Антон Антонов
Бабушка русского флота: звёздная вахта

ПРОЛОГ

Капля пота, тяжелая, как ртуть, застыла на виске у Гаврилы, пойманная в ловушку невесомости. Она пульсировала в такт ускоренному сердцебиению, крошечный, невысказанный итог всего, что они потеряли. За стеклом иллюминатора орбитальной верфи «Воронеж», в ледяной, беззвучной пустоте, повисла Земля. Но не та, что была на старых учебных голограммах – сияющий мраморный шар, усыпанный огнями городов. Теперь это был изъеденный черной проказой призрак. Еще месяц назад эти пятна были Москвой, Парижем, Токио. Теперь – братскими могилами для миллиардов. «Тихий Пожиратель», вырвавшийся из вековой мерзлоты, не оставлял после себя ни праха, ни памяти – лишь безмолвную, угольную пустоту, поглощавшую свет и жизнь.

«Тридцать дней, Гаврила Ильич». Голос техника за спиной был тусклым и надтреснутым, словно старый радиоприемник, ловящий голоса с того света. Гаврила молча кивнул, не в силах оторвать взгляд от шрамов на лице родной планеты. Он помнил каждый из этих городов. Москва, где он впервые увидел снег в свете фонарей на Красной площади. Питер, где познал первую влюбленность и первую боль утраты на мокрой брусчатке набережной. Воронеж… Особенно Воронеж. Улица Авиастроителей, 17. Квартира, где пахло бабушкиными пирогами и старой книжной пылью, где он в детстве, затаив дыхание, слушал истории о далеких морях и звездах, еще не зная, что однажды они станут его единственным домом.

Воздух на мостике сгустился, и связь внезапно прервалась, заглушив фоновый гул оборудования. На главном экране, словно призрак из иного, стерильного мира, возникло лицо. Холодное, выверенное до миллиметра, с глазами, в которых читалась лишь безжалостная логика калькулятора. Эрих фон Скаллунд.

«Господин Кузнецов. Наше предложение остается в силе. Тысяча мест на «Избраннике» для ваших лучших умов, инженеров, гениев. Взамен – полные схемы системы стабилизации гиперперехода. Шанс для тех, кто этого достоин».

Гаврила почувствовал, как холодный металл перстня Петра, перешедшего к нему от бабушки, впивается в ладонь. В этом жесте была вся его боль, весь гнев и вся непоколебимость. «Мы не торгуем своим народом, Скаллунд. Мы – не вы».

«Ваши сантименты, господин Кузнецов, – это биологический мусор, атавизм, который обрекает ваш вид на вымирание», – голос Скаллунда был ровным, как гул двигателей его корабля. «Ваш звездолет «Полтава» – анахронизм, груда романтического металлолома. Без наших технологий он развалится при первом же прыжке. Вы обрекаете всех на смерть из-за призраков прошлого».

Связь оборвалась, оставив после себя оглушительную тишину. Гаврила медленно повернулся от экрана к глухой стальной стене командного центра. Его пальцы нашли почти невидимую глазу щель. С тихим щелчком открылся потайной сейф, вмурованный в броню. Внутри, на бархате, почерневшем от времени, лежало последнее наследие Валерии Ильиничны. Не чертежи, не оружие, не технологии. Простой деревянный штурвал, обветренный, исхлестанный солеными ветрами давно забытых морей.

«Прости, бабушка, – прошептал он, прикасаясь перстнем к шершавой, прохладной поверхности дерева. – Я не хотел будить тебя. Но Россия снова зовет. На этот раз – к звездам. И мне нужен твой штурвал».

Металл перстня коснулся древнего дерева. Сначала ничего не произошло. Потом из глубины почерневшего дуба прорвалась тонкая, изумрудная нить света. Она пульсировала, набирая силу, заполняя комнату ослепительным, живым сиянием. Воздух затрещал, запахло озоном, пылью старых архивов и далеким, незнакомым ветром. Гаврила почувствовал, как время на верфи «Воронеж» споткнулось, замерло и… остановилось.

ГЛАВА 1

Тридцать дней до конца. Роковая цифра пылала на всех экранах верфи, от панелей управления до ретрансляторов в жилых отсеках. Она мерцала кроваво-красным, как электронный эквивалент стрелки на циферблате расстрельных часов. Не отсчет, а приговор, вынесенный всему человеческому роду.

Гаврила стоял перед главным голографическим проектором, вглядываясь в карту заражения. Это был уже не планетарий, а некролог. Черные пятна, словная чумные язвы, поглотили Европу, Азию, Америку. Яркие огни цивилизации один за другим гаснули в безмолвном космическом вакууме. Россия, огромная и упрямая, держалась дольше всех – может быть, сказывалась суровая закалка, а может, та самая «загадочная русская душа», о которой с таким пренебрежением говорил Скаллунд. Но и её час пробил. Черная плесень небытия медленно, но неотвратимо пожирала Сибирь, подбиралась к Уралу.

«Последние данные с Байкала», – голос Ильи, его внука, был тусклым и прерывистым, словно мальчик пытался говорить сквозь ком в горле. Он отводил взгляд, не в силах смотреть деду в глаза. «Вирус мутировал. Аэрозольная фаза. Противогазов… противогазов больше недостаточно. Легкие… он превращает легочную ткань в… в инертную углеродную пыль».

По мостику пронесся сдавленный стон. Кто-то закрыл лицо руками. Они все понимали. Это был конец. Не героическая битва, не ядерный апокалипсис, а тихий, безличный и абсолютный конец. Бактериологическое оружие, против которого не было щита.

Внезапно на главном экране, затмив собой умирающую планету, возник «Избранник». Корабль Скаллунда. Он не просто висел в пространстве – он его отрицал. Длинный, холодный клинок из полированной стали, идеальные линии, лишенные изъянов, выверенные до микрон. Ничего лишнего. Ни выступов, ни иллюминаторов, ни следов стыковочных узлов. Совершенный инструмент для бегства, созданный по образу и подобию своего хозяина – бездушного и эффективного.

«Они уже начали погрузку», – прошептал кто-то из техников, и в его шёпоте слышалось не столько осуждение, сколько зависть. Гаврила молча наблюдал, как к «Избраннику» один за другим стягивались роскошные частные шаттлы. Ковчег для избранных. Цена билета – состояние, способное купить небольшую страну. Или гениальный ум, способный принести прибыль в новой реальности. Ничего личного. Только бизнес-план спасения цивилизации, где не было места старикам, детям и просто… людям.

И в этот момент связь с Землей окончательно прервалась. Не с шипением и помехами, а с тихим, окончательным щелчком. Последнее, что они увидели на развернутом канале новостей, врезалось в память как раскаленный докрасна штык: толпы обезумевших людей, штурмующие взлетные полосы; горящие города, освещавшие агонию снизу; крупный план – лицо молодой женщины, её глаза, искаженные ужасом, в которых читалась не просто паника, а полное, абсолютное крушение всего мира. И тишина. Тишина на верфи стала оглушительной, физически давящей, как вакуум за тонкими стенами станции.

И в этой тишине прозвучал голос, сорвавшийся до шепота. «Гаврила Ильич…» Инженер Щукин, седоволосый, всегда такой сдержанный и педантичный, стоял, опустив голову, его пальцы судорожно сжимали и разжимали край консоли. «Может… может, правда принять их условия?» Он поднял на Гаврилу умоляющий взгляд, полный стыда и отчаяния. «Спасти хоть кого-то… Гаврила Ильич, мой Артём… ему всего шестнадцать. Он… он гений, вы же знаете, его работы по квантовой гравитации… Скаллунд взял бы его! Он мог бы… он должен выжить! Он – будущее!» Голос Щукина сорвался, и он, взрослый, уважаемый человек, вытер ладонью предательскую слезу. «Мы все равно обречены здесь. Так пусть хоть дети… Пусть хоть кто-то…»

Гаврила почувствовал, как эти слова впиваются в него тысячами лезвий. Он видел Артёма – тихого, увлеченного паренька, который мог часами объяснять красоту теории струн. Он видел его будущее, которое должно было быть. И он видел лицо Щукина-отца, готового на любое унижение, на любое предательство, лишь бы его сын жил. Это был не трусливый лепет, это был крик души, последний аргумент отчаяния, против которого не было логических контраргументов.

Медленно, тяжело, Гаврила подошел к иллюминатору. Его отражение в толстом стекле накладывалось на черную пустоту бывшего Воронежа. Где-то там, в этой бездне, лежала улица Авиастроителей, 17. Квартира, где он вырос. Где пахло старой древесиной и бабушкиным яблочным пирогом. Где Валерия Ильинична, его бабушка-легенда, по утрам варила кофе в старой эмалированной турке, и запах был настолько густым и живым, что казалось, его можно потрогать. Она не сдалась под Сталинградом. Не сдалась, когда хоронила деда. Она научила его, что есть вещи дороже жизни. Даже жизни гениального мальчика.

Он обернулся. Его взгляд встретился со взглядом Щукина, полным последней надежды. И погасил её.

«Нет, Алексей Петрович», – тихо, но с такой стальной твердостью, что сомнений не оставалось. В его голосе не было гнева на отца, лишь бесконечная, усталая тяжесть выбора. «Русские не бросают своих. Никогда. Мы либо полетим все вместе, либо останемся здесь все вместе. Третий путь – это путь в никуда. Это не спасение. Это предательство самих себя».

Он оторвал взгляд от несчастного отца и обвел им всю команду на мостике – молодых, старых, испуганных, решительных. И в его глазах, в самой их глубине, вспыхнул и загорелся тот самый огонь. Тот самый, что когда-то, в кромешном аду Сталинграда, видели в глазах его бабушки. Огонь, который не могли погасить ни танки, ни самолеты, ни самый страшный вирус.

«Подготовить «Полтаву» к последней проверке! – его голос прозвучал, как удар колокола, разбивая тишину. – И… приготовьте хранилище. Бабушкин приказ».

ГЛАВА 3

Хранилище находилось в самом сердце верфи, за тремя уровнями биометрической защиты, в месте, куда даже звук боялся проникать. Гаврила шёл по знакомому, освещённому тусклым аварийным светом коридору, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в гробовой тишине, будто стены помнили те немногие шаги, что здесь когда-то прозвучали. Он закрыл глаза на мгновение, и память нарисовала ему десятилетнего мальчишку, чья рука утопала в твёрдой, тёплой ладони Валерии Ильиничны.

«Это наша история, внучек, – говорила она тогда, проводя пальцами по матовой поверхности старого сейфа. Её прикосновение было почтительным, как к иконе. – Не та, что в учебниках. Наша. Личная. Наш долг. И наша надежда, запасённая на самый чёрный день».

Сейф открылся с тихим, но оглушительным в этой тишине щелчком. Внутри, на бархатной подушке, почерневшей от времени, лежал Штурвал Времени. Не величественный артефакт, а простой деревянный штурвал с потёртыми латунными вставками, облезлый и неказистый. Рядом лежала сложенная записка. Твёрдый, узнаваемый почерк Валерии резал глаза своей обыденностью:

«Гаврила. Если читаешь это – значит, пришёл настоящий конец. Не бойся. Россия переживала худшее. Используй последний раз и отпусти. Всё имеет свой срок».

Гаврила бережно взял Штурвал. Дерево было холодным и мёртвым на ощупь, как пепелище. Ни намёка на ту невероятную силу, что когда-то переносила Валерию сквозь века.

Внезапно дверь распахнулась, нарушая уединение. На пороге, отбрасывая длинную тень, стоял Илья. Его лицо было белее стен.

«Дедушка… Орлов и ещё пять senior-инженеров… Они в коридоре. Требуют немедленно принять условия Скаллунда». Илья сделал шаг вперёд, его голос дрожал. «Они говорят… они говорят, ты ведёшь нас всех к гибели из-за суеверий. Из-за сказок».

Гаврила молча смотрел на безжизненный Штурвал. Он вспомнил, как бабушка, глядя на него своими пронзительными серыми глазами, говорила: «Сила не в артефактах, Гаврила. Сила – в выборе. Всегда в выборе».

«Пусть придут, – тихо, но твёрдо сказал он. – Все. На мостик. Сейчас. И принеси… тот чемодан. С бабушкиными вещами. Знаешь, который».

Когда Илья, бросив на деда последний полный смятения взгляд, скрылся за дверью, Гаврила остался один. Он поднёс перстень Петра к шершавой поверхности дерева. «Прости, бабушка, – прошептал он, и в его голосе звучала вся тяжесть мира. – Но иного выхода нет. Россия снова зовёт. Мне нужна твоя рука».

Металл коснулся дерева. Сначала – ничего. Тишина. Лишь собственное отчаянное сердцебиение в ушах. Потом латунные вставки слабо, едва заметно дрогнули, словно от давно забытого импульса. И Штурвал вспыхнул.

Ослепительная, ядовито-зелёная вспышка озарила хранилище, выжигая сетчатку. Гаврила инстинктивно зажмурился, но свет проникал сквозь веки, заливая всё вокруг безжалостным сиянием. Когда зрение вернулось, поплывшее и затуманенное, он увидел, что Штурвал парит в воздухе, испуская неестественное, тёплое золотистое свечение, которое, казалось, пожирало сам воздух. Дерево покрылось густой паутиной трещин, слышался тихий, скорбный хруст – словно древний артефакт отдавал свои последние, накопленные за столетия силы.

«Дедушка!» – Илья, не дождавшись, ворвался в хранилище и застыл на пороге, как вкопанный. Его глаза расширились до предела, челюсть отвисла. «Что… что это?..»

Но Гаврила уже не слышал его. Внезапный порыв невидимой энергии, исходившей от Штурвала, отшвырнул его к дальней стене. Удар о металл был тупым и болезненным. Последнее, что он увидел, прежде чем мир погрузился во тьму, – это лицо внука, искажённое чистым, животным ужасом.

Очнулся он от густого, знакомого до слёз запаха – сушёной полыни, ладана и старого дерева. Пахло так, как пахло в её доме. Он медленно открыл глаза, ожидая боли, но её не было. Была лишь странная, непривычная лёгкость в теле. Он лежал на холодном полу, а над ним склонялось чьё-то лицо.

«Ну что, очухался, внучек?»

Голос. Этот голос он узнал бы из миллиона. Низковатый, с лёгкой хрипотцой, прорезанный морщинами, как и лицо, ему принадлежавшее. Гаврила замер, не веря своим глазам. Перед ним, на корточках, сидела она. Валерия Ильинична. Та самая, какой он помнил её в последние годы. Седые волосы, убранные в строгий пучок. Глубокие морщины у глаз и губ. И те самые пронзительные серые глаза, в которых читалась многовековая усталость и непоколебимая воля. На ней было простое домотканое платье, а за широким кожаным поясом был заткнут старый, знакомый Гавриле топор.

Он попытался приподняться, и его собственное тело отозвалось привычной тяжестью, ноющим позвоночником, скрипом суставов. Всё было на своих местах. А она… она была здесь. Плотью и кровью.

«Бабушка… – его собственный голос сорвался в шепот. – Это… ты? По-настоящему?»

«По-настоящему, – она коротко кивнула и встала, движения её были удивительно ловкими и уверенными для её возраста. Она окинула взглядом металлические стены, голографические интерфейсы, мерцающие огоньки. – Что случилось, Гаврила? Штурвал позвал в последний путь. Это он?» – она кивнула на иллюминатор, за которым висела испещрённая чёрными язвами Земля.

В этот момент дверь с шипением отъехала, и на пороге появился Илья. Увидев Валерию, он остолбенел. Его лицо вытянулось, глаза полезли на лоб. Он несколько раз бессмысленно открыл и закрыл рот, прежде чем суметь выдавить из себя хриплый, неверящий шёпот.

«Пра… прабабушка?»

Валерия обернулась. Её взгляд скользнул по молодому лицу, новой форме пилота, и в углах её глаз собрались лучики морщин – подобие улыбки.

«Значит, правнук. Похож на Илью. На моего папу». Она сделала шаг к нему, и Илья инстинктивно отступил. «Не бойся, милок. Расскажи старой бабке, что тут у вас творится. И где этот Пётр Алексеевич, когда он снова нужен?»

Илья растерянно посмотрел на Гаврилу, который медленно поднимался с пола, опираясь на стену, потом снова на Валерию.

«Пётр… Первый? Он же умер в 1725 году…»

Валерия покачала головой, и в её глазах мелькнула знакомая Гавриле, как собственное отражение, решимость.

«Для таких, как мы, смерть – понятие относительное, внучек. Весь твой этот металл, – она махнула рукой в сторону видимой за дверями верфи, – а без души корабль не поплывёт. Ни по воде, ни по звёздам. Говори, что случилось. И где тут у вас самый главный начальник?»

ГЛАВА 5

Мостик орбитальной верфи «Воронеж» замер в немом столбняке. Инженеры, техники, пилоты – все, как завороженные, смотрели на пожилую женщину в простом, почти крестьянском платье, которая неспешно и с глубинным, спокойным любопытством шла между голографических панелей и блестящих пультов управления. Её взгляд был внимателен и немного насмешлив, словно она осматривала не звездолёт, а знакомую плотницкую верфь на Дону, оценивая качество смолы и подгонку досок.

«Так-так… – Валерия Ильинична провела ладонью по идеально гладкому корпусу главного навигационного компьютера, и на полированной поверхности остались следы от её пальцев. – Всё блестит, всё сверкает. А души не слышно. Глухой он какой-то.»

Гаврила шёл рядом, невольно выпрямляясь под её оценивающим взглядом и чувствуя себя снова десятилетним мальчишкой, допущенным в святая святых. «Бабушка, это современные системы управления… Здесь всё на вычислениях и алгоритмах.»

«Знаю я, системы, – она отмахнулась, словно от назойливой мухи. – У Петра Алексеевича на верфи тоже системы были – блоки, лебёдки, чертежи. А без души, без руки мастера, и самый крепкий корабль в воде тонул. Как люди.»

Внезапно по всему мостику, разрезая воздух, раздался оглушительно-резкий сигнал тревоги. Голографические экраны вспыхнули багровым, замигали предупреждения о несанкционированном доступе.

«Проникновение в док №3!» – крикнул Илья, его пальцы затанцевали на сенсорной панели, выводя на главный экран изображение с камер наблюдения. «Двое в чёрных тактических скафандрах… Без опознавательных знаков! У них оружие и инструменты для взлома!»

Гаврила метнулся к пульту безопасности, но Валерия оказалась быстрее. Она резко, почти беззвучно развернулась на каблуках своих грубых ботинок, и в её жилистой руке уже лежал тот самый, знакомый Гавриле с детства топор. Лезвие холодно блеснуло в искусственном свете.

«Шпионы Скаллунда, – без тени сомнения или страха констатировала она. – Чуяла я их запах. Холодный, технократный. Как в сорок втором от эсэсовских «интеллектуалов» пахло.»

«Бабушка, останьтесь здесь, это опасно!» – Гаврила попытался её остановить, но она уже шла к выходу с мостика. Её движения были удивительно ловкими, плавными и экономичными для её возраста – не старческая скованность, а отработанная веками эффективность воина.

«Ты, внучек, командуй тут своим железом. А я разберусь с непрошеными гостями. По-свойски.»

Когда они спустились в огромный, залитый неоном док, два силуэта в чёрных, обтекаемых скафандрах уже вскрывали защитную панель управления системой стабилизации гиперперехода. Их движения были быстрыми и точными, как у хирургов. Увидев приближающуюся Валерию, один из них резко обернулся, подняв компактный энергетический карабин.

«Стой! Идентифицируйте себя!» – его голос, искажённый вокодером, прозвучал металлически и безразлично.

Валерия не ответила. Она даже не замедлила шаг. Лишь короткий взмах рукой – и топор, описав в воздухе сверкающую дугу, с оглушительным лязгом выбил оружие из рук диверсанта. Карабин отлетел в сторону, искрясь.

«Я – бабушка русского флота, – сказала она спокойно, подходя ближе, её голос был тихим, но он прозвучал громоподобно в гулком пространстве дока. – А вы – воры. И шпионы. На моей верфи таких всегда к рее привешивали, для острастки.»

Второй диверсант, не теряя времени, ринулся на неё, пытаясь захватить сзади. Но Валерия, не оборачиваясь, будто чувствуя его за спиной, сделала резкий подсекающий бросок. Послышался тяжёлый удар тела о металлический настил. Через секунду он уже лежал, скрученный её цепкими, стальными пальцами, его шлем с силой прижимался к полу.

«Слушай сюда, железяка, – тихо, но внятно прошипела она, наклонившись к его шлему так, что микрофон уловил каждый звук. – Передай своему хозяину-немцу. Россия ещё жива. Пока я жива. И своих мы не отдаём. Никогда.»

Первый диверсант, всё ещё сжимая онемевшую руку, поднялся на колени. Его механический голос прозвучал с новой, ледяной нотой – не страха, а фанатичного презрения. «Вы – ошибка эволюции. Аффект и сантименты. Мы… очищаем человечество от слабости. Начинаем с вас.»

В этот момент к ним подоспела, наконец, охрана верфи. Увидев обезвреженных диверсантов и старушку с топором, они замерли в нерешительности. Валерия выпрямилась, с насмешливым видом вытирая руки о подол платья, будто только что закончила грязную работу в огороде.

«Слабые вы какие-то, – покачала она головой, с жалостью глядя на захваченных диверсантов. – Совсем духа в вас нет, человеческого. Всё на своём железе надеетесь. Хрупкое оно.»

Гаврила смотрел на неё, и в его груди что-то ёкнуло – щемящее, гордое и бесконечно знакомое чувство. Та же самая решимость, то же бесстрашие, что когда-то, по рассказам и по её глазам, спасло Россию под Полтавой и Сталинградом. Оно не ушло. Оно просто ждало своего часа.

«Бабушка… – начал он, подходя. – Спасибо. Но они… они почти украли данные…»

«Ничего они не украли, – перебила она его, её взгляд был устремлён на громаду «Полтавы», стоявшую в центре дока. – Душу корабля не украсть. Её или есть, или нет.» Она повернулась к Гавриле, и в её глазах горел тот самый огонь. «А у этого – нет. Чую. Надо звать Петра. Пора. Пока не поздно.»

ГЛАВА 6

Воздух в хранилище был густым и спёртым, пахшим озоном и пылью столетий. Гаврила бережно, почти с благоговением, поднял Штурвал Времени. Дерево, ещё недавно бывшее холодным и безжизненным, теперь было тёплым и пульсирующим, словно живое сердце. Латунные вставки мерцали изнутри ровным, утробным золотистым светом, отбрасывая на стены трепетные блики.

«Он ещё держится», – прошептал Гаврила, чувствуя под пальцами едва заметную вибрацию, сгусток колоссальной энергии, запертой в простой деревянной форме.

Валерия стояла рядом, её пронзительный взгляд изучала артефакт с холодной, профессиональной оценкой, с какой когда-то осматривала брёвна для царских галер. «Энергии хватит на один прыжок, – отчеканила она, и в её голосе не было ни сомнений, ни страха. – Последний. Больше он не оживёт.» Она перевела тяжёлый, всевидящий взгляд на Гаврилу. «Решай, внучек. Можешь оставить себе – как память. Как последнюю ниточку к ней, к Земле. Или рискнуть всем, что у нас есть, ради одного шанса спасти людей.»

Гаврила сжал рукоять Штурвала так, что кости на его руках побелели. В ушах зазвучал эхом тихий, твёрдый голос бабушки, сказанный ему много лет назад у печки в воронежском доме: «Настоящая сила не в артефактах, Гаврила. Не в железе и не в магии. Она – в выборе. Всегда в выборе.»

Он посмотрел на лица, замершие у входа в хранилище – Ильи, инженеров, охранников. В их глазах читался тот же вопрос. Он видел за их спинами тени тысяч других, обречённых на гибель. Память о прошлом или шанс на будущее?

«Нет памяти важнее жизни людей, – его собственный голос прозвучал твёрдо и ясно, отчеканивая каждое слово. – Вызываем Петра.»

Валерия кивнула, и в её глазах мелькнула редкая, одобрительная искорка. «Поставь Штурвал на пол. И дай мне перстень.»

Гаврила медленно, почти нехотя, снял с пальца перстень Петра. В тот же миг металл, всегда бывший прохладным, стал тёплым, почти горячим, словно в нём проснулась дремлющая сила. Валерия взяла его своими жилистыми пальцами, и её рука не дрогнула под тяжестью наследия. Она начала медленно, с невероятной точностью, обводить перстнем вокруг парившего в сантиметре от пола Штурвала, выписывая в воздухе сложные, невидимые глазу символы.

«Пётр Алексеевич… – её голос приобрёл особую, мерную, заклинательную интонацию, будто она не просила, а приказывала самой ткани времени. – Россия в беде опять. Не шведы на этот раз, а чума похуже. Флоту твоему звёздному, последнему, нужна твоя рука. Твоя воля.»

Штурвал отозвался немедленно. Он начал вибрировать, издавая низкий, нарастающий гул. Из трещин в дереве и латуни вырвались золотистые искры, заплясавшие в воздухе, как рои разъярённых светляков. Воздух в хранилище сгустился, стал тяжёлым, как вода, и запахло свежей смолой, дегтем и свежестью речной воды – запахами далёкой воронежской верфи.

«Царь-плотник, – продолжала Валерия, её лицо покрылось мелкими каплями пота, но голос не дрогнул ни на йоту, – приди и заверши начатое. Помоги нам проложить курс к новым мирам. Дай нам твоей силы!»

Внезапно Штурвал вспыхнул ослепительным, почти белым светом, от которого все присутствующие зажмурились. Деревянные детали затрещали, не выдерживая напора энергии, латунные вставки начали плавиться, стекая на пол раскалёнными золотыми каплями.

«Ещё немного… – сквозь стиснутые зубы, с нечеловеческим усилием прошипела Валерия. Её рука с перстнем дрожала. – Держись, старый друг… Дай нам последний шанс…»

Раздался оглушительный хлопок, похожий на взрыв вакуумной бомбы. Свет погас. По хранилищу, словно пепел, разлетелась тёмная пыль – всё, что осталось от Штурвала Времени. Но в центре комнаты, там, где только что парил артефакт, теперь стояла высокая, мощная фигура в засаленном зелёном морском кафтане, в простых штанах, заправленных в грубые сапоги.

Пётр I, тяжело дыша, оглядел помещение быстрым, ястребиным взглядом. Его глаза, яркие и пронзительные, выхватывали каждую деталь – голографические панели, стальные стены, людей в странной одежде. Взгляд скользнул по Валерии, и в нём мелькнуло мгновенное узнавание, а затем – чистейшее изумление. Он шагнул вперёд, его движение было резким и полным природной власти.

«Бабка? Это твоих рук дело? – его голос пророкотал, как далёкий гром, грубый и не терпящий возражений. Он не спросил «где я?» или «что происходит?». Его первый вопрос был о причине. – Где это ты меня, чертовка, угораздила? Последнее, что помню – киль новой галеры на Воронежской верфи проверял!»

Гаврила, всё ещё оглушённый произошедшим, инстинктивно сделал шаг вперёд, желая объяснить, взять ситуацию под контроль. «Ваше величество…»

Это было ошибкой. Пётр резко обернулся к нему. Царский взгляд, быстрый и всевидящий, задержался на его лице, на форме, а затем – на перстне, который Валерия всё ещё сжимала в руке. Что-то вспыхнуло в глубине его глаз – гнев, подозрение, жажда действия.

«А ты кто такой?» – прогремел Пётр, и его рука, сильная, с длинными пальцами плотника и железной хваткой воина, молниеносно взметнулась вверх.

Гаврила, капитан орбитальной верфи, человек, прошедший через горнило кризисов и командовавший тысячами, среагировал автоматически. Он инстинктивно попытался отвести царскую руку, сделать защитное движение. Это было так же бесполезно, как пытаться остановить падающую скалу. Пальцы Петра с силой, невообразимой для человека его комплекции, впились в его подбородок и нижнюю челюсть, грубо приподнимая его голову. Боль, острая и унизительная, пронзила Гаврилу. Он почувствовал, как его мышцы онемели, а тело на мгновение парализовало от шока. Это была не просто физическая сила. Это была сила воли, отлитая в плоти, воля, которая ломала хребеты шведским гвардейцам и заставляла трепетать бояр. В этой хватке была вся необузданная мощь России, которую он строил.

«Мягкий, – с презрением выдохнул Пётр, вглядываясь в его глаза с расстояния в несколько сантиметров. – Слишком мягкий взгляд для царской крови. Глаза учёного, а не правителя.»

Он отпустил его с таким же резким движением, от которого Гаврила едва удержался на ногах, потирая онемевшую челюсть и глотая ком унижения и изумления. Он, потомок, капитан, был отброшен как назойливый щенок. И впервые за долгие годы он в полной мере, на физическом уровне, ощутил, что значит – столкнуться с живой историей. И какая это была ужасающая, титаническая сила.

ГЛАВА 7

Воздух в хранилище, пахнущий озоном и расплавленным металлом, казалось, сгустился вокруг высокой, могучей фигуры в засаленном морском кафтане. Пётр I стоял, тяжело дыша, не от страха, а от колоссального напряжения прыжка сквозь время. Его взгляд, быстрый и всеохватывающий, как у сокола, скользнул по голографическим экранам, мерцающим сенсорным панелям, и на мгновение в его глазах мелькнуло не изумление, а острая, аналитическая оценка. Потом взгляд зацепился за иллюминатор и прилип к нему. За стеклом, в бархатной черноте космоса, висела громада звездолёта «Полтава».

Царь медленно повернул голову к Валерии. Его голос, когда он заговорил, был низким и хриплым от напряжения, но в нём не было истерики, лишь сконцентрированная мощь.

«Сие… творение рук человеческих? – Он кивнул в сторону иллюминатора. – Скажи, бабка, силой каких стихий оно движется? И где сию минуту на карте мира мы находимся? Последнее, что помню отчётливо – запах свежей сосны и крик чаек над Воронежем. Проверял киль новой шестнадцатипушечной галеры.»

Валерия стояла неподвижно, спокойно выдерживая его тяжёлый, изучающий взгляд. «В будущее вас, Пётр Алексеевич, занесло. Далековато. Вот ваш новый флот, – она сделала лаконичный жест в сторону «Полтавы». – А это ваш потомок, Гаврила Ильич Кузнецов. Хранитель. Капитан сей верфи.»

Пётр медленно перевёл взгляд на Гаврилу. Его глаза, пронзительные и светлые, сузились, выискивая что-то. Они скользнули по его лицу, форме, и наконец остановились на руке, где всего несколько минут назад был надет перстень.

«Мой перстень… – тихо произнёс Пётр, и в его голосе прозвучала не грубость, а глубокая, почти мистическая убеждённость. – Значит, кровь моя здесь течёт. Прямая.» Он сделал резкий, порывистый шаг вперёд. Его рука, сильная, с мозолистыми пальцами плотника и стальной хваткой полководца, взметнулась. Гаврила, ошеломлённый, инстинктивно попытался отклониться, сделать защитное движение. Это было бесполезно. Пальцы Петра с нечеловеческой, отливающей сталью силой впились в его подбородок, грубо приподнимая его голову. Боль, острая и унизительная, пронзила Гаврилу. Он почувствовал, как мышцы шеи онемели. Это была не просто физическая мощь – это была сама Воля, воплощённая в плоти, воля, что рубила бороды и прорубала окно в Европу.

«В глазах читаю ум… и усталость, – проговорил Пётр, не отпуская его, вглядываясь с расстояния в сантиметр. Его дыхание было горячим. – Но… твёрдости, что ли, не хватает. Слишком много думал, слишком мало рубил с плеча. Царю надобно и то, и другое.»

«Ваше величество, я…» – начал Гаврила, пытаясь вырваться.

«Молчи, – Пётр отпустил его с таким же резким движением. – Потомок. Сейчас не до церемоний.» Он повернулся обратно к Валерии, и теперь в его позе, во всём его существе, читалась собранность полководца, принимающего командование на поле боя. «Объясняй, Валерия. Что стряслось с Россией? Для чего мне, старому царю, понадобилось вставать из гроба? Говори кратко. Я слушаю.»

Валерия, не теряя ни секунды, изложила суть: смертельный вирус, тридцать дней до полной гибели, Скаллунд и его ультиматум – технологии в обмен на места для избранных.

Пётр слушал, не двигаясь, не перебивая. Его лицо было каменной маской, лишь глаза жили своей собственной, бурной жизнью, впитывая информацию, анализируя, сопоставляя с известным ему опытом. Когда Валерия закончила, он медленно, будто внезапно ощутив всю тяжесть своих лет и нового бремени, опустился на ближайший ящик с оборудованием. Скрип металла под его весом прозвучал оглушительно громко в тишине.

«Конец света… – он провёл большой, исчерченной прожилками ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль времён. – А Россия?» – в этом коротком вопросе прозвучала вся боль, вся надежда и вся ярость.

«Держится, Пётр Алексеевич, – твёрдо, без тени сомнения ответила Валерия. – Как всегда. Горстка людей на этой станции – и есть Россия сейчас.»

Внезапно Пётр поднял голову. Усталость исчезла, смытая приливом новой, знакомой Валерии энергии. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то зажигал верфи и вел полки в атаку.

«Так… – он поднялся с ящика, его осанка вновь выпрямилась, наполнившись царственной мощью. – Значит, снова у ворот стоят. Только на сей раз лик у них иной, и ворота эти… звёздные.» Он обернулся к Гавриле, и теперь его взгляд был лишён презрения, в нём читался жгучий, практический интерес. «Ну что же, внук. Показывай мне сего… «железного Полтавского исполина». Любопытно взглянуть, что потомки мои без царского окрика да указки за триста лет навертели.»

Гаврила, всё ещё оправляясь от царственного рукопожатия, растерянно посмотрел на Валерию. Та едва заметно кивнула, и в её глазах читалось: «Веди. Он теперь у руля.»

«Веди, внучек, – сказала она вслух. – Царю покажи его новые владения. Да смотри, не опозорься.»

Когда они вышли из хранилища в громадный, многоуровневый ангар верфи, Пётр I остановился на самом пороге. Его взгляд, привыкший к масштабам строящихся галерей, поднялся вверх, к самым сводам, где в паутине строительных лесов и силовых балок стояла «Полтава». Он медленно обвёл взглядом открывшуюся панораму: блестящие доки, снующие инженерные платформы, громадные манипуляторы. На его лице не было ни восторга, ни ужаса. Было глубокое, почти отрешённое раздумье.

«Ничего себе… – прошептал он, и в его шёпоте звучало не изумление дикаря, а уважение инженера и масштаб мыслителя. – Ничего себе верфь вы устроили… Из железа да стекла новый мир куёте.» Он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень той самой «твёрдости», которой он недосчитался у Гаврилы. «Жаль только, что враг, как вижу, у вас тот же. Тот, что внутри человека сидит. Страх да малодушие.»

ГЛАВА 8

Мостик орбитальной верфи «Воронеж» замер в немом потрясении, когда Пётр I, не снимая засаленного кафтана, переступил его порог. На мгновение воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь навязчивым, привычным гудением жизнеобеспечения и тихим шепотом процессоров. Десятки глаз следовали за каждым его движением.

Царь не обращал на это внимания. Его взгляд, жадный до нового, скользил по консолям, панелям, мерцающим огонькам. «Так-так… – пробормотал он, медленно прохаживаясь между постов. Он протянул палец к одному из голографических экранов, на котором плавали схемы энергопотребления. Его палец прошёл сквозь светящееся изображение, исказив его. Пётр отдернул руку, как от огня, и на его лице на мгновение отразилось чистейшее, детское изумление. – Чёрт возьми… Картинка… а она немая? Или говорящая?»

«Это интерфейс, ваше величество, – тихо начал объяснять Гаврила. – Он отображает…»

Но Петра уже увлёк другой экран, где в реальном времени транслировались данные с внешних датчиков. Он увидел своё отражение – неясное, состоящее из светящихся линий. «Ба… да это же зеркало заколдованное! – воскликнул он, поворачивая голову и наблюдая, как цифровое отражение повторяет его движения. – Ни серебра, ни стекла… одно сияние. Диковина…»

Этот миг наивного любопытства длился недолго. Его взгляд снова стал жёстким, аналитическим. Он обвёл мостик властным взглядом. «Блестит, сверкает… На диво. А толку? – Он повернулся к Гавриле, указывая подбородком на главный экран. – Объясняй, как сия штуковина против течения звёздного плавать должна. На чём ходит?»

Гаврила, собравшись с мыслями, попытался найти простые слова. «Ваше величество, используется принцип гиперпространственного перехода. Двигатель искривляет пространство-время, создавая…»

«По-русски говори! – голос Петра не был грубым, это был нетерпеливый окрик человека, привыкшего к сути. – На каком ходу? Под какими парусами? Ветра тут, я посмотрю, нет. Значит, на вёслах? Или на чём?»

Внезапно на главном экране, погасив все схемы, возникло лицо Эриха фон Скаллунда.

«Господин Кузнецов, я…» Его бесстрастный взгляд скользнул по мостику и упал на фигуру в историческом костюме. Флегматичная маска на лице Скаллунда дрогнула, он замолк на полуслове.

Пётр, увидев новое «заколдованное зеркало» с живым человеком внутри, на мгновение снова проявил интерес. Он подошёл к экрану вплотную, изучая его, чуть склонив голову набок. «Любопытно… – прошептал он. – Бабка, видишь? В зеркале том немец сидит.» Затем его взгляд стал жёстким. Он выпрямился и упёр кулаки в боки. «А ты кто такой, что в чужие палаты без спроса являешься?»

Скаллунд оправился быстрее всех, его лицо вновь стало непроницаемым. «Эрих фон Скаллунд. Владелец корпорации «Избранник» и…»

«Знаю я вашего предка! – перебил Пётр, и теперь в его голосе зазвучали стальные нотки не гнева, а холодной, исторической уверенности. – Курт фон Скаллунд! При Карле XII шведским колдуном и инженером числился! Под Полтавой бабке моей, Валерии, на пути стоял. Так она ему тогда топором по каске врезала, что он аж до Берлина, слышно, на четвереньках дополз, бормоча про «русских духов»!»

Валерия, стоявшая в углу, тихо фыркнула, проводя пальцем по лезвию своего топора.

Скаллунд побледнел, но сохранил достоинство: «Мой предок был учёным и исследователем…»

«Учёный, говоришь? – Пётр фыркнул, но это был презрительный, а не гневный звук. – А по-моему, шарлатан! Карты краплёные для короля шведского готовил, пушки, что разрывались, ему лил! И ты, вижу, в него пошёл! С тем же сладким голосом да пустыми обещаниями!» Он повернулся к Гавриле, отбрасывая Скаллунда как несущественную деталь. «Что сей швед от нас хочет?»

«Технологии стабилизации в обмен на места на его корабле…»

«А! – Пётр ударил ладонью по ближайшей панели, отчего та вспыхнула градом искр. Никто не осмелился его остановить. – Знакомые шведские штучки! «Разделяй и властвуй!» Триста лет прошло, а песня та же!» Он снова уставился на Скаллунда, и теперь его взгляд был подобен штыку. «Слушай сюда, немец! Может, у тебя и корабли из будущего, а душонка-то старая, прогнившая! Русские своих не продают! Ни за какие твои технологии! Никогда! Понял? Скатертью дорога!»

Скаллунд попытался что-то сказать, его губы шевельнулись, но Пётр одним резким жестом отрубил связь. Изображение погасло.

«Слабак, – проворчал царь, с отвращением глядя на пустой экран. – Совсем духу нет. Никакой веры в своё дело.» Он обернулся к команде мостика, которая всё ещё пребывала в ступоре. «А вы чего уставились, как иконы? Работы не видите? Корабль достраивать! И чтобы через час у меня внятный отчёт был – что к чему, почему не плавает и как поправить! Живо!»

Его слова подействовали как удар хлыста. Люди бросились к консолям, заговорили, засуетились, но теперь в их движениях была цель, а не паника. Пётр подошёл к Валерии, с удовлетворением наблюдая за пробудившейся активностью.

«Ну что, бабка, пора за дело приниматься? – сказал он, и в его глазах горел огонь созидателя, видящего перед собой грандиозную задачу. – Покажешь мне сего… железного Полтавского исполина вблизи?»

Валерия кивнула, и в её глазах вспыхнули знакомые, одобрительные огоньки.

«Покажу, Пётр Алексеевич. Только крепче держитесь – корабли у нас теперь и побольше ваших галер будут, и потяжелее.»

ГЛАВА 9

Пётр I шагал по ангарной палубе верфи, и каждый удар его сапог по металлическому настилу отдавался гулким эхом, словно отбивая такт новому, незнакомому времени. Он не просто шёл – он владел этим пространством, его взгляд выхватывал каждую сварную точку, каждый проложенный кабель. Остановившись под громадным, уходящим ввысь корпусом «Полтавы», он запрокинул голову, и из его груды вырвался негромкий, почтительный свист.

«Ничего себе галера вышла… – выдохнул он, и в его голосе звучала не насмешка, а оценка мастера, столкнувшегося с работой иного масштаба. – Из какого леса-металла рубили?»

«В основном титановые сплавы, ваше величество, – начал Гаврила. – Керамическая композитная броня на критических участках…»

«Вижу, железо, – отрезал Пётр, не глядя на него, изучая сварные швы. – Дорогое, видать. И негниющее.» Он резко развернулся и подошёл к ближайшему инженеру, молодому парню с испуганными глазами. «Ты! По лицу видать – чертёжник. Имя?»

«Инженер-конструктор Орлов, ваше величество…» – тот растерянно вытянулся.

«Орлов. Показывай мне киль, Орлов! – Пётр сделал широкий жест, очерчивая весь корпус корабля. – Где у сего дредноута хребет проходит? Где тот стержень, на котором всё держится?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.