Денис Старый, Валерий Гуров
Слуга государев. Бунт

Глава 1

Москва. Лубянка, 38

Наши дни

Шаг… еще один… Вижу, как из толпы выделяется один человек. Он одет неприметно, для всех других – сливается с толпой. Но лицо… У меня хорошая память на лица, на всё хорошая память. Это один из охранников Горюшкина.

Боец засовывает правую руку под куртку. Я понимаю, что дальше произойдет. Но… Ничего не предпринимаю. Моя месть свершилась, теперь, особенно после слов президента, разберутся, накажут. А я… Я готов встретиться со своей семьей. Лучше так, чтобы я стал ритуальной жертвой, но правда через мою кровь прорвалась бы наружу.

Глаза… Я встречаюсь взглядом со своим убийцей. И вижу не железную решимость, а сожаление, сомнение в его глазах. Он вынужден. Он – слаб, ибо система прогнула и его, если не хочет, но стреляет.

– Бах! – услышал я выстрел, и только потом ощутил страшную боль.

Я иду к вам… Родные…

* * *

Клинцы. Брянская область

Тремя месяцами ранее

– Лидок, оставь внуков. В лес свожу ребятишек, грибов наберем, нынче боровики пошли, хоть косой коси! – я безуспешно пытался найти аргументы, чтобы дочь со своей семьей не уезжала сегодня домой, в Москву.

– Пап, ну прекращай! Знаю я тебя, и понимаю, почему упрашиваешь остаться. Сколько раз уже звали с собой в Москву. Тем более, что и мне помог бы с детьми, пока Игорь в командировках. Правда, много дел. Митьке пора к школе готовиться, Лену в сад отдадим, ну, а нам с Игорем… Он же только на три месяца пришел в отпуск. Потом опять туда… воевать, – сказала Лида.

– Я этой Москвой уже надышался. Все… Тут, с природой, моя жизнь, – сказал я. – А что до Игоря… Все правильно. Но я еще проверю зятя.

– Опять по банкам стрелять? А соседи полицию не вызовут? – усмехнулась дочь.

– Они привыкли. Считают меня шизанутым реконструктором. Особенно, когда я из лука стреляю да упражняюсь с сабелькой.

– Ой, и зачем это тебе? – привычно усмехнувшись, спросила дочь, поцеловала меня в макушку и отошла в сторону, к дивану, где были сложены вещи детей.

Зачем? А и вправду, зачем? Физкультура, наверное. А сабля… Так дед еще завещал ее. А ему прадед, а ему… Там, в той дали, теряется историзм и начинаются семейные легенды. Клинок добрый, но явно не столь старинный, насколько глубоко в историю уходят семейные предания.

Дочь ушла усаживать детей в машину, а я все еще сидел за столом в своем бревенчатом доме, который построил собственными руками, и смотрел на все те яства, что были разложены напоказ на белоснежной скатерти. Расстарался. И пирожки тут, сам пёк, мёд с собственной пасеки, конфет накупил… Даже свои сливки, свое масло сливочное, такого в магазине не найти. Словно это «натуральной и органической» едой я хотел купить внуков и дочку.

Пока мы прощались, Лида, уже не девочка с хвостиком, а молодая женщина, поняла мою тоску. Она подошла к круглому столу, стоящему посредине комнаты, обняла меня, поцеловала в небритую щеку, откуда пробивались уже не черные как смоль волосы, а окрашенные в старческое серебро.

– Прости всех, отпусти – пора уже, пап. Столько времени прошло? Возвращайся к жизни!

Я лишь снисходительно улыбнулся. Все то, что наполняло мою жизнь, ушло. Я уже не служу своему государству. В какой-то момент оказался ненужным. Нет, не государству даже, а некоторым личностям, которым я перешел дорогу.

Жена… Она умерла. Знаю, что Машу, единственную мою любовь, могли спасти, дочь обращалась, пока я служил, в Контору. Но нет… И теперь простить всех?

Простить за то, что не помогли? Что когда нужно было отправить жену за границу, где ее опухоль на мозге могли оперировать, мне было отказано во всем? Едва прибыв тогда из командировки, я готов был продать что угодно, хоть почку, влезть в любые кредиты, но спасти Машу. Но… было поздно. Если бы я только знал! А мне не сообщали, не хотели отвлекать от важного задания. Даже дочь заставляли разговаривать со мной по телефону так, чтобы не сообщать.

Я был и вправду далеко, в Африке, готовил почву для того, чтобы там вновь появился русский флаг. Но мог же отвлечься, мог… Денег найти и вернуться на службу Отечеству, да еще с большей мотивацией. А потом, уже после – как отрубило. Был злой на всех и на всё. Служил еще после этого. Но так… Чаще спорил и демонстрировал строптивость. Потому меня поспешили «отправить» в заслуженный отпуск.

Я уже после узнал еще одно… Одна клиника, принадлежавшая в числе прочего известному олигарху, оказывается, согласилась оперировать мою жену. Долго крутила, мутила, анализы смотрела, даже взяла с Конторы аванс. И… ничего. С Конторы!!! И ничего. Этот эпизод на многое открыл глаза. Я готов служить государству, но не могу прислуживать тем, кто способен без последствий «кинуть» Контору. Хотя аванс вернули, наверное.

Дочка Лида неизменно приезжала ко мне со своей семьей, хоть в отпуск, хоть на длинные выходные, что случались в России все чаще. Любит русский человек погулять и летом, и зимой, да и в ноябре с маем.

Пятнадцать лет назад умница Лида поехала поступать в Москву и, в отличие от многих историй, что часто экранизируют в низкопробных сериалах, поступила-таки с первой попытки, встретила надежного парня и живет, надеюсь, счастливо.

Я, конечно, понимаю, что она жалеет меня. Пять лет назад я потерял… нет, мы потеряли самого важного человека в нашей жизни – мою жену и маму Лиды. Видимо, дочь пытается по-своему окружить меня заботой, но расстояние более чем в пятьсот километров не позволяет заменить мне главного собеседника и попутчика по жизни, единственную настоящую любовь. Да это и невозможно. И дело не в том, что я живу на Брянщине, а дочь – в столице. Просто никто бы не смог её заменить.

Я вышел во двор дома, прошел под аркой из винограда. На площадке, под навесом, у китайского кроссовера, купленного только две недели назад, копошился зять.

– Игорь, послушай хоть ты меня, – обратился я к зятю. – Останьтесь еще на день. Успеете доехать. А я ушицу забабахаю, шашлычков замутим.

– Максим Викторович, вы уж не обижайтесь! Я вас безмерно уважаю… Нужно… И вы же государев человек. Должны понимать, что у меня служба, – усмехнулся зять, продолжая загружать багажник сумками с вещами. – У нас же только два месяца, и я опять ухожу. А дел – такая туча, всё нужно решать, с садиком, школой…

– Предчувствие у меня нехорошее, – сказал я, понимая, что это для них уже не аргумент.

– Максим Викторович… – усмехнулся зять, но быстро посерьезнел, подумал, и не сразу ответил. – За ленточкой даже к предчувствиям относятся с вниманием. Но вы всё же, кажется мне, на воду дуете. Ну что может случиться?

Да я и сам все это понимал. Так что перевел все в шутку, что пересмотрел передач про «экстрасексов», да и то, что в деревне все верят в ведьм и заговоры.

Хотя предчувствие и вправду не покидало.

– Так, а грибочки мои вы взяли? Куда мне столько сушеных боровиков и маринованных маслят? А огурчики-помидорчики? Для кого я все это закатывал? – переключился я на другую тему.

– Пап, – улыбаясь, вздохнула Лидка. – Ну ты прям как мама когда-то… Прости.

Вот так и получается, Лида со своей стороны пытается мне заменить главного человека в нашей жизни, а я непроизвольно отыгрываю роль матери. Это Маша, царствие ей небесное, когда-то заставляла Лиду загружать полный багажник солениями да варениями. А в студенческие годы дочери так и вовсе вынуждала Лиду в руках таскать «провизию».

– Капитан Макарцов, приказываю остаться в расположении моей дачи до завтрашнего утра, – в полушутливой форме обратился я к зятю, делая последнюю попытку отложить отъезд детей.

– Товарищ подполковник, я, как и вы, серьезно отношусь к службе, – Игорь улыбнулся. – Ну, будет вам, Максим Викторович. Обещаю, буду внимательным водителем.

Подполковник… Был бы в генералах, если бы умел кланяться.

Я не знаю, что на меня накатило сегодня. Вообще-то обычно я принимаю отъезды дочери и ее семьи куда более спокойно. Может, то, что две недели назад пришлось в больничку лечь, прокапаться, сбить давление. Это меня так беспокоит? Врачи сказали, что я был очень близок к инсульту. Или что старые ранения начинали тревожить? Причем не фантомно, а будто бы и не вынули три года назад осколок у меня из головы.

И ничего из этого я, конечно, не рассказываю дочери. Зачем ей лишние переживания? Ну, конечно, она сорвется и приедет – но я вовсе не в таких обстоятельствах хочу видеть рядом с собой близких людей. Раньше не особо-то и болел, в больнице если лёживал, так только с ранениями. А теперь… Сдаю. Но тут и возраст – всё-таки восемьдесят два года.

– Давай так, Игорь, если выбьешь больше меня, любым оружием, то отстану, ну а я…

– Максим Викторович! – рассмеялся зять. – Да были бы у меня в подразделении такие снайперы… Да еще старым оружием… Но вы бы завязывали. Мало ли… С законом о хранении оружия не стоит шутить.

– А я что? Я же ничего! У меня все ружья и пистолеты холощеные. А клинки тупые, – усмехнулся я.

– Ну да-а-а! – в унисон сказали и дочь, и зять.

Мы рассмеялись. Я умилялся, как зять обнимает Лиду и целует ее. Искренне – точно любит, нет сомнений. Такую эмоцию не сыграть даже самым талантливым актерам.

– Езжайте! – на выдохе, махнув рукой, сказал я и отвернулся.

Не могу я допустить, чтобы внуки, дочь и зять увидели ту предательскую слезу, которая, скатываясь по небритой щеке, щекочет мою покрытую морщинами кожу.

– Деда, ты не переживай, я к тебе на осенних каникулах приеду, – сказал внук, обнимая.

– Да, езжайте уже, а то будем… Долгие проводы… не люблю я этого, – сказал я, стараясь собраться и не показать своих переживаний. – Это я так… Всё будет хорошо.

И они уехали. Снова стало пусто в доме.

– Что, Рэкс? Остались мы вдвоем? – спросил я у своего мастифа.

Он у меня немногословный, так что и «гав» в ответ не дождешься. А зато если гавкнет, то можно стирку начинать, ибо штаны обмочишь. Но будет мне по-стариковски сожалеть. Эх… где моя сабелька?

* * *

Трасса Брянск-Москва

(Интерлюдия)

– Кирюша, может, сбросишь скорость? – умоляла девушка.

– Тебе, сучка, что – нечем свой рот занять? Работай! – отвечал парень.

Тяжелый бронированный внедорожник мчался по только что открытой автомагистрали. Это была не простая машина, а, скорее, броневик. Кирилл Андреевич Горюшкинсвистнул его прямо из-под носа его у охраны своего отца и теперь, закинувшись таблеткой новомодного стимулятора, шлифанув все это выдержанным виски, Кирилл развлекался.

Неделю назад он познакомился с Алиной – и тогда казалось, что сын небезызвестного олигарха впервые остепенится и станет тем, кого в нем все еще надеется увидеть отец, Андрей Степанович Горюшкин, держатель заводов, пароходов, и еще много чего. Но… Сын, продержавшись сколько-то времени, обязательно срывался и уходил во все тяжкие.

Так получилось и теперь.

Внедорожник пронесся с запредельной скоростью. Если бы сидящие в машине оглянулись, то увидели бы, что стоящего на обочине сотрудника ГИБДД чуть не снесло в кювет порывом ветра. А вот фуражку действительно унесло. Так что капитану понадобилось немного времени, чтобы забрать головой убор, а уже после, сообщив по рации о происшествии, с мигалками, экипаж отправился в погоню.

– Виу-виу! – раздавалось сзади внедорожника.

Кирилл Горюшкин с удивлением посмотрел в зеркало заднего вида.

– Вот мля… За мои налоги понакупают себе машин, – усмехнулся Горюшкин, переключил режим вождения на «спорт» и выжал газ в пол.

Машина, будто и неслась до этого вихрем, рванула с места. Новенький полицейский «Джили» явно начал отставать, звук сирены постепенно затухал. А когда Кирилл закрыл окно, так и вовсе исчез.

Парень усмехнулся, взял бутылку с виски и сделал несколько больших глотков.

– Кхе! Кхе! – закашлялся Кирилл, отпив слишком много, а машину изрядно вильнуло.

– Кирилл, останови! Я не думала, что ты такой, я бы не поехала… я бы не… пожалуйста, дай выйти! – Алина уже плакала.

– Я что сказал? – взъярился Кирилл и схватил девушку за волосы, направляя ее голову к своему паху. – Займи свой рот! Ты такая же, как и все… Делай приятно – выпущу!

Алина дрожащими пальцами стала расстегивать ремень на джинсах того парня, которого еще час назад считала своим билетом в жизнь. До сегодняшнего момента Кирилл был обходительным, пусть несколько грубоватым, но это девушке даже нравилось. Да она была готова делать ему приятное любыми частями своего тела, но нельзя же показать этого. Иначе чем Алина отличается от шлюхи? Ей хотелось думать, что многим.

– Вот, так, правильно! И где у вас тот блядюжный универ, что таких способных обучают? – приговаривал Кирилл, чуть закатывая глаза.

Скоро наслаждение накрыло с головой. Парень прикрыл глаза и сам не заметил, как выехал на встречную полосу.

Удар. Громкий, оглушающий, как раскат грома. Металлический скрежет раздался в воздухе. Внедорожник тряхнуло, сработала адаптивная система безопасности, машина сама вырулила в безопасную зону, резко развернулась, встала на два колеса и вернулась в исходное положение.

– Мля… – возмутился Кирилл, когда произошел ощутимый толчок, и Алина клацнула зубами наркомана на самом оберегаемом месте любого мужчины.

* * *

Удар! Стекла треснули, и осколки разлетелись в разные стороны, заполняя салон семейной машины. Раздался скрежет сминаемого кузова.

– Игорь! – успела выкрикнула Лида.

Игорь пытался выкрутить руль, но машина не слушалась, ее несло в кювет.

– Лида! Ребята… Я люблю вас! – успел выкрикнуть мужчина, когда всё стало понятно.

Удар в дерево… И…

– О господи, дети… Котики, вы живы? Ответьте маме! – успела выкрикнуть пришедшая в себя Лида, прежде чем машина взорвалась.

* * *

– А-а! Смотри! Машина… там… люди! Ты их убил! – кричала Алена.

– Так иди и помоги! – останавливая машину на обочине, сказал Кирилл.

Он облокотился на Алену, девушка уже подумала, что обнять ее собираются, но нет. Сынок олигарха, потянувшись через неё, открыл пассажирскую дверь.

– Вали нахер! – сказал Кирилл и сильно толкнул девушку на выход.

– Но как, Кирилл? Прости, я… – пыталась оправдаться Алена, но ее не слушали.

Как только девушка оказалась на земле, больно ударившись коленками, дверь захлопнулась. Машина резко, поднимая в воздух пыль и мелкий щебень, рванула с места.

Кирилл взял бутылку с водой, открыл и вылил себе на голову, считая, что таким образом он немного придет в себя. На экране в салоне машины сынок быстро набрал телефон своего всесильного отца.

– Па-ап, тут, короче – я разбил машину… дебилы какие-то попались… да нет, я не пил… и не под наркотой… да… ну немного же, одну таблетку…

Андрей Степанович Горюшкин скинул вызов с явным раздражением. Как же несвоевременно. Готовится большой госзаказ, причем медийный, с освещением в прессе. И если станет известно…

Олигарх окинул всех собравшихся в комнате с видом на Кремль, но пока еще всё-таки не в Кремле. Хотя вот-вот и там кабинет может получить Горюшкин.

– Все остальные вопросы оставим на завтра. Главу службы безопасности ко мне! – сказал Горюшкин-отец и быстро вышел из зала переговоров.

Через пять минут в кабинете был безопасник с отчетом. Когда начался разговор с сыном, Андрей Степанович Горюшкин подключил к нему безопасников. И теперь, уже через пять минут, ему отчитывались, что сделано.

– Андрей Степанович, вы не волнуйтесь. Главное, что Кирилл Андреевич цел. Нужный человек уже направлен на место. Полиция и медики не знают. В районе отключили сотовую связь. Запросил спутник, отследили машину. Капитан, участник СВО, с семьей. Скорее всего, все погибли.

– Хреново, что участник СВО… Сразу же работай, чтобы он не был в прессе военным. А то еще больший резонанс… – задумчиво говорил Горюшкин. – В целом, я доволен. За пять минут уже что-то есть. Работай! Отчет через полчаса! И сопроводи Кирилла ко мне.

* * *

– Сегодня на Брянском шоссе произошло ДТП со смертельным исходом… – вещал цифровой помощник в телефоне, когда я уже собирался на охоту.

Сердце ударило громко, набатом.

– Лидка… – простонал я.

Никаких сомнений в том, что это мои любимые, не было. Меж тем Алиса, цифровой помощник, которая сама и нашла эти новости и включила, продолжала оглашать мой приговор.

– По некоторым, непроверенным данным, в легковой автомобиль с двумя взрослыми и двумя детьми врезался на большой скорости внедорожник Тойота «Танк» известного бизнесмена и мецената Андрея Степановича Горюшкина. Пассажиры легкового автомобиля погибли на месте. Работают следователи и представители Федеральной Службы Безопасности, присутствие которых обусловлено тем, что подобные автомобили со спецсредствами, как… Дело может иметь резонанс, так как погибшим является офицер, только что вернувшийся в отпуск с зоны боевых действий, его имя Игорь… – сказано было в сообщении, которое пропало сразу же, как только было зачитано цифровым помощником.

Сколько я после ни искал новые данные, лишь в даркнете смог увидеть какие-то подробности. И даже там не давали однозначную оценку случившемуся, ссылаясь на то, что нужно дождаться результатов расследования.

Больше не раздумывая, я рванул к своему старенькому джипу, к своей надежной «Ниве», чтобы сей же час ехать в Москву. Через тридцать минут я уже мчался по Московской трассе.

Кто поможет? Многие, если не все, мои друзья и сослуживцы либо отошли от дел, либо ушли из жизни. А те, кто остался – скорее, мне враги, чем даже товарищи.

– Коля, привет! – я старался не проявлять истерику, не думать о том, что случилось. – Не стану тянуть кота за причинное место. Мне нужны все подробности того, что произошло сегодня на Брянском шоссе.

Молчание в телефоне говорило о многом. Николай – это мой старинный товарищ, который обязан мне жизнью. Я на себе выносил его в Афгане, когда нашу колонну размотали то ли пакистанцы, то ли американцы ряженые. Николай тогда служил капитаном в военной прокуратуре. Сейчас взлетел повыше.

– Не молчи! – потребовал я, теряя терпение.

– Там были твои. Все скончались. Это всё, – сказал Николай и положил трубку.

И больше ничего… Даже Коля, в котором я никогда прежде не сомневался, когда я перезвонил, сухо и коротко посоветовал принять потерю и не дергаться. Еще три звонка по знакомым понадобилось, чтобы окончательно увериться в том, что все буквально трясутся от страха. Близкий друг зятя, крестный отец моих внуков, было пообещал во всем разобраться, но даже не перезвонил, а лишь прислал через несколько минут сообщение, что ничем помочь не может.

Был еще один звонок… Через два дня, в течение которых я пробовал накопать как можно больше свидетельств об убийстве моих родных.

– Максим Викторович, их уже не вернуть. Сколько вы хотите? Миллион?

Голос в смартфоне пытался быть учтивым, вежливым. Но я-то слышал, что разве что «старался». А вот это обезличенное «их»!

– Пошел нахер! – сказал я, но не скинул вызов.

Редкая возможность, может, в ходе разговора что-то выясню. И тот снова заговорил.

– Миллион долларов. Если здравый смысл посетит вашу голову, то пришлите пустое СМС на этот номер, – сказал сука-переговорщик и на сей раз уже сам бросил трубку.

Ну и какой здравый смысл может быть после такого разговора? Какая ещё может в голову стучаться мысль, кроме как уничтожить виновников?

* * *

– Покойтесь с миром, – проговорил я в полном одиночестве.

Похороны прошли при отсутствии людей. Даже сучонок Олег, тот самый крестный моих внуков, что бил себя в грудь и клялся разобраться… И он не пришел на кладбище.

* * *

Свой дом под Брянском я продал очень быстро. Слил его, по сути, риелторам, только чтобы деньги достать прямо сейчас. А потом поселился в Москве. Я бился в инстанции, я встречался со следователем. Первым – молодым парнем, который, казалось, хочет правды. Потом со вторым… этот правды уже не хотел.

– Максим, и больше ко мне не обращайся! – сказал мой давнишний друг Николай, который тайком, будто бы мы шпионы, передавал мне лишь только часть дела, то, что сохранилось.

– Спасибо и за это, – сказал я тогда.

Я читал, что там понаписывали… сперва, видимо, хотели все спустить на то, что неизвестно, кто участвовал в аварии. Потом на несчастный случай.

А потом…

* * *

Я слушал, что говорит судья, и не мог поверить. На скамье подсудимых должен был сидеть… Да все они знают, кто именно. Но там не было никого. И то, что дело дошло до суда – так это, опять же, я постарался.

– Ввиду того, что владелец и водитель автомобиля Игорь… был в состоянии алкогольного опьянения и сам спровоцировал ДТП, ослепляя все автомобили фонарем большой мощности… следственный эксперимент… Суд постановляет признать Кирилла Андреевича Горюшкина невиновным… Определить Кирилла Андреевича Горюшкина стороной потерпевшей… В связи со смертью виновника ДТП, дело будет закрыто.

– Смиритесь, Максим Викторович, я еще удивлен, как вам вообще удалось столько сделать, – сказал тогда мой адвокат и попробовал похлопать по плечу.

Я перехватил указательный палец ссученого юриста и чуть было не сломал. Вовремя опомнился. А то прямо тут, в суде, меня бы и закрыли надолго. Руку я убрал, но зубы сжались так, что челюсть свело.

Адвокат-то всё обманывал меня, говорил, что можно бороться. А в итоге… Я не добился правды.

* * *

Старая добрая трехлинейка готовилась вершить справедливость. Я уже два месяца как работал над тем, чтобы осуществить месть. То, как перевернули дело на суде, было не просто возмутительно, а фантастически невообразимо, нелепо – и оттого ещё более ужасно. Все знали, пусть и без подробностей, кто именно виновен в случившемся, но нет, смолчали.

Олежек, крестный моих внуков, чтобы его черти жарили! Он сам давал показания, что его друг часто выпивал за рулем… Что Игорь, мой зять, чудачил на дороге. Привлекли социальные службы и опеку, откуда притащили целый ворох бумаг, измыслили, что дети были в социально опасном положении, школа – туда же.

Со службы Игоря, как и Лидочку с работы, уволили задними числами, причем по статье за пьянку, так что они, если судить по документам, ехали в машине уже безработными. В один момент из порядочной, даже эталонной семьи мои родные превратились в чудовищ.

И все это продолжилось и после заседания суда. Так как мне удалось не прямо обвинить, а через одного журналиста лишь намекнуть. Горюшкины же словно издевались. Да это и было глумление. Кирилла я видел на шоу на федеральном канале. Рассказывал он там о том, что собирается жениться. Что какие-то там обвинения – это всё завистники, конкуренты. А он спонсирует приют для животных и весь такой-присякой молодец. И девица эта… Она же, пассажирка-то его, всё знает, что тогда произошло. Но и она молчит, поддакивает Горюшкину.

Сперва я пробовал прорваться на передачу. Но… прямого эфира не было ни у кого, только запись. Чтобы я ни сделал, как бы ни выкрикивал в студии, желая донести до людей правду, меня просто бы вырезали.

Так что я не встревал. Рыдал беззвучно, разбивал костяшки в кровь, когда бил кулаком в стену, но не проявлял себя больше. Еще тогда, как я сделал первые звонки, было понятно, чем закончится этот спектакль. Но оставлять все это безнаказанным я тоже не собирался.

Я не мог простить им гибели моей семьи. Их не вернёшь, это верно – но я не мог сидеть и слушать, как мою дочь и ее семью очернили.

– Отойди, девочка! – прошептал я, наблюдая в прицел пассию убийцы, того самого Кирилла Горюшкина.

С этой дамочкой он, между прочим, со дня аварии, или даже раньше.

Я узнал все, что только можно и что не засветило бы меня перед внушительной охраной Горюшкина-отца. Это была Алина – и даже оставалось предположение, что девчонка в момент совершения преступления была в машине, но никаких данных о том не нашел.

Впрочем, зачем мне данные? Не она была за рулём.

– Вот так…

– Бах! – прогремел выстрел, от которого заложило уши даже в наушниках.

Мне не нужно смотреть, чтобы знать результат, но я не мог не увидеть творение рук своих. Я должен понять, что месть свершилась. Тело Кирилла – наркомана и убийцы – лежало на тротуаре возле машины. Рядом уже встали охранники, которые закрывали охраняемое лицо своими телами, но…

Да. Месть свершилась.

Камера «гоу-про» начала снимать сразу же после выстрела и транслировать происходящее со мной в один телеграмм-канал, который, по моему заказу и за немалые деньги, был взломан, чтобы сегодня в единственный раз сработать на меня. Чтобы там была хоть какая-то аудитория. Я взглянул на смартфон. К трансляции прибавлялось все больше зрителей.

– Месть… Он убил мою семью! – громко сказал я, убегая. – Я обо всем расскажу. Сейчас же и выложу документы. Большая просьба: копируйте все доказательства, рассылайте. Иначе они будут удалены очень быстро.

Рядом стояла моя «Нива», ей предстояло прослужить еще немного. Стартанув с места, я продолжал комментировать, что делаю и почему, снимая свои действия на камеру.

– Я сделал это, чтобы отомстить. Чтобы правосудие восторжествовало! – говорил я, не забывая маневрировать по улочкам Москвы.

Ранее я тщательно изучил те места, где придётся увиливать от вероятной погони. И все время я рассказывал о деле и комментировал то, что происходит. Лишь только камеру поставил на панели машины, чтобы не было видно, где именно я еду.

– Резонансное убийство! Застрелен сын известного бизнесмена… – вещало радио.

Час… Второй… Я все убегал, меняя машины и даже личины. Дважды я замечал преследование, но были наработки, куда и как уйти и где схорониться, переодеться, пересесть в иной транспорт. Уже третья машина мной поменяна. Сейчас я ехал на стареньком третьем «Пассате». Ну да не так много денег у меня, чтобы покупать более «неприметные» для столицы автомобили. Тут же «Бентли» менее заметна, чем «Фольксваген Пассат».

Телефонный звонок от Николая, того самого прокурора, я сперва скинул, подумал выкинуть телефон. Отследили-таки, вычислили мой новый номер. Но абонент был настойчив.

– Да! – резко поворачивая в подворотню, выкрикнул я, когда поставил на громкую связь.

– Максим, выключи на время трансляцию! – попросил Николай. – Есть что сказать не для всех.

– А у меня теперь уже никаких секретов нет! – сказал я.

Пауза…

– Хорошо… Уже давно шло следствие, Горюшкина должны были брать скоро. Там эпизодов много. Ну зачем ты влез со своей местью! Ну просил же я…

Теперь уже была пауза, спровоцированная мной. Я даже остановил машину.

– Вот и берите папашу, а сынка уже взял я! – подумав, прислушавшись к внутренним переживаниям, решительно сказал я. – И… Коля… Ты прости, я же считал тебя полным дерьмом. А ты не полное…

– Иди к черту, Макс! – усмехнулся абонент.

Я скинул вызов, осмотрелся по сторонам, прикрыл камеру, пересел в новый автомобиль. Теперь это был фольсваген поло. По газам…

– Я снова с вами! – сказал я, рванув с места с пробуксовкой.

А радио не прекращало сыпать информацией:

– Президент Российской Федерации поручил разобраться со случившемся. Глава государства уточнил, что в деле об аварии могут быть злоупотребления некоторыми чиновниками своими полномочиями. Между тем, президент осудил самосуд и… Глава Следственного Комитета пообещал…

– Неужели… – усмехнулся я и обратился к своей аудитории: – Теперь я еду сдаваться. Если кому интересно, то буду через час на Лубянке, 38. Думаю, вы все знаете этот адрес.

Вот уже и Лубянка. Увидел, что не меньше ста человек ждали моего приезда, отслеживая в своих телефонах трансляцию. Наверняка еще полчаса – и я мог бы собрать митинг. Хозяева телеграмм-канала должны быть еще мне благодарны. Число подписчиков у них резко увеличилось.

Гордо подняв подбородок, я, остановившись почти что у самых дверей в штаб-квартиру ФСБ, вышел из машины.

– Старик! Мы с тобой! – выкрикнул кто-то неподалеку.

Шаг… еще один… И вот я вижу, как целится охранник Горюшкина. С сомнением, с жалостью. Как же его напугали, что он сейчас ломает напрочь свою жизнь. Я прощаю этого убийцу. Я покарал настоящего душегуба! Правосудие покарает его отца. Миссия выполнена…

– Бах! – услышал я выстрел, а потом ощутил страшную боль.

Темнота…

Глава 2

Где я? Кто я?

Новгород

15 сентября 865 года

Сознание вспыхнуло разом. Вот – темнота. И вот – яркий солнечный свет, заставляющий зажмуриться.

Мужик какой-то… Невысокий, со шрамом на щеке, с длинными волосами, напирал на меня с мечом. Кругом, ударяя в щиты, стояли другие. Их я бы сравнил с бомжами, уж больно неопрятно были одеты, да и не мыты. Но такие… воинственные бомжи. Почти все – с топорами, отблескивающими на солнце, но были и с копьями.

Можно подумать, что это собрание реконструкторов – но тогда они, на мой взгляд, перебарщивали с реалистичностью. Это сколько надо готовиться, чтобы до такого состояния дойти?

– И-ух! – на выдохе попытался меня достать мужик с мечом.

– Ты кто такой? – выкрикнул я, умудрившись увернуться от удара справа.

Разрываю дистанцию и только сейчас понимаю, что и у меня в руках вообще-то есть хороший такой меч. Хорошо же! Выставляю его в сторону мужика.

– Аз есмь Рорух! Владыка сих земель. Ты же – Вадим не Храброй, ты разбойник лукавый, – был мне ответ.

Еще удар от этого Роруха. Парирую его своим мечом. Но сила удара такова, что у меня, с непривычки, чуть не выпадает меч.

– Ух! – мою кольчугу разрубает клинок того, кто назвался Рорухом.

А-а! Боль… Жуткая боль, но я выбрасываю руку с мечом вперёд, задеваю своего обидчика, ударяя его в живот.

«Рорух? Рюрик? Это был первый русский князь Рюрик…» – последняя мысль посещает меня, когда резкая боль сменяется…

Темнота…

* * *

Лагерь у реки Калка

2 июня 1223 года

Сознание вновь вернулось резко. Солнце уже не слепило, но я все равно прищурился. Был сильный ветер, и с соседних холмов летел песок и каменная крошка. Что вообще происходит? Почему я связан? Руки, ноги. Но стою, поддерживаемый кем-то.

– Великий батыр доволен тобой, Плоскиня! – с жутким акцентом говорил кто-то.

Я все же открыл глаза и увидел перед собой светловолосого мужика в ярких красных одеждах, а рядом с ним… Татарин? Монгол? Вот как с картинки сошел, из книги про Батыево нашествие. Да, уже знаю, это я в прошлом, это не реконструкторы вокруг. От того меча я ощутил такую страшную боль, это точно не игра. По крайней мере, не моя игра.

– Могу ли я развязати князя и отпустити его, яко ты обетовал? – спрашивал светловолосый у воинственного, облаченного в пластинчатый доспех азиата.

– Избери! Умрешь ты или же он, киевский князь Мстислав Старый? Избирай, бродник Плоскиня! – отвечал татарин, ухмыляясь.

Светловолосый достал нож и направился ко мне с явным намерением убить. Знаю я такой взгляд, отрешенный, взгляд человека, который решился…

Я резко отталкиваю тех, кто меня держал и, заваливаясь, умудряюсь и связанным пробить головой в нос светловолосого Плоскини. Он падает теперь уже рядом со мной. Предатель! Я понял, что происходит. Бродники предают киевского князя Мстислава и сдают его монголам.

– Ха! Ха! – скаля зубы, смеется азиат, пиная лежащего без сознания Плоскиню ногой.

Я уже, напрягшись, вытягиваю руки из веревки. Вот-вот. Есть! Одна рука выскальзывает.

– Княже! Не след, забьют! – шепчет мне кто-то, стоящий позади.

Но эта ухмылка! А еще вижу, как секут головы русским людям чуть в стороне, а кому и горло режут.

Поднимаюсь, руки уже развязаны. Отталкиваюсь связанными ногами от земли и лечу в сторону азиата. Он смотрит на меня с недоумением. Я ведь безоружный. Что можно сделать голыми руками?

Но я впиваюсь пальцами в его глазницы и выдавливаю глазные яблоки.

– А-а! – резкая боль пронзает мое тело.

Копье… им ударили столь сильно, что прошили мое тело и пригвоздили меня к земле.

Темнота…

* * *

Москва

11 мая 1682 года

– Богом заклинаю, не надо! – где-то рядом рыдала девчонка.

Сознание в этот раз возвращалось не моментально, я словно пробивался через густой туман. Мысли путались. Не сразу, будто приближаясь, постепенно возвращались и звуки, но к большому сожалению первым полностью обострилось обоняние.

Запах… Нет – настоящая вонь. Я лежал на животе, попробовал приподнять голову, открыть глаза… Аммиачные пары заставили вновь зажмуриться и дышать ртом, ибо чувствительный нос не выдерживал запахов… навоза, сырости, и как будто очень немытого человеческого тела. Не моего ли собственного?

Я не столь брезгливый, напротив. У меня была и корова, и свиньи, куры и гуси. Не белоручка. Убирал за ними, буренку сам доил… Нужно же было хоть чьи-то сиськи мять, если женщины долго не было. Ага! Вот… Какое-никакое, но чувство юмора возвращается.

– Барин, заклинаю! – уже более отчетливо слышал я девичьи стоны.

Теперь я слышал не только девичьи просьбы, но и мужское тяжелое дыхание. И вонь, да ещё звуки эти животные, ну что за гадство! Но я не спешил подниматься. Два последних моих пробуждения меня неизменно убивали. И в целом, за последние минут пятнадцать меня уже трижды убили. И я был, мягко говоря, не готов к тому, что происходило.

Теперь же понадобилось время, чтобы понять: я не связан, оружия в руках нет, но… Боль в груди, страшно жжет и очень сильно чешется. Как будто рана зарастает.

– Не вопи, баба! От тебя глава болит. Лучше наслажденься! – прозвучал мужской голос.

– Не дамся! Я ж порченная стану, отпусти! – взывала девушка к тому, кто вряд ли отстанет.

Ведь я здесь без дыхания лежал, явно сраженный. Если меня, кто бы я теперь ни был, мужик решился убить ради девки, то ей несдобровать. Этого словами не уговоришь.

А потом я услышал хлесткий звук… Точно последовал удар.

– О, куди же ты, курва! Отрубилася, якобы супружничаю в мертвеце, – недовольный мужской голос возмутился [куда же ты, курва, отрубилась, сейчас придется «любить», словно мертвую].

Я уже приподнимался. Осторожно, опасаясь, чтобы какое копье не прилетело в спину или стрела. Ох ты ж… Я в кафтане, промокшем и порванном.

Так…

– Э, мужик, ты че творишь? Девчонка же… – выкрикнул я, моментально перестав себя рассматривать, когда увидел, что творится буквально в пяти метрах рядом, в сене.

Мужик, в рубахе и с голым задом, ниже спускал шаровары. Делал это судорожно, суетливо, не отворачивая взгляда от лежащей без сознания девушки с разорванным, или даже порезанным платьем. Ее лицо было в крови, видимо, не один раз насильник ударил свою жертву, чтобы послушнее была. Меня он не замечал. И когда начал уже пристраиваться к недвижимой девчонке…

– Сука! – выкрикнул я, подбежал и со всей мочи, с ноги, влепил насильнику в голову.

Грузное мужское тело завалилось набок.

Девушка была без чувств, но жива, дышала. Одежда на ней порвана, и кровь была не только на лице… Но, вроде бы, я успел. Хотя успел ли? Девчонка избита, на еще, наверное, и не оформившейся женской груди были порезы. Насильник, когда резал на ней платье, и не думал, что задевает плоть.

– Педофил хренов, – сказал я, прикрывая девичью наготу.

В стороне лежала одежда насильника. Там же был пистолет. Я взял оружие, посмотрел… Такой… Колесцовый, второй половины XVII века. Разряжен, но из него явно только что стреляли. А вот второй пистоль был с зарядом.

Мужик начал шевелиться. Я приставил пистолет к его затылку.

– С чего девку насильничаешь? Почему в меня стрелял? – засыпал я вопросами мужика.

– Ты, Егорка, что? Розум потерял, бесовский сын! – зло сказал мужик, начиная поворачивать голову, несмотря на то, что дуло пистолета я плотно прижимал к его башке.

– Не крутись! Отвечай на вопросы! – настаивал я, уже приноравливаясь ударить мужика в затылок рукоятью.

– Добре. Не кручусь. Ты ж разумеешь, что будет тебе за то, яко меня поразил? А что до девицы? Так не подобает седалищем вертеть перед мужами, – отвечал мужик.

И был он явно непрост.

– Год какой нынче? – спросил я у мужика.

– С ума сошел еси?

– Год какой?

– Семь тысяч сто девяностое лето, – растерянно сказал мужик.

И тут он дернулся, попытался развернуться. Я был готов к этому. Быстро переложил рукоятью вперед тяжелый пистолет и огрел им мужика.

– Продолжим разговор после! – сказал я и посмотрел на лежащую без сознания девчонку.

Она как будто спала.

Потом осмотрел и себя. Ну как есть – стрелец! Мужик этот так же, но как-то побогаче он выглядел. Начальник. Недаром грозит мне карами небесными. Я осмотрелся вокруг.

Хлев или сарай, не знаю, как назвать строение, был небольшим, сплошь в навозе и моче, не убирались здесь явно очень давно. Тут если поднести спичку, может произойти эпичный взрыв. Но я уже почти смирился с запахами. Да чего тут нюхать, когда преступление совершается.

До конца я так и не отошел от многочасовой гонки, когда снимал себя на камеру перед свершением мести и уходил от погони. Да и как от этого отойдешь? Накатывала тоска, боль по потере дочери, внуков, зятя. Но тут – беззащитная девочка, я в стрелецком кафтане, ударил явного начальника, да так, что тот дай Бог вообще придет в сознание. Ситуация – швах.

Так что никакой рефлексии, нужно действиями заполнить сознание.

Дается жизнь – нужно жить. А почему она дается, зачем? Можно подумать на досуге. Был бы этот досуг. И умирать мне вновь никак не хочется. Уже трижды было. Бр-р. Не самое приятное ощущение. Потому нужно быть осмотрительнее – и выжить. Здесь, где бы я ни очутился.

Было ли желание возвратиться туда, где у меня убили семью?.. Нет, если только не то время, когда все были живы. К Рюрику так же не хочется. Не убил бы я его своим уколом! А то история пойдет иным путем, и что тогда? Мало ли, русское государство еще не сложится. Не хочу я и к азиату тому, глаза которому выдавил. Вот его, надеюсь, если не убил, то покалечил. Больше бабочек давить не нужно, и без того потоптался [отсылка к произведению Рэя Брэдбери «И грянул гром»].

Или нужно? Но тогда уже не бабочку, а целого слона давить, чтобы менять кардинально.

Все это я передумал, отряхиваясь и поправляясь. А еще занимал голову тем, что жив, вопреки всему. А ведь в моем кафтане была дырка аккурат в районе груди, там же и чесалось. Словно зажила рана. И не в луже я лежал, как думал сперва. Вернее, не в луже с водой. Это была кровь… Но – зажило! И не удивляюсь. Тут с ума сойти можно от происходящего. Так что лучше просто принимать всё, как есть.

Еще раз посмотрел на девчонку, а после склонился и разорвал рубаху на пребывающем в беспамятстве насильнике. Хотя бы немного вытер кровь на жертве.

Яркие голубые девичьи глаза резко открылись, я даже немного дернулся. Девчонка посмотрела на меня с ужасом. Я даже подумал, что она сейчас примет меня за насильника, что это я ее…

– Егор, ты же убит бысть? Свят! – девчонка опомнилась, подмяла под себя ноги, пыталась прикрыться, и одновременно смотрела на меня с неподдельным страхом.

– Тебя же насильничали? Ты чего ж, меня боишься? – спросил я. – Я спасаю тебя.

Но что понятно, что я, оказывается, Егор. Ну и ладно. Побыл я Вадимом Храбрым, потом великим князем киевским Мстиславом Старым. А теперь? Простой стрелец Егорка? Если убьют, так следующее пробуждение будет где – в крепостном крестьянине? Не хотелось бы, больно там несладко.

– Так, я вижу, что ты в норме, так что пойду, – сказал я и направился прочь.

– Погодь, пес, убью! – прокричал и мужик, приходящий в себя.

– А! А-а! – закричала девица, было подобралась и рванула прочь, но закружилась и упала.

– Десятник, ты руку поднял на стрелецкого полуголову? Смерть тебе! – кричал мужик, напирая на меня с уже обнаженной саблей.

Обнаженной была не только сабля. И это смущало еще больше. Голый и злой мужик с саблей наперевес напирал. На левом боку и у меня был клинок. Сделав пару шагов назад, в сторону выхода, чтобы чуть больше разорвать дистанцию, я извлек и свою саблю. Она была по балансировке хуже, чем у меня в прошлой жизни, чуть тяжелее, но не критично.

– Акже ты здравствовуешь? Азъ бо палил в тебя, убил! И ныне против мня сражаться будеши? [почему ты живой, я стрелял в тебя, убил, а сейчас ты еще и биться будешь?] – сказал мужик, злобно улыбнувшись. – Как есть бесовский пес!

Он сделал два резких шага в мою сторону, замахиваясь для удара сверху. Я выставил свой клинок, намереваясь парировать удар, но тут насильник резко разворачивает саблю, докручивает ее, и… Я выгибаюсь, поджимая в себя даже живот, и клинок разрезает только ткань моего кафтана. Наотмашь бью саблей своего противника, но всего лишь рассекаю наполненный аммиачными парами воздух.

– Что ж-то деется! Забили отрока! – слышу женский крик за стенами хлева.

В этот момент мужик попытался нанести мне боковой удар, я это заметил и подбил его саблю раньше, чем противник завершил свой финт. Дедовский удар, так мой дед всегда унижал меня, когда я считал, что уже саблей владею. Кисть противника выгнулась, и даже сабля должна была выпасть у него из руки. Но… Вот же, в кольцо предусмотрительно продет его большой палец, и мой соперник остаётся при оружии.

– На! – выкрикнул я, ударяя ногой в живот насильника, улучив момент, когда он немного замешкался, возвращаясь в стойку.

Хотя можно было и по другому месту ударить, чтобы девчонок не портил. Вон, опять приходит в себя девочка, присела и осматривается, видимо, не понимая, что происходит. Уже даже соображения нет у нее прикрыться. Глаза стеклянные.

– Гляди-ка, и на сабле постиг науку сечи! – упав в самую навозную жижу, сказал мужик. – Но сие не послужит тебе. Сам до смерти забью батогами!

В это время в хлев зашли человек десять. Все в красных кафтанах – стрельцы, разновозрастные. Но все больше в годах, с длинными бородами, невысокого роста, но плечистые. Одни мужики смотрели на девушку, которая пришла в себя и, сидя в навозной жиже, вновь пыталась ошметками своей измызганной в крови и грязи одежды хоть как-то прикрыться. Другие не сводили глаз с меня. Были и те, кто крутил головой и пробовал в смятении рассмотреть всех действующих лиц.

– Что зыркаете, стрельцы? Али работы более на вас нет? Пошли прочь! Выход ваш, жалование у меня. Не отдам! – требовательным тоном кричал насильник, вставший из навозной кучи. – Полковнику Горюшкину рассказать о неповиновении? Аще полгода жалование получать не будете!

Горюшкин? Меня как переклинило.

– Горюшкин? – выкрикнул я, вставая. – Где он?

Молчание. Все уставились на меня. А вперед вылезла старушка, опиравшаяся на клюку. Это она, наверное, и стрельцов привела.

– Воскреся из мертвых! Помер жа! – недовольным голосом сказала старушка, что стояла неподалеку, потом она повернулась к стрельцам и словно оправдывалась, продолжила: – Вон тама и лежал, мертвее мертвого. Я все видела.

Мне показалось, что она даже разочаровалась, что я жив.

– Живой! Крест нательный, святой, сдержал пулю! – нашелся я, понимая, что момент не самый лучший, чтобы молчать.

Если я в эпоху существования стрелецкого войска, то тут такие дремучие суеверия должны быть, и одновременно религиозность. Что как бы ещё не сожгли на костре меня за то, что не помер.

Ведь если был мёртв – значит, нежить.

Наверное, то, что кафтан красный, мне даже на руку. Меньше видна кровь, и они не поймут, что ранение было смертельным. Ну а про крест я сказал – и… Все перекрестились. А бабулька, только что казавшаяся немощной, так отчаянно плюхнулась на колени, что я удивился, как не разломалась. Я и сам перекрестился, да и не раз.

– Попал я в него! Было за что палить, руку поднял на меня! – выкрикнул насильник. – Лежал он в луже мертвым.

– А ты… Девочку избил и хотел изнасиловать, – обвинил я голого, во всех смыслах, навозного, мужика.

И мои обвинения имели подтверждения. Мужик – голый, девчонка – в крови, прикрывается ошметками порезанного платья.

Но реакция от стрельцов удивила. Многие стыдливо попрятали глаза. Как будто лишь засмущались женской наготы. А вот то, что перед ними насильник и педофил, это что, норма?

– А чего, мужики… э… – я запнулся, понимая, что если я в другом времени, то и значение слова «мужик» тут иное. – Стрельцы! Братья! Подлеца этого под стражу взять нужно. Он же насильник! И в меня стрелял… Первым.

Молчание было мне ответом.

– Взять под стражу десятника Егора Стрельчина! Он саблю обнажил супротив меня, полуполковника вашего! – приказал голый, вонючий мужик.

И… его послушались.

– Не серчай, Егорка, токмо полковник Горюшкин с полуполковником сродственники, – сказал один из стрельцов.

– Поговори еще! Что сказано! Завтра выдавать жалование буду. За год и более! – привел, как я посмотрю, убийственный аргумент полуполковник.

Вперед вышли трое стрельцов с явным намерением исполнить приказ этого «полупопкина». А у меня из головы никак не выходила фамилия… Горюшкин… Кто же это так со мной зло шутит? Я не знаю еще этого полковника… Горюшкина, но уже его ненавижу.

– Вот так, значит, стрельцы! Правды нет у вас! А ну, стоять, сучье племя! – говорил я, пятясь.

– Егор, ну ты это… не серчай. Но слово полуголовы супротив твого… Не дури, положь сабельку! – говорил один из стрельцов, на вид самый старший, из тех, кто не спешил выполнять приказ подполковника. – А батька твой – сотник, он и рассудить поможет.

– И сотника того Стрельчина я також высеку! – упивался своей властью подполковник.

Стрельцы с недоверием посмотрели на своего командира. Не вмещалось, значит, в их головах, что Стрельчина можно высечь. А меня, значит, можно? Ну, это еще посмотрим.

– Дядька Никанор, ты ж и дядька десятнику Егору. Вот так все и спустишь? Забьют жа десятника. А как посля батьке оного в глаза смотреть будете? – у меня появился и защитник.

– Все так, дядька Никанор. Как же спустить такое злоупотреб… непотребство такое? – решил я поддержать порыв «защитника».

Вот только этот стрелец был молодым, на лице ещё пушок носил. Вряд ли такой имеет авторитет среди остальных служивых. Да и говорил этот стрелец так, чтобы не услышал подполковник, наконец, решивший надеть портки. Но клочок информации мне был подарен. У меня, ну, у того, кто я сейчас, есть отец, и он – сотник. А сотник должен быть серьезным офицером. Это капитан, ну или ротмистр.

И еще информация. Я во времени, когда еще не случилась военная реформа Василия Голицына. Еще не появились в русской армии иностранные звания. Или могли по старинке так называть… Но полуполковников путают с полуголовами.

– Что медлите, стрельцы! Да я за обиды и так накажу! Моя воля над вами и дядьки мого, полковника Горюшкина, – сказал подполковник и стремительно направился в мою сторону.

Он стал заносить саблю для удара. Делает шаг… Я ухожу в сторону и направляю свой клинок в живот насильнику. Сработал на автомате в стиле японского кен-до. Быстро, одним движением… Раз! Ого. Похоже, создал себе еще больше проблем.

Полуполковник смотрит на свою рану, видит, как плоть раскрывается и начинает литься кровь. Потом он удивленно, с недоверием смотрит в мою сторону, после – на других стрельцов, не веря в то, что случилось. Наверное, был убежден, что неприкасаемый.

И с этим видом и заваливается в навозную жижу.

Полное молчание… Все взоры уставились на меня. Даже чуть было не изнасилованная девчонка – и та забыла о своей наготе, с интересом наблюдает за происходящим. Стрельцы замерли… И они не верят.

– Убили! – заорала бабка, что всё ещё стояла на коленях, прерывая свою молитву.

И что теперь? Биться со всеми стрельцами и вновь погибнуть? Без боя не дамся.

Я и умирать не хочу. Это неприятная процедура.

Глава 3

Решение остаться.

Москва

11 мая 1682 года

Ко мне стали подходить стрельцы, а я всё направлял в их сторону саблю.

– Егорка, не дури! Ну не можно так… Зарубил жа полуголову, – принялись меня уговаривать. – Видели мы, яко он первым на тебя напал. Отец твой защиты у Долгоруковаго взыщет, гляди же, да не погубят еще.

– Мы все покажем, что ты не по умыслу, что сам полуголова Фокин злодейство измыслил, – сказал еще один бородатый стрелец в годах.

Они приближались ко мне, а я водил саблей вдоль этого полукруга, понимая, что одолеть всех не смогу. Сражаться? Готов – ведь пока человек дышит, он должен бороться и за себя, и за других.

Но…

– Остановитесь! – сказал я, когда понял, что отступать уже и некуда, дальше загон для свиней.

Хряк и без того поглядывал в мою сторону, будто бы что-то знал, что я хотел бы в любом случае скрыть. А если на его территорию еще позарюсь!..

– Пойми же ты, неразумник, что тебе два пути токмо и есть: али ты до казаков побежишь… И я пропущу тебя в бега. Али же до батюшки Хованского мы пойдем и правду сыщем. Ты жа невиноватый, – вполне рационально проговорил в ответ один из стрельцов.

– Да как же, товарищи! Жалование нужно… С кого мне его брать? Мне, почитай, двадцать рублей должны, – сказал другой стрелец.

И вот он был поддержан большинством.

– Дадим сбежать до казаков, так сотник Иван Данилович отплатит нам сполна. Чай, не бедные Стрельчины, по двадцать рублей за год найдут нам отдать. А там еще и жалование…

– Да и сколь можно терпеть поборы. Доколе можно сносить осрамления имени нашего? Стрельцы мы али челядники невольныя? – возмущался тот молодой «защитник».

Правду говорят, что молодости свойственно бунтарство.

Бежать к казакам? Это вариант, вроде бы как, и подходящий, лучше, наверное, чем быть казненным. Но это же еще добежать нужно, да не попасться, да с голоду в дороге не помереть. А после? Дальше-то что делать? Обживаться в казацком обществе? Да кому я там нужен. Уверен, что казачество нынче уже имеет свое неравенство. А что до стрельцов беглых, так могут и… слишком настороженно встретить.

Но не это главная причина, почему бегство на Дон, или еще куда, где есть казачество – не для меня. Из головы не шло, как я воскресал и умирал… Весьма вероятно, что своими действиями я уже нарушил ход истории. И тут на ум приходит выражение: «мы в ответе за тех, кого приручили». Приручил ли я время – или оно меня, но чувство, что я должен теперь стать охранителем истории, не покидало меня.

Не может быть хуже, чем было. А лучше? Поживем, увидим. Поживем ли?..

– Ответьте, браты, а какой нынче день! Как по голове стукнули, так и забыл, – прежде чем принять решение, я решил уточнить обстоятельства своего появления в этом мире.

Не может быть, что та сила, что так лихо кидала меня по эпохам, в этот раз решила поместить в спокойные времена.

– Так одиннадцатый день мая, семь тысяч сто девяностое лето, – ответили мне.

Пришлось потратить время, чтобы вспомнить летоисчисление, вычесть… Хованский жив, май… Всё ясно. Восстание стрельцов. Я стрелец, уже дел натворил, последствия которых сложно предугадать. Появился долг, ответственность перед Отечеством. Ох, не тяжела ли Шапка Мономаха? Чего это я про шапку?

– Вот что, товарищи, – слово взял дядька Никанор. – Обиды сии, или не обиды, но разобраться – нужда есть непременная. Ищем по правде законной, а не в бунт восставать.

– И я правды искать стану! – с уверенностью в голосе сказал я. – А вы правды не ищете?

– Все мы правды ищем, – отвечал один из стрельцов, заходя мне за спину.

Вот оно, решение: или я сейчас рубану по голове мужика, что уже ведь зачем-то зашел мне за спину, или… Охранитель же я, значит, не бежать мне от проблем, а решать их. А то, что заберу еще одну жизнь, в данном случае проблем не решает, только создает.

– Ведите! – сказал я, аккуратно вкладывая саблю в ножны и начиная развязывать пояс.

Но вот что поразило – не обыскали. То ли не увидели, то ли посчитали не опасным, но под кафтаном у меня был пистолет – и его не забрали. Такому я не мог не порадоваться – всегда кстати иметь козырь. После уже, когда я сел на телегу, перед тем, как связали, я смог пистолет быстро засунуть под сено, что было утрамбовано на телеге.

Меня не били. Мне даже сочувствовали. Но вели к полковнику. Несли и тело полуполковника Фокина. Причем, хотя он ещё некоторое время нуждался в оказании медицинской помощи, никто даже не дернулся в сторону насильника. Так что я даже чувствовал благодарность со стороны стрельцов. Чего там, чувствовал? Я слышал конкретные слова. Достали уже стрельцов и полковник Горюшкин, и его брат двоюродный Степан Фокин, бывший заместителем полковника, а сейчас мной убитый.

И я слушал. Строил обиженную мину и слушал. Оказывается, я, вместе с другими десятниками Первого полка Стрелецкого приказа, батрачил в одном поместье под Москвой. Имение это принадлежит Юрию Алексеевичу Долгорукову, главе Стрелецкого приказа.

И все говорили о бесчинствах и полковника, и полуполковника, которого я отправил на тот свет, или куда там… Я, имея свой опыт, уже и сомневаюсь. Горюшкин и жалование задерживал, и вот так… заставлял работать на земле даже десятников.

Ведь все присутствующие – стрелецкие десятники. Так что мне сочувствовали, но оставаться без жалования, которое, по слухам, должны уже завтра раздавать, не хотели ни ради меня, ни даже ради моего, вроде бы как, отца. Хотя о нем высказывались только в уважительной форме. И судя по всему, не хотели ссориться и с сотником.

Юрий Алексеевич Долгоруков, выходит, не только полномочиями злоупотреблял, привлекая служивых на работы на личной дачке, но и унижал стрельцов. Хотят показать, что служивые – это всего-то холопы. Зря… Судя по всему, вот-вот терпение лопнет – и случится ужасное.

Бунт – это никогда не на пользу государству. И я знал, что случится. Москва будет разграблена – если не вся, то почти что вся. Особенно бояре и дворяне, связанные с Нарышкиными, пострадают. Стрельцы награбят себе много чего, разломают немало, пусть и ремесленных, но производств. Ну и ручьи крови… Нужно этот разгул стихии пусть не предотвратить, так как видно, что накипело, но направить в другое русло.

Получится? Одному Богу известно. Но разве неопределенность – это повод ничего не делать? Это причина засучить рукава и действовать.

Но, а пока я ехал в телеге, связанный. И мои мысли, казалось бы, звучали в голове вот такого узника и преступника утопией. Но это лишь казалось. На другой телеге везли тело убитого мной подполковника Фокина. Я сидел и имел возможность смотреть по сторонам, а вот убитого везли тайно, под сеном.

Уже скоро мы оказались в Москве. Что сказать?.. Собянина на них нет! Ну или кого иного, кто мог бы привести столицу в порядок. Нет, особой грязи я не видел, хотя кучи конского навоза никто не убирал. Но дома поставлены будто бы как попало – хаотично, кругом деревянные постройки. Дороги разбитые, грунтовые, с ухабами. Не дороги, а направления. Конечно, асфальтированных шоссе я тут не ожидал. Но и грунтовки могут быть ухоженными. Люди попадались разные: есть и явно нищие, во рванине. Но встречались и добротно одетые горожане, некоторые даже ходили с вооруженной охраной.

– Стой! – выкрикнул тот стрелец, что был за главного.

Две телеги остановились, как и три всадника. Они всегда были рядом и немного впереди, отгоняли плетью нищих, все норовивших подсунуться с просьбами о милостыне. Казалось, что без этого сопровождения по улицам Москвы и не пройти было.

– Ждем! – последовал следующий приказ.

– Чего ждем? – спросил я, елозя на жесткой телеге.

Отбил себе за больше чем полтора часа пути всё, что можно было отбить. Ямы, ухабы, кочки… И никаких амортизаторов, гибкой подвески, кроме разве мокрой соломы под задом.

– Батьку твоего и ждем. Пущай он решает, что делать дале. Ох, и натворил ты бед! – причитал один из стрельцов, вроде бы, его звали Никанор.

И он был мне дядькой. Хотя я почти уверен, что слово «дядька» в этом случае употребляется не для определения степени родства. Или не только для этого.

– Руки-то хоть отвяжи, затекли! – сказал я.

– Вот… Опять же… Говоришь, как басурманин какой, али немец. Затекли! Куды ж они затекти могут! – возмущался Никанор.

– В церкву его? А? Что, коли бесноватый? – высказал предположение еще один «умник».

– Лучше в церковь. А то куда еще? Батогами меня бить до смерти? Такое будущее у меня, того, кто заступился за девицу, да кто за правду стоял? – говорил я, а стрельцы вновь головы повжимали в плечи. – А что, товарищи, отчего Хованского все поминаете? Он ли стоит головой у стрельцов? Разве же не Долгорукову стрельцы подчиняются? Или слову своему изменить желаете?

Какие все же люди доверчивые до слов! Вот что животворящее отсутствие интернета и печати делает! Что ни скажешь, все воспринимается близко!

Полтора часа я слушал и анализировал ситуацию. Понял, что идет дело к бунту. Иван Хованский не является сейчас главой стрельцов. Он военачальник – да, популярный в этой среде, но не командир. А о нем только и разговоры. Значит, начинают стрельцы сомневаться. Тут бы в свою сторону эту силу повернуть.

А какая она, моя сторона? Да та, чтобы и мне было поздорову, и ход истории, если и нарушать, то только, чтобы России не навредить. К примеру, не дай Боже не случится той же петровской модернизации России. Но пусть бы это было несколько иначе, не так. Не через колено и без Красной площади, которая не из-за цвета кирпича и мостового камня красная, а от обилия пролитой крови.

Так что защитить Петра-царя нужно. А вот допустить стрельцов в Кремль нельзя. А то вновь будет на престоле нервный, психованный царь. Насколько я знаю, на Петра события, что только должны вотот начинаться, наложили изрядный отпечаток. И падучая впервые случилась именно после того.

Если здраво, с умом рассудить, то нельзя допустить и смерти Петра. А в остальном уже все из разряда «желательно». Так вот, было бы неплохо, чтобы стрельцы не разоряли Москву, сжигая усадьбы и склады. Желательно не допустить и пролития крови. В ходе бунта убить могут даже не за то, что ненавистный человек стоит на пути стрельцов. А так… походя, чтобы не путались под ногами и не мешали. Русский бунт, как отметил классик, бессмысленный и беспощадный.

Скоро, не прошло и десяти минут, как мы остановились в закуточке меж домами, прибыли те, кого тут и ждали. Я уже знал, что вон тот статный мужик в седле, одетый явно богаче остальных – мой отец. И сразу же начались упреки.

– Что ж ты сотворил? Зачем убил полуполковника? Заради девицы? Да пусть она горит в Преисподней, черти кабы жарили… Прости Господи, – мужик перекрестился. – Небось сама и виновата. Девицы-то приличные в домах сидят и лиц своих не показывают. А прочие – от лукавого.

Да я уже понял, что прикрываться тем, что не хотел дать насиловать девушку – бесполезно. Она, мол, сама виновата. Это мне напомнило случай в будущем, когда бушевала уличная революция в Египте, и одна впечатленная египетскими демократами английская журналистка очутилась в их толпе. И… была изнасилована чуть ли не дюжиной «демократов». Их осудили? Нет, журналистке назначили штраф. Ибо нечего находиться рядом с мужчинами в шортах и майке. Спровоцировала, ага.

Вот и тут положено, что девица при приближении мужчин убегает в дом. А ее «возжелатель» не может в доме насильничать. А вне дома, если девушка без мужского сопровождения? Да вот так – легко… По крайней мере, такое у меня складывалось впечатление.

– Покажи грудь свою! Палил жа с пистоля Фокин в тебя! – потребовал отец.

Штирлиц никогда не был так близко к провалу. Мне развязали руки, и я, осматриваясь, куда бежать, отвернул кафтан, а потом и рубаху.

– Святы Божа! – сказал отец, когда увидел…

А что он увидел? Ведь рана-то… Я как мог притянул подбородок к груди и сам узрел, что там было. Крестик, похоже, что из серебра, вжат в мою левую грудь, будто прорастая из меня. Вокруг – запекшаяся кровь, много крови, но крестик… А я-то чувствовал только зуд, но не боль. Очень хотелось почесать. И это удивительно. Словно недели две прошло, а не только пару часов назад случилось ранение.

А я-то знал, что и смерть…

И главное, ведь всё – как я и сказал, про крест-то!

– Господь всемогущий! – это, или что-то похожее, сказали все стрельцы, что по очереди, раздвигая плечами своих товарищей, смотрели на врощенный в грудь крестик. – И что же энто теперь?

Что делать? Ну кое-что я сделаю. Достал нож, скинул кафтан, распахнул нижний кафтан, или как там этот элемент одежды назвался, и…

– Что это ты? – удивился отец.

Я полоснул себя по боку, так, чтобы не задеть внутренних органов, но и чтобы кровь шла обильно.

– Ныне лягу и сделаю вид, что ранен. На меня полуголова напал, а не я на него! Так и было! – сказал я. – Поддержите ли, стрельцы?

Я прикрывал ладонью рану, между пальцев уже просачивалась кровь.

Иван Стрельчин, тот, сыном которого я стал, строго посмотрел на всех стрельцов.

– По шесть рублев каждому дам! – нехотя сказал сотник, а у стрельцов сразу же проявилось на лицах «чувство солидарности».

И вновь тряска, а я лежу и изображаю раненого. А, нет, не изображаю. В какой-то момент даже начала кружиться голова. Вот смеху будет, если я так доизображаюсь, что от потери крови – того. Шучу, пусть и по-черному, со смертью играю. Довезут.

К кому? К полковнику, наверняка. Горюшкин… Как же меня выворачивает от этой фамилии. Даже если полковник, что носит эту фамилию, и был бы хорошим человеком, он все равно будет мне противен и даже ненавистен.

Скоро мы въехали на какой-то двор. Я не видел, но слышал и ощущал, что вокруг собирается все больше людей. Приподнялся, чтобы рассмотреть происходящее. Это был достаточно просторный двор, окруженный домами, словно казармами. Может, это они и были.

А потом передо мной стали мелькать многие лица, бородатые, нередко со шрамом. Людей становилось все больше, и все сплошь вооруженные, в кафтанах – стрельцы, по всему видать.

– Иван, я разумею, что Егор – сын твой, но полковник не простит оного. Говорить нужно! Подметное письмо пришло от Хованского… – сказал мужик, смотрящий на меня, но обращающийся к моему отцу. – Токмо батюшка-воевода наш и спасет.

– От Хованского? – спросил я. – Будет у меня к вам, стрельцы, разговор.

Значит, что? Началось? Стрелецкий бунт? Подметное письмо – это листовка, призыв. И лежать вот так мне теперича невместно. Вот… И думать начинаю уже словами, что никогда не использовал.

Нужно действовать.

– Нам еще, Егор, сперва от Горюшкина отбиться! Опосля разговоры разговаривать, – сказал отец.

– От Горюшкина? Отобьемся! – отвечал я.

* * *

Кремль

11 мая 1682 года

Английская карета, украшенная синим бархатом по бокам, казалась на улицах Москвы чужой. Нет, каретами столицу России не удивишь, особенно рядом с Кремлем. Но такой, когда еще и кучера были в своей форме, на английский манер, да конская упряжь украшена перьями… Такого выезда не было ни у кого.

Чего ни сделаешь для своей жены, если она не взращенная в тереме русская женщина, а свободная нравом англичанка. Да, Евдокия Гамильтон, уже сколько… лет десять назад умерла. Но для ее мужа – словно живая. Прорастила в этом мужчине, тоже преклонного возраста, западничество. Оно уже корни пустило, и раскидистая крона дерева отбрасывала тень и на царя Алексея Михайловича, и на многих других русских людей.

Артамон Сергеевич Матвеев ехал по московской улице с чувством победителя. Он, пусть далеко не молодой человек, возвращался из опалы наполненным энергией. Почти шесть лет этот господин копил в себе, основанную на озлоблении и желании доказать всем свое превосходство, тягу к крутому изменению России. То, что шло ни шатко ни валко при Алексее Михайловиче, сейчас могло быть внедрено полноценно и быстро. Пришло время Артамона Матвеева – так считал этот человек.

Карета въехала на территорию Кремля через Спасские ворота. Стоящие на карауле стрельцы даже не пробовали останавливать такой экипаж. Да и были предупреждены о приезде, как некоторые считают, истинного хозяина Кремля в ближайшее время.

Карета остановилась у Красного крыльца Грановитой палаты. Невиданная почесть, встречать тут будь кого, кроме государя. На ступеньках стояла Наталья Кирилловна, в девичестве Нарышкина.

Артамон Сергеевич дождался, когда слуги поставят ступеньки, обшитые красным бархатом, сам открыл дверцу кареты и чинно, высоко подняв подбородок, сошел на расстеленную красную дорожку. Сделав несколько шагов, мужчина остановился. Наталья Кирилловна, вдовая царица, сама спустилась к своему воспитателю.

– Дядюшка, поздорову ли? Как же я рада видети тебя. Нынче нас никто же не низложит. Будь же сыну моему первым советником и опорою! – сказала Наталья Кирилловна и…

Даже стоящий неподалеку стрелец-рында и тот расширил глаза, ибо произошло невиданное: царица поцеловала руку пока даже не боярину, и не своему отцу [рында – стража, телохранитель].

– Что в силах моих, царица, что в моих силах и с Божией помощью, – сказал Матвеев и направился вверх по лестнице.

Внутри уже все было готово для того, чтобы встречать дорогого… Нет, не гостя, скорее – хозяина.

– Ваше величество, – сказал Артамон Сергеевич, когда из-за спины одного из братьев царицы, Мартемьяна Кирилловича, выглянул малолетний царь.

– А с чего на немецкий манер, дядька, обращаешься ко мне? – с интересом, уже без опаски, выйдя из своего «укрытия», спрашивал Петр Алексеевич.

– Тебе видится сие сомнительным, государь? – спросил Матвеев, желая присесть на корточки, чтобы быть одним ростом с царем.

Но не стал сгибать колен, с удивлением видя, насколько же Петр высок. Еще немного, и самого Матвеева перерастет.

– Я не знаю, дядька. Странно сие, – отвечал государь.

Не прошло еще и двадцати дней, как Петр Алексеевич был провозглашен царем. Эта победа казалась венцом величия Нарышкиных. Всё, теперь они в силе. Раньше нужно было ждать милости от потомства Милославских, и эта милость была. Нынче Нарышкины считали, что пришло их время являть свою заботу за потомством от первой жены царя Алексея Михайловича. И будет милость с заботой, не оставят, как думали все, победители Милославских.

– Не пора ли государю спать-отдыхать? День нынче, – строго сказал Матвеев, показывая, кто тут хозяин и сразу же определяя свое право влиять на малолетнего царя.

Петра увели в опочивальню. Государя уже покормили, так что и спать пора после обеда. А вот все остальные, собравшиеся в Грановитой палате, не ели, ждали приезда Артамона Сергеевича.

– Где Иван, Марфа и Софья? – спросил Матвеев.

– Иван спит уже. Он тут. А Софья с Марфой на богомолье уехали, – отвечала Наталья Кирилловна, провожая своего воспитателя к столам, что накрыли прямо в палате Боярской Думы.

– Можешь остаться, – сказал Матвеев, понимая, что будучи даже царицей, Наталья оставалась бабой, а значит, должна бы уйти и не мешать мужам пировать.

Так что слова должны были прозвучать.

Тут уже были и Юрий Алексеевич Долгоруков, и многие из Нарышкиных. Нужно было многие дела обсудить. Как были уверены собравшиеся люди – начинается их время, и нужно наметить, кого казнить или отстранить, ну а кого и миловать.

Глава 4

Москва. Стрелецкий приказ

11 мая 1682 года

– Вот что случилось, товарищи… – кричал мужик, который был, вроде бы как, моим отцом.

Словам Ивана внимали. По крайней мере, я пока не слышал иных голосов, никто не перебивал его. Так что я лежал в телеге и без особого труда играл раненого человека. Разве сложно это делать, если и так весь в крови?

И тут замолчал и мой отец. Хотя до того, как мне показалось, он уже находил отклик у стрельцов. Что же переменилось?

– Где он? Отчего я ещё до сих пор не содрал шкуру с того вора? – услышал я истошный крик [в это время слово «вор» употребляется в том числе и для обозначения любого разбойника или даже государственного изменника].

Было видно – никакие аргументы, в том числе, что я ранен и лежу при смерти, не могут остановить того, кто сейчас так разгневанно требует моей смерти.

В том, что это Горюшкин, я не сомневался. Пока мы шли до Стрелецкого приказа, успел я наслушаться и о том, каков нрав у полковника, и какой он при этом скотина. И почему эта фамилия в двух временах для меня становится синонимом человека, впитавшего в себя самые низменные и преступные качества? Кто так шутит со мной?

– Полковник, судить потребно десятника! Стрельцы правды хотят! – пробасил мой отец.

Вот только я слышал в этом голосе некоторую обречённость, нерешительность. Таким тоном говорит боец, когда предлагает прикрыть отход отряда, понимая, что шансов выжить при этом нет. Решительно, но прощаясь.

– А-а! Поди прочь, сотник! Ты на плаху пойдёшь последующим – за то, что сына воспитал вором! – продолжал напирать Горюшкин.

Я приподнялся в телеге, чтобы не только слышать, но и видеть происходящее. И всё-таки идея бежать к казакам теперь казалась мне не столь безрассудной. Но такой ли я? Нет, не такой. Все потеряв в прошлой жизни, я в любой другой, если только неведомые силы мне будут давать шансы начать все с начала, буду стремиться получить, как говорится, «полную чашу».

Отец…, а там, наверное, есть и мать, возможно, ещё и другие родственники. Я не питал к этим людям тех искренних чувств, которые можно испытывать к близким. Однако внутри меня что-то шевельнулось. Я, потеряв всю свою семью, пусть до конца в этом себе ещё не признался, но хватался теперь за соломинку, за тонкую верёвку в поисках какого-нибудь якоря, чтобы хотелось жить. Я не могу жить только для себя, так воспитан, такие принципы имел раньше. Я жил для своего Отечества, для своей семьи. Ту семью мне не дано было уберечь, родных моих. А вот эту… Обязан. Может, и в этом тоже мое предназначение. Ну не зря же все вот это… моя новая жизнь в конце семнадцатого века!

– Григорий Иванович, ты ж не серчай так… Разумею я все… Сына накажу плетьми… А тебе триста рублев дам, – отец начал лебезить перед полковником.

Что же это я слышу, ну и дела! Взятку предлагает родитель? За что? За то, что за мной правда?

– Триста рублев? И мастерская твоя мне перейдет… И все, что есть в ней! – будто бы нехотя, но я-то видел, как загорелись глаза у полковника, торговался Горюшкин.

Отец посмотрел на меня таким печальным взглядом. Понятно, что полковник требует очень многое, наверное, все, что есть у сотника Стрельчина, у моего родителя.

– Добро… – сказал отец, и я даже увидел, как слеза потекла из его глаза.

Спасибо, конечно, я проникся такой жертвой. Но…

– Нет… Не добро! Прости, отец. Но я не отрок, сам решаю. Когда даешь вору, то он ворует еще больше. Даешь взятку… мзду, а после и всегда придется давать. Порочный круг разрывать нужно! – сказал я.

Отец, было видно, хотел мне ответить, но я уже обращался к Горюшкину.

– Полковник, ты поговорить со мною хочешь? Нарушить заповеди Господни стремишься? – выкрикнул я, приподнимаясь и неловко выбираясь из телеги.

Голова кружилась, но решительность и какая-то злость, жажда найти правду подталкивали меня к действию. Это, может, для всех собравшихся здесь, во дворе Стрелецкого приказа, неважно, что девочка-подросток была едва-едва не изнасилована, а к тому ж избита, опозорена, что я и убил-то полуполковника только лишь потому, что он сам на меня попёр с саблей.

Не я начал. Но дальнейшие события не могут пройти без моего деятельного участия.

– Так что про заповеди? – напомнил я, когда Горюшкин сразу не ответил.

– Какие заповеди? – вдруг опешил полковник.

Я всё приглядывался к нему, почти что против воли. Не мог оторвать взгляда и даже нашел какие-то общие черты в том Горюшкине-отце и в этом полковнике. Оба светлые, почти блондины, светло-русые. При этом нос не картошкой, а крючковатый, будто сломанный. А может, так и было? Рослый, широк в плечах, борода с трудом скрывает серьезный шрам на бороде. Тот олигарх то же обладал внушительными плечами, да и всем прокаченным телом. Спортивный гад был, чтобы его черти отфритюрили.

– Не суди, да не судим будешь! – отвечал я, понимая, что «играть на религии» – может, один из немногих моих шансов.

– Судить? Ты сродственника моего загубил. Ты! Гнилые уды дохлого пса! – прозвучало заковыристое оскорбление.

– Я так понимаю, что ты сейчас имя своё настоящее произнёс? – с вызовом ответил я в детской манере «сам такой».

Казалось, что густая русая борода мужика ожила каждым своим волоском, когда лицо его побагровело от злости. Словно мифическая медуза Горгона, у которой вместо волос были змеи. И я смотрел на этого пышущего жаром мужика. Смотрел, но не превращался в камень. Повывелись Горгоны, не те уже нынче. Хотя, если обратить внимание, как смотрят на полковника другие стрельцы, то можно подумать, что они и вправду превратились в камень.

– Зарублю гада! – раздался истошный крик полковника.

Он извлёк из ножен свою саблю и бросился в мою сторону.

– Дзынь! – ударился металл о металл, высекая искры.

Это мой отец подставил свою саблю, загораживая проход ко мне.

– Ты?! – казалось, что нет предела удивлению полковника.

Он был всесильным. Он унижал, а другие унижались. Он чувствовал себя божком. А теперь этот культ рушится. Это всегда болезненно для самовлюбленного самодура.

Я резко спрыгнул с телеги. Повело, конечно, но за два шага я выровнял равновесие. В руках уже был пистолет, который тайком подложил рядом со мной, под сено, отец.

– Уйди, полковник! Застрелю! Отца моего не тронь! – выкрикнул я, направляя оружие в сторону Горюшкина.

Я бы уже выстрелил. Горюшкин покинул бы этот бренный мир, если бы не отец, который сейчас стоял напротив полковника, наготове сойтись с ним в поединке на клинках. Была опасность задеть родителя. А, может быть, исполнив некое предназначение в одном времени, я должен был убить ещё одного дряного человечишку и сейчас?

Резко просвистела, рассекая воздух, сабля – полковник нанёс боковой удар в сторону плеча моего отца. Родителя повело в сторону, он запутался в своих ногах и рухнул.

– Бах! – уже не сомневаясь, я выжал спусковой крючок.

Глаза полковника расширились, казалось, сейчас глазные яблоки выпрыгнут из глазниц. Он, не веря, посмотрел на свой живот, на меня. А потом глаза злодея поспешили спрятаться – зрачки закатились за веки, и в полной тишине полковник упал на деревянную мостовую.

Уже собралось больше сотни человек, большая часть двора немалой усадьбы была заполнена стрельцами. Все они молчали и смотрели то на меня, то на лежащего без движения полковника. Отец мой сел, зажимая правой рукой рану на левом плече, и в страхе крутил головой. Он будто бы ждал, что толпа сейчас меня сомнёт, растопчет, разберёт на мелкие кусочки.

Но толпа безмолвствовала. Молчал пока и я, стараясь разглядеть в лицах этих людей, чего же они всё-таки больше ожидают. Может быть, того, что разверзнутся хляби небесные – и меня долбанёт молнией? И были здесь стрельцы не только в красных мундирах, хотя таковых большинство. Были и в синих, и в жёлтых… Это резало глаз, так много ярких цветов, а у меня – пелена перед глазами.

Но что-то нужно говорить. Или кто-то другой скажет то, что мне не понравится.

– Что смотрите на меня, други? Али нынче же я не встал на защиту отца своего, как он встал на мою защиту? Али мы с вами не браты, чтоб стоять друг за друга? А если пришёл в дом наш злодей, что обирает нас, принижает нас, рабов из нас делает… Разве ж не достоин такой человек смерти? Слышал я, что жалование вам не дают в урочный час… – я видел, что говорю правильные вещи, и слова шли легко, одно слово за другим, соединясь в годные предложения, без пауз, не давая людям времени опомниться.

Вижу: накипело все же у стрельцов. Недаром они уже в самое ближайшее время, возможно, завтра или послезавтра, начали бы бунтовать. Или раньше? Сейчас? И я стану тем поводом, что позволит переступить стрельцам красную линию? Тут нужно быть осторожным. Я не хочу бессмысленного и беспощадного бунта. Все же я государственник. Энергию бунта, по крайней мере части бунтующих людей, можно и нужно использовать. Редко когда бунтовщик будет себя таковым считать. Нет, он, напротив возомнит, что борется за правду. И нужно тогда дать эту "правду" людям.

Так, может, я опережаю события?

– Вот полуголова, который хотел убить меня. И, может, убил. Видели ли вы, что за рубаха на нем? Шелковая! Видели, что за пояс на нем… шарф? Золотом вышит! Это ли не доказывает, что вас обкрадывал полуголова? – говорил я и чувствовал, что попал правильно.

Деньги, собственный карман – вот что больше всего беспокоило стрельцов. И теперь они еще больше ненавидели полуголову. Почему раньше не увидели, что он очень богато одет, как тот барин? Или даже не знают, что такое шелк? Сейчас это должно быть баснословно дорого.

– И вы терпели все… Ваши семьи все терпели. Я сейчас вам говорю, а кровь моя бежит – сам уже упаду и не встану… Смотрите же, стрельцы! – я рванул на себе рубаху.

Вновь меня повело в сторону. Теперь уже понадобилось три шага, чтобы не упасть и поймать равновесие. Но взору присутствующих открылась картина, которая даже с двух метров от меня должна казаться ужасной. Тело было в крови, частью запёкшейся, частью ещё свежей.

– Вот что сделал полуголова только лишь за то, что я попросил его не насильничать девку! А если бы это были ваши дочери? Вы бы стояли в стороне? – наседал я на внимающую моим словам толпу.

– Сама, небось, виновата. Неча перед мужами простоволосой бегать! – буркнул кто-то из стрельцов, но получил от соседа подзатыльник.

– А ну молчи, Прошка! Али не видишь ты, что у Егорки… э… Егора Ивановича будто крест из груди растёт? Мабыть и Божий человек перед нами! – громко, чтобы слышали многие, сказал дядька Никанор.

А мне показалось, что он даже подмигнул мне.

– Глаголь, отрок. Больно складно баешь! – сказал ещё один мужик. – Словеса твои шибко чудные. Но складные.

Этот был в синем кафтане. Насколько я могу различать по одежде – не из простых.

– А я скажу, коли позволяете! – не растерялся я. – Войско стрелецкое ныне – опора державная. И тот, кто закон нарушает, не товарищ нам, но злыдень…

– Ха… Злыдень! – усмехнулся тот, который уже получил подзатыльник.

– Хлясь! – и ещё одна порция воспитания обрушилась на голову Прошки.

– Дядька… башка ж не жалезная. Ещё отлетит! – пожаловался Прошка, потирая затылок.

Многие стрельцы улыбнулись.

– Стрельчин, сотник, Иван Данилович, я всё в толк не возьму, что ж нам сын твой предлагает, – спросил у моего отца один из краснокафтанников.

– А ты слухай уважливо, так и сразу уразумеешь! – сказал мой родитель, приподнимаясь, всё так же держа зажатой рану, но уже становясь возле меня. – Всё верно сын мой говорит! Доколе терпеть будем, браты? Али я, как сотник, на кого напраслину возвёл?

– Да не… Всё по чести, Иван Данилович, – послышалось в толпе.

Седобородый стрелец, тот, который был в синем кафтане, вышел вперёд. Это явно ещё один из авторитетов в стрелецкой среде. Одет он был так же, как и мой отец, лишь цветом отличался его наряд. Сотник, стало быть.

– А я вот что скажу, товарищи… – начал говорить мужик, сделал паузу, разгладил бороду. – Полковники наши и есть самые воры. У государя просить правды потребно.

– Это у кого ж? Не у Нарышкина же Петра? Артамон Матвеев нынче возвратился. Будет нам ещё хуже, товарищи. Ох, и откупит же он…

– Петра на царствие поставили. И нечего о нём худо говорить! Царь жа наш! – высказался ещё один стрелец.

Как же много мнений, сколько же сомнений в умах стрельцов! На фоне их недовольства полковниками, отсутствием выплат, а ещё и напряжения в государстве, связанного со смертью царя Фёдора Алексеевича… Действительно, эти люди готовы вспыхнуть, преступить через многие правила, пойти на грех.

– Хованский, батюшка наш, говорит нам быти супротив бесчинства Нарышкиных… – раздался новый голос.

Я почувствовал, как теряю внимание стрельцов. Но мне нужно было немного времени, чтобы перевести дух, чтобы закрыть глаза и просто-напросто переждать момент, а не тут же упасть. А потом я выкрикнул:

– И было мне видение, и пришёл ангел ко мне… – по тоненькому льду я пошёл. – Крови много будет, и вижу стрелецкие головы, на пики посаженные, и головы Нарышкиных там же, и Софью Алексеевну над всем этим… Шакловитые рядом, Хованский – на кол посаженный. Нужно помазанника Божьего Петра Алексеевича защитить… Нужно, брате… Богородица плачет по Руси.

Я внутренне усмехнулся. Полагал, что сейчас было бы неплохо упасть без чувств. А для этого только и надо-то, что отпустить себя, не держать более, заставляя из последних сил словно бы чужим, надрывно громким голосом кричать. Если я не буду себя держать… ещё держать… то я упаду.

В глазах потемнело, будто выключили экран и погас кинофильм. Я стал заваливаться набок, и уже никакие шаги не смогли помочь мне восстановить равновесие.

Темнота…

* * *

Мертвая тишина наступила во дворе Первого Московского полка Стрелецкого приказа. У многих собравшихся служивых людей подёргивались руки – они порывались креститься. Но то, что сейчас прозвучало во дворе Первого полка Стрелецкого приказа, можно было по-разному расценить. И был бы среди них священник, тот бы точно указал, что это такое было: пророчество или, может, сам Лукавый устами отрока смуту сеет в стрелецкие головы.

Десятник, который мог бы стать сотником по своему влиянию на умы стрельцов, да и по своей природной смекалке и уму, Никанор, Мартынов сын по прозвищу Мальцов, вышел чуть вперёд, повернулся лицом ко многим стрельцам и… медленно, размашисто, с силой ударяя по своим плечам и лбу, перекрестился. Сделал это по-никоновски. Но и те стрельцы, что все еще старую веру берегли, уже не скрывали этого, крестились двоеперстиями.

Как плотину прорвало – все начали креститься. А Прошка, тот самый непоседливый говорун, плюхнулся на колени.

В последнее время в Москве немало появляется всяких предсказателей, увещевателей, старцев, которые изрекают какие-то откровения. Находятся разумные люди, которые говорят, что не столько в этих изречениях смыслов и истины Божьей, сколько Лукавый помыкает людьми – говорит через них о страхах, о вере, скорее, в худшее, чем в добро. Но многие слушают, веряд старцам.

Так часто бывает на Руси в междуцарствие. Смущаются умы русских людей. Был бы наследник у царя, да чтобы в силе, а не мальцом. Так и спокойно все было. И стрельцы не помышляли бы о чем лихом. Есть у русского человека с чем сравнивать. Ста лет ещё не прошло с той Великой Смуты. И тогда тоже сильный царь преставился, а на смену ему пришёл царь болезный. А потом и он почил. Следом – неприродный царь Борис Годунов.

И был голод, был мор, была Смута. И брат на брата пошёл. И крови русской пролились реки.

– Пророк! – ударяясь уже в который раз головой о деревянный настил мостовой, закричал Прошка.

– Дурень ты, – отреагировал Никанор на крик молодого стрельца. – Егор Иванович завсегда был пусть и молод, но смышлёный и разумный. Не нужно быть пророком, дабы узреть, что нынче происходит. Что скажешь, Иван Данилович, прав ли нынче сын твой?

Сотник Стрельчин был сам ни жив ни мёртв, рубаха его на плече была красной от крови, но он, поднатужившись, пытался поднять своего сына и положить его на телегу. На помощь сотнику подошло несколько стрельцов. И только когда молодой десятник, что посмел говорить всему стрелецкому товариществу, был уложен на телегу, чуть вперёд вышел Иван Данилович Стрельчин.

Он уже побледнел – всё-таки рана, которую ему нанёс полковник, не шуточная, и сочилась кровью. Но мужчина теперь не с осуждением и не с сомнением, а с благоговением смотрел на своего сына. Таким он хотел его воспитать: сильным, борцом за правду. Так что в том, что произошло, что, наконец, Егорка стал не отроком, но мужем, Иван Данилович чувствовал свою вину. И теперь готов был умереть за всё то, что сказал его сын. Ведь Егор говорил будто бы словами самого своего отца, Ивана. Вот только сотник молчал. Воспитывал сыновей своих в правде, а сам за нее не боролся. О мошне все пекся.

А еще, пусть Стрельчин-старший и не хотел себе признаваться, сын оказался сильнее своего отца. Иван Данилович хотел и мог решить вопрос разве что деньгами, он только что едва не лишился смысла всей жизни, своей мастерской. Но Егор… Он ведь спас своего отца. Так как без ремесла Иван попросту загнулся бы от тоски.

– Защитить, братья, надо царя нашего! Да не дать пролиться крови царской! – выкрикнул сотник Стрельчин. – Яко изрек сын мой!

– Отчего же Нарышкины возвели малолетнего Петра? Отчего Иван Алексеевич не царствует? И его извели? – выкрикнул один из мужей, но это был не стрелец.

Все посмотрели в сторону крикуна, который, не будучи сам стрельцом, посмел при товарищах слово держать. И когда увидели, что это не их, не стрелецкий муж, сразу же настроились стрельцы чуть ли не накинуться на посмевшего кричать на стрелецком Круге.

Симеон Нарушевич, недавно направленный воеводой Хованским для агитации стрельцов на бунт, не вмешивался, ходил, высматривал, прислушивался к стрельцам, чтобы окончательно понять, что же им пообещать, чтобы они подхватили свои пики да и стали действовать. Другие полки в большинстве уже сагитированы. А во Первый полк… Он особливый. Не такой, как Стременной, там и вовсе конная стрелецкая элита, но Первый стрелецкий стоял на втором месте по значимости прочно.

Симеон Нарушевич, литвинский шляхтич, который ещё со своим отцом, будучи малолетним, прибился к русскому войску во время русско-польской войны, корил себя за то, что раньше не стал говорить со стрельцами. И сейчас он видел, что сложно будет переубедить всех, кто только что услышал такие слова. Каков отрок… да ведь это чуть ли не предсказание. Но и смолчать, признать, что задание провалено, Нарушевич не мог.

– А ты кто таков будешь? – спросил Никодим и направился в сторону Нарушевича.

Тот попятился. Большинство стрельцов уже смотрели на Симеона с недоверием и даже злостью. Из-за пазухи Нарушевича как на грех выпало не менее двух десятков листов бумаги. Это были подмётные письма, которые велено было распространять между стрельцами. Но куда там, если пол Первого приказа уже, считай, что бунтует. Бунт? Да, да не такой, не как хотят те, кто направил Нарушевича, кто направляет и других крикунов по стрелецким полкам [подметные письма – листовки].

– Я от князя Хованского к вам прибыл! Вставайте, просыпайтесь, люди служивые! Пора! Извели Нарышкины Ивана Алексеевича, старшего… – выкрикнул Нарушевич.

– Это что, товарищи? Прав Егор Иванович оказался. Стращают нас! – сказал Никодим и посмотрел в сторону Ивана Даниловича Стрельчина.

Сотник понял, что от него хочет кум.

– А ну вяжи его, браты! – отдал приказ сотник Стрельчин.

Пауза… Вот сейчас – тот самый момент, который и покажет: стрельцы послушны ли новой, как сказали бы в будущем, революционной власти. Нет, не так. Как раз-таки революцию никто и не собирался делать. Напротив – защитить царя, чтобы не было смуты. И стрельцы послушались сотника. Нарушевича быстро повалили на деревянный настил, надавали ему тумаков, связали руки и сунули в рот тряпицу.

– Что ж далее делать? – спрашивали теперь у сотника Стрельчина.

– Хватай, браты, пищали, бердыши да пики! Оборону держать станем! Не пущать никого, кто супротив царского сына идти будет! – отдавал приказы сотник. – А придет в себя сын мой. Послухаем, что еще скажет.

Иван Данилович замолчал. Он-то понимал, что нужно дальше делать. Но слишком неожиданно для сотника пришла власть и возможность повелевать стрельцами. Не всеми, конечно – в Москве нынче как бы не три десятка тысяч стрельцов. Но полк стрелецкий первого приказа, судя по всему, теперь готов идти за сотником.

Или за его сыном? Но кто ж вперёд батьки-то пойдёт?

– В Кремль идти мне надо, браты. Подумают ещё, что бунт мы учинили. Письма подмётные понесу. Да ентова, – сказал сотник Стрельчин, указывая на связанного Нарушевича.

– Поздорову ли, брате? – к сотнику подошёл Никанор и посмотрел на рану.

– Выдюжу, брате! Ты токмо за крестником своим присмотри, – сказал Иван Данилович, снимая кафтан.

Он не о своём здоровье подумал, желая всё-таки перевязать рану. Он так размышлял: негоже являться в Кремль, пред светлые очи царственных особ, истекая кровью.

Так что понадобилось ещё немного времени, чтобы перевязать рану. А ещё Иван отправил одного из ближайших к нему стрельцов в мастерскую. Есть там пара добрых пистолетов, выполненных на продажу за дорого. Невместно идти к царственным особам, не имея при этом подарков.

Но, когда уже приготовления к выходу были завершены, Стрельчин-отец передумал. Он понял, что расстеряется при взоре какого из бояр. Так что решил все же дождаться пробуждения сына, который спал на телеге.

Глава 5

Москва, Стрелецкая слобода

11 мая 1682 года

Я уже, было дело, ожидал, что очнусь опять где-нибудь в неожиданном мне месте и в новом времени. Однако, прислушавшись, понял, что я всё ещё там, на собрании стрельцов. И что споры не утихают. Лежу в телеге, рядом кто-то есть. Ощущал на себе острый, пристальный взгляд. Но пока глаза не открывал. Чувствовал себя, вроде бы, и неплохо, хотя говорить о чудесном излечении не приходится.

Открываю глаза…

– Прошка! – констатирую я.

«Любитель подзатыльников» нависал надо мною и дышал прямо мне в лицо. Это он так рассматривал, следил, не очнулся ли? Ответственный.

Медленно, прислушиваясь к своему организму, я поднялся и вылез из телеги. И меня практически сразу же заметили. Толпа замолчала.

Уф! Как там делается зубная паста? Ну или порошок? Такое амбре ударялось в меня от каждого выдоха молодого стрельца, что хоть задумывайся об боевом удушающем газе на основе дыхания Прошки. Да и не только. Я же видел баню, можно сказать, что общественную, в стрелецкой усадьбе. Почему бы не мыться Прошке?

– Излечился? – непоседливый молодой стрелец Прошка, оставив меня, направился к стрельцам. – Товарищи, братцы, излячилси пророк наш!

– Да видим жа и сами! – выкрикнули из толпы.

Чья-то рука, какого-то стрельца постарше, взметнулась, чтобы отвесить очередной тумак Прохору, но тот ловко увернулся, поднырнул за спину своего «воспитателя» и уже оттуда выкрикнул:

– Науку сию принимаю токмо от дядьки Никанора да от сотника Ивана Даниловича. Иным не сметь биться!

Несмотря на всё напряжение, я улыбнулся. Уж так комично выглядел Прошка, что заставил засмеяться всех. Надеюсь, что смех всё-таки больше объединяет, чем приносит разногласий.

– Как ты, сыне? – поинтересовался отец.

– Хорошо, батюшка. Уже лучше, – отвечал я.

– То добре. Ты скажи! Товарищи ждали тебя! – сказал сотник Иван Данилович Стрельчин.

– Так что, товарищи-стрельцы? Защитим царственную семью? – выкрикнул я, когда смех пошёл на убыль, и действительно уже многие ждали моих слов.

– Ты, Егор, всё верно говоришь! А токмо тебе прощение будет, за смерти полковника и полуголовы. А нам что с того? Есть уже те крикуны, кто злато обещает стрельцам, – все-таки нашелся скептик, который решил ещё поспорить.

Нет тут развлекательной индустрии. Все людям не терпится поговорить. Не наговорятся. И разговоры те чаще – о выгоде. Деньги – кажется, главная проблема этих людей. Нет, я не идеалист, который считает, что можно и впроголодь, лишь бы служить Отечеству, хотя разные ситуации бывают. Но и кроме денег должна быть вера в то, что ты делаешь, стремление служить. Тот самый патриотизм.

Может быть, всё-таки прав был Пётр Алексеевич в той реальности, когда изжил стрелецкое войско. Сложно человеку думать о службе, верности, долге, когда больше он печётся о своей мошне. Стрельцам задерживают выплаты, а они более усердно работают на своих предприятиях в мастерских, торгуют в лавках. С того, прежде всего, и кормятся. Отрываются от службы. Так что нужно пообещать стрельцам и то, чего они ждут, наверное, больше остального.

– А как бы выплаты были? Пущай на днях и выплачивают нам всё. И соляной выход, и серебром, и тканиной! Хоть бы и завтра. Нужно челобитную подать. А там уже как царь решит, – выкрикнул я. – То и стребовать нужно.

– Правильно! Пущай завтра! – раздались крики. – Да хоть бы и опосля завтра, но было по наряду все.

Финансовый вопрос в деле пропаганды заходит куда как лучше, чем любые суждения о правде и верности долгу. К сожалению… Нет, точно нужно менять в нашем Отечестве что-то. Если Пётр смог это сделать в иной реальности, то я буду стоять за него и в этой. Хотя вопросов… очень много, в том числе и с такими фигурами, как Софья Алексеевна или Василий Васильевич Голицын.

Да и к самому Петру, если уж быть откровенным, вопросов хватает.

Ошибок и он наделал много. Тот же Питер… Вот же… А я Петербург люблю… Но о том еще явно не время думать. Тут бы выжить да позволить не погибнуть Петру Алексеевичу. Ведь в иной истории он по тоненькому прошел, может, и кивком головы поздоровался с мимо пробегающей Смертью. Мало ли сейчас у кого из стрельцов палец на заряженном пистолете на спусковом крючке дрогнет. Правда, конструкция эта теперь ещё очень жесткая, требующая усилий при нажатии, но все может быть.

– Так чего ж мы, товарищи, на бумаге не изложим и не напишем о бедах своих? – говорю я, понимая, что барьер сомнений у большинства стрельцов уже пройден.

Как работать с толпой и что такое вообще толпа – я знал, учили. Особенно это стало актуальным с распадом Советского Союза, когда словно бы и забыли всю ту науку, как нужно работать с народными массами, что была развита большевиками на заре становления СССР.

– Руки мой, дядька, не подпущу к ране иначе! – настаивал я, когда мы уже перешли под крышу, и Никодим вызвался перевязать мне рану и наложить какую-то мазь.

– Да чистыя они, руки моя! – недоумевал стрелец.

– И уксусом протри еще! – продолжал я настаивать.

– Так, а дале писать что, Егор Иванович, подсоби с челобитной! – сказал полковой дьяк, писарь.

Подсобить ему с челобитной? А еще кто-то, только серьезно и без шуток, кроме меня, сегодня ему диктовал? Подсобить. Нужно говорить: «Как там дальше? А то сами ничего придумать не можем.»

– Пяшите челобитную… Пойду уксус шукати! – обиженно сказал тогда Никанор, оставляя меня на лавке без рубахи.

Неприлично. Тут даже и мужская нагота не демонстрируется на всеобщее обозрение. Я понял это потому, как мужики воротят взгляд от меня, раздетого. Ну не кровь же и рана их смущает? Ладно, женщина, понятно с ней. Но мужик мужика стесняется? Подумал бы невесть что, но за такие мысли и зарубить могут. Толерантности в этом времени нет. Или вот такая деталь, нужду справить в ведро в углу – нормально, это не стесняет.

Тело у меня тщедушное. Слабенькое. В прошлой жизни в молодости я был спортивным, поджарым, не чета нынешнему. Даст Бог, ну или какие силы, что даровали мне уже какую жизнь – исправлю положение. А то кости, обтянутые кожей, а не мужик.

– Верныя престолу и Отечеству стрельцы, помолясь за здоровье государя нашего Петра Алексеевича… – продолжил я диктовать.

Писарь – молодец. Хотя он и не писарь, а дьяк. Мне так удобно называть, а то дьяк в моем понимании – священнослужитель. А этот и есть писарь. И добрый, я ему диктую, а он еще и переводит мои странные слова на свой, современный канцелярский язык. Но все равно суть текста идет от меня. Другие могут, конечно, постоять рядом и поржать, но образования не хватает связать пару строк. Или еще чего не хватает. Может, осознания самой возможности обратиться на самый верх за правдой?

Словно только кричать в окружении толпы все и умеют. А вот ответить за себя лично, то нет… Тут «хатаскрайники», только не я, пусть кто-то иной! Собрались стрелецкие старшины, что в большой комнате с большим же столом, не протолкнуться. Стоят… Смотрят… Слушают.

– Согласныя вы, старшины, с тем, что написано? – спрашивал я, наблюдая над тем, как сверхэкономно, лишь капельку, растирает уксус на ладонях Никанор.

– Согласныя! – прозвучал нестройный мужской хор.

А как тут с самодеятельностью? Нет конкурса дарований и талантов между стрелецкими полками? А то мы бы хор организовали. Или шоу ложкарей? Ложками по ляжкам постучать – самое то для развлечения! Шучу, конечно. Но ситуация выглядела несколько комично.

– Дядька, ну ты меня убить хочешь! Налей на руки уксуса, убей микро… – все-таки нужно чаще сдерживаться в словах.

Ай, что говорю. Сейчас, только и рассказывать всем про вирусы… Так недолго и прозвище какое приобрести, созвучное с «пустозвоном».

– Давай, заканчивай! – нетерпеливо говорил я Никодиму.

Во дворе что-то происходило. Опять крики, вновь шум толпы и какие-то говоруны, надрывающие глотки.

– Дай я! – пришлось помогать дядьке завязать концы тряпицы.

Быстро, насколько только можно было с моим ранением, я облачился в рубаху, мокрую, застиранную от крови, но не отмытую, с кровавыми разводами, и вышел во двор.

– Да твою же мать! – тихо, чтобы другие не слышали, выругался я.

Толпа бурлила, кипела. Опять, словно начинать сначала. Вновь что-то стрельцам непонятно, возмущаются.

На телеге, словно Ленин на броневике, стояли два мужика, орали и жестикулировали.

– Говорю вам, стрельцы, убили Нарышкины Ивана Аляксеевича. Погубили отрока. Також извели и Петра. Все енто браты царицы, а головой злочинств тех стоит Матвеев Артамон. Он править хочет да стрельцов всех извести! – орали агитаторы.

– Приголубить петушков? – сбоку появился Прошка, казалось, что вездесущий.

Я не сразу понял, что имел в виду под «петушками» непоседливый стрелец. Но посмотрел на крикунов, а они и вправду были похожи своим поведением на петухов, стремящихся забраться повыше, чтобы прокукарекать погромче.

– Вот! Пущай слово держит Егор Иванович! – закричали стрельцы, увидев меня.

– А я слово держал… Я клялся на кресте, что Иван и Петр Алексеевичи – живые и здравствуют! А вы, православные, – я резко вскинул руку в сторону «петушков». – Крест поцелуете за то, что правду говорите? Да слово свое дадите? Али ежели живые они, так по десять рублев кажный дадите мне?

Я говорил это ровно, с издевкой. Так, как может говорить только человек, абсолютно уверенный в своей правоте. А вот крикуны замялись. Даже в будущем броски пустыми словами – осуждаемый вид спорта, за участие в нем и отхватить можно. А тут… Да еще с религиозным подтекстом…

– А ты откель ведаешь? – попытался один из «петушков» перевести на меня вопрос.

– Ведаю, на чем крест целовал! – горделиво выкрикнул я, а потом обратился к стрельцам. – А ну, братцы, хватай их!

Моментом двоих крикунов сбросили с телеги, и уже через минуту они оба стояли передо мной. Все ждали моих действий.

И что нужно сделать? Лидер, а я уже на пути становления таковым, должен не только говорить, а и защищаться, пусть и жестко, убивая своих врагов. Люди должны еще видеть, что я могу быть жестким, и что я в ипостаси “ в доску своего» только для тех, кто со мной. Кто же нет…

– Ха! – бью хуком справа в челюсть одного из крикунов.

И тут же, пока первый заваливается, уже с левой заряжаю второму. Рабочая у меня – правая. Так что один из крикунов остается на ногах. Ощущаю боль в костяшках кулака. А бил-то правильно, просто сил в этом теле, да ещё и раненом, не хватило.

– Кто послал? Говори! – закричал я.

– По Москве все бают… – сплевывая кровь, отвечал тот, что остался в сознании.

– А ну, браты, подай кто нож. Уши резать стану, опосля пальцы… – сказал я, протянул в сторону руку.

И… неожиданно сразу же ощутил на ладони холод от железного лезвия. Нашелся «доброжелатель» исполнительный. Люди хотят шоу. Так я дам им его!

Уж очень хотелось, чтобы здесь, в присутствии иных стрельцов, прозвучало имя заказчика. Видно же, что пожаловали профессиональные крикуны. Их смутило только требование клятвы в том, что говорят они правду. И до этого был один крикун, тоже присланный. Один ли существует центр рассылки «петушков»? Или работают конкурирующие «птицефабрики»?

– Да от Хованского мы… Как и иные от него же… Не режь ухо! – взмолился тот, что был в сознании, когда я уже сделал движение, якобы собираюсь отчекрыжить ему ухо.

– Так ты не ведаешь ни о Петре Алексеевиче, ни о брате егойном Иване? – спросил я, схватив за указательный палец крикуна.

Молчит… На меня смотрят все до единого стрельцы. Или я в их понятии решительный лидер, или…

– А-а-а! – закричал «петушок», и явно не от радости.

Когда ломают палец – это не доставляет удовольствия. Ну, если только с психикой все в порядке.

– Не ведаю я о Петре. Бают, что жив-живехонек, как и дурень-брат его Иван… – выкрикнул бедолага, а стрельцы зашептались.

Назвать «дурнем» царственную особу? Вот у меня и оправдание, в случае чего, почему я тут пальцы ломаю. Я честь и достоинство царевича отстаиваю. Так-то!

– Лихой ты на расправу, яко погляжу! – с осуждением покрутил головой Никодим.

Но я игнорировал его замечания. Я лихой на расправу? А кто уже вот-вот, если мне не удастся переломить ситуацию, пойдет в Кремль и будет там охотиться на людей? Вот где лихая расправа может случиться, если история пойдет по уже протоптанной тропинке! А я – так… баловство.

– Я крест целовал, что царевич Иван жив и пребывает под крылом Нарышкиных, – выкрикнул я.

После взобрался на «броневик», то есть на телегу. Чуть не упал с нее, так как вновь закружилась голова, но удержался. Толпа требовала подробных объяснений. Что ж… Они есть у меня.

– Глупцы ли Нарышкины, али кто иной приближенный к царю? – спросил я, но поспешил сам же и ответить на вопрос: – Нет, они зело разумные люди. Так чего же им убивать Ивана Аляксеевича? Сие выгоду не принесет. Потребно следить, кабы ни единый волос не упал с главы царевича. Хворый он, править не сможет. Так что милость являет царь, оберегая брата своего. Еще и гляди, Господь приберет скоро Ивана.

Я говорил, и вновь мне кивали. Подкралась мысль, что в тот момент, когда меня рядом не будет, ветер может подуть в другую сторону – и тогда и настроения стрельцов изменятся. Тоже кивать будут, а там и за бердыши. Так что объяснять нужно, как детям, прямо вдалбливать в головы яркие нарративы, чтобы выстраивать стену неприятия иного мнения.

– Все верно! Это ж, коли загубить царевича, да царя, так и править некому. А так все на месте… Чегось менять-та? – нашлись у меня помощники.

Не такие и глупцы многие из собравшихся. Некоторым можно дать наводку, направить на путь логических умозаключений. И люди сами придумывают все новые и новые причины, почему Нарышкины не должны были и не могли убивать Ивана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.