонь не закупорил двери. Тогда почему она не выбежала из дома?

Или в здании с ней находился кто-то еще?

– У Дороти, конечно, были проблемы, – заявила ему миссис Гарриет, – но она была на удивление жизнерадостной, правда ведь, дорогая?

– Абсолютно, – согласилась Клаудия. – Она была замечательной женщиной, детектив. И прекрасно держалась.

– Кому могло понадобиться убивать ее? – вырвалось у матери, слишком громко для негромких бесед, журчавших в ресторане «Гарден-корт». Головы посетителей повернулись в их сторону. К счастью, заметил это один Болдт.

Две женщины, сидевшие рядом с ним, ничего не заметили. Глаза их были полны слез.

Глава восьмая

Наступило и миновало второе октября, чего Бен даже не заметил. Если бы не Эмили, он вообще не вспомнил бы о том, что эта дата имеет большое значение. Но когда он явился к ней ближе к вечеру третьего числа, она послала его съездить на автобусе в киоск «Стивенс Бродвей ньюз», на углу улиц Олива и Бродвея, и купить несколько экземпляров «Сиэтл таймс», «Интеллидженсер», «Такома ньюз трибьюн» и «Эверетт геральд».

Вернувшись обратно в ее пурпурный дом, он вместе с Эмили принялся перелистывать страницы, пробегая глазами заголовки и колонки, пока наконец Бен не спросил:

– Что именно мы ищем?

– Военный, – сказала она. – Помнишь его? Дата рождения тринадцатое мая 1968 года.

– Кто?

– Уродливая рука.

Бен вспомнил руку.

Эмили сказала:

– Через неделю он пришел за своим прогнозом. Ты, должно быть, был в школе. Я сказала ему, что расположение звезд благоприятно для сделки, заключенной второго октября. Он очень нервничал из-за этого, и у меня сложилось впечатление, что его бизнес не совсем законный.

– Итак, мы ищем, что он мог натворить.

– Да, мог натворить, – согласилась она. – Он вернется, этот мужчина. Он очень суеверный. Мне хотелось бы знать, что он все-таки сделал.

– И ты думаешь, что мы можем найти что-нибудь в газетах, что-нибудь о том, что он сделал?

– Если это как-то связано с криминалом, то можем и найти.

– Ты думаешь, что он – преступник! – Бен ощутил укол восторга в груди. У него не было знакомых преступников.

Переворачивая страницу, Эмили проговорила:

– Что-то у него должно было произойти второго. Я попыталась выяснить, не имеет ли это дело чего-нибудь общего с любовью, но он не сказал мне ничего. Я попробовала вариант денег, и получила определенную реакцию. Он что-то либо продает, либо покупает, и еще ему не хотелось говорить об этом. Если я сумею установить, что это такое, и расскажу ему, когда он придет сюда снова, то у меня появится пожизненный клиент. Так все и бывает, Бен. Ты даешь людям то, что они хотят, и они навсегда твои. Он хочет, чтобы я смогла увидеть его прошлое и будущее.

Бен стал читать более внимательно. Каждую статью, в которой шла речь о каком-нибудь преступлении, он прочитывал вслух. Они вместе вырезали статьи из газеты ножницами и складывали их стопкой. В газетах было полно сообщений о всевозможных преступлениях.

– Ничего особенного, – заметил Бен.

– Да. Ничего особенного. – Она отложила газету в сторону, посмотрела на Бена и попросила: – Расскажи мне, что ты помнишь о нем, Бен.

Это был тест. Эмили то и дело повторяла его, заставляя Бена упражнять и напрягать память. Она утверждала, что от этого он станет умнее. Он принялся перечислять все, что смог вспомнить о потрепанном грузовичке-пикапе, доме-автоприцепе, о том, что лежало на переднем сиденье. Бен рассказал ей, как его подмывало заглянуть внутрь автоприцепа через световой люк. Он дал ей подробное описание того, что подсмотрел в глазок: коротко остриженные волосы, глаза-буравчики, пальцы на правой руке.

– На сколько лет он выглядел? – спросила она.

Бен точно знал, как ответить на этот вопрос. Ему понадобилось одно мгновение, чтобы произвести в уме вычитание.

– На двадцать восемь, – ответил он, воспользовавшись датой рождения, которую они уже знали.

Она потрепала его по голове, взъерошив волосы. Так Эмили показывала Бену, как он ей дорог.

Она сказала:

– Он был обут в черные ботинки военного образца. На тыльной стороне ладони левой руки у него остался слабый отпечаток красной печати со словом «образец» – вероятно, из какого-нибудь бара или ночного клуба. Расплачиваясь со мной, он вытащил бумажник. У него был пропуск в Пи-Экс, оптовый торговый центр на базе, а это означает, что он или служит в армии, или работает там. Его водительские права выданы в Канзасе; город я рассмотреть не смогла. Вместе с деньгами у него лежал билет на «Морских хищников».

– У него пояс с большой серебряной бляхой, – вспомнил Бен. – Как у ковбоя с родео.

– Очень хорошо, – воскликнула она. – Да. Это мне тоже бросилось в глаза. А ты заметил кое-что, когда он повернулся, собираясь уходить?

– Что-то было у него сзади? Я не помню, – ответил он.

– На его ремне, – уточнила она. – Там на коже было выдавлено его имя. Ник.

– Этого парня зовут Ник?

– Да. Ему двадцать восемь лет, он работает на одной из баз далеко от родного дома, является футбольным болельщиком, частенько бывает в барах по вечерам, одно время ездил на лошади сам, или у него был родственник, который ездил. Он прокручивает сделки, которые настолько беспокоят его, что он попросил составить для него астрологический прогноз. Сумма сделки намного превышает шестьдесят баксов, в противном случае он не пожелал бы расстаться с такими деньгами.

– Мы много о нем знаем, – заметил Бен, приятно удивленный.

– Да, знаем, – откликнулась она. – Но мы не знаем того, что он затеял. – Она просмотрела небольшую стопку статей, которые они вырезали из газет. – И у меня такое чувство, что это – самый большой его секрет.

Глава девятая

Когда Лиз добровольно вызвалась забрать детей с собой в летний домик на выходные, Болдт понял, что назревают неприятности. Обычно она считала, что домик находится в отдаленном месте, что туда невозможно будет вызвать врача, если он вдруг понадобится детям, и еще ее беспокоило, что летний домик очень далеко от города, с его воскресными развлечениями. Кроме того, Лиз часто жаловалась на то, что в домике холодно, а для начала октября это было существенным недостатком. Она не позвонила ему на работу, а вместо этого оставила записку, которую он мог получить только после того, как она с детьми были уже далеко, то есть ее решение уже не подлежало обсуждению. Это показалось ему очень странным, совершенно нетипичным для Лиз – пока он не дочитал до того места в записке, где она предлагала ему «приехать, если он сможет вырваться». И вот тут он понял, что это – тест, тайный умысел, и все встало на свои места. Его поставили перед выбором: семья или работа.

Лиз знала, что когда он вцеплялся зубами в какое-нибудь дело вроде нынешнего пожара, не могло быть и речи, чтобы бросить его. Такие дела появлялись у него примерно раз в два года, но она ненавидела их лютой ненавистью, ненавидела сильнее, чем когда ему приходилось расследовать одновременно шесть случаев нанесения побоев в семье и он отсутствовал по пятнадцать часов в сутки. Она словно ревновала его к этим крупным делам, как будто они обкрадывали ее, отнимали что-то глубоко личное, когда он с головой уходил в их расследование.

Ему стало по-настоящему больно оттого, что он должен был провалить тест. Он никак не мог вырваться на выходные в летний домик. Воскресный вечер дома обещал превратиться в сущий кошмар. Лиз будет в бешенстве, но с приклеенной улыбкой на лице. Он будет терзаться чувством вины, но в то же время стараться вести себя, как обычно. Он не мог ждать.

Впрочем, у этой истории имелись и свои плюсы. Дом оставался в полном его распоряжении. Это случалось не так часто, но когда случалось, он чувствовал себя так, словно ему сделали величайший подарок. В голову Болдта закралась мыслишка, что, быть может, Лиз совершила акт самопожертвования, когда уехала в летний домик, потому что прекрасно знала, как он ценил тишину во время особенно трудного расследования. От этой мысли ему стало еще хуже, потому что самые первые его догадки были сплошь негативными. Он снова перечитал ее записку, надеясь найти в ней недостающую ясность, но все было бесполезно. Брак означал массу различных вещей; но легкость сосуществования не относилась к их числу.

Болдт выключил свет на крыльце и поставил музыкальный альбом Оскара Петерсона. Он присел за пианино и заиграл впервые за несколько месяцев, думая о том, почему прежде всего приходится жертвовать тем, что доставляет удовольствие. Он небрежно сыграл вступление, отрегулировал тонарм и сделал вторую попытку.

Прослушав Оскара минут двадцать, он принялся внимательно перечитывать свои записи и заметки, сделанные во время расследования.

У Болдта был хороший слух. Мимо его подъездной дорожки промчался автомобиль, замедлил ход и остановился. Он подошел к занавеске и осторожно выглянул наружу: красный спортивный автомобиль Дафны. Она вылезла из машины, держа в руках портфель, что было дурным знаком.

Он заметался по комнате, судорожно наводя порядок. Мгновение спустя Болдт услышал ее шаги на заднем крыльце и открыл перед ней дверь.

– Ты не отвечаешь на телефонные звонки?

– Лиз отключила сигнал – Сара спит очень чутко. Извини.

– А твой пейджер? Мобильный телефон?

– В спальне, вместе с пистолетом. У меня вообще-то громко играет музыка, – извинился он. – Но я не нарочно. Проходи.

– Лиз? – Дафна в нерешительности переминалась на крыльце.

– Повезла детей в летний домик. Все в порядке. – Он жестом пригласил ее войти внутрь.

– Совсем не все в порядке, – поправила она его, входя в комнату и сразу приступая к делу. – Сегодняшняя пресс-конференция оказалась настоящей катастрофой. Шосвиц слишком много болтает! И потом еще вот это. – Она полезла в свой портфель и протянула ему фотокопию. – Оригинал находится в лаборатории, – сообщила она ему.

Через несколько минут Дафна сидела напротив него за кухонным столом, потягивая из бокала красное вино. Болдт предпочел сок. Он молча перечитал записку еще раз, прежде чем заговорить.

– «Внезапная вспышка понимания, искра, которая проникает в душу». – Прошло несколько минут. – Прислано Гарману?

Она мрачно кивнула.

– Это Платон. Наш мальчуган – изрядный грамотей.

– Ты сейчас едешь домой? – поинтересовался он, на секунду прогнав мысль об этом и раздумывая о последствиях записки. – Поздновато для тебя.

– Гарман принес ее, не вскрывая, – сообщила она. – Он догадался, что́ это. По его словам, он хотел сохранить ее в качестве улики. – Она позволила ему переварить эти сведения, прежде чем добавила: – И я вызвалась доставить ее тебе.

– Да, спасибо, – пробормотал Болдт. Затем сказал: – Знаешь, я начинаю ненавидеть это дело. По-настоящему ненавидеть.

– Да.

В ее глазах он увидел глубоко затаенную симпатию. Оба прекрасно понимали, что́ это значит, но у Болдта не было ни малейшего желания произнести это вслух, словно тогда оно получит больший вес. Перед его мысленным взором опять предстала Дороти Энрайт – занимающаяся своими делами в собственном доме и не подозревающая о том, что перед ней вот-вот распахнутся ворота ада. От всего ее тела они сумели найти одну-единственную кость. Это казалось почти невероятным.

– Почему? – спросил Болдт у Дафны, по-прежнему не упоминая о том, что означала эта записка – еще один пожар, еще одна жертва.

– Пожар или записка? – переспросила она.

– Есть разница?

– Держу пари, что есть. – Она отпила маленький глоток вина, хотя ей, похоже, не понравился его вкус. Внезапно она перестала выглядеть красивой, в ней чувствовались усталость и то неослабевающее напряжение, которое испытывал и сам Болдт. Расследование преступления, связанного с насилием над личностью – одно дело; предупреждение такого преступления – совсем другое. С появлением второй записки их обязанностью становилось предотвращение новой смерти. Это была непомерно тяжкая ноша, но неизбежная. Они уже оказывались в таком положении раньше, оказывались оба, но и об этом они не говорили, потому что тогда одни жизни были потеряны, другие изменились навсегда, и не в последнюю очередь – их собственные.

Она продолжала:

– Первую записку, как мы с тобой уже обсуждали, можно было считать чем угодно: и криком о помощи, и случайным совпадением. Вторая записка изменила все. Помни, – предостерегла она, – это всего лишь мое мнение, моя догадка.

– Я согласен с тобой.

– Эти цитаты – предупреждение, Лу. – Болдт ощутил, как по спине у него пробежал холодок. – Забудь о крике о помощи. Он собирается нанести удар второй раз. Отправив свои записки по почте, он датировал оба стихотворения, не забывай об этом. Если я права, это означает, что пожар состоится сегодня – днем или вечером. То есть сразу и быстро. Он не дает Гарману времени выяснить, где и когда это произойдет. Он предупреждает, он наносит удар – следовательно, к тому времени, когда письмо попадет к адресату, он уже выбрал жертву, может быть, даже подготовил дом к пожару.

– Господи Иисусе! – Болдт шумно выдохнул. – Имея всего только одну жертву, мы вряд ли можем говорить о том, что называется «почерком».

– Это заранее обдуманное действие, и он наслаждается им. Но намеченная жертва не обязательно кто-то из местных жителей, учти это, – предупредила она. – Может быть, это даже не обязательно человек. Возможно, он охотится за работой определенного архитектора, за каким-нибудь сооружением, которое он пытается «убить». Более вероятно, что он охотится за Гарманом. Давление, которое ты ощущаешь – я ощущаю, если на то пошло, – может быть предназначено исключительно Гарману. Он – пожарный инспектор, Лу. Его показания приводят поджигателей в тюрьму. Месть – достаточно серьезный мотив.

– Фидлер проверяет Гармана.

– Ну, это поможет, – ответила она, хорошо зная репутацию Фидлера.

– Над техническими вопросами работает Баган, я говорю о химической стороне поджога. – Он почувствовал, как она напряглась. – В чем дело?

– В пожарниках, – отозвалась она. – В Фидлере, Багане, Гармане – во всех. Полицейские всегда рискуют стать плохими парнями – мы с тобой уже говорили об этом, – и слишком многие из них занимаются этим делом, потому что оно дает им ощущение власти. К присутствующим это не относится, естественно. Пожарники не лучше. От тушения пожара до поджога всего один шаг. Собственно говоря, мы с тобой знаем, что пожарники постоянно поджигают старые здания, тренируя так свое новое пополнение. Им нравится «пускать красного петуха» в дома. – Она обратила внимание на скептическое выражение его лица. – Естественно, я обобщаю, но мне кажется, что эту точку зрения не станут оспаривать даже сами пожарники. Я хочу сказать, что если мы ищем поджигателя, возможно, нам не придется искать слишком долго.

Болдт с любопытством спросил ее:

– Кто лучше пожарного инспектора подходит на роль поджигателя дома, который потом сам себе посылает письма? Ты это имеешь в виду?

– Любой из них годится на эту роль, Лу. У них у всех есть один недостаток. Сколько уже тянется этот пожарный сезон? Какое давление на пожарный департамент оказывает финансовая служба, требуя, чтобы он начал сокращать расходы? А на такие вещи приходится отвечать. Кто станет первой жертвой, когда начнется сокращение? Этот человек вполне может быть нашим поджигателем.

– Ранее осужденные и нынешние пожарники. Впечатляющий получится список. Кто-нибудь еще? – Болдт ощутил, как в нем нарастает напряжение, второе письмо представлялось ему подожженным бикфордовым шнуром. – Как насчет жертв? Как мы можем остановить вторую смерть?

– Как мы останавливаем потенциальные пожары? – спросила она, уходя от прямого ответа. Один пожар, как им всем было хорошо известно, порождал другой; однако никто не рисковал заговаривать об этом вслух. – Как мы можем просить прессу не писать об этом, пока не остановим предполагаемого поджигателя? – задала она риторический вопрос. – Это невозможно, Лу. Остается надеяться, что мы ошибаемся. Может быть, второго поджога не будет. Может быть, первая записка не имела отношения к Энрайт. Кто знает? А если второй пожар все-таки будет, если у нас появится вторая жертва и нас не погребет эта ноша, то мы не позволим городу – или начальству, если на то пошло, – вести расследование. Это – твое дело, Лу. И все должны быть благодарны тебе за это.

Болтовня для поднятия духа и комплименты – они часто пользовались этим. Кажется, Дафна чувствовала, когда он наиболее в них нуждался. Так и началась их дружба. То, что через шесть лет она вылилась в ночь безудержного секса, никого, кроме них, не касалось. У него уже готово было сорваться с языка саркастическое замечание, но он удержался – она желала ему только добра, в конце концов. Но Болдта беспокоил сам факт, что она намеревалась поддержать его. Это означало, что Дафна, так же как и он, смертельно боялась второго пожара и второй жертвы.

Жалким голосом, который подтвердил его подозрения, она добавила:

– Никому не нужна новая жертва. Я вовсе не предполагаю этого.

Как-то Болдту пришлось иметь дело с начальником Дафны, судебно-медицинским психиатром с Востока, которого они привлекли для составления предполагаемого портрета поджигателя. И тот сказал Болдту:

– Чем больше они убивают, тем больше мы учимся и тем выше шансы, что мы поймаем их. – Это был один из тех неприглядных кусочков правды, с которыми Болдт не желал иметь ничего общего, тем не менее, эта мысль никуда не делась, она застряла где-то на задворках его сознания. Психиатр был человеком со странностями, но он всего лишь хотел сказать одно: следователь не может позволить, чтобы возрастающее число жертв погубило расследование из-за его чувства вины, он обязан собраться с силами и добыть как можно больше дополнительных улик. Он должен выдержать.

– Мы можем предупредить пожарный департамент, – предложил Болдт, пытаясь придумать, чем бы еще заняться, чтобы не сидеть и не ждать, пока появится второе тело. – Можно связаться с пожарными инспекторами и начальниками пожарных команд – спецподразделением по борьбе с поджогами – и попросить их обратиться к своим информаторам, чтобы те дали хоть какие-то сведения. Этот парень ведь живет и работает не в вакууме.

– У нас есть несколько звонков от экстрасенсов, они хотят продать нам информацию. Я еще никогда не обращалась к ним, но можно попробовать, – сообщила Дафна.

Болдт поморщился. В его расследованиях экстрасенсам не было места.

– Это не для меня, – напомнил он ей.

– Я бы хотела поработать с ними. По крайней мере, может появиться что-нибудь новое.

– Это твоя область, не моя.

– Не зли меня, – оборвала она его. – Возможно, у них найдется что-нибудь стоящее. Мы получаем информацию даже от наркоманов, Лу. Не хочешь ли ты сказать мне, что экстрасенс менее надежен, чем наркоман?

– Забирай экстрасенсов себе, – язвительно заметил он, – а мне оставь наркоманов.

Она вспыхнула, задышала тяжело. Дафна редко выходила из себя. Некоторое время они сидели молча. Она сосредоточила все свое внимание на бокале с вином, проводя пальцами вверх и вниз по длинной ножке. Потом переменила тему, спросив:

– Слышал, что передавали в новостях? Шосвиц угрожает поджигателю.

– Слышал. Они крутили интервью по каналу полицейских новостей. – Лейтенант Шосвиц жутко обращался с прессой, но остановить его было невозможно.

– Шосвиц бросил ему наживку, Лу: «сумасшедший… чокнутый». Он даже упомянул твое имя.

– Ведущих дело детективов часто называют, – напомнил он ей, ничуть не встревожившись.

– В незаконченном деле? Это неправильно. Лучше бы он этого не делал.

– Лейтенант танцует под свои собственные барабаны.

Запищал пейджер Болдта. Они с Дафной обменялись взглядами. В ее глазах притаился страх. Оба знали, что это пожар, еще до того, как Болдту позвонили по телефону.

Глава десятая

Брюнетка с тонкой талией и в обтягивающей юбке сидела в кухне, отряхиваясь от крошек попкорна, и Бен понял, что ей придется пройти через гостиную, чтобы присоединиться к Джеку, который уже ждал ее в спальне. Она была новенькой, ее каштановые волосы были стянуты на затылке резинкой. На ней было немного макияжа, меньше, чем на лицах других, и она была худее большинства девиц, которых Джек приводил с собой. Бену она понравилась. Девушка даже взяла для него напрокат видеокассету. Фильм был, на его вкус, чрезмерно слащавым, но Бен наслаждался тем, что можно было назвать спокойным семейным вечером. Обычно единственной нормальной вещью в его жизни была школа и – после школы – Эмили.

Он раздумывал над тем, как получше приветствовать ее, и решил продемонстрировать ей свой коронный номер – позу покойника. Он не показывал его всем подряд.

Бен устроился в любимом кресле своего «отца» – в том, у которого откидывалась спинка, и тогда колени задирались вверх, – и свесил голову через подлокотник, так что кровь прилила к лицу. Затем он вытащил свой стеклянный глаз, бережно сжал его в руке и открыл глаза, придав лицу выражение мертвеца, глядящего на книжную полку на противоположной стороне комнаты.

Минутой позже он услышал, как девушка закрыла кран, и, когда раздался звук ее приближающихся шагов, Бен бессильно раскинул руки, затаив дыхание, чтобы не вздымалась грудь.

Она заорала так громко, что сосед вызвал полицию, и, что совсем плохо, намочила штанишки, отчего спереди на джинсах у нее появилось большое темное пятно. Джек добрался до пасынка раньше, чем тот успел успокоить девушку. Бен сразу же услышал этот безошибочный звук ремня, вынимаемого из петелек джинсов, и почувствовал, что его мир опрокидывается. Тут ремень начал входить в соприкосновение с его задницей, и он решил, что его, наверное, стошнит. Девушка – Бен никак не мог вспомнить ее имя – начала кричать еще громче, требуя, чтобы Джек остановился, но ремень превратился в хлыст, и, когда девушка выбежала из дома, отчим повернул пояс обратной стороной, чтобы пустить в дело и пряжку. Примерно посредине этого бесконечного кошмара Бена вырвало на модное кресло, отчего ремень стал опускаться чаще.

Удовлетворенный, Джек швырнул Бена на кресло, как мешок с картошкой, сунул его лицом в блевотину и приказал убрать за собой, сказав, что в противном случае ему «будет хуже». Бен едва сдерживал слезы, но не издал ни звука – это входило в правила.

Может быть, полицейские спасли ему жизнь – так он подумал позже – потому что раздался стук в дверь, за которым последовали громкие, уверенные голоса людей, назвавших себя, и Джек отправил Бена наверх, чтобы его не увидели. Он схватил Бена за волосы, причем его раскрасневшееся, потное лицо оказалось почти вплотную с залитым слезами лицом мальчика, и он хрипло прошипел:

– Вон отсюда. И ни звука!

Бен едва мог пошевелиться, у него страшно болел зад, тем не менее он одним духом взлетел по лестнице. Он слышал, как один из полицейских говорил что-то о жалобе соседа и захотел осмотреть помещение.

– Мы должны проверить, все ли здесь в порядке, – заявил он.

Бену его положение было ясно, как дважды два. Первое – он не мог позволить полицейским обнаружить себя в таком состоянии, так как Джек попал бы в большую неприятность, что означало лишь новые избиения. Второе – этот малый наверняка убьет его, как только копы уйдут.

Он отворил окно и двинулся знакомым маршрутом, по крыше – тихонько! – к дереву возле кухни, а дальше вниз по веткам. Его попа по-прежнему болела так, что кружилась голова, и его подташнивало. Глубоко вдохнув прохладный ночной воздух, Бен почувствовал себя свободным – самое изумительное и самое приятное чувство, какое только можно испытывать.

Направляясь к Эмили, Бен, медленно ковыляя вперед, все-таки держался подальше от бульвара Мартина Лютера Кинга. Он не считал Сиэтл опасным местом и не боялся темноты, но временная недееспособность после избиения плюс всего один зрячий глаз породили в нем острое чувство незащищенности и беспокойства.

В воздухе ощущались слабый запах моря и вонь отработанных газов. Небо в нижней части города ярко светилось. Постоянный гул двигателей и визг резиновых покрышек сливались в нестройный шум, напоминавший хор насекомых летом. Проревела сирена парома. Город. Сиэтл, который он узнал бы даже с завязанными глазами.

Дом Эмили был погружен в темноту, неоновая надпись в окне выключена, и ему страшно не хотелось вытаскивать Эмили из постели, страшно не хотелось признаваться в том, что его сосуществование с Джеком изжило себя, что предъявлять улики против этого малого надо было давным-давно. И что это время сейчас пришло. Он страшился не боли или упреков, а одиночества. Не уединения, а именно одиночества. Ему стало жаль самого себя. Как-то Эмили сказала ему, что некоторое время о нем будет заботиться государство, и это здорово напугало Бена. Она также сказала, что избавит его от заботы государства, будет ухаживать за ним сама, беречь и любить его, и, хотя он доверял ей, все равно скептически относился ко всему процессу. К системе. Он боялся быть брошенным. Ведь его мать ушла, не сказав ни слова. Однако чувство справедливости, которое иногда поселялось в душе Бена, подсказало ему: мать никогда не бросила бы его одного.

Он вскарабкался на кедр, поднялся выше развилки, на которой обычно сидел, вверх, до самой платформы – шести досок, приколоченных между двумя старыми сучьями, каждый из которых способен был выдержать вес автомобиля. На дереве рядом с его домом у Бена был более совершенный форт, но эта платформа у Эмили была безопасным убежищем. Он улегся на платформу, остро ощущая свои раны, свернулся клубочком, убаюкивая себя, и быстро уснул. Его душа и тело нуждались в отдыхе и восстановлении сил. В бегстве. Его сон обернулся кошмаром: от собственного существования ему бежать было некуда.

Глава одиннадцатая

Стоя позади бесконечной череды пожарных машин и машин «скорой помощи», вспыхивающих сигнальными огнями, Болдт и пожарный инспектор Нейл Баган ожидали, пока пожарище остынет настолько, что к нему можно будет подойти. Болдт одолжил у кого-то шлем и спецкостюм. На нем были его собственные водонепроницаемые туристические башмаки.

Они ждали уже четыре часа, когда наконец пожарный инспектор департамента вошел на пепелище, бывшее некогда домом номер 876 по 57-й Северной улице. Его сопровождал Стивен Гарман, который прибыл со второй из четырех пожарных машин.

Земля под башмаками Болдта была пропитана влагой. Воздух пах кислой горечью, этакой смесью тлеющих мокрых материалов с привкусом каменного угля. Нейл Баган провел Болдта сквозь зияющую дыру в стене здания, сказав при этом:

– Внимательно глядите себе под ноги. Я буду смотреть вверх. Если я скажу вам наклониться, отступить или прыгнуть в сторону, не раздумывайте, просто сразу делайте то, что вам говорят. Вот почему вы будете смотреть под ноги – чтобы знать, куда двигаться.

И Баган, и Болдт держали в руках мощные фонари, освещая обломки. Болдт удивился тому, какими бесформенными они выглядели, и сказал об этом вслух:

– Да тут и смотреть-то не на что, – заметил он, указывая на подвал, где уже трудились два пожарных инспектора.

– Здесь все перевернули вверх дном, – объяснил Баган, и в голосе его прозвучало разочарование. – Пожарники буквально разнесли дом по кирпичику, чтобы удостовериться, что огонь действительно погашен. Это нормально, так принято, но мы обычно просим ребят не слишком усердствовать в подозрительных случаях, потому что это затрудняет расследование. Дело в том, что пока огонь силен, он забирается во все потайные уголки. Чтобы обезопасить себя и погасить его, нужно тщательно осмотреть все кругом; это всего лишь вопрос времени. Мы – инспектора – предпочли бы, чтобы такой осмотр проводили позже. Дайте нам пройти на место, пока там еще горячо, но все уже под контролем. Чтобы не упустить свой шанс, следователи должны осмотреть все еще до того, как там начнутся перестановки и разбор хлама. К тому времени, когда пожарный инспектор закончит свою работу, следователи обычно зачищают все до последнего уголка погреба. И, как правило, всегда находят чем поживиться, клянусь Господом.

Здание представляло собой дикую мешанину обгоревшего и еще тлеющего дерева, искореженных алюминиевых оконных рам, перевернутой мебели, промокших ковров и битого стекла. Баган и Болдт осторожно пробирались среди обломков. Больше половины дома просто не существовало, над их головами зияла огромная дыра, а в фундаменте и в подвале рылись Гарман и второй пожарный инспектор. Огонь здесь вздымался в небеса свечой, уничтожив при этом целые куски стен вплоть до задней части дома. Баган пробормотал:

– Никогда не видел ничего подобного. – Потом поправился: – Если не считать дома Энрайт.

– Хуже, чем в большинстве случаев? – Болдт попытался внести ясность.

– Намного. Даже больше, чем намного.

– Что именно я должен искать? – спросил Болдт.

– Большая часть сейчас уже внизу, – ответил Баган. – Большая часть остатков попадает в погреб, – пояснил он. – Все сваливается туда, как в корзину: дерево, стекло, плитка, электропроводка, изоляция. – Он посветил фонарем в дыру. Гарман поднял голову, взглянул на них и вернулся к своей работе. – Видите, чего не хватает? – спросил Баган у Болдта. – Раковин. Унитазов. То же самое, что и в доме Энрайт. А я скажу вам, где они: они вон там, внизу, расплавились подчистую, следовательно, мы имеем дело с температурой свыше двух или даже трех тысяч градусов по Фаренгейту, что само по себе возводит этого малыша в отдельный класс. Прибавьте еще тот факт, что соседние здания не загорелись, потому что дом сгорел дьявольски быстро, – и вы получите сбитого с толку пожарного инспектора.

– Получается, все улики там, внизу? – поинтересовался Болдт.

– Да и там их осталось немного. Почти все здесь, в центре, просто испарилось. – Баган повторил, желая подчеркнуть значение своих слов: – Испарилось.

Над головой появился новый вертолет, устремив слепящий столб света в пепелище. Лицо у Багана было перепачкано сажей, глаза покраснели. Внезапно в воздухе появился новый, но странно знакомый запах, и Болдт нервно огляделся по сторонам.

– В чем дело? – спросил Баган, уловив волнение Болдта.

– Здесь тело, – мрачно ответил Болдт.

До них доносился шум уличного движения, треск приемопередатчиков, да время от времени окрестности оглашались ревом вертолета над головой. Где-то вдалеке слышался сердитый собачий лай.

Баган провел рукавом по лицу, стирая пот и пачкая его еще больше.

– Вы уверены в этом?

– Уверен, – ответил Болдт. Его охватила паника. Соседи, которых успели опросить к этому моменту, не могли с уверенностью сказать, что к началу пожара в доме кто-то был. – Может, это животное. Может, это не человек. – Хотя он подозревал, что это именно человек. Запах волнами наплывал снизу. Неужели только копам из отдела по расследованию убийств знаком этот запах? У него не было никакого желания оказаться рядом, когда обнаружится поджаренное тело. Однажды он видел такое на вскрытии. Одного раза было достаточно.

Он протянул руку и схватил Багана за плечо, сказав:

– Если вам все равно, то кто-то должен произвести поиск по периметру, прежде чем его затопчут окончательно. Обертки от жевательной резинки, леденцов, пробки от бутылок, зубочистки, клочья одежды…

– Согласен. – Баган показал вниз. – В любом случае главные события разворачиваются там. Очаг возгорания находился в самом центре сооружения. Пожарники не хотят, чтобы мы путались под ногами.

– Мы начнем каждый со своей стороны, а потом поменяемся местами. – Когда они вышли из здания и добрались до земли и грязи, Болдт почувствовал себя в своей стихии. – Все глаза на землю, – проинструктировал он напарника. – И широко раскрыты.

Уяснив, что нужно Болдту, Баган заметил:

– Все, что находилось в такой близости от сооружения, сгорело в огне. Так что здесь мы не найдем никаких оберток от жевательной резинки. В толк не возьму, зачем нам шататься по пепелищу, ожидая, пока пожарный инспектор пошевелит своей задницей.

Болдт поморщился и глянул вниз, в черную дыру, где Гарман и второй инспектор исследовали мусор. Он подумал, что все здесь слишком сильно перегорело, чтобы найти тело, а без тела не будет и дела об убийстве. Никакого расследования. Его отделу еще предстояло заниматься поножовщиной на Пилл-хилл, а также утоплением поблизости от Шилсхоула. Его нос учуял то, чего не видели глаза. Может быть, тело, запах которого он почувствовал, так и не будет найдено.

Трава вокруг фундамента дома почернела от жара, а земля под ней набухла от воды из пожарных шлангов. Болдт искал пробки от бутылок, сигаретные окурки – все, что могло навести их на подозреваемого. Двигаясь вокруг бетонного фундамента сожженного дома, он пытался восстановить картину преступления. Ходили мистические истории о полицейских, которые якобы «видели» преступление – то есть могли мысленно видеть убийство. Болдт таким даром не обладал. Но при случае он мог восстановить методологию преступления по обнаруженным фактам. В редких случаях его воображение подчиняло его себе и ошеломляло, заставляя выступать в роли зрителя разыгрываемого преступления. И сегодня вечером, в самом начале октября, произошел как раз такой случай.

Он поднял голову, и внезапно перед ним встал несгоревший дом – дом, которого он никогда не видел. Он был крыт коричневой кровельной дранкой, и белая краска вокруг окон уже облупилась. Это было незатейливое двухэтажное сооружение. Дымовой трубы не было, и над крышей торчала только старая телевизионная антенна, погнувшаяся и проржавевшая, давно уступившая свое место кабельной системе. Он увидел лестницу, прислоненную к стене дома, и спину мужчины, карабкающегося по этой лестнице.

Позади него рявкнула сирена, и Болдт потерял свое видение. Он огляделся вокруг, осознавая окружающее, подобно только что проснувшемуся человеку. Этими галлюцинациями он никогда не делился ни с кем, даже с Лиз. Отчасти его нежелание объяснялось неловкостью и возможным непониманием, отчасти суеверием – он не хотел, чтобы что-то могло помешать его способности время от времени провидеть происходящее.

По прошлому опыту он знал, что ему нельзя сейчас трогаться с места. Из разговоров с Дафной он уяснил, что обычно причиной таких вот моментов яркого «воображения» служило какое-либо наблюдение, звук, запах; что подобные раздражители действовали на его подсознание. Он понял, что именно такой раздражитель находился совсем рядом с ним или сразу же позади. Сначала он прислушался к носящимся в воздухе звукам. Потом обратил внимание на окружающие его запахи гари. И все это время внимательно обшаривал глазами местность.

Ответ лежал у его ног, и это был не запах и не звук. Двойной отпечаток в грязи. Два прямоугольных следа на черной траве. Рядом с правым отпечатком в траве виднелись какие-то голубые блестки. Он нагнулся и принялся изучать это место, но с разочарованием понял, что перед ним всего лишь следы от лестницы. Пожарники, подумал он. Ножки лестницы примерно на пару дюймов ушли в грязь и дерн, оставив после себя четкие отпечатки в форме шеврона.

Болдт немедленно зарисовал свою находку и, подняв голову, увидел, что Баган стоит рядом.

– Нашли что-то? – спросил Баган.

Болдт показал:

– Насколько я понимаю, пожарники использовали лестницы, чтобы тушить пожар?

– Ни за что. Слишком жарко. Кроме того, – сказал он, указывая на участок перед отпечатками, – стены здесь уже не было, ее уничтожил огонь. Так что прислонять лестницу было не к чему.

И снова Болдт взглянул туда, где должна была находиться стена, и снова у него возникло видение человека, поднимающегося по лестнице. Он не поленился оградить это место полицейской лентой, прежде чем продолжить свои поиски вокруг фундамента. К тому времени, когда они закончили, его заинтересовали только следы лестницы.

Болдт позвонил в офис и попросил Берни Лофгрина, старшего техника службы идентификации, прислать кого-нибудь, чтобы снять гипсовые отпечатки и сфотографировать следы лестницы, а также взять образцы цветных блесток рядом. Внутри него нарастало возбуждение. Улики, найденные на месте преступления, любые улики, имеют решающее значение для раскрытия дела. На два пожара больше, чем нужно, подумал он. Больше их не будет, пообещал он себе.

И только когда поздно ночью Болдт переступил порог собственного дома, обнаружилась вторая улика с места преступления. Он провел на пожарище еще много времени, наблюдая за сбором улик, и, естественно, оказался рядом, когда в подвале, под перевернутой ванной, обнаружили обугленные останки тела. Выемка останков была проведена очень тщательно. Дикси лично прибыл на место, чтобы оказать помощь, и Болдт оценил эту услугу. Пол и возраст жертвы установить не удалось. Оставалось только ожидать вскрытия, которое должно было состояться на следующий день.

Но, лишь вернувшись домой, Болдт споткнулся – причем в буквальном смысле – об эту дополнительную улику, поскольку, стоило ему войти внутрь, как его башмаки прилипли к полу кухни. Они прилипли, и Болдт рухнул головой вперед, словно пьяница, всю ночь шлявшийся по барам.

Он стянул их с себя и уже почти дотронулся до плавящегося резинового каблука, но успел вовремя отдернуть руку. Того, что могло запросто расплавить толстую подошву типа «Вибрам», лучше было не касаться голыми руками. Болдт задумался над тем, случилось ли подобное с другими следователями. Или только он один оказался там в гражданской обуви?

Он позвонил Берни Лофгрину; разбудил его, описал подошвы своих башмаков, и ему было велено тщательно завернуть их в алюминиевую фольгу и принести утром в лабораторию.

– Что это значит, Берни? – спросил Болдт у своего друга, когда тот закончил инструктировать его.

– Сильная кислота, – ответил Лофгрин, и в голосе его прозвучала тревога. – Но я не могу представить себе, что она делала на пожаре.

Глава двенадцатая

Глаза Берни Лофгрина за стеклами толстенных очков размером с донышко бутылочки из-под «кока-колы» напоминали сваренные вкрутую яйца, разрезанные пополам. Над уровнем земли Лофгрин возвышался на пять футов пять дюймов. На нем были мешковатые брюки цвета хаки и застегнутая на все пуговицы рубашка типа «Оксфорд» без галстука. В любом городском департаменте звезд было мало, но Лофгрин стоял особняком, несмотря на свою миниатюрность. Лофгрин, старший техник отдела идентификации с двадцатилетним опытом работы, обладал нюхом на сбор и анализ улик. Новички, впервые наблюдавшие его на месте преступления, говорили, что у Берни Лофгрина есть шестое чувство. Но оно не имело ничего общего с паранормальными способностями; у него был всего лишь натренированный глаз. Лофгрин знал свое дело.

Он, Болдт и Дикси – все трое любили свою работу. Вероятно, думалось Болдту, именно это и делало их близкими друзьями и союзниками. Сначала их свел вместе общий интерес к джазу в стиле «бибоп», но именно преданность работе эту связь укрепила. Когда Лофгрин был убежден в своем мнении, Болдт принимал его на веру, каким бы искушающим ни казалось обратное.

В департаменте было всего несколько человек, способных в субботу утром пересечь весь город, чтобы, сидя за кухонным столом, говорить на узкопрофессиональные темы. Одним из таких людей был Берни Лофгрин. Болдт приготовил ему кофейник, поставил диск Скотта Гамильтона и разрезал мускусную дыню. Он вычистил сердцевину с семечками, нарезал дыню ломтями и подал на тарелке. Лофгрин сразу же принялся за угощение. Он заговорил с набитым ртом:

– Я пришел, чтобы забрать твои туфли.

– Ты что, не спал всю ночь? – поинтересовался Болдт.

– Я пришел в пять часов и работал над этим делом, включая твои отпечатки, но вовсе не потому, что люблю тебя. Твой чрезмерно исполнительный капитан напряг меня. Ходят дерьмовые слухи, что появилась вторая жертва. Пресса говорит о серийном поджигателе. Эту же версию поддерживают и прочие грамотеи. – Он скривился. Лофгрина, гражданского служащего полицейского управления Сиэтла, постоянно раздражало вмешательство политиков. Он спросил: – Ты знаешь, сколько лестниц продается каждый год в городе и в его окрестностях?

– Не имею понятия, – ответил Болдт, думая при этом: «Слишком много».

– Я тоже. – Маленький человечек рассмеялся, как обычно при этом зажмурившись и тряся головой, словно собираясь чихнуть. В мире существовал только один Берни Лофгрин.

Болдт впился зубами в мякоть дыни и стал ждать, когда тот перейдет к делу. Лофгрин обычно не спешил с этим.

– Ты не обратил на это внимания, да и я бы тоже, но ширина между насадками на стойках лестницы имеет большое значение. И у нас имеются хорошие отливки таких насадок, что можно сравнить с отличными отпечатками пальцев, так что нам есть с чего начать. Выдвижные лестницы-стремянки, из тех, что можно купить со скидкой в магазинах-складах скобяных товаров и на оптовых базах, имеют разную ширину. Одни производители используют двадцать четыре дюйма, другие – двадцать пять или двадцать пять с половиной, в зависимости от предела прочности на разрыв материалов, из которых она сделана, – обычно это алюминий или его сплавы. Согласно требованиям Бюро стандартизации и безопасности, все выдвижные лестницы-стремянки должны быть снабжены небольшими насадками, или пятками, чтобы их было легче устанавливать и не дать ножкам разъезжаться. У каждой компании-производителя свои насадки, которые немного отличаются одна от другой, подобно рисунку шин у разных марок. Мы имеем лестницу компании «Вернер», что очень важно, поскольку это не такие лестницы, которыми пользуются раз в году или держат дома на всякий случай. «Вернер» изготовляет деревянные, алюминиевые лестницы и лестницы из стекловолокна. Так вот, те отпечатки, которые ты нашел, принадлежат как раз лестнице из стекловолокна, которые считаются профессиональными: их используют электрики, маляры и тому подобные рабочие.

– Пожарники? – спросил Болдт.

– Не лестницы из стекловолокна, нет. Оно легко воспламеняется. В пожаротушении применяются алюминиевые лестницы, а сталь и ее сплавы – для лестниц-штурмовок.

– И у нас уже есть определенная модель? – поинтересовался Болдт. Он достаточно хорошо знал Берни, чтобы полагать, что тот пришел с наполовину заряженным ружьем; его приятель просто наслаждался, выкладывая Болдту хорошие новости.

– Это двацатичетырехфутовая выдвижная лестница из стекловолокна производства компании «Вернер», – с гордостью сказал Лофгрин. – Изготовлена в период с июля 1993 по август 1994 года. Продана, вероятно, в 1995 году. Они сменили форму пятки и ее материал в сентябре 1994 года.

– Мы имеем представление о том, сколько двадцатичетырехфутовых лестниц этого производства было продано в районе?

– Цифру будет нетрудно установить, – ответил Лофгрин. – Это – твоя работа. – Он добавил: – Немного. Это – последний их образец, и в 1994–1995 годах у них был всего один оптовик в западном Вашингтоне.

– Отличная работа, Берни, – отметил Болдт.

Вперив взгляд своих слегка навыкате глаз в сержанта и запихнув в рот ломоть дыни, Лофгрин сказал:

– Как, неужели ты полагаешь, что это все, что у меня есть? – Напустив на себя выражение оскорбленного достоинства, он скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. – Эх ты, маловер.

Он передал Болдту черно-белый полароидный снимок отпечатков лестницы, сделанный на месте пожара.

– Отпечатки – это сама по себе наука, – объяснил он, подчеркивая свою значимость, что обычно проделывал при каждом удобном случае, – и точной ее не назовешь, к великому моему сожалению. Но при этом мы можем высказать некоторые вполне оправданные допущения, учитывая степень сжатия почвы и содержание в ней влаги. Для того, чтобы получились отпечатки определенной глубины, требуется совершенно конкретный вес.

– Ты хочешь сказать, что можешь угадать вес человека, который стоял на этой лестнице?

– Предположить, – поправил его Лофгрин. – Ты угадываешь, я предполагаю. Пойми меня правильно, Лу. Мы измеряем, мы тестируем, мы имитируем, мы анализируем, мы изучаем. Понял? Как, по-твоему, за что мне платят?

Болдт прикусил язык.

– Степень сжатия почвы воссоздать и измерить очень трудно, а у меня было всего несколько часов, не забывай. Но дай мне пару дней, и я назову тебе минимальный и максимальный вес твоего любителя лазить по лестницам, а потом мы сможем прикинуть и его рост. Что касается волокон ткани – а это именно волокна – прибавь мне еще несколько дней.

– Ты не мог бы письменно изложить информацию о лестнице «Вернера»? – попросил Болдт. – Я хочу поручить это Ламойе.

Лофгрин передал Болдту написанную от руки записку с изложением деталей.

– Считай, это уже сделано, – сказал он. – И не звони мне, я сам позвоню.

В груди у Болдта образовался тугой комок, пока он переваривал полученные сведения, чисто физическая реакция. Он вытащил свои башмаки, уже упакованные в алюминиевую фольгу.

Лофгрин взял последнюю дольку дыни, встал и ушел.

– Спасибо за кофе, – бросил он.

Болдт проследил взглядом, как тот вышел в двери, прошел по подъездной дорожке, все еще жуя дыню. Рассмотрение дела в суде настолько зависело от физических улик, что Берни Лофгрин, вероятно, был самым влиятельным человеком в полиции. Штатский человек с гражданской позицией и хорошим пониманием джазовой музыки.

Болдт держал записку в руках: наконец-то у него есть первые прямые улики.

Глава тринадцатая

Бен проснулся в своем убежище на кедре у дома Эмили от звука автомобиля, въехавшего на ее подъездную дорожку. Полностью придя в себя, он понял, как ему повезло, что он не свалился с платформы, поскольку лежал уже на самом краю, лицом вниз, и одна рука свесилась с платформы. Сев, он поморщился от боли и сразу же вспомнил о порке, о которой так благополучно забыл во сне. Бен задумался над тем, не пришло ли ему время дать Эмили показания против своего приемного отца, на чем она так настаивала, не пришло ли время сделать хоть что-нибудь, но содрогнулся при мысли о том, что с ним будет, если Джек узнает об этом.

Он услышал, как под ним открылась дверца, и, взглянув вниз, увидел не легковой автомобиль, а синий грузовичок с белым автоприцепом, и сердце его сбилось с ритма, когда коротко подстриженный мужчина вылез из грузовичка и направился ко входной двери дома Эмили. Бен вспомнил мужчину со сросшимися пальцами. Она сказала, что его зовут Ник, и назвала его преступником; ее наблюдательность позволила узнать о нем несколько подробностей.

Световой люк автоприцепа был открыт.

Бен пододвинулся к стволу дерева и спустился на нижнюю ветку, говоря себе, что он просто слезает с дерева, но уже чувствуя, как любопытство захватывает его целиком. Две стороны его мыслительного процесса пришли в столкновение, как если бы его вдруг одновременно потянули за расставленные в стороны руки, грозя вывихнуть суставы. Ему не хотелось спускаться только для того, чтобы сидеть в ожидании на кухне, приникнув к смотровому отверстию; ему хотелось заглянуть внутрь автоприцепа.

По мере того как Бен спускался все ниже, его все сильнее охватывало возбуждение – его привлекал открытый световой люк внизу, поскольку, когда он на мгновение замер и заглянул через него внутрь фургона, то увидел черную стальную трубку, которая не могла быть не чем иным, кроме как дулом револьвера.

Решение было принято.

Бен легко скользил с ветки на ветку, словно обезьяна. На дереве, невзирая на высоту, он чувствовал себя совершенно свободно. Он доверял живым веткам и избегал сухих сучьев. Если он становился на ветку, то обязательно крепко держался за сук над головой, распределяя свой вес между ними как можно равномернее. Как раз сейчас он сделал очередной шаг, располагаясь над фургоном: руки над головой, ноги внизу, на ветке, вес распределен между ними. Чем дальше он двигался по ветке, тем сильнее она прогибалась под ним, словно приглашая его в фургон. Если бы он мог покатить по ветке мячик, тот бы упал на крышу фургона. Он находился уже невероятно близко.

Бен полностью сосредоточился на своем положении, чувствуя, что поддержка, которую оказывали ему ветки над головой и под ногами, все уменьшается. Ему нужно было пройти еще три фута, чтобы добраться до края крыши автофургона – два или три шага, – и Бену показалось, будто он шагает по узкой качающейся доске, переброшенной через борт корабля. Ветка под ним резко прогнулась. Он поджал ноги и попытался перенести как можно большую часть своего веса на ветку над головой, но и она прогнулась. Бен глянул вниз, сообразив, что придется падать с высоты десяти или двенадцати футов, если ветки сломаются. Он не убьется, но смешного в этом будет мало. Он легко мог сломать себе что-нибудь. Хуже того, он мог привлечь к себе внимание, отчего у Эмили могли возникнуть неприятности.

Мальчик попробовал сделать следующий шаг, и обе ветки опасно и резко прогнулись, и он понял, что дальше идти не сможет. Единственная надежда добраться до крыши фургона – подтянуться на ветке над головой, одновременно оттолкнувшись от ветки под ногами, чтобы размах первой забросил его на крышу фургона. Бен снова взглянул на землю внизу – почему-то она вдруг показалась ему намного дальше. Он передвинул руки по ветке над головой, затаил дыхание и прыгнул.

Ощущение полета по воздуху, то, как его опускает согнутая ветка, сразу же напомнило Бену об эскалаторе. Он качнулся вперед, ветка наклонилась, и его теннисные туфли коснулись края крыши фургона. Мальчик прекрасно рассчитал время, отпустив ветку перед тем, как она прогнулась слишком сильно – в противном случае он вообще не попал бы на крышу фургона. Он бросился вперед и тихо приземлился на алюминиевую крышу на четвереньки, словно согнувшись в молитве. Над его головой с шумом, похожим на взлет стаи потревоженных птиц, распрямилась ветка.

Здоровый глаз Бена, который он инстинктивно зажмурил, загорелся огнем при виде открытого светового люка всего в нескольких футах от него. Распластавшись на крыше, которая прогибалась под ним, мальчик медленно пополз вперед, чтобы не вдавить ее внутрь. Он старался перенести весь свой вес на ребра машины, туда, где виднелись заклепки и где он мог чувствовать опору; крыша по обе стороны от них казалась ненадежной и слабой. Дюйм за дюймом он продвигался к открытому световому люку, словно щенок, вытягивающийся на коврике. Рама люка выглядела надежной, с тщательно заделанными швами; скорее всего, его добавили уже потом, он не был частью первоначальной конструкции. Бен просунул голову в отверстие и огляделся. Это действительно был револьвер, лежавший на обитой мягким войлоком скамейке. А рядом с ним, на раскрытом спальном мешке, стоял армейский рюкзак из толстой шерстяной ткани. На полу валялись несколько пустых жестянок из-под пива и раскрытый номер журнала «Плейбой». Бен оперся о люк, и тот выдержал. Затем он разглядел крючок и три небольших отверстия, с помощью которых световой люк устанавливался в различные положения либо закрывался полностью. Он потянул за крючок, тот подался, и люк распахнулся полностью.

Справа от себя Бен расслышал голоса.

– Вы уверены, что сегодня нет никаких проблем? – спросил глубокий голос. – Я пришел так неожиданно.

– Все в порядке, – ответила Эмили.

Сначала до Бена не дошло, что это значит. Но потом он представил себе происходящее: мужчина, которому принадлежал грузовичок и револьвер – Ник, – стоял у дверей. Он уходил.

Бен поднял голову. Мужчина находился у самой двери, закрывая ее. Через секунду-другую он повернется лицом к грузовику и увидит Бена, распростертого на крыше, с головой, наполовину просунутой в световой люк. И Бен будет пойман.

Он не мог дышать; сердце его сначала замерло в груди, а потом вдруг раздулось до таких размеров, что, казалось, вот-вот взорвется. Бен даже не успел подумать о том, какой у него есть выбор или как он будет оправдываться, если его обнаружат, реакция Бена была инстинктивной. Он просунул голову в люк, схватился за его край и скользнул внутрь, провалившись в фургон. Ноги Бена едва не коснулись складывающегося столика, он отпустил руки, упал на пол и закатился под самодельную скамейку, затаив дыхание. Кровь молотом стучала у него в ушах; он больше ничего не слышал. Его бешено бьющееся сердце издавало такой звук, словно кто-то чужой полоскал горло у него в груди. С другой стороны грузовичка с громким протестующим скрипом распахнулась водительская дверца. Между двумя отделениями, кабиной и фургоном, находилось раздвижное окно, – слава Богу, задернутое занавеской.

Слова мужчины эхом прозвучали у Бена в голове:

– Я вернусь. – Может, он просто забирал что-то из кабины, а может, просто решил перекурить. Или, как и у отчима Бена, под сиденьем у мужчины была припрятана бутылка или сигарета с травкой. Ничего удивительного – предсказания Эмили запросто могли заставить людей нервничать.

С ревом завелся двигатель грузовичка. Бен поднял глаза к световому люку. Он казался таким маленьким, таким далеким. Таким недосягаемым. Грузовичок загромыхал и подался назад.

Бен пополз на четвереньках к задней двери размером в половину человеческого роста. Он потянулся к ручке и повернул ее, выжидая момент, когда водитель остановит грузовичок, чтобы включить первую скорость. Тогда Бен воспользуется этим мгновением и выпрыгнет из фургона.

Он повернул рукоятку, и, к его радости, она подалась. Дверца была не заперта.

Грузовик замедлил ход, потом затормозил, послышался скрежет коробки передач. Бен навалился на дверь. Она внезапно остановилась, приоткрывшись всего лишь на дюйм – снаружи она оказалась заперта на висячий замок.

Грузовик с ревом покатил по дороге. Бен снова попробовал открыть дверь, но она не поддавалась. В приоткрытую щель было видно, как мелькали плиты тротуара.

Он попал в ловушку.

Глава четырнадцатая

Паника сковала каждую мышцу Бена. В первые несколько минут поездки он мог думать только о том, в какую неприятность вляпался. Он нарушил единственное требование Эмили – всего один раз – и теперь оказался запертым в задней части грузовика-пикапа, направляясь неизвестно куда с человеком, подозреваемым в совершении преступления. Постепенно страх перед грозившими неприятностями сменился осознанием того, в каком затруднительном положении он очутился, и Бен попытался сосредоточиться на том, чтобы придумать способ выбраться из фургона. И побыстрее. Грузовичок двигался быстро и больше не останавливался на светофорах. Очевидно, они выехали на шоссе, вероятнее всего, на шоссе 1–5, и двигались на север или на юг. К северу лежала Канада; к югу – Орегон и Калифорния. А что если грузовик вообще не остановится? А что если Ник вздумал посоветоваться с Эмили, потому что замыслил преступление? Страх разгорячил кровь мальчика, но по коже побежали мурашки.

Боковые окошки были крошечными, с запирающимися сетками от насекомых, через них он никак не мог бы выбраться. Бен не сводил глаз со светового люка – с небес, – своего единственного пути на свободу. Можно было попробовать встать на складывающийся столик, подпрыгнуть, ухватиться за край люка, подтянуться и выбраться наружу. Существовало одно «но»: во время его неуклюжего проникновения внутрь фургона световой люк захлопнулся. Взвесив оставшиеся возможности, Бен пришел к выводу, что бегство должно представлять собой многоступенчатый процесс: каким-то образом – каким, ему еще предстояло придумать, – открыть световой люк и удерживать его в таком положении; взобраться на стол и подпрыгнуть; подтянуться и вылезти наружу; подождать, пока грузовик замедлит ход; слезть или спрыгнуть с него. И все это надо сделать так, чтобы его не увидел или не услышал водитель. К глазам мальчика подступили слезы – задача представлялась почти невыполнимой. Он начал бояться за свою жизнь.

Револьвер в кобуре и армейский рюкзак продолжали смотреть на него, словно они были живыми и имели глаза. Он принялся ползать по грязному коврику в поисках швабры, метлы или какой-нибудь другой штуки, которая помогла бы ему открыть световой люк. Переезжая с одной полосы дороги на другую, грузовик швырнул его на живот, и ему снова пришлось вставать на четвереньки. Фургон был совсем маленьким, и вскоре Бен понял, что на виду не лежит ничего, что могло бы ему пригодиться, и Бен почему-то был уверен, что, стоит ему открыть крошечный шкаф или выдвинуть один из ящиков, как Ник непременно заметит его присутствие, убьет его и оставит на обочине, где обычно находят мертвые тела.

Он снова потерял равновесие и свалился на рюкзак, после чего не смог преодолеть искушение заглянуть в него. Одна сторона рюкзака была застегнута на молнию, которая шла от самой лямки. Он расстегнул ее, откинул в сторону боковину и сунул голову внутрь, надеясь найти там что-либо полезное для своего нынешнего положения. То, что он обнаружил, напугало его до смерти: большие прозрачные контейнеры, наполненные жидкостью молочного цвета. На ближайшем контейнере черным маркером была выведена химическая формула.

Бену не нужно было разбираться в химии, чтобы понять, что это такое. Наркотики! Как-то по телевизору он видел налет полиции на подпольную лабораторию. От одной мысли о том, что он оказался заперт в фургоне грузовика, за рулем которого сидел вооруженный торговец наркотиками, у мальчика закружилась голова и он едва не лишился чувств. В себя его привел резкий поворот грузовика, после чего скорость ощутимо замедлилась – вой двигателя стихал, становясь мягче. Бен поднял голову как раз вовремя, чтобы заметить в боковом окне зеленую вспышку дорожного знака:

«Воздушный терминал „Си-Тэк“. Только на выезд».

Он бросил взгляд на рюкзак. Итак, Ник собрался в путешествие. Через несколько минут он явится за своим рюкзаком! Бен как-то не подумал о том, что грузовик может остановиться и водитель полезет в фургон. В своем воображении он рисовал себя едущим куда-то без остановок. Внезапно он обнаружил, что они находились в нескольких минутах езды от аэропорта. Время истекало. Ему нужно было место, где он мог бы спрятаться.

Охваченный паникой, мальчик обвел фургон глазами, словно видел его в первый раз: крошечное замкнутое пространство, где единственным пригодным укрытием мог быть шкафчик для метелок и щеток, открывать который было слишком рискованно, учитывая небольшую щель между занавесками, отделяющими фургон от водителя. Именно из-за этой щелки Бен вынужден был все время пригибаться, не вставая с колен. Где же еще спрятаться?

Грузовик еще сильнее замедлил ход и на светофоре резко свернул направо. Это был въезд в аэропорт.

Несколько выдвижных ящиков были чересчур малы, чтобы рассматривать их в качестве возможного укрытия. Бен подумал было о том, чтобы вытащить наркотики, засунуть их в выдвижные ящики, а самому спрятаться в рюкзаке, но потом решил, что получится еще хуже, если Ник возьмет рюкзак с собой, что было вполне вероятно. Можно было спрятаться в спальном мешке, но и это выглядело слишком рискованным. И тут он увидел его.

Скамейка с подушками, на которых лежал револьвер, представляла собой большой деревянный ящик в форме гроба. Хранилище с крышкой! Бен толкнул крышку, подушка поднялась, и револьвер скользнул назад. В ящике хранились инструменты, удлинители, блоки из-под сигарет, тряпки, коробки с патронами, но все равно в нем оставалось достаточно места для такого мальчишки, как он. Он забрался внутрь и опустил крышку, надеясь, что изменившееся положение револьвера не возбудит подозрений водителя. Грузовик остановился, и Бен расслышал слабый металлический голос:

– Возьмите билет, пожалуйста.

Грузовичок начал по спирали подниматься к парковке аэропорта. Ирония заключалась в том, что Бен еще никогда не бывал в аэропорту. Он выезжал из города один-единственный раз, в возрасте шести лет – когда ездил на автобусе с матерью к своей умирающей тетке в Кент, но он видел точно такой же парковочный пандус в фильме о полицейских, и поэтому мог легко представить себе грузовичок-пикап, вписывающийся в крутые спиральные повороты на подъеме к парковке. Он терзался страхом: вдруг водитель решит заглянуть в фургон? Но одновременно испытывал и облегчение оттого, что грузовик непременно остановится, а водитель уйдет, дав ему возможность сбежать. Грузовик замедлил ход и в очередной раз круто повернул направо, так что Бену пришлось подвинуть электродрель, которая впилась ему в спину. Грузовик сделал еще два крутых поворота и резко остановился. Мотор заглох, и Бен услышал, как хлопнула дверца водителя. Мальчик затаил дыхание, чтобы лучше слышать. Сердце его болезненно билось в груди, глаза щипало. В горле у него пересохло, и язык не помещался во рту. Он попытался думать о том, что будет делать, если Ник внезапно откроет крышку и обнаружит его. Бен пошарил в темноте. Его рука наткнулась на мешочек с мелкими гвоздями, и он потихоньку набрал их целую горсть.

Грузовичок дернулся, и Бен опрокинулся на бок. Он услышал, как лязгнул, открываясь, навесной замок, после чего раздался стук откидываемого засова.

Ник входил внутрь. Водитель. Наркоторговец. Человек с револьвером. Казалось, температура в ящике подскочила до тысячи градусов. На Бена внезапно обрушилось чувство клаустрофобии, его душили теснота и темнота незнакомого места. Он хотел выбраться отсюда. Он должен выбраться отсюда. Сейчас же!

Громкий звук заставил мальчика оцепенеть. Водитель опустился на скамейку. По звукам Бену показалось, что Ник пристегивает кобуру, готовясь к тому, что он там себе запланировал. И от этого открытия мальчика словно ударило током. Если мужчина берет с собой револьвер, значит, он не собирается лететь на самолете. И сколько же он будет отсутствовать? Или, может быть, он вообще никуда не собирается, а приехал на парковочную стоянку аэропорта только для того, чтобы заключить сделку?

Бен не желал быть свидетелем сделок торговцев наркотиками. Больше всего на свете ему хотелось оказаться опять в своей комнате, с запертой и закрытой на замок дверью, ему было наплевать даже на то, что придется слушать, как пьяный отчим трахает своих девок, на то, что тот время от времени будет поднимать на него руку. Он просто желал оказаться дома. Он ненавидел себя за все, что натворил. Ему ничего так не хотелось, как повернуть время вспять и начать все сначала, дав себе повторный шанс.

Скамейка скрипнула, когда мужчина поднялся с нее. Бен услышал, как рюкзак грубо волочится по полу; мужчина выругался, сражаясь с ним. Задняя дверца захлопнулась.

Бен не думал о том, чтобы побежать в полицию и предотвратить сделку, он думал только о свободе, о своем побеге в безопасность.

Не последовало звуков задвигаемого засова или запираемого замка. Ник оставил заднюю дверцу незамкнутой. Бену некогда было подумать, почему. Для него это был зеленый свет. Он чуточку приоткрыл крышку и бросил опасливый взгляд по сторонам. Свет больно резанул его по глазам, и он заморгал. Фургон был пуст.

Ему предоставился шанс.

Глава пятнадцатая

Охваченный каким-то восторженным ужасом, Бен вылез из скамейки-хранилища, не сводя своего зрячего глаза с двери фургона. В голове не было никакого плана, как справиться с тем, что могли принести ему несколько следующих минут. Он вел себя, скорее, как птичка, выпущенная из клетки и обнаружившая, что дверца открыта. Бен осторожно приблизился к единственной двери фургона, недоверчивый и настороженный, через окошко храбро бросив взгляд на парковочную площадку. Потом столь же быстро пригнулся, радуясь тому, что не выскочил сломя голову из фургона, как намеревался вначале: Ник стоял в ожидании лифта, и у ног его лежал огромный зеленый рюкзак. Крупными печатными буквами на нем было написано: «ВВС США». Бен нетерпеливо ждал, когда же он уедет.

Странно, как много всего одновременно видел Бен одним глазом, или, быть может, именно недостаток его периферического зрения обострил важность того, что он мог видеть. Сколько раз в него попадали футбольным мячом, били палкой или даже кулаком другие мальчишки, и все потому, что эти вещи слишком неожиданно вторгались в поле его зрения и заставали врасплох. Понемногу его мозг адаптировался, посылая ему сигналы раннего предупреждения, причем намного быстрее, чем их получали люди с нормальным стереоскопическим зрением. Бену не хватало глубины поля зрения – весь мир для него умещался на двухмерном экране телевизора. Он не мог на глаз определять расстояние, и координационная моторика «рука-глаз» серьезно пострадала в результате его увечья. Но уж если что-то попадало в поле его зрения, то регистрировалось полностью, приобретая отчетливую ясность.

Сейчас это была просто тень. Темная. Высокая, как тень его отчима. Стоящая между двумя припаркованными машинами. Наверное, он – она? – стоял здесь, ожидая, пока ему принесут ключи от машины из багажного отделения, но тень выглядела зловеще, словно наблюдала за самим Беном, или даже за мужчиной у лифта. Хуже всего было то, что в присутствии этой тени Бен вдруг испугался выбираться из фургона: его могли увидеть, а что-то подсказало ему, что этого следует избегать любой ценой. Сам еще не понимая этого, он, подобно Эмили, вдруг смог настроиться на слабые сигналы своего внутреннего «я», которые предупреждали: если он вылезет из фургона, его ждут большие неприятности.

Фигура в темном приковала к себе все его внимание; он не мог отвести от нее глаз. Когда мужчина – а Бен внезапно со всей очевидностью понял, что это мужчина, – переключил свое внимание с лифта на грузовичок, Бен понял, что сейчас он направится к нему.

Прибыл лифт.

Бен повернул ручку. Его одолевало искушение побежать сломя голову, не обращая внимания на эту темную фигуру. Ему так хотелось выбраться отсюда, что он буквально ощущал это желание на кончике языка. Однако в это самое мгновение фигура мужчины сдвинулась с места, выйдя из-за припаркованных машин и направляясь прямо к грузовичку. Внутренний голос в голове Бена предостерег его: «Нет!» – и он обнаружил, что отпустил ручку.

Ник вошел в лифт, волоча за собой рюкзак. Раздвижные двери захлопнулись.

Второй мужчина внезапно оказался совсем рядом, он приближался широкими шагами, почти бежал. По его лицу пробегали полосы света, но Бен все равно не мог отчетливо разглядеть его. Такое впечатление, словно мужчина надел маску.

Бен приподнял лавку и нырнул внутрь, снова вынужденный прятаться среди инструментов и замасленных ковриков. Он чувствовал, что еще больше впутывается в дело, с которым ему не хотелось иметь ничего общего. Сколько раз Эмили говорила ему ни в коем случае даже пальцем не прикасаться к машине клиента? Ему казалось, что вся ситуация придумана для того, чтобы преподать ему урок; он почти ожидал, что приближающаяся фигура – это Эмили, которая устроила все специально для Бена. Он пообещал себе, что если благополучно выберется из этой истории, то никогда – НИКОГДА – и пальцем не прикоснется к чужой собственности. Он надеялся, что это обещание каким-то образом защитит его от подходящего все ближе мужчины, и его желудок свело судорогой страха и беспокойства.

Дверь фургона отворилась с неприятным звуком. Бен почувствовал, что он весь взмок. Он едва мог дышать, так у него пересохло во рту. Если до сих пор водитель Ник представлял собой лишь возможную угрозу, то эта темная фигура внушала ужас.

Дверь захлопнулась так же быстро, как и открылась. Бен не ощутил ни малейшего покачивания грузовичка на рессорах, ничто не указывало на то, что мужчина влез внутрь. Он ждал и прислушивался, а кровь молотом стучала у него в ушах и в груди. Кончики его пальцев похолодели, по коже пробежали мурашки. Он готов был разрыдаться в голос. Бен проглотил свой страх и рискнул приподнять крышку, чтобы выглянуть наружу.

Никого. Ему захотелось во весь голос возблагодарить Господа. Вместо этого он сильнее приподнял крышку, выбрался из ящика и поспешил к грязному стеклянному окошку в задней двери.

Парковочная стоянка казалась пустой. Сначала он не поверил и принялся озираться, выслеживая, где же там в тени или между машинами прячется второй мужчина, но его нигде не было видно. Бен повернул дверную ручку и нажал, думая, что если ему повезет, дверь окажется… запертой!

Второй мужчина запер дверь на висячий замок. Волна тошноты накрыла Бена с головой. Он несколько раз рванул дверь, не обращая внимания на то, что его могут увидеть или услышать. Куда подевалась его удача, когда она была ему нужнее всего?

Мальчик упал на колени, пытаясь рассмотреть засов и замок в надежде, что дужки замка просто продеты в петли, но он не замкнут. Когда его колено коснулось грязного коврового покрытия, он почувствовал под коленной чашечкой какую-то выпуклость. Опустив глаза вниз, Бен увидел краешек обычного белого конверта. Он вытащил его. Конверт был толстым, но набит чем-то легким. Мальчик не мог не заглянуть внутрь. Приоткрыв клапан, он увидел изогнутые края купюр. Деньги. Полтинники, двадцатки и несколько десяток. Куча денег. Старые купюры. Потрепанные деньги. Зато много.

Ему показалось, что там лежит целый миллион долларов. Наличные, стоит только протянуть руку. Ему понадобятся деньги, чтобы добраться домой. С собой у него не было ни цента. Бен протянул руку и вытащил двадцатку. Потом еще одну. С каждой купюрой искушение возрастало. Кто будет знать, если он заберет все? Сколько раз, вкладывая десятидолларовую купюру в коробку из-под сигар, которую она хранила в морозилке, Эмили приговаривала: «Деньги – это свобода». Эти ее слова жили в нем как некая мантра. Деньги означали независимость. Деньги давали людям возможность быть самими собой. А сейчас у него в руках был конверт с деньгами, и его никто не видел. Он мог отдать деньги Эмили; он мог сам платить за свое пропитание – он мог жить с ней.

Присутствие денег произвело на него ошеломляющее впечатление. Сделка с наркотиками была позабыта. Он больше не был заперт в фургоне грузовика. Он был свободен. Бен не вернул конверт на место, даже не подумал об этом. Он свернул конверт и сунул его в передний карман своих джинсов. У него появился шанс начать новую жизнь. У него закружилась голова. И тут внезапно на него обрушилась вся тяжесть его положения. Казалось, конверт жег его. Он вдруг показался очень тяжелым, словно любой взглянувший на Бена сразу заметил бы этот конверт. Но ни на одну секунду мальчик не подумал о том, чтобы положить его на место. Он двигался быстро, как будто уже проделывал это раньше. Он проверил крошечный шкафчик и нашел там не щетку или швабру, а бейсбольную алюминиевую биту. В спешке Бен забрался на складной столик в фургоне и ткнул битой вверх, стараясь открыть световой люк. С третьей попытки ему удалось зацепить крючок, но он не попал в отверстие, а только лег поверх него. Тем не менее, световой люк был открытым, и Бен вернул биту в шкафчик. И снова ощутил, как быстро летит время. Он почувствовал, что неприятности еще не кончились, а просто временно отступили. Несмотря на внутреннее напряжение, он двигался быстро и проворно, привыкнув к нервной обстановке обыска автомобилей, когда клиент оставался с Эмили внутри пурпурного домика. Чувства его были обострены. Руки вспотели, кожа стала горячей.

Он снова вскарабкался на столик, примерился к краю светового люка, зная, что должен достичь его одним прыжком. Второй попытки не будет. Промахнувшись, он свалится обратно на столик и либо сломает себе что-нибудь, либо потеряет сознание. У него была всего одна-единственная попытка.

Внутренний голос напомнил ему, что для этого требовалась хорошая координация «рука-глаз», чего, по общему мнению, ему так не хватало; голос стал громче, предупреждая Бена, чтобы он даже и не пытался. Но инстинкт выживания говорил еще громче, поэтому он заглушил назойливый голос, призывая не обращать на него внимания. Выбора не оставалось. Бен просто обязан был прыгнуть. И у него должно было получиться.

Он присел на корточки, чувствуя силу в своих ногах, привыкших к лазанию по деревьям, устремил вверх зрячий глаз, плохо представляя себе, какое именно расстояние ему придется преодолеть, и прыгнул, вытянув руки.

Деревянный край больно ударил его по пальцам, и он вцепился в него, поправляя люк и раскачиваясь в воздухе. Но он покачнул грузовичок, крючок соскользнул с отверстия, и люк ударил его по костяшкам пальцев, как гильотина. Бен закричал, но не разжал рук. Он просто не мог этого сделать.

Он подтянулся, как делал много раз в опасных ситуациях на деревьях, подтягиваясь на следующую ветку. Он проделал это дважды, но оба раза срывался, вновь повисая в воздухе, и от тяжести собственного тела у него уже начали ныть пальцы. В третий раз Бен скоординировал свои усилия: подтянулся, головой немного приоткрыл люк, уперся одним локтем, потом другим, подтянулся еще выше, протискиваясь грудью в световой люк и наваливаясь на крышу. Болтая ногами, как если бы он подплывал к берегу в пруду, Бен выбрался из отверстия в крыше фургона. Затем взобрался на ржавый помост, к которому цепями было прикреплено запасное колесо, и соскользнул на землю по узкой лесенке, укрепленной на борту фургона. Едва его ноги коснулись асфальта, как он стремглав бросился бежать.

Как бы ни повернулось дело, лифтом он не поедет. Бен устремился к лестнице и начал перепрыгивать через две ступеньки, скользя рукой по перилам. От волнения ноги у него подгибались, словно резиновые. Он выскочил на лестничную площадку, ухватился за перила и замер, остановившись подобно автомобилю, застигнутому красным светом светофора.

На ступеньках стоял Ник, коротко стриженный водитель грузовика, наркоторговец. Лицо его ничего не выражало, но он не сводил глаз с Бена.

Бен застыл на месте, грудь у него тяжело вздымалась. Он напомнил себе, что выпуклость на правом боку мужчины означала револьвер, что он был военным, то есть отличным стрелком, что Бен был внутри его грузовика и Ник, вне всякого сомнения, знал об этом, а сейчас размышлял, что ему делать с этим мальчишкой. А делать ему оставалось только одно: время пришло, и Бен преподнес ему себя на блюдечке с голубой каемочкой.

Он подумал о конверте с деньгами в своем кармане, который внезапно показался ему настолько тяжелым, что Бен не мог пошевелить ногой. Мужчина наверняка заметил очертания этого конверта, не мог не заметить. Попался!

Мужчина, который внушал Бену такой страх, улыбнулся и сказал:

– Помедленнее, приятель. Так и зубы недолго выбить.

Бен почти ничего не расслышал, кроме какого-то упоминания о зубах. Ник начал подниматься по ступенькам. Бен стоял у него на пути и был так перепуган, что мужчина перед ним выглядел каким-то смазанным, а его и без того подгибающиеся ноги могли вот-вот отказать ему полностью. Глаза их встретились. У Бена возникло ощущение сосущей пустоты там, где должен был находиться желудок, и он почувствовал, как по левой ноге побежала струйка теплой мочи.

– Прошу прощения, – произнес улыбающийся мужчина, и Бен отступил в сторону. Ник прошел мимо, повернулся на площадке и начал подниматься по лестнице.

Делая вид, что он с родителями, Бен пробрался в автобус, направлявшийся в гостиницу в нижней части города. Водителя, который даже не удосужился пересчитать пассажиров, казалось, не волновало ничего, кроме того, чтобы погрузить багаж и доехать до следующей остановки. В любой другой день Бен счел бы это величайшей удачей. Но только не сегодня. Всю двадцатиминутную поездку до города он рассуждал сам с собой, пытаясь понять, что же именно он видел: Ник ушел с рюкзаком, а вернулся без него. Темный невысокий мужчина без лица, который вышел из тени, оставил конверт с деньгами и запер грузовичок. Обмен. Сброс. Сделка с наркотиками.

Из нижней части города он сел на городской автобус, чтобы через Ферст-хилл доехать домой. Впрочем, последние полторы мили он прошел пешком. Утомленный, он направился прямиком в свою комнату и, не желая рисковать, запер дверь задолго до прихода отчима. Через несколько минут Бен спустился на кухню к телефону. Он ощущал себя, скорее, роботом, а не человеком. Это должно быть сделано, говорить тут было не о чем. В глубине души он знал это, пусть даже внутренний голос и возражал против того, что он собирался сделать. Он набрал 9-1-1. Ответил женский голос. Бен спокойно сказал:

– Я хочу сообщить о торговле наркотиками. Я видел, как проходила сделка… – Он заметил свое изображение в зеркале на шкафчике, висевшем на стене. Бен запросто мог представить себе, как объясняет это своему отчиму. Его задница и так изрядно болела. Он с грохотом повесил трубку и бегом помчался наверх, к себе в комнату.

В запущенном и ничем не примечательном зале Центра связи Сиэтла, снабженном современной аппаратурой реагирования на вызов 9-1-1, был идентифицирован и записан не только номер телефона Бена, но и физический адрес абонента, и все это еще до того, как оператор успела ответить. Были зафиксированы каждое мгновение его звонка, каждый нюанс его немного истеричного голоса. Звонок будет зарегистрирован от руки и компьютером, голос Бена превратится в набор данных, сжат и заархивирован. Какое-то время он будет сохраняться на жестком диске, информация с которого каждые двенадцать часов дублируется на магнитофонную ленту, а все эти ленты сберегаются на бывшем консервном заводе – десять лет назад он вновь перешел в собственность города в счет задолженности по выплате налогов. Оператор по ошибке классифицировала звонок Бена как подростковое хулиганство, что означало: если еще два правонарушения будут связаны именно с данным телефонным номером, то офицер суда по делам несовершеннолетних нанесет визит по этому адресу.

Однако все так называемые «глухие» звонки – то есть звонки, по которым диспетчеры не предприняли никаких мер, – прослушивались добровольцем горячей линии, чьей главной задачей являлось определение возможных жертв сексуальных домогательств и насильственных действий, о которых у звонившего не хватало духу сообщить.

Когда Бен наконец забылся долгожданным сном, Центр связи Сиэтла, расположенный в нижней части города, начал обработку его звонка вместе с несколькими десятками других, полученных между шестью часами вечера и полуночью. Фамилия абонента телефонного номера – его отчима, – физический адрес и сам номер телефона были частью системы. Шестеренки медлительной, но действенной и упорной бюрократической машины продолжали вращаться.

Бен повесил трубку и направился прямо в свою комнату наверху, а сердце его продолжало биться так сильно, словно он только что пробежал стометровку. У него слегка кружилась голова, и его немного подташнивало. Именно в такие моменты он сильнее всего скучал по своей матери. Она бы помогла ему, он верил в это всем сердцем. Бен не был убежден, что именно ему сказать Эмили и стоит ли вообще ей что-то говорить; она была всем, что у него осталось. Он закрыл за собой дверь и тяжело опустился на кровать. Сначала он не поверил пустоте под своими ягодицами. Страх, еще более глубокий, чем тот, с которым он жил в течение последних нескольких минут, закрался в его сердце. Это казалось невозможным. Он робко потянулся к заднему карману брюк, боясь признаться себе в том, что́ означало это чувство пустоты.

Его бумажник исчез.

Глава шестнадцатая

Пожарный инспектор Нейл Баган уведомил Болдта по сотовому телефону, что на место пожара прибыл химик из АТФ. Болдт развернулся на перекрестке и поехал через Уоллингфорд по 45-й улице, миновав по пути огромный щит кинотеатра, на котором рекламировался новый фильм Ричарда Дрейфуса.

Он не был в кино вот уже больше двух лет. До того, как родился Майлз, они с Лиз смотрели по три фильма в неделю. Болдт позвонил жене по сотовому, потому что обычного телефона в летнем домике не было, но в ответ услышал лишь записанное ее голосом сообщение. Он сказал жене, что скучает по ней и детям и что не может дождаться, когда они вернутся домой. Он не стал упоминать о найденном втором теле, о волнении, стеснявшем ему грудь и затруднявшем дыхание, о сосущем предчувствии, что в любой момент может быть намечена третья жертва, и о том, что у него, следователя, имелись в распоряжении всего пара отпечатков ножек лестницы и несколько ворсинок. Стоит только обмолвиться об этом, и Лиз запросто может позвонить в банк и продлить отпуск еще на неделю. Ему же до боли хотелось увидеть детей.

Доктор Говард Карстенштейн походил на одного из профессоров университета, куда Болдта время от времени приглашали читать лекции по криминалистике. На нем была белая рубашка с галстуком, под которой виднелась майка, у доктора были квадратные плечи мужчины, который поддерживает себя в форме, по-военному короткая стрижка, так что цвет его волос определить было весьма затруднительно. Он не понравился Болдту с первого взгляда. Ему не понравилось вмешательство федералов еще до того, как он услышал хоть слово оправдания. Их знакомство состоялось на краю участка, где под охраной полиции оставался уничтоженный пожаром дом. Он больше не тлел, поэтому за ним присматривали всего двое патрульных.

У Карстенштейна оказались пронзительные глаза и крепкое рукопожатие. Он представился уменьшительным именем Гови и сразу же заявил:

– Если обнаруженное вами тело принадлежит владелице дома Мелиссе Хейфитц – а мы надеемся, что так оно и будет, – то тогда путем поджога этого дома был нарушен акт о коммерческой деятельности между штатами. Хейфитц производила дома черничный джем и рассылала его по каталогу. Это квалифицируется как коммерческая деятельность между штатами, что позволяет нам вмешаться, no problemo. Я здесь всего лишь в качестве химика и не собираюсь вмешиваться в ваше расследование, сержант. Просто хочу внести ясность. Пусть другие дерутся за право вести расследование – это не для меня. – Потом он добавил: – Один из ваших пожарников по имени Баган обратился к нам насчет улик, найденных в доме Энрайт. Ваша лаборатория здесь не смогла найти углеводороды в образцах. Мы тоже их не нашли, так что когда прошлой ночью нас известили об этом деле – а оно с душком, – мой босс отправил меня сюда в качестве единственного представителя КНР, то есть команды национального реагирования. – У Болдта не было никакой возможности вставить хоть слово. – КНР занимается маленькими городками, где нет подразделений, расследующих пожары, или же городами, где пожары приобретают массовый характер, как, например, Оклахома-сити. Мы можем прибыть на любой пожар в любом месте в стране в течение двадцати четырех часов или даже раньше. Вот он я. Такова моя история. Что вы можете мне сказать?

Болдт не знал, с чего начать.

– Я из убойного отдела, – заявил он.

– Я знаю, кто вы, – ответил Карстенштейн. – Вы с парочкой других парней присутствовали на совещании в Портленде несколько лет назад. Та штука насчет жертвы. Прекрасная работа.

– О да, «та штука насчет жертвы», – пробормотал Болдт, обиженный до глубины души. Плохое начало. Он попробовал внести ясность. – Вы здесь в качестве химика или шпиона? В какой момент вы, ребята, выходите на сцену и берете все в свои руки?

Говард – зовите меня Гови – Карстенштейн принужденно улыбнулся.

– Все совсем не так. Баган хочет задействовать нашу лабораторию. У нас есть славные игрушки, – сказал он. – Вот и все, сержант, ничего больше.

Болдт размышлял. Пытаясь начать все сначала, он произнес:

– В общем-то, нам нужна вся помощь, на которую мы только можем рассчитывать. Если в огне погибла Мелисса Хейфитц, то у нас есть два уголовных преступления против личности и почти никаких улик. Все, чем вы сможете помочь, будет встречено с большой благодарностью. – Откуда федералы узнали имя жертвы раньше его, следователя, ведущего дело? Он почувствовал себя униженным. – И если она не замужем, у нас окажется целый город с насмерть перепуганными женщинами. Пресса дает такой материал на первых страницах.

– Итак, приступим, – сказал Карстенштейн, держа в руках пару блестящих металлических баночек, куда складывали найденные на пожарище улики. – Эти ваши два пожара нас просто озадачили, сержант. Клянусь Богом, сержант, мы этого не потерпим. – Он повернулся к сгоревшему зданию. – Если бы вы дали себе труд присоединиться ко мне, я был бы вам благодарен за компанию. От этих переездов меня тошнит.

Лу Болдт следовал за ним по пятам, готовый научиться чему-нибудь. У Гови Карстенштейна был как раз подходящий вид.

Болдт громко произнес, чтобы его услышали из-за рева проезжавшего мотоцикла:

– Если вам дороги ваши туфли, – предостерег он, – я бы не ходил в них туда.

Глава семнадцатая

Дафна Мэтьюз танцевала с дьяволом. Дьявол был тот же самый, ничего нового. И хотя вся ее подготовка, весь ее опыт в области психологии подсказывали ей, что если она поделится с кем-то, это поможет изгнать его, поможет удалить это воспоминание из банка ее памяти, она никогда не позволяла себе этого. Заговорить об этом значило подвергнуться риску возродить это к жизни; то, что это преследовало ее, – совсем другое дело, она могла контролировать себя, пусть даже каким-то странным, неконтролируемым способом. Подсознание против сознания. Мечта против реальности. Любой ценой, но она не допустит, чтобы оно возродилось к жизни. Она не могла этого допустить. Поэтому никогда и не говорила об этом вслух. Поэтому оно грызло ее в такие вот моменты, как сейчас, вползало в нее, как жучок, случайно оказавшийся в ухе, и поворачивало ее к тьме вместо света. Она жила с этой тьмой. Она даже убедила себя, что сумела приручить ее, что было неправдой, пожалуй, самой опасной, которую она внушила себе. Ее приговор заключался в том, что она жила с этим, вместо того, чтобы бороться с ним. Однако она еще не зашла настолько далеко, чтобы не заметить лицемерия и лживости своего положения. Но бывали моменты, когда она понимала, как близко подошла к краю.

Когда в нее вселялся дьявол, все остальное теряло значение и смысл. Провалы во времени. Иногда на несколько минут, иногда на полчаса или больше: некая разновидность кратковременной амнезии, когда она сидела в состоянии транса. Всего один день ее жизни, случившийся одиннадцать лет назад, – и этому дню иногда удавалось подчинить ее себе, заставить вновь переживать каждую ужасную минуту.

Видения являлись к ней в черно-белых тонах, чего она никогда не могла понять. Фотоснимки, но смазанные, поскольку на них присутствовало движение: рука в перчатке – его запах! – боль, когда ее швырнули в багажник автомобиля… Временами видения бывали до боли отчетливыми, временами разрозненными, смутными, и она их почти не различала. Как если бы она слишком быстро перелистывала страницы фотоальбома.

Вероятно, именно тот факт, что это знание носило слишком личный характер, не позволял ей поделиться им с кем-нибудь еще. А может, все дело в том, что никто, даже Оуэн Адлер, не был ей достаточно близок. Или, возможно, она просто не хотела сдаваться. Эта мысль беспокоила ее больше всего. Зачем так упорно держаться за это? Зачем защищать и оберегать этот ужас? Какая болезнь вызывала такое поведение?

Она увидела его уголком глаза. Она так же защищала и свои чувства к нему. Никто не знал. Это был их секрет. Они делили его между собой, но никогда – с другими. И кто мог дать ответ? Кто мог хоть что-нибудь посоветовать? Ее сердце все еще начинало взволнованно биться, когда она сталкивалась с ним в коридоре, когда слышала отрывки из Скотта Гамильтона, которые напоминали ей о нем. Его нельзя было назвать особенно симпатичным – хотя для нее он был именно таким; при его появлении в комнате не воцарялась священная тишина. Он был сторонним наблюдателем. Он сливался с окружающей средой. Он был студентом, изучающим все: людей, их поведение, музыку, науку, искусство. Он разбирался в математике лучше всех прочих, но об этом никто не знал. Он почти мгновенно мог назвать тональность любой песни. Он помнил номер страницы, на которой прочел какую-то заинтересовавшую его строчку, цитату, увидел фотографию. Его глаза видели улики еще до того, как их обнаруживали техники. Он замечал вещи, которые не замечал никто другой, и не боялся говорить о них: «У тебя новые духи». – «У тебя новая стрижка». – «Ты сегодня выглядишь усталой. Что-то случилось?» Он мог рассказывать обычную историю, безраздельно завладев ее вниманием. Кажется, о нем никто ничего не знал, несмотря на то, что он проработал здесь двадцать с чем-то лет. О нем говорили, иногда с религиозным трепетом – какой абсурд! Но никто не замечал его.

А вот на нее люди обращали внимание всю ее жизнь. Ей пришлось смириться с этим.

– Я не мешаю? – спросил он.

Заботливый. Скромный. Внимательный. Понятливый. Все эти черты были высечены в нем резцом Создателя, словно в гранитной статуе, но, тем не менее, ни одна из них не выставлялась напоказ. Он не мог прилично одеваться, как ни старался. Пуговицы вечно были застегнуты неправильно. Пятна. Многодневная щетина. Неухоженный – это слово не делало ему чести. Женитьба не помогла. Сбитые туфли. Шнурки с узелками. Непричесанные волосы. Никто не мог изменить его. Они могли проводить с ним время, быть его частью, но изменить не мог никто. Она завидовала счастью Лиз, а иногда страшно негодовала на нее за то, что та из-за собственных амбиций не воспользовалась предоставившейся ей возможностью. Лу Болдту нужен был человек, который поддерживал бы его, оттенял бы его гениальность, вдохновлял. Лиз же ничего этого в нем не замечала. Если бы только все повернулось по-другому…

– Нет, – ответила она. – Никогда.

– Новые цветы, – сказал он.

– Да.

– А это что такое, Чудесный Бюстгальтер?

Она покраснела. Собственно говоря, это было именно так.

– Иногда ты бываешь потрясающе груб.

– А ты что думаешь?

Он сел без приглашения.

– Он тебе не нужен. Выброси его.

– Хорошо.

– Так просто? – спросил он, удивленный.

– Да.

– Что говорит по этому поводу Оуэн?

Оуэн ничего не заметил, но она не собиралась делиться такими подробностями – даже с ним.

– Вопрос изучается.

– Оуэну повезло, – отметил он.

– Это Лиз повезло, – парировала она.

– О да, Лиз повезло, – откликнулся он тоном, умаляющим собственное достоинство.

– Когда ты в последний раз стирал эти хаки? – поинтересовалась она, зная, что была, вероятно, единственным человеком, от которого он может стерпеть подобное.

– Слишком давно?

Она кивнула.

– Да, дорогая, – издевательски произнес он, посмотрев на себя, словно ребенок, выискивающий недостаток. Затем спросил: – В чем дело?

– Ты знаешь, что Шосвиц готовится сделать из тебя козла отпущения? – поинтересовалась она.

– И что в этом нового?

– Он называет твою фамилию на каждой пресс-конференции, грозится и раздает клятвенные обещания в том, что убийца будет пойман и предстанет перед судом. Дескать, только ты можешь это сделать, найти и арестовать его. Боже, в его устах все напоминает какой-то дешевый вестерн. Говоря по правде, мне оно совсем не нравится. Ты превращаешься в потенциальную мишень.

– Послушай, Даффи…

– Так оно и есть, говорю тебе. Это – моя область, а не твоя или Шосвица. Таким образом он дразнит человека; так нельзя подставляться, тем более в качестве мишени. Послушай, если Грамотей, так они окрестили поджигателя, нападает на здания определенного типа, или если он предложил этим женщинам алюминиевую обшивку для дома, а они отказались, это одно дело. Но если он сосредоточился на Гармане, если здесь речь идет о мести, если он на этом зациклился, тогда Шосвиц совершенно не прав, изображая тебя этаким великим охотником за головами. Эти ребята непредсказуемы и легко возбудимы, Лу. Он способен сменить свою цель вот так. – Она щелкнула пальцами.

– Что сделано, то сделано, – отозвался Болдт. – Шосвиц всего лишь приписывает мне несуществующие достоинства, а не обвиняет. Именно так он может сохранить свою работу и должность. И как раз поэтому я никогда не стану чиновником. Необходимо знать правила игры, и, говоря откровенно, это меня не интересует.

– Слава Богу, – ответила она. – Я непременно поговорю с Шосвицем, – заявила Дафна. – Скажу, чтобы он прекратил. Так что имей в виду. – Она знала, что он не будет спорить с ней; он всячески старался избегать стычек.

– Мелисса Хейфиц, – сказал Болдт. – Дикси подтвердил это сегодня утром. По зубной карте. Они нашли пять зубов в пепле. Два из них принадлежат Мелиссе. Двадцать девять лет. Вдова, один ребенок. Муж был строительным рабочим, бетонщиком. Она работала бухгалтером в конторе на Восемьдесят пятой улице. Пока мы не обнаружили никакой связи с Дороти Энрайт. Приятная женщина, – добавил он, протягивая ей фотографию с водительского удостоверения. – Родители живут в Линнвуде. Сестра в Портленде. Нормальная, обычная жизнь, которая внезапно оборвалась. – Она почувствовала, что в горле у него стоит комок. Он считал чуть ли не каждую жертву членом собственной семьи. И это делало его единственным и неповторимым, но и уязвимым тоже. Он произнес: – Ты ведь знаешь, раньше людей сжигали на костре. – Его слова повисли в воздухе.

– Видишь? – спросила она, по-прежнему держа в руке фотографию с водительского удостоверения. – Цвет волос? Даже форма ее головы?

– О чем это мы говорим? – поинтересовался Болдт, подаваясь вперед.

Дафна наклонилась над столом и принялась рыться в стопке папок. Она вытащила одну и раскрыла ее. Потом передала Болдту плохую фотокопию моментального снимка Дороти Энрайт.

– А теперь? – спросила она.

– Черт меня подери, – сказал мужчина, который редко ругался.

– Думаю, теперь мы можем исключить здание в качестве мишени. Полагаю, мы можем отпустить Гармана с крючка. У жертв есть общие черты: темные, коротко подстриженные волосы, тонкое лицо. Он выбрал смерть от огня…

– Что просто нелепо, – вмешался Болдт. – Существует дюжина более легких способов убить кого-либо.

– Отнюдь не так нелепо, – поправила она, – это символично. В огне для него заключен некий символ, иначе он не пускался бы на все эти ухищрения. Правильно? Для него важно, чтобы женщины именно сгорели. Почему? Из-за символа ада? Потому что мать специально обожгла его, когда он был ребенком? Потому что они – нечистые, и он пытается совершить над ними обряд очищения?

– От твоих слов у меня мурашки бегут по коже, – заявил Болдт, обнимая себя руками, словно ему было холодно.

– Я даю тебе мотивы, психологическое значение, которое может иметь для преступника огонь: религия, месть, очищение. Они все здесь уместны.

– Этот парень охотится на брюнеток, потому что ему причинила вред его мать?

– Или подружка, или учительница, или сиделка, или соседка. Возможно, он пытался заняться любовью с женщиной и не преуспел; она смеялась над ним, дразнила его. Говорю тебе, Лу – а я знаю, тебе не хочется слышать этого, – тут замешаны секс и отверженность. Его мать могла застать его в тот момент, когда он игрался со своей штукой, и поднесла к ней утюг…

– Достаточно.

– Мы сталкиваемся с такого рода вещами, – настаивала она.

– С меня хватит.

– Нет, не хватит, если ты собираешься поймать его, – заявила она. – У тебя есть убийца, который намеренно сжигает здания, причем таким образом, что ставит в тупик специалистов. Он достаточно уверен в себе, чтобы рассылать стишки и рисунки, предваряющие совершаемые им убийства. У него особый взгляд на своих жертв. Каким-то образом он проникает в их дом и устраивает так, что тот просто взрывается, не давая жертве времени выбраться наружу. Ты должен лучше знать, что́ им движет, в противном случае тебе остается рассчитывать на чистую удачу. Единственный способ, которым ты тогда можешь поймать его, это столкнуться с ним на парковочной площадке супермаркета.

– Мы выделим используемое им горючее и проследим его до поставщика. Именно так делают при поджогах, – сообщил он ей.

– Это годится для какого-нибудь малого, который поджигает склад, чтобы получить страховку, но у нас совсем другой случай.

– Отчасти.

– Отчасти, да. Но вот другая часть – это уже твоя сфера действия. Прислушайся к жертвам, Лу, у тебя это хорошо получается.

– Там ничего не осталось, – вздохнул он. – Как бы кошмарно это ни звучало, я привык иметь дело с телами, с местом преступления. Эти пожары украли у меня и то, и другое. Я остался вне игры.

– Забудь о пожаре, – посоветовала она.

– Что?

– Оставь пожары Багану и Фидлеру, пожарным инспекторам. А себе возьми жертвы и все улики, которые ты сможешь раскопать. Разделяй и властвуй.

– И ты за этим меня позвала? – сердито выпалил он. – Ты хочешь рассказать мне, как вести расследование? Тебе не кажется, что это немного чересчур?

Она почувствовала, что краснеет. У них случались такие перепалки, но достаточно редко. Она произнесла с нажимом, стараясь сохранить спокойствие:

– Я собиралась предупредить тебя, что намереваюсь поговорить с Шосвицем. Хотела сказать, что договорилась встретиться с Эмили Ричланд, и узнать, нет ли у тебя к ней каких-либо вопросов.

– Эмили Ричланд, – пробормотал Болдт.

– Я разговаривала с ней по телефону. Она упомянула о мужчине с обожженной, сильно деформированной рукой. – Эти слова привлекли его внимание. – Возможна военная служба. Голубой грузовик-пикап. – Она буквально чувствовала его сопротивление. И саркастически заметила: – Почему тебе это не нравится? Потому что она когда-то действительно помогла нам раскрыть преступление?

Эмили Ричланд, которая занималась гаданием на картах Таро по десятке за сеанс, жила по другую сторону Пилл-хилл, и однажды помогла полиции установить местопребывание похитителя. По просьбе Эмили полиция не сообщила в прессу о ее участии, что произвело большое впечатление на Дафну, которая решила, что подобный фокус – если его можно так назвать – был проделан отчасти из тщеславия, желания приобрести известность и легитимность. В это время Дафна оправлялась от ран, полученных во время расследования другого преступления, связанного с незаконной торговлей человеческими органами, и потому пропустила собственно похищение. У нее никогда не было личных контактов с Эмили Ричланд.

– Ты так говоришь, потому что мы должны выслушать именно Ричланд? – спросил он.

– А что в этом плохого? Проверить источник? А если она имеет к этому делу отношение? Я не говорю, что она – ясновидящая, я говорю, что нам следует ее выслушать. Обожженная рука? Да ладно тебе, поедем!

– А как быть с другими звонками, от самозваных экстрасенсов? Ты собираешься допрашивать и их?

– Может быть. Однажды Эмили Ричланд доказала свою полезность, вот и все, что я хочу сказать. – Она поймала себя на том, что кипит от злости. – Ваш ход, сержант.

Болдт сдался.

– Мы будем расследовать каждую ниточку. – Он откинулся на спинку стула. – Ты совершенно права. Может быть, у нее действительно что-нибудь есть.

– Старайся думать о ней как об осведомителе, а не как об экстрасенсе, – предложила она.

– У нее бывают видения?

– Не смотри на нее с этой точки зрения. Относись к ней так, как тебе удобнее.

– Информатор, – произнес он, пробуя слово на вкус.

– Оставь это мне, – посоветовала она.

Лу Болдт кивнул.

– Хорошая мысль.

Эмили Ричланд не ответила на телефонный звонок, но сообщение на автоответчике гласило, что она готова сделать для вас прогноз и толкование будущего. Дафна попытала счастья на следующий день, в десять часов утра. И снова автоответчик. На этот раз она записала адрес, который был указан в сообщении. Она спустилась на эскалаторе в убойный отдел и зашагала к каморке Болдта, хорошо представляя себе, на какую гору ей предстоит взобраться.

Дафна спросила:

– Сколько мы заплатили Ричланд в последний раз?

Она обратила внимание на то, что сегодня хаки Болдта были чистыми. На нем также была свежая рубашка и начищенные туфли.

– По-моему, двести или двести пятьдесят.

– Мне нужно разрешение предложить ей ту же сумму.

Болдт опешил.

– Ты собираешься поехать к ней. – Это было утверждение, а не вопрос.

– Да. И если мне придется заплатить ей, то я заплачу.

– Шосвиц взовьется до небес от злости.

– Я спрашиваю не Шосвица, я спрашиваю тебя.

– Знаешь поговорку: «Нахальство – второе счастье»? – задал он риторический вопрос, не давая ей возможности ответить, даже если она пойдет на попятный. Чего она делать не собиралась. – Ты же знаешь, что я не могу тебе отказать ни в чем.

– Но ведь ты понимаешь, в чем дело. Остальные не знают подробностей.

– В заявке обозначь ее как информатора, – принялся он инструктировать ее. Это был небольшой компромисс, с которым она вполне сможет жить. Это было то же самое, что и разрешение. Теперь у нее были необходимые финансы, чтобы заплатить Эмили Ричланд. Она почувствовала, как ее охватывает возбуждение.

– И лицо попроще сделай, – добавил он.

– Это приказ? – спросила она, напоминая Болдту, что по званию она выше его.

– Надеюсь, ты довольна, – чопорно поджал губы Болдт.

– О да. Еще как.

Глава восемнадцатая

Дафна постучала в двери пурпурного домика. Услышав, как громко и нетерпеливо прозвучал ее собственный стук, Дафна спросила себя, достаточно ли она открыта для той хитрости, которую намеревалась провернуть. Большинство экстрасенсов были всего-навсего умными и ловкими мошенниками. Наберите номер 9-0-0, и благодаря чудесам идентификации абонента, а также оперативной компьютеризированной кредитной информации, так называемый экстрасенс на другом конце линии узнавал о вас больше сведений, чем их можно использовать во время одного сеанса: о вашем доходе, семейном положении, на что вы обычно тратите деньги, об автомобиле, на котором вы ездите, о принадлежащем вам доме и каталогах, по которым вы предпочитаете делать покупки. И хотя она ни за что не призналась бы в этом Болдту, Дафна не доверяла никому из них, даже Эмили Ричланд. Нельзя было заранее сказать, какое отношение может иметь Эмили к поджогам. Она жила в дешевом районе и зарабатывала себе на жизнь ложью. Ей придется здорово постараться и проявить себя чертовски способной телепаткой, чтобы убедить Дафну в обратном.

Перед Дафной стояла непростая задача: поменяться с экстрасенсом ролями, скормить ей собственную ложь и исподволь расспросить Эмили Ричланд, чтобы проверить ее способности, попытаться заманить женщину в ловушку, чтобы та призналась, что имеет некоторое отношение – профессиональное или личное – к поджогам или к поджигателю, предложить ей деньги за информацию, но только в качестве последнего довода.

Дверь отворилась.

Длинные темные волосы гадалки были собраны на затылке, отчего кожа на ее веснушчатом лице натянулась, делая женщину лет на десять моложе ее сорока лет; голубые глаза были накрашены слишком сильно. На Эмили было купленное на распродаже черное бархатное домашнее платье, облегающее грудь, хотя в остальном казалось, что оно на размер больше, чем нужно. Она подпоясала свою тонкую талию сине-белым, расшитым бисером индейским поясом. На шее у нее висела нитка искусственного жемчуга, а в сережки были вставлены миниатюрные черно-белые фотографии Элвиса Пресли. Ее улыбка была лучистой, сияющей и одновременно загадочной, но при всем том удивительно естественной, в глазах гадалки застыли внимание и любопытство.

– Добро пожаловать.

– У вас есть время? – Дафна старалась преодолеть неловкость.

– Пожалуйста, – ответила Эмили, делая приглашающий жест рукой. Она воспользовалась персиковым лаком для ногтей с металлическим блеском. На ногах у нее были балетные туфельки с черными завязками и сбитыми носками, словно она только что стояла на пуантах. – Меня зовут Эмили. – Не став тратить времени на пустые разговоры, она подвела Дафну к обитому материей стулу с зеленым чехлом, стоявшему перед небольшим простым столиком, на одном конце которого лежала потрепанная колода карт Таро, а на другом возвышался гигантский огарок свечи – наверняка потребовался бы не один год, чтобы он догорел до основания. На стенах были нарисованы обнаженные женщины.

Усаживаясь, Дафна заметила, как женщина провела рукой по краю стола. Это был отработанный, уверенный жест. Свет в комнате потускнел и стал таким неярким, как и огонь свечи, которую женщина зажгла с помощью желтой зажигалки «Бик». В комнате стал ощутим запах ладана, что живо напомнило Дафне годы ее учебы в колледже.

– У вас есть вопрос, на который нужно ответить, – заявила женщина. Она внимательно рассматривала посетительницу. – У вас проблемы с мужчиной.

Внезапно Дафна ощутила, что у нее комок подступил к горлу. Откуда, ради всего святого, могла гадалка узнать о ее проблемах с Оуэном? Потом она сообразила, что, оказавшись в этом районе, повернула свое обручальное кольцо так, чтобы непомерно большой бриллиант, подаренный ей Оуэном, не был виден. Она напомнила себе, что внимательный взгляд непременно обратит внимание на оттенок кожи, модуляцию голоса, на язык тела. Перед самым выпуском из колледжа Дафна занималась изучением паранормальных явлений. Для любого психолога с открытым, восприимчивым умом это была захватывающая область знаний.

Она почувствовала, что краснеет, так что уже не было смысла отрицать очевидное.

– Да, небольшие проблемы, – призналась она, – но я пришла не поэтому.

– Это касается работы, – сказала Эмили, и глаза ее обежали Дафну слева направо, а потом справа налево. Такой взгляд оказывал гипнотическое воздействие. – Вы – врач, – предположила женщина, затем отрицательно покачала головой. – Что-то близкое, но не совсем. Медсестра, может быть… нет… не сестра. Что-то, связанное с медициной. Я права?

Дафна неловко поерзала на стуле, а потом выругала себя за то, что с такой легкостью поддалась на уловку. «Сосредоточься!» – приказала она себе. Женщина оказалась умна. Умнее, чем ожидалось. Она работала быстро. Спокойный голос. Пронизывающий взгляд. Она ничего не упускала. «Сейчас она смотрит на мою шею, наверное, считает мой пульс», – подумала Дафна. Или любопытствует относительно длинного шрама. «Сконцентрируйся!»

– Мой жених – доктор, – убедительно солгала Дафна, – экономики, а не медицины. Он не способен сам забинтовать себе палец, – продолжала она, изумляясь самой себе. – Но он богат, как крез, – добавила она, завершая картину. – Но нет, дело не в работе и не в нем. – Дафна тщательно проработала свою выдумку. – Я пришла к вам потому, что мне приснился сон. Вам уже приходилось иметь дело со снами? – Она знала, что таким вещам экстрасенсы придают очень большое значение.

– Сны могут быть окнами, моя дорогая. В прошлое, в будущее. Не хотите ли рассказать мне о своем сне, или сначала я должна немножко рассказать вам о вас самой? Вы не верите мне, я вижу. Знаете, это нормально. Я имею в виду то, что вы не верите в эти силы. Это же не мои силы, понимаете ли. Совсем не мои. Для меня важно, чтобы вы это поняли. Я не занимаюсь каналированием, это не для меня. Я не проводник и не канал. Но я вижу: прошлое, будущее. Я вижу удивительные вещи; я вижу и страшные вещи. Мне не дано выбирать, поэтому то, что я вам скажу, может и не доставить вам удовольствия, но я скажу вам, что вижу. – Она говорила быстро, но не напористо, так что речь ее лилась гладким монологом, который не хотелось прерывать. Голос ее был музыкальным и мелодичным, а глаза – теплыми и успокаивающими. – Вы относитесь к тем, кто хорошо подготовлен. Вы заранее обдумываете потенциальные проблемы. Вы – аккуратная и чистоплотная женщина, содержите свой дом в чистоте и гордитесь тем, что обращаете внимание даже на мельчайшие детали. Вы сердиты на своего жениха, но не из-за другой женщины – скорее, из-за молоденькой девочки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В русском переводе начиная с этого места до конца 4-й главы пропущено несколько страниц. Пропущенный текст был восстановлен по оригинальному тексту. (Прим. ред. FB2).

Вернуться