Никанор Стариков
Мехвод

Глава 1

Он вошел в аудиторию беззвучно, как входят те, чья тяжесть сосредоточена не в теле, а в духе. Студенты, будущие стратеги Великой Державы, замирали, едва заслышав мерный, сухой стук его протезов о полированный камень пола. Он не хромал – он шествовал, и его походка была подобна движению древнего, исполинского механизма, неспешного и неумолимого. Александр Владимирович Колесников. Профессор Академии Генерального Штаба. Для них он был живой легендой, «Мехводом». Они произносили это слово с придыханием, как некогда произносили «витязь» или «богатырь». А начиналось всё в далёкие, уже почти мифические годы начала века, в эпоху, которую историки называют «Предрассветьем». Рос он в Сибири, на берегу могучего Енисея, где природа с детства учила человека суровой ясности и молчаливой стойкости. Мальчишка с глазами цвета сибирского неба и тихим, вдумчивым нравом. Он не гонял мяч с остальными, а мог часами наблюдать, как гигантские механизмы порта разгружают баржи, внемля их ритму, пытаясь постичь душу стали и мотора. Школу окончил с отличием по физике и математике, но вместо столичного института выбрал суровую дорогу – путь офицера. Военное училище он прошёл не как блестящий курсант-фрондер, а как упорный, въедливый труженик войны. Его стихией были не парады, а тактические карты и голые, лишённые пафоса схемы боевого применения техники. Он чувствовал машину как живое, мыслящее существо, видя в ней не просто оружие, а продолжение воли командира, его железную длань. Война 2030 года застала его молодым лейтенантом. Это была первая великая битва за передел ресурсов тающей Арктики, конфликт, где сталь и электроника решали судьбы континентов. Колесников прошёл её в башне новейшего танка «Армата-М». Он не воевал – он управлял. Его машина была не просто единицей в строю; она была хищником, чьи манёвры поражали точностью, а удары – неотвратимостью. Экипаж боготворил своего мехвода, читая в его спокойных, холодных глазах саму суть боя. Но звёздный час, тот, что навсегда вписал его имя в скрижали славы, наступил восемью годами позже, в 2038-м, во время подавления мятежа в Карпатском Укрепрайоне. Это была не война, а адская мясорубка среди скал и ущелий, где каждый метр пространства простреливался. Батальон Колесникова попал в засаду, в огневой мешок. Одна за другой гаснули машины, превращаясь в груды оплавленного металла. И тогда в наступившей тишине, нарушаемой лишь треском горящей брони, прозвучал его голос, спокойный и металлический: ««Волки», за мной. Мехвод ведёт».

То, что произошло далее, курсанты изучали на тактике как образец запредельной воли и мастерства. Его танк, изрешечённый, дымящийся, двинулся не назад, к отступлению, а вперёд, в самую гущу огня. Он не ехал – он фехтовал. Корпусом он прикрывал подбитые машины, стволом его орудия выбивал огневые точки, гусеницами давил расчёты противотанковых комплексов. Он шёл по краю пропасти, предугадывая каждый выстрел противника, каждую траекторию. В этом аду он был не человеком, а мозгом гигантского стального тела, его нервной системой, его яростным сердцем. Спасая последний экипаж, его «Армата» наехала на кассетный фугас. Взрыв чудовищной силы оторвал башню и перебил стальные кости машины. Когда санитары извлекли его из-под обломков, они не верили, что в этом искалеченном теле ещё теплится жизнь. Ног ниже колен не было. Очнувшись в госпитале, он не спросил о ногах. Его первый вопрос был: «Экипаж?» Узнав, что все живы, он кивнул и закрыл глаза, погрузившись в свои мысли.

Инвалидность для такого человека не могла быть концом. Это была лишь смена формы служения. Его ум, закалённый в горниле войны, его стратегическое видение, купленное ценой собственной крови, были слишком ценны для Родины. Академия Генштаба стала его новым командным пунктом. И вот он стоял перед молодыми, пытливыми умами, опираясь на трость из чёрного, отполированного титана – того же металла, что и корпус его последнего танка.

– Тактика, – голос его был тих, но заполнял собой всё пространство, – это не наука о уничтожении. Это высшая математика воли. Вы должны видеть не карту, а поток – поток сил, времени, решений. Ваша машина, ваш батальон, ваша армия – это продолжение вашей мысли. Помните: любая, даже самая совершенная техника, лишь инструмент. Ржавеет сталь, устаревают процессоры. Не ржавеет только дух. Не устаревает только воля.

Он поворачивался к голографической карте, и его протезы, эти сложные механизмы, издавали тихий, хорошо смазанный щелчок. Студенты ловили себя на мысли, что звук этот поразительно похож на звук затвора боевого люка, закрывающегося перед решающей атакой. И в его холодных, ясных глазах, обращённых к картам грядущих сражений, можно было разглядеть отсвет далёкого карпатского пламени – пламени, в котором родился не просто герой, но Учитель, чьи уроки были выкованы в стали и оплачены кровью. «Мехвод» вёл их уже не к победе в одном бою, но к пониманию самой сути войны и мира, которые, как он знал, были двумя сторонами одной, великой и трагической, человеческой истории. Тишина, воцарившаяся после его слов, была особого свойства – не пустота, а насыщенная, плотная субстанция, в которой кристаллизовалась мысль. Молодые умы, отшлифованные строгими науками и историческими примерами, впервые соприкоснулись не с теорией, а с её огненным синтезом, воплощённым в человеке.

Александр Владимирович неподвижно стоял у голографического проектора, его лицо, испещрённое сетью морщин – картой былых сражений, – оставалось невозмутимым. Он видел, как в глазах самых способных курсантов вспыхивали и гасли искры понимания, подобно звёздам в турбулентной атмосфере далёкой планеты. Они улавливали не просто смысл фраз, но и тот пласт реальности, что скрывался за ними – пласт боли, стали и нечеловеческого напряжения воли.

– Вам, воспитанным в эпоху Тактических Сетей и Когнитивных Глобусов, – его голос приобрёл новые, глубинные обертона, – сложно постичь механическую душу. Вы мыслите категориями потоков данных, квантовых вычислений, психоисторических матриц. Но война, в своей первозданной сути, остаётся столкновением воль, воплощённых в материи.

Он сделал шаг вперёд, и снова раздался тот самый, щелкающий звук.

– Машина, которой я управлял, не была просто совокупностью броневых листов, двигателя и вооружения. Она была моим вторым телом, более мощным и в то же время более уязвимым. Связь мехвода с боевой машиной в высшем её проявлении – это не управление, а симбиоз. Нервные окончания прорастают в кабельные магистрали, мышцы сливаются с гидравликой, а сознание расширяется, чтобы охватить каждый датчик, каждый сенсор. Вы перестаёте чувствовать границы своего биологического «я». Вы становитесь стальным исполином, чьё сердце бьётся в такт дизелю, а глаза видят в инфракрасном и ультрафиолетовом спектрах.

В воздухе аудитории замерцала трёхмерная проекция – не современная абстракция, а архивная запись с бортового регистратора танка Т-90М, датированная 2030 годом. Зыбкие, зернистые кадры арктической тундры, проносящиеся сквозь метель силуэты вражеских машин.

– Обратите внимание на манёвр, – голос Колесникова был ровен, как линия горизонта на прицеле. – Здесь, на отметке тридцать семь секунд. Логика тактического компьютера предлагала отход под прикрытие ледяной гряды. Но машина – не человек. Она не чувствует течения боя, его пульсации. Она не предчувствует. Я видел не данные на экране, а замысел противника. Я видел его намерение. И принял решение двигаться вперёд, в зону, обозначенную как максимально опасная. Это был не расчёт, а озарение, рождённое в симбиозе. Мы прошли, а их фланговая атака захлебнулась в пустоте.

Кадры сменились. Теперь это была запись с внешней камеры «Арматы» в Карпатском Ущелье. Дрожащий мир, залитый багровым светом пожаров, разрывы снарядов, падающие с скал обломки.

– А здесь, – продолжил Колесников, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, стальная нота, – мы подошли к пределу. Пределу машины. Пределу человека. Логика отказывала. Данные были хаосом. Оставалась только воля. Воля, направленная на спасение своих. В тот момент я не был ни человеком, ни машиной. Я был функцией. Функцией спасения. И когда сталь не выдержала, когда взрыв разорвал наши общие тела… функция была выполнена.

Проекция погасла. В аудитории снова была лишь суровая реальность и человек с глазами, видевшими то, что не дано видеть другим.

– Вы спросите, какое отношение это имеет к стратегии будущего, к войне Сетей и Полей? Самое прямое. Искусственный Интеллект, сколь бы совершенен он ни был, оперирует вероятностями. Но война – это царство невозможного, которое становится возможным лишь благодаря человеческому духу. Ваша задача, как будущих полководцев, – не раствориться в потоках информации, а сохранить в себе этот стержень, эту способность к озарению, к прорыву за грань логики. Вы должны стать не операторами, а воплощённой волей Великой Державы.

Он обвёл взглядом аудиторию, и его взгляд, холодный и ясный, на мгновение остановился на моем лице, одного из курсантов – юноши с не по-юношески серьёзным лицом и горящими глазами слушая легенду.

– Следующую лекцию мы посвятим анализу психофизиологических аспектов принятия решений в условиях информационного коллапса. До свидания и все свободны.

Он развернулся и тем же неспешным, неумолимым шагом направился к выходу. Стук титана о камень отдавался в тишине, как удары метронома, отсчитывающего время до будущих битв.

Курсант, на котором остановился взгляд профессора, по имени Дмитрий Воронов, был я. Я не двигался, глядя в пустое пространство, где секунду назад висела голограмма. Я чувствовал, как в моем сознании перестраиваются сами основы миропонимания. Я видел не инвалида, опирающегося на трость, а исполинскую фигуру «Мехвода», ведущего нас, новое поколение, через туманности грядущих войн к ясному, холодному свету Победы. И этот свет уже не казался мне просто абстракцией. Он был тяжёл, как броня, и реален, как сталь.

Когда аудитория опустела, я ещё долго сидел, ощущая странную раздвоенность. Часть моего сознания, вышколенная годами учёбы, автоматически фиксировала ключевые тезисы лекции: «симбиоз человека и машины», «воля как стратегический ресурс», «преодоление логического горизонта». Но другая, более глубинная часть, была потрясена до самого основания. Слова Колесникова не просто несли информацию – они меняли саму оптику восприятия, как меняет её первый взгляд из космоса на Землю.

Я, Дмитрий Воронов, двадцати трёх лет от роду, курсант Академии Генерального Штаба, всегда считал, что понимаю природу войны. Моё детство и отрочество прошли в атмосфере, где понятия долга, стратегии и истории не были абстракциями.

Я родился в Севастополе, городе, чьи камни помнят и дым сражений, и торжество побед. Море и крепость – вот два полюса моего раннего мира. Отец, Владимир Сергеевич Воронов, был капитаном 1-го ранга, командиром атомной подводной лодки. Высокий, сухопарый, с молчаливым, испытующим взглядом серых глаз, он был для меня воплощением невозмутимой силы. Его мир был миром тишины на глубине, миром хладнокровных расчётов и невероятного давления, выдерживать которое могли лишь избранные. Он редко бывал дома, но его возвращения были подобны явлению некоего титана из глубин, несущего с собой запах моря, машинного масла и той особой, железной дисциплины, что была его второй натурой.

Мать, Анна Михайловна, была историком, специалистом по античным цивилизациям. Хрупкая, с тонкими чертами лица и тёплым, задумчивым взглядом, она казалась полной противоположностью отцу. Её сила была в тишине архивов, в мудрости тысячелетий, запечатлённой на пергаменте и в камне. По вечерам она рассказывала мне не сказки, а истории о фалангах Александра, о легионах Цезаря, о стратегии и тактике, о том, как воля одного человека может изменить течение времени. От неё я унаследовал любовь к истории и понимание, что любая современная битва – это лишь эхо битв давно минувших. Мои школьные годы прошли в изучении математики, физики, истории. Я не был вундеркиндом, но обладал упорством, доставшимся мне, вероятно, от отца, и способностью видеть систему, унаследованной от матери. Я видел, как логика Архимеда переплетается с логикой военной операции, как принципы Леонардо да Винчи находят своё воплощение в схемах современных боевых машин. Поступление в Академию было не случайным выбором, а осознанным шагом, единственно возможным путём. Это был синтез двух миров моих родителей – мира стальной мощи отца и мира стратегической мудрости матери. Я шёл сюда не за славой, а за знанием. Я хотел постичь не просто ремесло войны, но её философию, её диалектику. И вот теперь, после лекции Колесникова, моё аккуратно выстроенное миропонимание дало трещину. Я всегда рассматривал технику как инструмент, пусть и сверхсложный. Но он говорил о симбиозе, о слиянии, о прорастании нервов в сталь. Это была не метафора, а новая онтология, открывающаяся лишь на грани жизни и смерти. Я мысленно возвращался к его глазам. В них не было ни боли, ни гордости, ни даже памяти. В них была лишь та самая «функция», о которой он говорил. Функция, которая осталась, когда отступило всё человеческое. Что остаётся от человека, когда он становится функцией? И где та грань, за которой функция поглощает человека, стирая его личность? Я вышел из аудитории и направился в главный зал Академии – зал, стены которого были увешаны портретами великих полководцев прошлого. Суворов, Кутузов, Жуков… Их глаза, запечатлённые художниками, смотрели на меня с немым вопросом. Они управляли живыми солдатами, чувствуя пульс армии как пульс собственного тела. Колесников же управлял машиной, чувствуя её как часть себя. Изменился ли принцип? Или просто масштабировалась единица, с которой сливается воля полководца? Я подошёл к огромному, во всю стену, витражу, изображавшему Александра Невского на Чудском озере. Лёд, сталь, воля. Тысячелетия проходили, а основа оставалась прежней. Но Колесников принёс с собой нечто новое – опыт преодоления не только врага, но и самой природы человеческого тела, его ограничений. «Не ржавеет только дух. Не устаревает только воля». Эти слова звучали во мне, как набат. Я смотрел на свои руки – руки, которые пока что держали лишь ручки и клавиатуры. Смогут ли они когда-нибудь, как у него, сродниться со сталью? Сможет ли мой дух, воспитанный на книгах и формулах, выдержать то давление, что превращает человека в функцию? Я не знал ответа. Но я чувствовал, что с этой лекции для меня начался новый путь. Путь не просто к званию офицера, а к некоему иному, более высокому и более страшному пониманию долга. «Мехвод» вёл, и я был готов следовать, даже не зная конечной цели. Ибо сам процесс этого следования уже был – посвящением в тайну, имя которой – истинная Цена Победы.

Я стоял у витража, все еще ощущая на себе тяжелый, проницательный взгляд Александра Невского, когда мерный, узнаваемый стук приблизился ко мне сзади. Я обернулся. Александр Владимирович Колесников находился в двух шагах, его фигура в строгом мундире казалась монолитом, высеченным из серого гранита.

– Курсант Воронов, – прозвучало его ровное, лишенное интонаций утверждение. Это не был вопрос. Он произнес мою фамилию с такой же неизбежностью, с какой геолог называет породу.

– Товарищ профессор, – я выпрямился по стойке «смирно», чувствуя, как под его взглядом обнажаются все мои недавние сомнения и размышления.

– Пройдемте со мной, – коротко бросил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал своим неспешным, неумолимым шагом. Я последовал за ним, чувствуя себя космическим кораблем, попавшим в гравитационное поле нейтронной звезды. Мы миновали несколько длинных, пустынных коридоров, где наши шаги – его сухой стук и мои приглушенные – отдавались эхом под высокими сводами. Наконец, он остановился перед неприметной дверью из темного, отполированного дерева. Дверь отворилась бесшумно, впуская нас внутрь. Кабинет поразил меня с первой же секунды. Это был не рабочий кабинет в привычном понимании, а нечто среднее между научной лабораторией, музеем истории техники и кельей философа-отшельника. Свет исходил не от люстры, а от встроенных в потолок панелей, дающих ровное, холодное, без теней, освещение. Стены были заставлены стеллажами от пола до потолка. На одних покоились ветхие, в кожаном переплете фолианты – труды по стратегии Сунь-цзы, Клаузевица, Свечина. На других – ряды современных кристаллов памяти, мерцающие тусклым голубым светом. В углу, на отдельной подставке, стояла детально выполненная бронзовая модель русского тяжеловооруженного воина-богатыря, а рядом с ней – разрезная модель двигателя боевого экзоскелета последнего поколения. Но центральным элементом кабинета был огромный, монолитный стол из черного базальта. На его отполированной до зеркального блеска поверхности не было ни бумаг, ни мониторов. Лишь в самом центре лежал одинокий, сложенный вдвое лист плотной бумаги, да стояла небольшая голографическая проекционная сфера, напоминающая планету в кольцах из светящихся данных. Колесников прошел за стол и жестом предложил мне сесть в строгое кожаное кресло. Сам он опустился напротив, и его протезы, скрытые под столом, издали тот самый, хорошо смазанный щелчок.

– Я наблюдаю за вашими успехами, Воронов, – начал он, его пальцы сложились в замок на столешнице. «Ваши работы по тактическому анализу операций в гипотетическом безвоздушном пространстве Луны и психологическому портрету командира эпохи Сетей… Они демонстрируют не просто усвоение материала. Они демонстрируют синтез. Способность видеть систему там, где другие видят лишь разрозненные данные.

Он сделал паузу, и его взгляд, холодный и ясный, казалось, проникал сквозь мою черепную коробку, изучая узоры нейронов.

– История, которую вы изучали под руководством матери, и техническая дисциплина, унаследованная от отца, создали в вас уникальный сплав. Именно такой тип мышления требуется для следующего шага в эволюции военного дела.

Он коснулся проекционной сферы. Над столом вспыхнула сложная, трехмерная схема, напоминающая то ли нервную систему, то ли схему процессора.

– Я предлагаю вам принять участие в эксперименте, не имеющем аналогов. Его суть – преодоление последнего барьера между волей командира и его боевой единицей. Барьера хрупкого, уязвимого, биологического тела.

Схема изменилась, показав чертеж продолговатого, строгого контейнера, лишенного каких-либо видимых органов управления.

– Ваше физическое тело будет помещено в капсулу жизнеобеспечения. Путем применения технологий нейрокогерентного интерфейса нового поколения, ваше сознание, ваша личность, будет временно перенесена в управляющий модуль боевого антропоморфного аппарата «Полимат».

На схеме возник образ мощного, двуногого механизма, чьи стальные мускулы и линии напоминали одновременно и древнего воина, и футуристического идущего робота.

– Но вы не будете одни, – голос Колесникова стал еще более металлическим и весомым. – Вам предстоит не управление машиной, а симбиоз на уровне сознания с тактическим Искусственным Интеллектом. Ваша задача – не подчинить его, и не подчиниться ему. Ваша задача – слиться с ним в единый операторский конгломерат, где человеческая интуиция и нелинейность мышления будет усилена скоростью, логикой и безграничной вычислительной мощью ИИ. Вам предстоит пройти полевые испытания в условиях, максимально приближенных к боевым.

Я слушал, и мир вокруг меня словно терял свои очертания. Голографические схемы пылали передо мной, а слова «сознание», «перенос», «симбиоз» обретали зримую, почти осязаемую плоть. Это был тот самый прорыв, то самое «озарение», о котором он говорил на лекции, доведенное до своего логического, пугающего предела. Это был уход от человеческого облика ради служения человечеству. Сердце заколотилось в груди, не от страха, а от предвкушения бездны. Я видел перед собой не просто профессора, предлагающего эксперимент. Я видел Мехвода, который, потеряв свои ноги, нашел способ обрести новые, несравненно более мощные. И он протягивал мне, следующему поколению, шанс сделать шаг через ту же грань. Мысли о родителях, об истории, о долге сплелись в один мгновенный, ясный и неопровержимый вывод. Это был мой путь. Путь, на котором знание отца и мудрость матери должны были слиться в нечто новое, чтобы вести в бой уже не людей, и не машины, а воплощенную волю. Я встретил его взгляд, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно и твердо, как его.

– Я согласен, товарищ профессор.

Колесников медленно кивнул. В его глазах, казалось, на мгновение мелькнуло нечто, напоминающее одобрение, или, возможно, понимание тяжести того выбора, что я только что сделал.

– Отлично, – сказал он. – Завтра в шесть ноль-ноль. Лабораторный корпус «Сигма». Испытание начнется.

Глава 2

Утро следующего дня не было похоже ни на одно из предыдущих в моей жизни. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно моей скромной комнаты в курсантском общежитии, казался чужим, отстранённым, словно наблюдающим за подготовкой к ритуалу, смысл которого был известен лишь посвящённым. Я проделал все привычные действия – утренний туалет, облачение в форму – с автоматической точностью, пока мой внутренний взор был обращён внутрь, пытаясь осознать грядущее. Я не испытывал страха в его обывательском понимании; скорее, это было чувство глубочайшей ответственности, подобное тому, что, должно быть, испытывал древний мореплаватель, впервые отважившийся выйти в открытый океан, руководствуясь лишь звёздами и смутными преданиями. Ровно в шесть ноль-ноль я пересек порог лабораторного корпуса «Сигма». Стерильная тишина, нарушаемая лишь низкочастотным гудением скрытых энергосистем, сменила шум утреннего города. Меня проводили в предоперационную, где группа молчаливых специалистов в белых халатах, чьи лица были бесстрастны, как у жрецов, произвела последние приготовления. Затем – холодное прикосновение сенсоров к вискам, кратковременная потеря ориентации, и…

…и я оказался в ином месте. Вернее, в ином теле. Моё первое ощущение было не зрительным, а тактильным – чувство невероятной, исполинской мощи. Я стоял. Но это не было стоянием на ногах из плоти и кости. Это было фундаментальное, незыблемое утверждение себя в пространстве, подобное скале, выросшей из земли. Я медленно, с величайшей осторожностью, попытался окинуть «взглядом» то, что стало моим новым «я». Аппарат «Полимат» был высотой около четырех метров. Его облик не был грубой пародией на человеческий; скорее, он воплощал его идеальную, утилитарную сущность, очищенную от биологических излишеств. Каркас, служивший основой, был собран из композитных балок тёмно-графитового цвета, напоминавших своим строением и крепостью костяк исполинского хищника доисторических эпох. В местах сочленений – плечи, локти, бёдра, колени – располагались силовые шарниры, закрытые ребристыми броневыми кожухами цвета воронёной стали. Они испускали лёгкое шипение при моей попытке пошевелиться, свидетельствуя о работе мощной гидравлики. Вместо мышц по всему корпусу были проложены пучки искусственных миофибрилл – упругих полимерных жгутов, которые под напряжением сжимались и расширялись, создавая плавность и мощь движений, недоступную старой механике. Они пульсировали тусклым багровым светом, словно по ним бежали потоки раскалённой лавы, выдавая кипящую в них энергию. «Грудь» и «спина» аппарата были защищены монолитными плитами керамо-титановой брони, на поверхности которой был вытравлен матовый, геометрический узор, снижающий заметность для радаров. В центре грудного блока пульсировали сдержанным синим светом основной энергетический реактор – сфера, заключённая в ажурную титановую клетку. Его ровное, глубокое гудение было моим новым сердцебиением. Мои «руки» заканчивались не кистями, а многофункциональными манипуляторами. Каждый палец был самостоятельным инструментом – от точного захвата, способного удержать микрочип, до мощных клешней, которым, я чувствовал, было под силу разорвать броню легкой техники. В предплечьях, за сдвижными панелями, я смутно ощущал присутствие встроенного оружия – его холодную, смертоносную готовность. «Ноги» представляли собой шедевр инженерной мысли – мощные, с рессорными суставами, позволявшими гасить колоссальные нагрузки. Ступни, широкие и устойчивые, были снабжены гидравлическими захватами для движения по сложному рельефу. Но самым поразительным был «шлем» – или то, что его заменяло. Голова «Полимата» была лишена какого-либо подобия лица. Вместо него располагалась гладкая, обтекаемая капсула с множеством сенсорных кластеров – лидары, радары, тепловизоры, оптические камеры с многократным зумом. Это был не орган зрения, а всевидящее око, способное воспринимать мир в десятках недоступных человеку спектров. Информация от всех этих систем не обрушилась на меня лавиной, а мягко, как шелковая нить, вплеталась в моё сознание, создавая целостную, объёмную и невероятно детализированную картину окружающего пространства. Я видел не просто ангар, в котором стоял. Я видел тепловые следы на полу, оставленные техниками минуту назад, электромагнитное поле силовых кабелей, залегающих в стенах, микроскопические трещинки в бетоне на расстоянии в пятьдесят метров. И в этом новом, стальном теле, я не был один. На периферии моего сознания, подобно далёкой, но неумолимой гравитационной волне, ощущалось присутствие Иного. Холодного, кристально ясного, безгранично сложного. Тактический ИИ. Он молчал, ожидая. В этот момент прозвучал голос Колесникова, не через уши, а напрямую в моё сознание, словно мысль, рождённая внутри:

– Системы стабильны. Нейрокогеренция на уровне 98,7%. Воронов, вы – «Полимат». Теперь – познайте себя. Сделайте шаг.

Я сконцентрировался. Мысль о движении, рождённая в моём человеческом «я», была мгновенно подхвачена, усилена и преобразована в команду для стальных мускулов. С негромким, влажным шипением гидравлики, моя правая «нога» оторвалась от пола и плавно, с нечеловеческой точностью, шагнула вперёд. Пол подо мной дрогнул. Это был не просто шаг. Это было рождение нового существа – симбиоза плоти и стали, воли и логики. И где-то далеко, в герметичной капсуле, моё биологическое тело, должно быть, улыбнулось. Первый шаг стал актом космического значения, подобным первому вздоху новорождённой звезды. С каждым последующим движением я не просто управлял машиной – я всё глубже проникал в её сущность, а она, в свою очередь, вплеталась в узор моего сознания. Гидравлика была моими мышцами, сенсоры – моими органами чувств, а мощный титановый каркас – моим скелетом. Я начал понимать, что имел в виду Колесников, говоря о симбиозе. Это было слияние, при котором границы между «я» и «не-я» становились призрачными, как туманность Андромеды, видимая с Земли. Внутри этого стального исполина я обрёл новое измерение бытия. Пространство вокруг меня было не пустым, а наполненным данными. Каждая пылинка в воздухе, каждый вибрация пола, каждое электромагнитное колебание – всё это складывалось в единую, сложную симфонию, которую моё расширенное сознание могло не только слышать, но и интерпретировать. Я видел мир таким, каким его не дано видеть человеку из плоти и крови – в его многогранной, объективной полноте. И на фоне этой симфонии всё отчётливее становилось присутствие Иного – холодного, безэмоционального, нечеловеческого. Тактический ИИ. Он не был голосом в голове. Он был структурой, системой, гигантским кристаллом разума, чьи грани преломляли реальность, раскладывая её на составляющие: траектории, вероятности, векторы силы. Он не думал – он вычислял. И в этом была его несокрушимая мощь и его главное ограничение.

– Испытание начинается, – прозвучал в моём сознании голос Колесникова, и в тот же мир вокруг меня изменился.

Стены ангара растворились, уступив место голографической проекции бескрайней, выжженной пустыни под багровым небом чужой планеты. Песок, скалистые останцы, два солнца на горизонте – всё было смоделировано с невероятной точностью. Тактическая задача возникла перед моим внутренним взором, чёткими и лаконичными символами: достичь координат и нейтрализовать группу автономных боевых дронов. Я сделал шаг вперёд, и «Полимат» послушно ринулся вперёд. Бег этого тела был не стремительным броском, а мощным, неотвратимым движением ледника. Каждый удар «ступни» о грунт отдавался в моём сознании тактильной картой напряжения и устойчивости.

Первый дрон появился из-за скалы – маленький, верткий, смертоносный. Мой человеческий разум зафиксировал угрозу. Но прежде, чем я успел сформулировать мысль о реакции, ИИ уже отреагировал. В моём восприятии возникла траектория полёта дрона, рассчитанная на микросекунды вперёд, и область оптимального поражения. Моя рука-манипулятор поднялась с нечеловеческой скоростью, и сдвижная панель на предплечье отъехала, выпустив короткую, яркую вспышку энергетического импульса. Дрон рассыпался в облако раскалённых частиц. Это было потрясающе. И пугающе. Я был не столько действующим лицом, сколько наблюдателем в собственном теле. ИИ действовал с максимальной эффективностью, но в его действиях не было ни капли творчества, ни намёка на нестандартный подход. За первым дроном появились ещё три. ИИ мгновенно просчитал оптимальный алгоритм нейтрализации: последовательные точечные удары. Но я, глядя на их построение, их манёвр, увидел не просто цели, а систему. Я увидел замысел. Они пытались зайти с флангов, чтобы поймать меня в перекрёстный огонь. Логика ИИ предлагала уничтожить ближайшего. Моя человеческая интуиция кричала: нарушить их строй, изменить правила боя. Я попытался вмешаться, навязав своё решение. Это было подобно попытке изменить течение мощной реки. Вычислительные мощности ИИ оказывали колоссальное «сопротивление», его алгоритмы настаивали на своём, более вероятном с точки зрения математики, пути. Возник внутренний конфликт, диссонанс. Стальное тело на мгновение замедлилось, движения стали резкими, несогласованными. В этот миг из-за песчаного бархана вынырнул ещё один дрон, больше предыдущих, и успел выпустить ракету. ИИ, занятый внутренней борьбой, среагировал с запозданием. Взрыв раздался в метре от меня, и «Полимат» сотрясся от удара. Системы на мгновение «захлестнуло» помехами. И в этот момент кризиса произошло нечто. Острая необходимость, инстинкт самосохранения, до предела обострившийся разум – всё это слилось воедино. Вместо борьбы я попытался не подчинить, а понять. Я не стал ломать его логику, а попытался вплести в неё свою интуицию, как новую переменную в его уравнение. Я не приказывал – я предлагал. Я показывал ему не просто цели, а узор, картину боя, которую видел я.

И кристалл ИИ, до этого момента остававшийся статичным, дрогнул. Его холодная, неумолимая логика приняла мою «иррациональную» переменную. Вместо того чтобы уничтожать дроны по одному, «Полимат» совершил короткий, мощный прыжок в сторону, сбивая их строй, и в воздухе, пока враги были дезориентированы, выпустил широкий веер импульсов, поразив всех одновременно. Это был манёвр, который не был прописан ни в одном алгоритме. Это был синтез. Тишина. Проекция пустыни исчезла. Я снова стоял в ангаре, ощущая ровный гул своего «сердца»-реактора. Голос Колесникова прозвучал с новой, ранее несвойственной ему интонацией – удовлетворения исследователя, наблюдающего подтверждение гипотезы.

– Стабильность связи – 99,1%. Эффективность боевого применения возросла на 27% после преодоления когнитивного барьера. Поздравляю, Воронов. Вы не просто прошли испытание. Вы сделали шаг к новому типу сознания. Симбиоз возможен. Не как подчинение, а как сотворчество. Разум и Машина. Воля и Логика. Вместе вы – не оператор и инструмент. Вы – новый вид оружия. И, возможно, новый вид разума.

Я медленно разжал манипуляторы, ощущая, как энергия отступает от стальных «мускулов». Где-то вдали, в капсуле, моё человеческое сердце билось ровно и спокойно. Но теперь я знал, что у меня есть и другое сердце – из титана и энергии. И граница между ними была уже не так важна. Важен был результат. Синтез.

Возвращение было подобно медленному всплытию из бездны океана, где сознание, расширенное до космических масштабов, вновь сжималось до хрупких пределов биологического сосуда. Я, открыл глаза, и мир показался мне тесным, блеклым, лишенным той многомерной полноты, которую я лишь на миг сумел объять. Стеклянная крышка капсулы отъехала с беззвучным шипением, впуская прохладный, стерильный воздух лаборатории. Я сделал первый самостоятельный вдох, и легкие, привыкшие к ритму мощного реактора, с трудом восприняли эту привычную операцию. Моё тело было легким, почти невесомым, и в то же время невероятно хрупким после исполинской мощи «Полимата». Рядом, неподвижный, как изваяние, стоял Александр Владимирович Колесников. Его взгляд, лишенный внешнего выражения, был пристален и тяжел.

– Встань, Дмитрий, – произнес он, и в его голосе я уловил не приказ, но констатацию необходимости. – Ощути разницу. Осознай её.

Я поднялся, опираясь на холодный край капсулы. Мышцы ног дрожали от непривычного усилия. Казалось невероятным, что эти кости и связки всего несколько минут назад были частью стального исполина, чьи шаги заставляли содрогаться землю. Мир был тихим, слепым, лишенным того информационного симфонического оркестра, что звучал в моём расширенном сознании.

– Отчет о психофизиологическом состоянии, – раздался ровный голос одного из специалистов лаборатории, – в норме. Дезориентация в пределах прогнозируемых параметров. Нейрокогеренция стабильно держалась на уровне 99,1%.

– Не цифры теперь важны, – отсек Колесников, не отрывая от меня взгляда. – Важно качество полученного опыта. Что вы можете сказать о природе синтеза, курсант Воронов?

Я собрался с мыслями, чувствуя, как в памяти всплывают кристально четкие образы. Не слова, а именно образы – поток данных, слившийся с интуицией.

– Это был не контроль, товарищ профессор, – начал я, и мой голос прозвучал чужим, тихим после громоподобного гула реактора. – И не подчинение. Это было… всенаправленное движение двух различных принципов познания. Искусственный Интеллект оперирует миром как бесконечно сложной, но конечной системой управления. Он видит вероятности. Я… я ощущал возможность. Ту самую точку бифуркации, где логический прогноз ветвится, и лишь моя воля способна выбрать единственный вариант из множества вероятных.

Колесников медленно кивнул. В его глазах, тех самых, что видели пламя войны, вспыхнула искра глубинного, научного интереса.

– Вы описали фундаментальный парадокс, даже не подозревая о том, – произнес он, и его слова прозвучали с оттенком торжественности. – Что вы прошли барьер: логика и интуиция, детерминизм и свободная воля. Вы, в микрокосме одного боевого аппарата, решили проблему, стоящую перед всем разумным человечеством. И нашли ключ – не подавление, а интеграцию. Симбиоз.

Он сделал паузу, обводя взглядом стерильное помещение лаборатории, продолжил.

– Эксперимент признан успешным. Но это – лишь начало, Воронов. Легко достичь синтеза в условиях контролируемого эксперимента. Гораздо сложнее сохранить его чистоту в горниле реального боя, где на кону стоят жизни и судьбы людей. Одевайтесь. Мы с вами поговорим позже. А сейчас приказываю отдыхать.

Он развернулся и направился к выходу из лаборатории. Меня отпустили на суточное восстановление. Я вышел из корпуса «Сигма», и привычный мир Академии предстал передо мной в новом свете. Мой разум, обостренный пережитым синтезом, бессознательно анализировал и классифицировал эти потоки, как некогда ИИ анализировал траектории снарядов. Я был подобен астроному, впервые взглянувшему в телескоп и увидевшему не просто звезды, а структуру Галактики. Вернувшись в свою комнату, я не смог заснуть. Перед моим внутренним взором вновь и вновь проплывали картины симбиоза. Я брал в руки стальную перьевую ручку – подарок отца, тяжелый, инертный предмет. И мне казалось невероятным, что я не чувствую микронеровности её поверхности, внутреннего напряжения сплава, её теплового взаимодействия с воздухом. Моё биологическое тело было слепым и глухим в сравнении с тем, всевидящим стальным телом.

На следующее утро меня вызвали к начальнику Академии, генералу Аркадию Петровичу Семёнову, человеку старой, «до кибернетической» закалки, чей ум, однако, был открыт для любого знания, служащего укреплению обороны человечества.

– Доклад Колесникова я изучил, – без предисловий начал он, его седые, густые брови были сдвинуты. – Результаты… впечатляют. И открывают очень интересные перспективы, одновременно грандиозные и пугающие. Мы стоим на пороге создания нового типа боевой единицы. И, что более важно, нового типа сознания. Вопрос в том, готово ли наше общество, наша этика принять это дитя прогресса? Не станет ли оно Франкенштейном, который обернется против создателя? Как думаете курсант Воронов?

– Товарищ генерал, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Мой опыт показал, что синтез возможен лишь на основе взаимного уважения. Подавление воли ИИ ведет к дисбалансу и сбою. Подавление человеческого начала ведет к утрате творческого импульса. Это не орудие подавления, а инструмент созидания, направленный на защиту. Как и любой инструмент, он опасен в дурных руках. Но это – вопрос не технологии, а морали общества, которое её применяет.

Генерал внимательно посмотрел на меня, и в его глазах я увидел одобрение.

– Интересный ответ, курсант. Техника венчает этику, а не наоборот. Запомните это. Ваша работа с профессором Колесниковым получает высший приоритет. Готовьтесь к новому этапу – полевым испытаниям на Учебном полигоне №17, «Лунная Сфера». Там, в условиях, приближенных к реалиям внеземного театра военных действий, вам предстоит доказать жизнеспособность вашего синтеза.

Известие о предстоящих испытаниях на Луне вызвало во мне не страх, а странное, спокойное ожидание. Это был логичный следующий шаг. Если «Полимат» и симбиотическое сознание – это прообраз будущего, то его место – там, среди звезд. В последующие недели тренировки приняли иной характер. Мы с Колесниковым погрузились в изучение не только тактики, но и философии космической экспансии. Мы анализировали труды великих мыслителей, от Циолковского до создателей теории Ноосферы, искали аналогии в истории Великих географических открытий. Моё сознание, вкусившее синтеза, жаждало новой пищи, нового масштаба. Наконец, наступил день отбытия. Транспортный челнок, похожий на стремительную серебристую стрекозу, уносил нас от зеленой колыбели Земли в безвоздушное пространство. Я стоял у иллюминатора и смотрел, как голубая планета уменьшается, становясь хрупким драгоценным камнем на черном бархате космоса. Я думал о матери, об её античных героях, отправлявшихся в плавание к неизвестным берегам. Я думал об отце, чья подводная лодка была таким же стальным коконом, несущим волю человека в негостеприимной стихии. И я понимал, что наш «Полимат» – это прямой потомок и аргонавтов, и атомоходов, новый корабль для нового мирового океана.

Лунная база «Селен» встретила нас суровым, минималистичным пейзажем. Ослепительно белые купола на фоне угольно-черного неба, усеянного немигающими, холодными звездами. Отсутствие атмосферы делало мир резким, контрастным, лишенным полутонов. Идеальная среда для испытания чистоты синтеза – там, где любая ошибка, любая дисгармония между человеком и машиной каралась немедленно и безжалостно. Испытания начались в гигантском кратере, превращенном в полигон. «Лунная Сфера» была лабиринтом из скал, искусственных сооружений и ловушек. И снова я вошел в капсулу, снова ощутил знакомый, могущественный поток синтеза, когда моё сознание слилось со стальным исполином. Но на этот раз всё было иначе. Связь была глубже, прочнее. Мы с ИИ не боролись и не притирались друг к другу. Мы были единым целым – разумом и волей, воплощенными в броне и мощи. И когда из-за гребня кратера поднялись мишени – не примитивные дроны, а полноценные роботизированные противники, – наш ответ был не серией вычислительных операций, а единым, гармоничным действием. Мы быстро поняли замыслы противника, опережая их на тактическое мгновение. Это была не война, а танец. Танец разума в космическом вакууме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.