Рóилман Де Кóшвэл
МОНОЛОГ

Посвящение

«А "Монолог" когда будешь писать?»
– Вот он.
Посвящается драгоценной маме, «Татьяночке Сергеевне»,
без которой этот вопрос так бы и повис в воздухе

Глава первая. Несбывшийся Подарок

Шестое июля 2016 года. 18:00.

Последняя свеча на торте погасла – и в ту же секунду хирургически точная вспышка молнии выхватила из сгущающихся сумерек застывшие маски гостей. Их улыбки, застигнутые врасплох, на мгновение превратились в оскалы, обнажая фальшь, что копилась здесь годами. Лишь потом, будто с опозданием, небо над ослепительным особняком Джеймондов разорвал первый удар грома. Слепая гладь бассейна вздрогнула, искажённая шрамами-предвестниками надвигающегося ливня, исказив отражение праздника. Раскат прокатился, глухой и тяжёлый, и наступившая за ним тишина оказалась гуще сахарной глазури и удушливее.

В самом центре этого инсценированного рая сидел он. Мартин Джеймонд. Виновник торжества, отмечавший своё двадцатипятилетие. Чья жизнь была не жизнью, а долгой, изощрённой пыткой, кульминацией которой и должен был стать этот вечер.

Воздух лип к коже, пропахший озоном, цитрусовой кислотой и ванилью. Но под этим флёром витал тяжёлый дух нетронутой, но уже заветрившейся еды и пудреный, гробовый шлейф духов – подлинное благоухание этого дома.

Мартин не был как все. С детства в нём жил тихий, медленный убийца, притаившийся в спинном мозге. Врачи называли это экстрамедуллярной опухолью, но для него это был клубок паразитической плоти, пустивший метастазы в саму его волю. Она не просто росла – она душила, сдавливая и перетирая нервы в огненную пыль.

Его детство стало чередой унизительных пробуждений с онемевшими, мёртвыми конечностями, которые приходилось стаскивать с кровати, как мешки с песком. Каждый поворот головы был пыткой – медленное скручивание, сопровождаемое сухим хрустом и раскалённой болью в основании черепа, будто кто-то вкручивал туда шуруп.

Школа наградила его множеством обидных кличек. Он бубнил, глотая комья унижений, чувствуя, как мир отшатывается от того, кто не вписывается в норму.

Два года назад его родители, ведомые призрачной надеждой, совершили роковую сделку. Экспериментальная операция. Вероятность успеха – жалкие двадцать пять процентов. Доктор Хингстон и его команда в стерильном аду операционной, под слепящим светом и пристальным оком камер. И – техническая победа. Бог, казалось, услышал мольбы. Мартин не умер на столе. Опухоль вырезали. Ликование было коротким, ровно до того мига, когда он открыл глаза, и все увидели, что за ними – пустота.

Миссис Ребекка Ирэн Джеймонд никогда не простит себе этот леденящий укол чистого ужаса под сердце, когда она увидела взгляд сына – осознающий, ясный, но навеки запертый в неподвижной плоти, словно в бетонном саркофаге. Этот образ навсегда сплавился с голосом доктора Хингстона, звучавшим с безупречной, отполированной до льда учтивостью: «Операция прошла безупречно. Но организм вашего сына… дал сбой. Тотальный паралич… К сожалению».

И в эту секунду ей показалось – нет, она узнала в его глазах то же самое, что разъедало её изнутри: немую, беспомощную ярость против слепой жестокости мироздания. Но сталь его воли оказалась прочнее. Маска не дрогнула. Он не просил прощения – лишь констатировал. И в этой чудовищной констатации заключался приговор, который он вынес не только им, но и в первую очередь – самому себе.

Эти слова обрушились на них, как свинцовые печати, навеки запечатывая общую могилу, где предстояло истлеть их надеждам. Мистер Джеймс Серго Джеймонд, сжимая онемевшую руку жены, смотрел в пустую стену и сожалел. Сожалел о надежде, о роковом решении, о сыне, который из ребёнка превратился в вечный, тяжкий и немой упрёк.

Первый год стал провалом в преисподнюю, растянутым на 365 дней. Дом наполнился иной болью – не физической, а душевной, гниющей изнутри. Воздух стал спёртым и горьким, как пепел, пропитанный ядом ссор, шёпотом за закрытыми дверьми, приглушёнными рыданиями Ребекки, доносящимися из ванной. Она уволилась, чтобы стать сиделкой для живого памятника их сломанной мечте. Джеймс же нашёл спасение на стороне – в тепле другого тела, где не пахло ни больницей, ни лекарствами, ни тленом.

Ребекка, обнаружив измену, выгнала его. Но одиночество длилось ровно семь дней – семь дней осознания всей глубины пропасти: одна она не справится. Не физически, не финансово, не морально. Унижение грызло её, как кислота, но она позвонила и попросила вернуться. Выбор между достоинством и выживанием был ложным.

А Мартин всё видел. Всё понимал. Его сознание, отточенное и ясное, было навеки замуровано в склепе из кожи и костей. Он был свидетелем краха тех, кто его любил, видя, как его существование стало якорем. Внутри него, запертый в черепе, жила не мысль, а паразит. Бесполая, безобразная личинка отчаяния, которая не звучала, а пульсировала в такт его немому существованию.

Она родилась в первый день его нового заточения и с тех пор только росла, сбрасывая оболочки, обрастая новыми, всё более чудовищными смыслами. Она была его единственной мантрой, его заклинанием, его молитвой к тому, что сильнее богов – к Ничто.

Сначала это были простые слова: «Я был чист. Теперь я – яд».

Со временем они начали гнить и расползаться, обрастая новыми смыслами: «Моя чистота – обман. Мой яд – правда. Я – правда, что отравляет».

А к этому вечеру мантра достигла своей окончательной, идеальной формы, больше не последовательностью слов, а единым, цепким ощущением, которое можно было выразить лишь приблизительно: «Я – гниющая клетка. Спора страдания. ДАЙТЕ. МНЕ. ИСТЛЕТЬ!»

Второй год был тише, спокойнее, мертвее. Ребекка ухаживала – механически, с глазами потухшими углями, купала, меняла памперсы, возила в парк, где он был экспонатом, живым укором прохожим. Джеймс, топя вину в виски, погружался в работу, возвращался за полночь, чтобы лишь притвориться спящим на краю их огромной, холодной постели. Измены прекратились. Ребекка и на это согласилась. Он был добытчиком, последней нитью к миру, где люди ходят и говорят.

Они не знали, чего хочет Мартин. Они лишь исполняли ритуал, заглушая собственный внутренний вопль монотонными действиями.

И вот, шестого июля, ровно в 18:00, под аккомпанемент первого раската грома, гости, натянутые и неловкие, как марионетки, собрались вокруг стола. Их улыбки были масками, приклеенными к лицам, искривлённым внутренним диссонансом. Тосты гремели громко, пафосно и пусто. «За Мартина! За его мужество!» – вино лилось, смывая неловкость, но не касаясь сути: в глубине души каждый гость считал, что смерть на операционном столе была бы милосерднее. Эта мысль витала в воздухе, как трупный запах, непризнанный, но ощутимый.

Ребекка, с лицом застывшей трагической маски, задула свечи. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих фитилей. И тут же, будто по сигналу, хор гостей под просторным навесом беседки разразился приторными аплодисментами.

Мартин всё видел.

Его сознание, острое и ясное, как отточенный кристалл, впитывало каждую деталь этого циркового представления. Наигранные улыбки, притворные вздохи, взгляды, полные того же любопытства, с каким смотрят на клоуна, вытаскивающего из шляпы зайца. Он был этим зайцем. Главным экспонатом в коллекции их лицемерия.

«Смотрите! Смотрите на чудо в клетке! – звучал яростный, беззвучный рев в его черепе. – На живого мертвеца на празднике жизни!»

В этот момент Джеймс, поймав взгляд жены, торопливо принялся нарезать торт – сладкую громаду бисквита и приторного до тошноты крема. Мартин видел, как руки отца – никогда не сжимавшие его в объятиях с настоящей нежностью – ловко орудуют ножом.

«Режь, отец. Режь этот торт, как разрезал мою жизнь. На куски. На порции. На удобные для потребления кусочки!»

Затем началось главное унижение. Пальцы Ребекки, пропахшие мылом и тлением, взяли небольшую белую мисочку с однородной массой цвета влажной земли.

Её левая рука с холодными, словно металлическими, пальцами обхватила его подбородок. Не прикосновение, а захват механика, фиксирующего деталь.

«Прикоснись. Почувствуй, как я ненавижу это. Как ненавижу тебя за эту необходимость», – молил он внутри, но её пальцы были глухи.

Большим пальцем она нажала ему на щёку, заставив безвольные губы разомкнуться. Рот открылся – тёмная, немая пещера.

Ложка с закруглёнными краями, созданная для безопасности тех, кто может укусить, вошла внутрь. Он не мог укусить. Он не мог даже оттолкнуть её языком. Холодный металл скользнул по нёбу, оставляя вкус пыли и унижения.

Она опрокинула массу – безвкусную, липкую, цвета гниющей земли. Она прилипла к гортани, вызывая рвотный спазм, который он не мог осуществить.

Затем её палец, обёрнутый стерильной салфеткой, нажал на его кадык, проталкивая пищу вниз. Это был самый интимный, самый оскверняющий жест. Физиологическое насилие, возведённое в ритуал.

«Проглоти. Проглоти своё унижение, как я глотаю этот блевотный прах».

В этот миг гости замерли в подобострастном молчании. «Какое самоотречение, – вздохнул седовласый бизнесмен, с наслаждением испил вина, – настоящая мадонна».

Женщина в шелковом платье отвернулась, но продолжала наблюдать краем глаза, сжимая в руке бокал, как зритель в театре, испуганный, но не желающий пропустить ни детали.

«Я бы взорвал вас всех! Собрал бы всю свою волю, всю ненависть, что копилась годами, в один сгусток энергии и разорвал бы этот шатёр к чёртовой матери! Чтобы от вас остались только кровавые блёстки и разорванный шёлк».

Когда процедура кормления завершилась, снова раздались аплодисменты – на этот раз более сдержанные, но столь же лицемерные. Ребекка подняла глаза и объявила ровным, безжизненным голосом: «Я отвезу Мартина погулять у бассейна. Пожалуйста, продолжайте веселиться.»

Гости видели, как за пределами беседки пелена ливня сгущается, но всем было всё равно. Лишь бы это немое напоминание об их благополучии куда-то убрали. Джеймс, уже потирая руки в предвкушении деловых разговоров, лишь кивнул. Для него деньги были важнее сына, важнее всего на свете.

Ребекка водрузила Мартина в инвалидную коляску и откатила его из беседки. И когда его вывозили из-под навеса, он мысленно проводил каждого гостя своим ледяным, ненавидящим взглядом, собирая долги. Долги, которые, он знал, никогда не сможет вернуть – ничем, кроме молчаливого свидетельства их общему падению.

А гости, едва Мартин исчез из поля зрения, сразу же оживились. Бокалы вновь наполнились, и воздух загудел от деловых разговоров. Представление закончилось.

Ребекка, откатывая его от беседки, действовала на автомате. Её сознание было выжжено до тла. Подкатив коляску к краю бассейна, она привычным движением потянулась к рычагу тормоза. Но в этот раз рука дрогнула – от усталости, от омерзения к самой себе. Скрежещущий звук фиксатора прозвучал приглушённо, и один из изношенных рычагов не зацепился как следует. Коляска осталась стоять на весу, лишь трение колёс о мокрую плитку удерживало её на месте. Это была микроскопическая оплошность, не замеченная никем, кроме вселенной, которая, казалось, только этого и ждала.

«Отдохни, сынок», – произнесла она пустым, выжженным голосом.

В этот момент стена воды обрушилась плотнее. Потоки хлестали по её лицу, смывая невидимые следы грима. Пальцы Ребекки инстинктивно сжали ручки коляски, чтобы везти его под крышу. Но внутри что-то щёлкнуло – крошечный, но прочный предохранитель, сдерживавший её собственное безумие. А что, если?

Мысль была не закончена, у неё не хватило бы духу её додумать. Но её ноги сами понесли её прочь. В беседку, в грохот музыки и притворные улыбки, которые были меньшей пыткой, чем тихий, полный укора взгляд её сына.

Она оставила его. Не дождю и не случаю – а его взгляду, который в последнюю секунду стал для неё открытой могилой, куда она не решалась спуститься вслед за ним.

Мартин остался один. Тишину нарушал лишь приглушённый гул фальшивого веселья и навязчивый, высокий звон в его собственных ушах. Мысли, изъеденные червями отчаяния, кружили по привычной колее: он – обуза, позор, живой памятник провалу.

«Почему?» – звучал беззвучный рёв в его черепе. Небо затягивалось тяжёлой, свинцовой пеленой. Его неподвижные руки и лицо ощущали огромные, тёплые прикосновения падающей воды. Он не мог от них уклониться.

«Лучше бы я умер тогда… Чем быть этим… овощем. Этой пустой оболочкой».

И тогда он почувствовал. Не толчок. Скорее, лёгкое освобождение. Тёплая, жирная капля дождя упала ему на лоб. Другая – на неподвижную руку. Третья, невыносимая, как свинцовая пуля, ударила в рычаг тормоза. Старая пружина, уже не державшая как следует, поддалась на миллиметр.

Коляска дрогнула.

Это не был порыв ветра. Это было… приглашение. Не Бог и не дьявол, а слепая, равнодушная физика – мокрый камень, гравитация и ржавая пружина – сложились в зловещий пазл, который мироздание собирало для него все двадцать пять лет. И в этой безупречной, безразличной логике происходящего была своя, леденящая мистика.

Он не мог позвать на помощь – он не хотел. Колёса бесшумно тронулись с места и медленно, с неумолимой, почти церемониальной плавностью, поползли вперёд, к водной глади.

В его глазах, устало впившихся в приближающуюся воду, не было страха. Лишь ожидание. Облегчение. Секунда чистого, неизбывного счастья, острого, как лезвие бритвы, пронзила его. Водяная пелена закипела, вспененная порывами ветра, безжалостно хлеща по тёмной поверхности, навстречу которой он скользил.

Сверкнула ещё одна ослепительная молния, осветившая его лицо – спокойное, почти умиротворённое. Гром прогремел, словно похоронный барабан.

«Наконец-то!»

Коляска с тихим, почти нежным плеском вошла в воду. Она не тонула сразу, а медленно, величаво погружалась, как уставший корабль, идущий на дно. Холодная вода обняла его, залилась за воротник, окутала лицо. Мир сузился до пузырьков воздуха, вырывающихся из его лёгких и устремляющихся вверх, к поверхности, где танцевали дождевые круги. Они были похожи на шампанское. На праздник, которого у него никогда не было. В ушах зазвенела благословенная, всепоглощающая тишина.

И это «счастливое» мгновение было грубо, варварски прервано.

Джеймс Серго Джеймонд не видел, как коляска тронулась с места. Он стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу двери беседки, наблюдая за немой сценой у бассейна. Он видел, как дождь орошает неподвижную фигуру сына, и в его горле поднимался ком – не горя, а бессильной ярости. И этот, этот последний упрёк в плоти, решил сбежать. В тот миг, когда тёмный силуэт коляски начал своё немое скольжение вперёд, его сознание пронзила не мысль, а инстинкт, острый и грязный: «Моя вина. Он хочет сделать её вечной».

Это был не порыв отца, а реакция затравленного зверя, чувствующего, как ловушка захлопывается навсегда. Смерть Мартина не была для него трагедией. Она была актом величайшего эгоизма, который сын совершал против отца. Она означала конец гнилому, но отлаженному механизму их взаимного наказания. Ребекка с её вечными слезами, он с его виски и ложью – всё это держалось на этом живом, дышащем укоре. Убери центральный стержень – и вся конструкция рухнет, похоронив их в обломках, где уже нельзя будет сделать вид, что они – семья. Где его вина станет невыносимым, единственным фактом его биографии.

Он рванулся вперёд, и его тело, отяжелевшее от виски, налилось свинцом адреналина. Врезался в воду, и его движения были не спасательными, а хищными – он отбирал свою добычу у небытия. Руки вцепились в коляску и в безвольное тело с силой, оставляющей синяки. Пальцы впились в плечо сына, и под кожей проступил синяк – новый, свежий шрам, который Мартин не смог бы почувствовать, но который стал метафорой всего, что Джеймс ему делал. И потащил обратно в ад, в этот дом, в эту жизнь, которая была единственной, что у него осталось. «Нет, – сипел он, захлёбываясь чёрной водой. – нет, чёрт возьми. Ты не сбежишь и не оставишь меня здесь одного с этим. Ты не имеешь права!»

«НЕТ!» – кричало сознание Мартина. «НЕТ! НЕТ! НЕТ! ОСТАВЬ МЕНЯ! Я ХОЧУ ЭТОГО! Я ЖАЖДУ ЭТОГО!» – молил он, но его губы были немы. Внутри него всё рвалось, плавилось, горело в огне абсолютного предательства. Казалось, тупые копья вонзаются в каждый мускул, каждый нерв. Его сердце, живое, предательски бьющееся, разрывалось на тысячи окровавленных осколков.

Джеймс вытащил его на бортик, едва живого, начал откачивать воду. Ребекка, охваченная истерикой, молилась и металась. «Вызовите скорую! Немедленно! Ему нужна помощь!» – её визг, пронзительный и полный вины, резал слух.

В этот момент из беседки, словно стая испуганных птиц, вылетели гости. Они замерли на пороге, образуя немую, ошеломлённую толпу. Их праздничные наряды, ещё несколько минут назад сиявшие беззаботной роскошью, теперь казались неуместным маскарадом.

Глаза их были округлены от шока, но в самой глубине, под слоем прилично подобранного ужаса, теплилось иное чувство – тёмное, неприличное, никогда не высказанное вслух. В каждом из них жила мысль, которую никто не решался озвучить, но которую все понимали без слов: лучше бы он утонул.

Они видели, как Джеймс, с лицом, искажённым не любовью, а животной яростью, давит на безвольную грудь сына. Видели, как Ребекка не молится, а совершает какой-то извращённый, языческий обряд отрицания. И в их душах, за гранью шока и смятения, рождалось жуткое, постыдное облегчение от того, что этот вечер, наконец, обрёл свою настоящую, неприукрашенную драму. Теперь они могли по-настоящему ужаснуться, отпрянуть, всплеснуть руками – их эмоции нашли, наконец, законный выход.

Каждое произнесённое Ребеккой слово чувствовалось во рту как горькая ложь, отравленная правдой. Она не звала врачей. Она совершала обратный обряд. Отменяла дарованное ему милостивое освобождение, силой возвращая жертву на алтарь. И осознание того, что её руки снова творят не спасение, а пытку, – добивало её окончательно.

А гости стояли и смотрели. Смотрели, как жизнь, вопреки всякой логике и милосердию, возвращается в тело, которое так отчаянно, так осознанно стремилось к свободе. И в самой глубине души каждый из них считал это возвращение не победой, а поражением. Ещё большей трагедией, чем сама смерть.

Он лежал на мокрой плитке, а небо продолжало своё дело, безразлично омывая его лицо, смешиваясь с солью беззвучных слёз. Он не чувствовал тела, но чувствовал невыносимую, чудовищную боль души. Его крик оставался запертым внутри – немой, бесконечный, раздирающий вопль существа, которому вновь отказали в праве на смерть.

Через тринадцать минут, под вой сирены, уносящей его в больничные стены, в жизнь, которую он ненавидел больше всего на свете, Мартин потерял сознание. Но даже в небытии его преследовал один и тот же вопрос, от которого стыла кровь: «За что?» Ответа не было. Лишь боль. И всепоглощающе-леденящая пустота, в которой отзывалось эхо единственного слова: «Зачем?»

Глава вторая. Склеп с картинами и первый луч надежды

Сознание возвращалось к Мартину обманчиво медленно. Не вспышкой, а тягучим погружением в ледяную воду – в ту самую, из которой его только что вырвали. Оно не подчинялось законам времени, растягивая секунды в годы и сжимая часы в мгновенное забытьё.

Сперва не было мыслей. Только обрывки ощущений, проплывающие в темноте, как обломки кораблекрушения. Холодная влага на коже. Прилипшая ткань рубахи. Сменившаяся сухим, стерильным холодом простыни. Всё тонуло в глухом, отдалённом гуле. Но сознание, цепляясь за него, стало раскалывать его на отдельные, пугающие своей чёткостью звуки: металлический скрежет, приглушённые голоса, ритмичный щелчок прибора, шипение кислорода.

И сквозь этот ещё не устоявшийся шум, из какого-то другого временного слоя, звенящим эхом прорвался визг Ребекки: «Вызовите скорую!» Он пронёсся сквозь сознание Мартина, как раскалённая спица. Вонзился в самое сердце памяти и растворился, оставив после себя тонкую, кровоточащую трещину. За ним всплыли другие обрывки. Хлюпающий звук мокрой одежды. Тяжёлое, хриплое дыхание отца. Приглушённый шёпот кого-то из гостей: «Боже, он жив…»

«Они вернули меня. Выдернули из тишины обратно в этот кошмар. Не позволили уйти. Украли мой единственный желанный подарок. Последний акт милосердия, на который было способно это жестокое мироздание».

Мартин не открывал глаз. Не мог и не был готов встретиться с реальностью, которая снова, с неумолимой жестокостью, заточила его в неподвижную плоть. Он пытался цепляться за остатки того благословенного небытия, что уже обнимало его. Но оно ускользало, как вода сквозь пальцы, которых он не мог сжать. Где-то под рёбрами заныло фантомное чувство – память о пузырьках воздуха, удиравших наверх. Последняя дань, которую его тело заплатило жизни против его воли.

Исчезли чистые, ясные запахи дождя, озона и приторных духов той ночи. Их сменил тяжёлый, удушающий коктейль. Едкий антисептик, впивающийся в ноздри. Химическая хлорка, разъедающая обоняние. И сладковатый, тошнотворный смрад тления. Не физического, а того, что исходит от безнадёжных душ. От застрявших между жизнью и смертью. Отчаяние, которое годами копилось в этих стенах и впиталось в штукатурку.

«Предательство. Сплошное. Тотальное. Вода предала – вытолкнула! Руки отца предали: вцепились не для спасения. Нет. Для пленения. Для возвращения в ад. Даже собственное тело предало! Этот кусок мяса и костей… Оно снова заставило… дышать. Биться сердцу. Жить? Там, где существование – самая изощрённая пытка. Иногда… мне кажется, что я могу пошевелить пальцем. Это длится долю секунды! А потом я понимаю: это просто сосулька боли, пронзившая мёртвую плоть. И эта иллюзия – больнее, чем сама неподвижность».

Мартина везли куда-то. Под ним плавно покачивались носилки. С каждым рывком в его парализованном теле отзывалась тупая, разлитая повсюду боль. Не от удара, а от насильственного возвращения в склеп собственного тела. Это была боль души, вывернутая наизнанку. Боль растоптанной воли, кричащей в беззвучии.

Всплыло лицо отца. Крупным планом. Искажённое не горем, а чистой, животной яростью и утопленном в уважении к себе. Не перед потерей сына, а перед лицемерными гостями-бизнесменами. В этих глазах Мартин прочитал свой приговор: «Ты не имеешь права умереть и оставить меня в таком положении».

«Он не спасал сына. Он проводил спасательную операцию над своим имиджем. Я был всего лишь ценным активом, который вышел из-под контроля и начал угрожать крахом всей его «империи». Падение акций. Шёпот в клубах. «Слышал, сын Джеймонда?» Нет, он не мог этого допустить. Его репутация, его комфортная ложь дороже своего же ребёнка. Он вытащил меня не из воды. Он вернул на баланс. Обесцененный, но всё ещё числящийся на его счетах актив. И в этом был его главный расчёт: его ад оказался страшнее моего».

От этой мысли, холодной, ядовитой и безжалостной, что-то остроконечное и мерзкое хлынуло в кровь Мартина, разлилось по венам. Сердце забилось с такой дикой, яростной силой, что оглушительный, нарастающий гул в ушах поглотил все остальные звуки, весь мир. Мартин чувствовал, как сознание снова ускользает, проваливается в темноту. В последний миг, почти с благодарностью, он подумал, что это – единственная милость, на которую он ещё может рассчитывать. Беспамятство. Небытие. Хотя бы на время.

Мартин пришёл в себя в полной, почти звенящей тишине. Той самой, благословенной, что звалась пустотой и манила к себе. Но здесь она была иной – гнетущей, искусственной, мёртвой. Её нарушало лишь ровное, механическое шипение прибора где-то за спиной. Звук, который въедался в сознание, становясь саундтреком предстоящего кошмара.

Мартин медленно, с неохотой, открыл глаза.

Потолок. Матовый, белый, безликий, как саван. Ни единой трещинки, ни пятнышка.

Его сознание, отточенное годами заточения, мгновенно оценило пространство. Небольшая, почти камерная комната. Холодный, безжалостный свет люминесцентных ламп. Воздух был спёртым и стерильным, пахнущим смертью, прикрытой дезинфекцией.

Тогда Мартин увидел их. Стены. Они не были просто стенами. Они были сплошь, от пола до потолка, завешаны полотнами. Десятки картин висели вплотную, внавалку, в чудовищном беспорядке, создавая ощущение тесноты и духоты. Это была не галерея. Это был склеп. Лабиринт из застывших образов.

«Я знаю, чей музей вобрал в себя столько боли. Эти полотна не просто висят. Они давят. Чужая тоска впиталась в краску, чужие кошмары застыли в мазках. Что он хочет сказать этими полотнами? Чтобы не задохнуться, не сойти с ума от вида нашей, ему неподвластной, боли. Я начинаю видеть в этих лицах не людей, а диагнозы. Вот – агония. Вот – паранойя. А это… такой же, как я. Запертый. Только его тюрьма – в раме, а моя – в плоти. И обе – творение одних рук».

– Все эти картины написал Инвунд Хингстон, – раздался голос справа. Юный, немного хрипловатый. – говорят, после каждой сложной операции, удачной или нет, он проводит за мольбертом по шесть, а то и восемь часов. Не спит, не ест. Просто рисует. Чтобы смыть с рук то, что не смывает мыло. Или, может, впитать в холст то, что увидел, вырвать это из себя и запереть в рамках. Страшно, да?

Мартин внутренне вздрогнул. Голос был так близко.

«Дожил! Лежу, как мешок с костями, живой овощ, и даже не могу повернуть голову, чтобы увидеть, кто со мной разговаривает! Кто этот невидимый страж моего нового ада? Что, если это часть системы? Что, если Хингстон подослал его, чтобы вытянуть из меня какие-то признания, чтобы я добровольно участвовал в своем заточении?»

Дверь открылась без стука, плавно и бесшумно, словно её толкнула призрачная рука. В проёме, залитые мёртвенным светом коридора, застыли те, кого Мартин меньше всего хотел видеть. Те, чьё присутствие было больнее любого физического страдания.

Родители.

Отец – Джеймс Серго Джеймонд – казался постаревшим на десять лет. Он стоял ссутулившись, плечи поджаты, словно от постоянного незримого удара. Его лицо было серым, измождённым, словно маска отрешённости. Правая рука, сжимавшая ручку дорогого кожаного портфеля, мелко и часто подрагивала. От него, даже сквозь едкий запах антисептика, тянуло сладковатым перегаром дорогого виски.

Мать – Ребекка. Она была его полной противоположностью. Застывшая статуя скорби. Её глаза были пусты, как выцветшие, пожелтевшие фотографии. Каждое её движение было отточенным, механистичным, выверенным до миллиметра, будто её заводили ключом. Её пальцы, сведённые судорогой, вычерчивали в воздухе тот же крошечный, невидимый узор, что и на ручке коляски у бассейна. Бесконечную петлю «что, если?» Это был не просто ритуал. Это было навязчивое действие, единственное, что удерживало её от того, чтобы сломаться окончательно.

И между ними, разделяя их и в то же время связывая незримой пуповиной общего обязательства, стоял он. Доктор Инвунд Джо Хингстон. В шестьдесят пять он держался с выправкой гвардейца. Его лицо, испещрённое морщинами, казалось высеченным из старого, пожелтевшего мрамора – ни единой эмоции, только холодная, аналитическая ясность. На груди его белоснежного, идеально отглаженного халата поблёскивала старомодная золотая цепочка карманных часов.

«Смотрите на них. Трио абсурда. Уже два года они всё так же разыгрывают этот жалкий, измученный спектакль. Актёры, забывшие свои роли, но вынужденные продолжать играть. И Хингстон – их режиссёр. Он знает, какие струны дёрнуть, чтобы зазвучали нужные ноты вины. Он наблюдает. Всегда наблюдает».

– Ну что ж, друг мой, – голос Хингстона был низким, бархатным, обволакивающим, как густой дым. – Спешу поделиться с тобой радостной вестью. Результаты осмотра просто восхитительны. Особенно реакция зрачков на определённые визуальные стимулы. Ты крепкий орешек, Мартин. Гораздо выносливее, чем можно было предположить. Ваша конституция, Джеймс, – он повернулся к отцу, и бархат в его голосе вдруг лопнул, обнажив холодную, отточенную сталь. – Ваше решение о дополнительном, максимально полном обследовании, я считаю не просто разумным, а архиважным. Ведь куда страшнее в итоге остаться один на один с тишиной, которую оставит после себя сын, чем любая, даже самая астрономическая сумма в счёте. Пусть лучше эти деньги работают, создают благовидную видимость действия, не так ли? Страх – самый мощный мотиватор.

Джеймс ничего не ответил. Он лишь сглотнул, и его кадык болезненно дёрнулся. Он упорно вглядывался в стену. Это был не отец, сломленный горем. Это был нарцисс, получивший смертельную рану в своё эго.

«Моё «самоубийство» было высшей формой неподчинения. Он «спас» меня не из любви. Он вернул свою собственность на место».

– Я, пользуясь случаем, попросил Итана побыть здесь. Составить тебе компанию. – Взгляд Хингстона, тяжёлый и пронзительный, скользнул по неподвижному лицу Мартина. Он задержался на секунду дольше, чем нужно, будто проверяя реакцию сетчатки. – «Aegroto dum anima est, spes esse dicitur», – произнёс он на безупречной латыни, и слова повисли в воздухе, словно древнее заклинание. – Пока больной дышит, говорят, есть надежда. – Он сделал театральную паузу, и его глаза, холодные и всевидящие, встретились с взглядом Мартина. В них был хищный, научный интерес. – Но надежда для кого, Мартин? Для того, чьё тело стало тюрьмой без решёток, но и без выхода? Или для тех, кто добровольно приковал себя к стенам этой тюрьмы цепями долга, вины и уродливой, лицемерной любви?

Укол был настолько точным, ядовитым и безжалостным, что Мартин почувствовал его физически, будто врач прожигал тонким сверлом его теменную кость, добираясь до мозга. И самое ужасное было в том, что за каждым ядовитым словом стояла не ложь, а горькая, вывернутая наизнанку правда. От этого осознания боль становилась невыносимой. Это была пытка проницательностью.

– Дорогой… – голос матери прозвучал хрипло, сорвано. Её пальцы, холодные и дрожащие, едва коснулись лба Мартина, и сразу же отдернули, как от огня. – Нам с папой… пора. Неотложные дела. Ты понимаешь.

Она наклонилась, чтобы поцеловать его. Её губы, сухие и шершавые, на секунду прилипли ко лбу Мартина. В этом прикосновении не было ни тепла, ни нежности. Ребекка застыла, и всё её тело пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь. Затем она резко выпрямилась.

– Мы… мы приедем через несколько дней. Как только… Ты… держись, сынок.

««Держись». Легко сказать, когда твои конечности тебя слушаются. А за что мне держаться? За эту смирительную рубашку из плоти и костей? За эту жизнь, которая хуже самой изощрённой казни? За зуд под кожей, который невозможно почесать, превращающийся в фантомное чувство ползающих насекомых?»

Джеймс, лишь молча избегая его взгляда, коротко кивнул, и они вышли. Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась.

И снова он остался один. Одиночество накатило вновь. Густое, вязкое, чёрное, как смола. Оно заполняло каждый уголок его сознания, вливалось через уши, впитывалось через кожу. Оно было единственным, что по-настоящему принадлежало ему в этом мире.

– Ну что, – раздался тот самый юный голос, нарушая гнетущую тишину. – Опять тебя оставили одного? Не круто. Знакомо, короче. Очень знакомо.

«Очередной любопытствующий. Пришёл поглазеть на чудо-юдо, на немого истукана в золотой клетке. Сейчас начнёт сыпать дежурными фразами, пустыми, как скорлупа. Или… или он и правда видит? Слишком уж вовремя он появился. Слишком уж точны его вопросы».

– Слушай, а ты и правда не можешь говорить? – в его голосе не было ни насмешки, ни подобострастия, одно чистое, неотёсанное, почти детское любопытство. – Ладно, глупый вопрос. Просто… эх. – Он вздохнул. – Мне тоже бывает о чём промолчать. Понимаешь? Иногда слов нет. Вообще. Они куда-то проваливаются, и остаёшься один, с этой… звенящей пустотой внутри. Надо придумать, как мы с тобой будем общаться. В четырёх стенах тишина с ума сводит.

Итан придвинулся ближе, и его взгляд, живой и пытливый, принялся изучать лицо Мартина с почти художественной внимательностью.

Перед ним был юноша, чья внешность казалась жестокой шуткой судьбы. Его лицо, с четко очерченными скулами и мягкими контурами, сужалось к подбородку, образуя утончённый, почти треугольный овал, напоминавший античный бюст. Черты были удивительно гармоничны: широкий лоб, изящно вздернутый нос, пухлые губы, сильный подбородок. Но всё это меркло перед волосами – белыми, как свежевыпавший снег – неестественно-белыми, будто окрашены самой природой. По бокам головы волосы были аккуратно выбриты, а сверху лежала густая, текстурированная масса – длинный кроп, чьи острые, хаотичные пряди свисали на лоб и виски. Его лицо, лишённое какой-либо щетины и с инфантильной мягкостью черт, напоминало лицо младенца, и эта вызывающая прическа создавала дерзкий, современный контраст с бледной кожей, не знавшей солнца. Она была фарфорово-бледной, почти прозрачной, и на висках сквозь неё проступал лёгкий, трепетный рисунок синих вен.

Тело, угадывавшееся под простынёй, хранило остатки былой атлетической формы – широкие плечи, намёк на крепкий костяк. Но за два года плена мышцы истончились, иссохли, оставив лишь тень прежней силы, делая резкие контуры ключиц и рёбер слишком уж хрупкими под натянутой кожей.

И вся эта картина – и дерзкая причёска, и инфантильная мягкость черт, и тлеющие угли былой силы в теле – всё это разбивалось о его глаза. Серые, глубокие, как океанский туман, они были единственной живой частью в этой совершенной каменной маске. В них стоял такой немой, острый, сосредоточенный ужас, такая бездонная, леденящая бездна понимания всего происходящего, что по спине Итана пробежали мурашки.

«Господи… – мелькнуло в голове у Итана с внезапной, щемящей ясностью. – Да он же… красавец. Настоящий. И он просто… заживо погребён в себе».

Эта мысль вонзилась в него острее любой жалости.

Мартин услышал шорох, лёгкий стук кроссовок о пол. Итан взял стул и сел так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом Мартина. Это был простой, но невероятно значимый жест – он не склонялся над ним, как над больным, а устраивался рядом, как равный.

– Придётся мне как следует испачкать руки, перебирая мысли, – задумчиво, почти философски произнёс мальчик. – Слушай, а если я буду задавать вопросы, а ты… я не знаю… моргнёшь, если ответ «да»? Один раз – да, два раза – нет. Глупо, да? Звучит как-то по-идиотски. – Он нервно, смущённо рассмеялся. – Я просто… попробую. Если не хочешь, ничего не делай. Просто лежи. Я пойму. Честно.

«А этот взгляд… В нём нет жалости. Нет этого противного сочувствия. Он… видит. Понимает. И он… протягивает руку. Какую-то соломинку в этой кромешной тьме. Но я уже тонул. Меня уже выдернули обратно. И теперь… теперь я боюсь. А вдруг я потянусь, а это снова обман? Вдруг мои пальцы, которые я не могу сжать, проскользнут сквозь неё? И я снова рухну в ледяную воду. В новое предательство».

Время замерло. Внутри Мартина бушевала гражданская война. Годы отчаяния, выжженная пустошь души, ярость и ненависть кричали ему: «НЕТ! Не поддавайся! Это ловушка!» Но под этим пеплом тлела другая, крошечная часть его – та, что помнила вкус ветра во сне, та, что так отчаянно хотела крикнуть «НЕТ!» в лицо отцу.

И тогда, преодолевая внутреннее сопротивление, с невероятным усилием воли, заставляя сомкнуться веки, которые казались ему свинцовыми гирями, Мартин медленно моргнул. Один раз. Чётко. Ясно.

Что это было? Случайный спазм? Или… Или это был поступок? Первый осознанный, волевой акт за долгие два года?

Внутри что-то оборвалось и схлопнулось, а потом родилось заново – крошечное, хрупкое, пугливое. И тут же, следом, накатил страх: а что, если это снова обман?

Итан замер, его глаза, тёмные и живые, расширились от изумления.

– Правда? – выдохнул он, и в его голосе прозвучал трепет. – Ты… ты сейчас не просто так? Если это «да»… если ты действительно меня понял… моргни ещё раз. Пожалуйста.

Страх и надежда, сплетясь в один тугой, колючий комок, застряли в горле. Годы молчания давили на него, как толща воды. Но воля, та самая, глубокая, испепеляющая воля, оказалась сильнее.

Мартин снова моргнул. На этот раз чуть быстрее, чуть увереннее.

– Ура! – Итан прошептал, не сдерживая себя, и его лицо озарила счастливая, облегчённая улыбка. – Получилось! Ну, что, Мартин Джеймонд? – произнёс он уже громче, с почтительным оттенком в голосе. – Готов к своему самому желанному в жизни разговору?

Он помолчал, давая Мартину прийти в себя. Его взгляд скользнул по стенам, по многочисленным, давящим полотнам. – Знаешь, а эти картины… на меня они не смотрят. А на тебя – да. Интересно, почему? – Он сказал это тихо, почти про себя, но в его словах слышалась не детская любознательность, а тёмная прозорливость.

– Слушай, а они всегда такие? – Итан кивнул в сторону двери, куда только что вышли, нет, сбежали его родители. – Мои, например, развелись. Кажется, года три назад. Я уже и не помню толком. Мама сейчас в другом городе, «устраивает жизнь». Пишет иногда. Смайлики ставит. А папа… – Итан усмехнулся, коротко и сухо. – Он главный бухгалтер здесь, в этой клинике. Нашёл тут для меня идеальное решение. Я на домашнем обучении, но дома не живу. Отец договорился с Хингстоном, и теперь я официально числюсь пациентом, а на деле просто живу тут. На полном пансионе. Для вида, для галочки, он меня навещает. Каждое воскресенье. Ровно на семь минут. Засекал. Как по таймеру. Принесёт сок, спросит про уроки, которые я тут не делаю, и – бум – его уже нет. С твоими, я смотрю, тоже не сахар. Пришли, отыграли свою роль, слились. Интересно, кому из нас в этом плане не повезло больше? Мне с моим «таймером» или тебе с их… вечным, тягучим спектаклем?

«Он не утешает. Он не говорит, что всё наладится. Он сравнивает. Ищет брата по несчастью. Находит общее в нашем, таком разном, аде. Это… честно. Чёрт возьми, это так честно, что аж больно! И в этой боли есть какое-то странное, непривычное облегчение. Но где грань между братством и взаимным отражением нашего уродства?»

В палате № 206, под безразличными, всевидящими взорами картин гениального и безумного доктора, в этом склепе, украшенном чужими кошмарами, случилось маленькое, почти невидимое, но тихое чудо, сильнее любой, самой виртуозной хирургической операции. Какой-то мальчишка, сам оказавшийся заложником в этом лабиринте из боли и одиночества, подарил Мартину то, что не смогли и не захотели дать ни родные родители, ни лучшие, самые именитые врачи мира, ни все несметные деньги Джеймондов – простую, человеческую возможность быть услышанным. Быть понятым. Быть не объектом, а собеседником.

В ледяную, безвоздушную пустоту существования Мартина, сквозь многометровую толщу отчаяния, звенящей тишины и немой ярости, прорвался, пробил себе дорогу робкий, дрожащий, но – живой. Первый луч надежды. Он был тонок, как паутинка, и так же уязвим. Но он был. И этого пока что было достаточно.

Глава третья. Пока больной дышит

Тишина в палате № 206 изменила свою плотность. Раньше она была густой, безвоздушной и мёртвой, как вата, в которой медленно задыхались немые крики души Мартина. Теперь в ней висела незримая паутина, сотканная из взглядов и едва уловимых изменений в ритме дыхания. Её нитями была та особая энергия, что возникает между двумя существами, нашедшими друг друга в аду. По этим нитям, как по телеграфным проводам, пульсировали сигналы – точки и тире целого мира, зашифрованного в морганиях. Это был их собственный, тайный космос, возникший в склепе, украшенном чужими кошмарами.

Итан, этот чернокожий паренёк с коротко стриженными волосами и тёмными, слишком живыми глазами, всего за два дня стал виртуозом этого немого языка. Он интуитивно понимал не только буквальные ответы, но и их оттенки – яростное «да», сомневающееся «нет», усталое «не знаю». Эти нюансы выражались долгим, медленным смыканием век. Он был словно переводчик, улавливающий малейшие колебания в неподвижной пустыне сознания Мартина.

– Сегодня эти картины… – Итан, сидя на своей койке, скрестив ноги по-турецки, неуклюже-юношеским жестом указал на полотно в углу. Там мазки масла складывались в сизое, расплывчатое лицо, запертое за стёклами воображаемого аквариума. – Та, с синим лицом… она смотрит на тебя иначе. Не так, как вчера. Не с вызовом. С ожиданием. Словно ждёт чего-то. Чувствуешь?

Одно моргание. Да. Чётко, почти резко. Мартин не просто соглашался – он подтверждал это с той самой ясностью, которую Итан научился в нём различать: ясностью обречённого оракула, видящего все грани надвигающейся беды.

– Ждёт, когда ты её поймёшь? Или когда ты ей ответишь? – Итан нахмурил брови, его взгляд скользнул по неподвижному лицу Мартина, вылавливая малейшую тень в тех серых, глубоких глазах, похожих на океанский туман.

Два моргания. Нет. Затем – пауза, густая от внутренней работы. Мартин вёл её в одиночку, мысленно перебирая варианты, будто бесконечную ленту. Потом – одно моргание. Да.

– То есть и то, и другое? – Итан усмехнулся, и его смуглое, выразительное лицо озарилось вспышкой понимания. – Да, конечно. Глупый вопрос. Здесь всё двойное. Замкнутое. Как… как этот чёртов хлеб с солью.

Он говорил о еде, которую ему с бухгалтерской пунктуальностью передавали из «дома». Отец, верный своему семиминутному воскресному ритуалу, вчера принёс очередной пакет. Внутри – всегда одно и то же: бутылка яблочного сока без мякоти и огромная краюха чёрного хлеба. Её поверхность была неестественно густо, до оскомины, усыпана крупной солью – словно кто-то высыпал полную солонку, пытаясь скрыть вкус пустоты или маскируя собственное равнодушие.

– Он где-то вычитал, что соль полезна при… – Итан взмахнул рукой, отгоняя диагноз. – Неважно. При чём-то там, что у меня есть. Думает, это панацея. Говорил ему сто раз – я не могу это есть, горло дерёт, будто наждаком. А он… он просто не слышит. Отец видит статью в глянцевом журнале, а не меня. Точно так же, как Хингстон разглядывает на МРТ интересную аномалию, а не человека. Только инструменты разные: у одного – калькулятор, у другого – скальпель. А суть одна.

Итан отломил кусок от лежавшей на тумбочке краюхи, покрутил в пальцах. Кристаллы соли блестели под безжалостным светом люминесцентных ламп, словно россыпь мелких бездушных алмазов на тёмной коже. С отвращением отшвырнул хлеб обратно.

– Ладно, не буду. Сегодня и так… не очень. С утра.

Мартин заметил неладное ещё на рассвете, когда первый бледный свет начал вырисовывать контуры решётки на окне. Обычно Итан был неугомонным вихрем в этом застывшем царстве – вскакивал с койки, словно ошпаренный, шлёпал босыми ногами по холодному линолеуму, бесцеремонно комментировал свои сны или новые оттенки безумия на полотнах Хингстона. Его присутствие было громким, почти навязчивым, и Мартин, к своему удивлению, не просто терпел его – он того и ждал. Ждал этого вторжения в свою беззвучную вечность.

Сегодня всё было иначе. Итан лежал на своей койке, отвернувшись к стене, к полотну с кровавым закатом. Его плечи, обычно расправленные, напряжённо ссутулились, словно втягивая голову. Дыхание, обычно ровное и глубокое, стало мелким и прерывистым – точно у птицы с подбитым крылом.

– Ничего страшного, – пробормотал Итан, будто улавливая немую тревогу Мартина. – Просто голова. Раскалывается. И тут… – он ткнул себя в грудь, – будто мотор забарахлил. Стучит, замирает, снова стучит… Словно рвётся наружу, чтобы убежать отсюда раньше меня.

Попытка пошутить вышла плоской, горькой, отдавала фальшью. Мартин почувствовал не фантомный, а самый что ни на есть реальный укол интуиции под ложечкой. Что-то было не так. Фундаментально, опасно, смертельно не так. Тот самый животный инстинкт, что когда-то заставлял его просыпаться с онемевшими конечностями, – предчувствие надвигающейся катастрофы.

– Слушай… – С огромным усилием Итан перевернулся на спину. Мартин увидел его лицо. Исчез тёплый, насыщенный тон кожи, сменившись землистым, сероватым оттенком. На лбу и над губами выступила испарина. Но глаза… они пылали. Горели лихорадочным, неестественным блеском. В них читалось не страх, а исступлённое, почти экстатическое понимание. – А ведь мы с тобой так и не решили наш главный спор. Кому из нас не повезло больше в этой лотерее? Мне с моим «заботливым отцом», для которого я – строка расходов? Или тебе с твоими… восковыми куклами, разыгрывающими пьесу абсурда в золотой рамке?

– Знаешь, что я передумал за эту ночь? – выдохнул он. Голос стал тише, но приобрёл странную, зловещую ясность. – Мне кажется, мы оба выиграли. Выиграли джекпот. Потому что нашли друг друга в этой помойке. Иначе я бы уже давно или повесился на простыне от одиночества, или съел всю эту дурацкую соль разом, чтобы просто что-то почувствовать. А ты… ты бы так и остался немой монологом, великим и ужасным. А теперь… теперь у тебя есть голос. Пусть и в моей голове. И у меня… у меня есть кто-то, кто слушает. По-настоящему.

Одно моргание. Да. Отчаянный, яростный, немой сигнал SOS – единственное, что он мог сделать, чтобы удержать его в этом мире, на этой койке, где впервые за долгие годы появился смысл.

Улыбка, тронувшая губы Итана, расплылась шире, но осталась безрадостной. Сплошная обречённость и странное, щемящее умиротворение.

– Вот и славно. Значит, не зря. Всё было… не зря.

«Слишком прекрасно. Слишком хрупко. Так не бывает», – пронеслось в сознании Мартина. В этот самый счастливый миг за долгие годы что-то внутри него, притаившееся и злое, дёрнулось и замерло в ужасе.

Итан закрыл глаза, его тело обмякло – словно вытащили стержень. Крупные капли пота выступили на лбу и висках. Мартин наблюдал, как грудь парня едва заметно, с мучительным усилием, поднимается и опускается. Каждый вдох был похож на прощание.

Чёрная, слепая паника, липкая, как смола, поднималась по позвоночнику Мартина, сжимая его предательски работающее сердце. Он пытался поймать взгляд Итана, моргать, мысленно стучать в невидимую стеклянную стену между ними. «Смотри на меня! Дыши! Останься!» – кричало всё его существо. Но Итан ушёл в себя, в последнюю борьбу с невидимым врагом, который свил гнездо в его груди и теперь рвал её изнутри.

Ночь для Мартина стала пыткой беспомощности – абсолютной, сковывающей. Он не спал, не мог позволить себе этой роскоши, вслушиваясь в каждый звук с соседней кровати. Дыхание Итана становилось всё поверхностнее, прерывистее – словно нить, готовая порваться. Вздрагивая, мальчик издавал тихий, жалобный звук, от которого стыла кровь. Каждый стон впивался в Мартина иглой.

Под утро, в предрассветный час, когда надежда окончательно умирает, случилось непоправимое.

Сначала – протяжный, гортанный стон, будто душу вырывали с корнем. Звук, разрывающий всё живое. Затем тело резко выгнулось в мучительной дуге, с судорожным вздохом. Глаза расширились, но в них не было осознания – лишь чистый животный ужас.

Начались конвульсии. Тело выгибалось так, что, казалось, кости не выдержат. Запрокинутая голова обнажила синеющие сосуды на шее. Звук сменился хриплым, клокочущим выдохом – точь-в-точь как у тонущего на суше. Он судорожно хватал ртом воздух, с присвистом, но не мог протолкнуть его в лёгкие. Грудь ходила ходуном – бесполезная, паническая работа мышц.

«НЕТ! НЕТ! НЕТ!» – разорвалось сознание Мартина, взорвавшись оглушительным беззвучным рёвом. Он заполнил всё вокруг – крик протеста против Бога, судьбы, самой физиологии. Крик ярости и боли, абсолютной, бешеной.

Пытался пошевелиться. Собрал всю волю, ярость, отчаяние, всю накопленную за годы ненависть в раскалённый клубок – и послал этот импульс в мёртвые конечности. «ВСТАНЬ! СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ! ПОМОГИ ЕМУ! КРИКНИ! ПОЗОВИ НА ПОМОЩЬ! ДАЙ ВОДЫ! ПРОСТО ПРОТЯНИ РУКУ!»

Мышцы напряглись до дрожи, сухожилия натянулись, готовые лопнуть. Пронзила судорога усилия. Но тело не повиновалось – тяжёлый саркофаг, пригвождённый к кровати цепями паралича.

Он мог только смотреть. Смотреть широко раскрытыми глазами, горящими от ужаса, как его маленький, хрупкий друг бьётся в агонии. Единственный луч света, пробившийся сквозь тьму. Он был обречён быть зрителем на казни самого дорогого человека.

Конвульсии прекратились. Итан, повинуясь агональному импульсу, с неестественной силой сполз с кровати. Тело начало синеть: сначала губы и кончики пальцев, затем синева, словно чернильное пятно, поползла по лицу. Он схватился за горло, глаза выкатились от ужаса удушья. Дыхание стало хриплым, клокочущим – звук отёка лёгких, когда альвеолы заполняются жидкостью, превращаясь в болото. Изо рта вырвалась розоватая пена.

Итан пополз к постели Мартина, но тело вдруг застыло в сломанной позе. Из груди вырвался последний вздох – жалобный, влажный, похожий на детский всхлип. Он унёс с собой всё.

Наступила тишина. Та самая, желанная, что когда-то манила Мартина. Теперь она оказалась страшнее любого крика – тишина небытия. Окончательная. Бесповоротная.

Мартин лежал в ступоре. Тяжёлый, липкий шок сковал сознание ледяными щупальцами, парализовал мысль. Он не мог осмыслить произошедшего. Его остекленевший взгляд был прикован к неподвижной фигуре на полу.

Итан скрючился, словно эмбрион. Рука неестественно вывернута в локте, пальцы сжаты в кулак – будто в последний миг пытался за что-то ухватиться. Приоткрытый рот, на фоне бледной кожи – алая капля крови, точёная бусинка.

Так они и пролежали несколько минут – мёртвый и живой мертвец. Мартину это время показалось вечностью.

Солнце поднялось, заливая палату безразличным, цинично-весёлым светом.

Вошла медсестра – та самая, что вечно игнорировала их палату, с маской отстранённости на лице. Увидев Итана, её маска треснула, обнажив животный шок. Она рванулась вперёд, нажала кнопку экстренного вызова:

– Остановка дыхания! Палата двести шесть!

Начался хаос. Тело Итана подняли на кровать, начали непрямой массаж сердца. В горло вставили интубационную трубку, вводили адреналин. Беспощадный, механический ритуал борьбы со смертью разворачивался над ним и вокруг.

Мартин был свидетелем этого циничного балета. Безжизненное тело дёргалось под грубыми нажатиями… Всё походило на осквернение. Надругательство.

В палату вошёл Хингстон. Без суеты. Занял место у изголовья, его взгляд был пристальным и мрачным. Отдавал тихие, чёткие команды, но в глазах читалось понимание – понимание бесполезности происходящего.

– Остановиться, – произнёс Хингстон. В палате воцарилась тишина. – Время?

– Семь часов семнадцать минут, – откликнулся кто-то из врачей.

Хингстон медленно кивнул, подошёл, сам положил два пальца на сонную артерию Итана. Долгая, красноречивая пауза.

– Время смерти – семь семнадцать.

Реанимационная бригада быстро покинула палату, оставив опустошение и запах лекарств. Та самая медсестра, вновь надев маску отстранённости, накрыла тело простынёй. Хингстон остался стоять – его фигура отбрасывала длинную тень в утреннем свете.

Именно тогда, когда персонал уже расходился, в дверях появился он. Отец Итана. Винкер Мэгроунс. В своём обычном пиджаке, но надетом наспех.

Он замер, взгляд скользнул по Хингстону, медсёстрам, неподвижному бугорку под простынёй.

– Я… видел в системе… – прохрипел он. – Сработало оповещение… «Реанимация»… Я бежал…

– Мы сделали всё, что могли, Винкер. Скорее всего, молниеносный миокардит. Пока не могу сказать точнее. Вскрытие покажет. Это было непредсказуемо.

Отец Итана не слышал. Медленно подошёл к телу сына. Рука дрожала, протянулась к простыне – пальцы замерли в сантиметре от ткани, не прикоснулись, отдернулись, сжались в бессильный кулак. Физически не мог совершить последний жест.

– Он… хоть что-то… перед… – не смог договорить.

Хингстон покачал головой:

– Нет. Без сознания. Ничего не чувствовал.

Винкер Мэгроунс не заплакал. Просто опустился на стул у кровати, уставился в пол. Вся выправка, вся бухгалтерская точность испарились.

– Я просто… хотел, чтобы он был крепким… – выдохнул в тишину.

Сидел так несколько минут, недвижимый, потом поднялся уйти. И в тот миг, когда отвернулся от кровати – решив, что никто не видит, – по щеке резко скатилась единственная тяжёлая слеза. Смахнул её тыльной стороной ладони с яростной поспешностью, будто стирал улику, компрометирующую его перед самим собой.

Мартин, пребывавший в оглушающем шоке, увидел. Увидел этот единственный момент подлинного горя, украденный у равнодушия. Зрелище оказалось почти так же невыносимо, как сама смерть.

Винкер Мэгроунс, не глядя ни на кого, побрёл к выходу. Оставил за собой открытую дверь и гробовую тишину, а в ней – новое, страшное понимание для Мартина. Вслед за отцом вышел оставшийся персонал. Все, кроме Хингстона.

– Все считают меня монстром, Мартин. – Тихо, без театральности, глядя в пустоту. – Твой отец, мать… даже он, пожалуй. – Кивнул в сторону тела Итана. – Им нужен монстр. Его можно ненавидеть. На него можно списать свою трусость, эгоизм, своё удобное неведение. Монстр – громоотвод для их вины.

Помолчал.

– А если я… просто уставший, постаревший человек, видевший слишком много боли? Если я лишь пытаюсь как-то систематизировать этот безумный хаос, чтобы он не съел меня заживо? Если во мне есть капля той же уязвимости, что и в них… Это непростительно. Это страшнее. Заставляет заглянуть в себя. А они этого боятся. Больше всего на свете.

Он говорил не для Мартина. Это было признание, вырванное у самого себя под пыткой немого отчаяния, что он так тщательно скрывал под маской безупречного профессионализма.

– Aegroto dum anima est, spes esse dicitur, – произнёс он снова. Теперь изречение звучало не заклинанием или игрой ума, а надгробной эпитафией на могильной плите. – Пока больной дышит… говорят, есть надежда. – Беззвучно, горько усмехнулся. Морщины, эти трещины в мраморе, углубились, придав лику древность скорбного пророка. – А когда не дышит? Что остаётся? Только свидетель. Немой свидетель. Как ты, Мартин. Как я. Мы обречены быть свидетелями. Ты – чужой жизни. Я – чужой смерти.

Сделал шаг – грузный. Кости, казалось, скрипели под тяжестью лет. Повернулся к Мартину. И впервые за всё время Мартин увидел в его взгляде не хищный интерес, не холодный расчёт, а усталую, немую печаль. И вину. Простую, человеческую, что он так тщательно хоронил под маской мраморного безразличия.

Постоял мгновение, взгляд скользнул по телу Итана, по лицу Мартина, впитывая детали нового пейзажа своего ада. Затем развернулся и вышел без единого слова. Дверь закрылась с бесшумным, фатальным щелчком.

И снова Мартин остался один. С Итаном. С другом, которого уже не спасти.

Теперь одиночество стало иным – не пустым, а переполненным до краёв, распираемым изнутри. Состояло из горя – острого, режущего, точь-в-точь скальпель. Было пропитано яростью – не слепой, но сфокусированной, холодной, как лёд.

Яростью от того, что у него снова отняли. Украли. Убили. Сперва движение, потом голос, потом надежду на избавление в бассейне. Теперь, мимоходом, цинично, – единственного друга. Единственный луч. Единственный смысл дышать в этом склепе.

Мартин смотрел на тело Итана. На краюху хлеба на тумбочке, густо усыпанную солью. Соль блестела под лампами, словно его собственные невыплаканные слёзы. Была символом всего – ненужной, едкой, избыточной, как его жизнь.

Вспомнил последний вопрос Итана: «Кому не повезло больше?»

Теперь он знал ответ. С той же неоспоримой ясностью, с какой когда-то понял, что никогда не пошевелит пальцем:

«Повезло тому, кто ушёл первым. Кому не довелось остаться в ледяной пустоте, где единственный собеседник – тишина, а зрелище – чужие кошмары на стенах. С солёным привкусом потери на вечно немых губах. С лучом надежды, что погас, не успев разгореться, оставив лишь горсть пепла да запах горькой изоляции».

И тогда его мантра – та самая, что обрела законченную форму в ночь у бассейна, – вновь изменилась. Не кричала, не рвалась наружу, не пульсировала личинкой отчаяния. Медленно, неотвратимо, с тихим ужасом выкристаллизовалась в сознании – холодная, твёрдая, острая, точно осколок льда в сердце:

«Я – гниющая клетка. Спора страдания. ТЫ УШЁЛ. Я ОСТАЛСЯ. ДАЙТЕ. МНЕ. ИСТЛЕТЬ».

Но теперь это была не молитва к безразличному Ничто – а клятва. Клятва, которую он, запертый в склепе плоти, не знал, как исполнить.

Луч надежды погас, не выдержав первого дуновения реальности. Но его место заняло иное – холодное, неяркое, неумолимое пламя мести. Мести миру, который отнимал у него всё, что имело ценность. Даже право на тихую смерть единственного друга.

Пламя не согревало. Оно жгло холодом. Но оно было. И было единственным, что у него оставалось.

Глава четвёртая. Двойное дно вечности

Жизнь в палате № 206 стала иной. Не пустой, а насыщенной до предела – будто в неё влили расплавленный свинец, и теперь он застыл, сковывая каждый звук, каждую мысль. Это была тишина «после». После Итана. После того, как последний луч надежды, едва успевший коснуться ледяной пустыни его души, погас, оставив лишь пепел и запах смерти.

Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным миазмами потери, антисептика и невысказанной, вывернутой наизнанку вины. Она висела плотным, осязаемым облаком. Этот воздух впитывался в лёгкие, в кожу, в самую душу, отравляя каждую клетку воспоминанием о том, что было, и осознанием того, чего больше не будет. И уже никогда не будет.

Кровать мальчика, та самая, что ещё хранила вмятину от его лёгкого, почти невесомого тела, быстро – с профессиональной и отточенной жестокостью – застелили стерильным, безжалостно свежим бельём, пахнущим химической чистотой. Убрали все видимые, осязаемые следы его краткого, яркого, как вспышка магния, пребывания. Словно стирали саму память, совершая акт медицинского вандализма над историей, над самой жизнью.

Но для Мартина он был повсюду. В самой молекулярной структуре этого помещения. Он жил в тишине, которую больше не нарушал своим дыханием. Теперь её нарушали призраки.

Вот сейчас – сзади. Чёткий, неоспоримый шорох простыни. Словно Итан поворачивается на кровати. Мартин ждал этого звука каждую ночь, и вот он раздался – отчётливый и мучительный. Он впился взглядом в потолок, не смея «посмотреть».

«Почему ты? – мысленно выдохнул он в пустоту, обращаясь к призраку. – Почему не я?»

В ответ из угла комнаты, оттуда, где висел портрет с синим лицом, донёсся сдавленный, влажный звук. Такой же, как его последний хрип. Это не было эхом в ушах. Это был звук в комнате. Призрак отвечал ему его же отчаянием, его немым вопросом, вывернутым наизнанку.

Он видел его периферийным зрением – тень, блуждающую у окна, и разглядывающую картины невидимыми глазами. Чёрно-белую, как фотография. Мартин зажмурился – веки, единственное, что ему подчинялось, сомкнулись в судорожном усилии. «Уйди. Уйди. Уйди». Но когда он открыл их снова, тень всё ещё была там. Она не исчезала, была более реальной. Она не уходила. Она наблюдала.

Итан был в пустом, зиявшем, как провал, пространстве у кровати – там, где сидел, скрестив ноги, подперев подбородок кулаком, и вглядывался в лицо Мартина с упрямой, почти безумной, но такой живой надеждой. Он звучал эхом в каждом щелчке прибора, в каждом шаге за дверью – шаге, который больше не мог принадлежать Мартину. Звучал он и в скрипе колёс каталки, уже не сулящей его возвращения.

«Он был здесь. Совсем недавно. Буквально вчера. Дышал. Говорил. Смеялся – и этот смех был похож на треск сухих веток, но он был самым прекрасным звуком в этой больничной могиле. Его голос, такой юный, с хрипловатой щербинкой, прорезал мёртвую, густую тишину, как стекло режет плоть. Больно. Но это была боль, напоминающая, что ты ещё жив. Он предлагал руку. Соломинку для утопающего в океане безнадёжности. А я… я ухватился. Парализованной душой ухватился за неё. Позволил себе эту слабость, эту роскошь: надеяться. И вот теперь… теперь его нет. Просто нет. Испарился. Исчез. Рассыпался в прах. Словно пузырёк воздуха, лопнувший на поверхности и не оставивший ничего – даже ряби.

Ирония судьбы, чудовищная, богохульная? Та самая вода, что не взяла меня, что выплюнула обратно в ад, – сжалилась над ним? Забрала того, кто хотел жить, кто боролся за каждую секунду, впитывал её, как губка. Меня же, жаждавшего тишины и небытия, она отвергла, вышвырнула в кошмар. Несправедливо. Чудовищно, до тошноты, до физического исступления, до рвоты, которую я не могу извергнуть. Это не мир, это – абсурдная, бессмысленная, бездушная бойня, где палачом выступает слепая, равнодушная случайность, и мы все – просто скот, ожидающий своей очереди под нож».

Одиночество стало теперь иным. Оно претерпело мутацию, превратилось в нечто новое, незнакомое и ещё более ужасное. Раньше оно было пустым – эхом в пещере, сосудом, который можно было наполнить яростью, ненавистью или апатией, и от этого оно хоть как-то принадлежало ему. Теперь же оно было заполнено до краёв, переполнено призраком. И этот призрак был куда реальнее любой вещи в этой комнате.

Призрак Итана был назойливым, навязчивым, требовательным. Мартину чудилось, что он слышит его шаркающую, нечёткую походку, сдавленный, взрывной смешок, когда медсёстры говорили что-то нелепое. По ночам, в промежутке между кошмарами, в те редкие минуты, когда удача дарила ему забытьё, ему казалось, что он чувствует исходящее от той кровати слабое, но упорное тепло. Будто тело мальчика лишь на мгновение остыло и замерло, и вот-вот, сейчас, снова согреется, наполнится жизнью, откроет глаза и скажет что-нибудь дерзкое.

А картины… картины стали другими. Они отреагировали на произошедшее, как живые существа. Тот самый портрет старухи, который, как клялся Итан, шевелился, теперь не просто смотрел на пустую кровать – он вглядывался в неё. Его лицо застыло в выражении не то вневременной скорби, не то холодного, клинического удовлетворения – будто он констатировал завершённость процесса. Другие полотна, прежде нейтральные и безликие, теперь – в воспалённом, обострённом до предела сознании Мартина – тоже обрели направленность и фокус. Будто все они, вся эта галерея ужаса, боли и отчаяния, были частью одного грандиозного и пугающего замысла, одной бесконечной истории. И смерть Итана, этого белого ворона, стала в ней очередной, закономерной – и оттого ещё более чудовищной главой.

«Может, он был прав? Ведь он, кажется, что-то понимал, что-то видел, чего был лишён я, ослеплённый собственным страданием. Может, эти картины действительно видят? Чувствуют? Хингстон смывает с рук то, что не возьмёт мыло… пролитую боль, чужую смерть… а краска, эти масляные мазки, вбирают в себя то, что происходит в этой палате, поглощают сам дух этого места. И теперь они вобрали его смерть. Его предсмертный хрип, последний вздох. И моё отчаяние, мою немую ярость, моё горе. Мы с ним, сами того не желая, стали частью этой ужасающей коллекции. Мы – новые экспонаты в его безумном, личном музее патологий, запечатлённые не на плёнку, а на холст, в самую плоть этого склепа».

Мартин пребывал в состоянии, которое даже отчаянием назвать было нельзя. Это был шок, глубокий и всепоглощающий, словно анестезия, которая не притупляет боль, а лишь лишает возможности кричать. Он не моргал. Не реагировал. Его сознание, обычно острое и ясное, укрылось в самой глубине, в бункере, куда не доходили сигналы внешнего мира. Он был подобен компьютеру, зависшему на одном кадре – последнем вздохе Итана, его остекленевших глазах, его синеющих губах.

Хингстон наблюдал. Он видел эту абсолютную отрешённость, эту глухую стену, возведённую между Мартином и реальностью. И он понимал. Понимал больше, чем мог бы предположить кто-либо другой. Он знал об их языке. О морганиях. О тех тихих, почти мистических сигналах, что бежали по невидимым проводам между двумя душами, затерянными в аду. Он подмечал это пару дней назад – как взгляд Мартина оживал, когда Итан входил, как веки смыкались в чётком, осознанном ритме, рождая диалог из ничего. Это был единственный мост, который Мартин построил за годы заточения. Теперь мост рухнул, унеся с собой последнего путника.

Боль Мартина была физической, осязаемой. Хингстон чувствовал её в стерильном воздухе палаты, в давящей тяжести молчания. Он, видевший столько боли, не мог оставаться безучастным. Маска безупречного хирурга треснула, обнажив усталого, постаревшего человека, который отчаянно пытался хоть что-то исправить. В его глазах, этих всегда ясных, холодных, аналитических озёрах, стояло нечто неизмеримо большее, чем просто профессиональный долг или даже человеческое участие. Была какая-то отчаянная, почти лихорадочная, иррациональная потребность залатать зияющую рану, оставленную смертью. Восстановить хоть какую-то, пусть хрупкую, ниточку связи, порванную в клочья неумолимым, слепым роком. Казалось, в трагедии Итана он увидел не просто врачебную неудачу, а фундаментальную трещину в основании собственного мироустройства, в вере в контроль, порядок и науку. И теперь он, как безумец, пытался её зацементировать – лишь бы не рухнуло всё.

И тогда он позвонил. Джеймсу. Ребекке. Его голос в трубке был не бархатным и обволакивающим, а сдавленным, надтреснутым, лишённым всякой театральности.

– Ваш сын, – сказал он, и каждое слово давалось ему с огромным усилием, – умирает. Не физически. Душевно. После смерти Итана он впал в кататонический ступор. Если вы сейчас не приедете, не протянете ему руку… он может не вернуться. Ему нужны вы. Не ваши деньги. Не ваши визиты по расписанию. А вы. Ваше присутствие. Ваше… прикосновение.

Трубка молчала секунду, другую. Потом он услышал резкий, судорожный вдох Ребекки. И хриплый, сломанный голос Джеймса:

– Мы… мы выезжаем. Сейчас же.

Это был не тот отрепетированный, полный вины и неловкости диалог, к которому все привыкли. Это был крик. Крик о помощи, вырвавшийся из самых глубин. До них наконец-то дошло. Дошла боль сына. Не как абстрактная трагедия, а как конкретная, физическая рана, грозящая смертью.

Они мчались. Их тёмный «Мерседес», символ статуса и отчуждённости, теперь нёсся по ночному шоссе как посланник отчаяния. Ребекка рыдала, не стесняясь, срывающимся, истеричным плачем, смывающим годы застывшей маски. Её пальцы, обычно выводившие в воздухе успокаивающие узоры, судорожно впились в кожаную обивку сиденья. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с дорогой пудрой и оставляя на щеках грязные, размазанные полосы. В её рыданиях была не просто скорбь – в них была вся накопленная за годы боль, всё подавленное отчаяние, вся та любовь, которую она боялась проявлять, потому что это было слишком больно.

«Он умирает, Джеймс, он правда умирает, – всхлипывала она, и в её голосе звучала та самая, настоящая, материнская боль, которую она так тщательно хоронила под слоем апатии. – Мы должны были быть там… мы должны были видеть… мы бросили его…»

Джеймс, сжав руль до побеления костяшек, смотрел на дорогу, залитую светом фар. Его лицо, обычно маскообразное, было искажено не яростью, а животной, первобытной паникой. Он чувствовал, как сердце бешено колотится, а ладони покрываются холодным потом. Он посмотрел на жену, на её заплаканное, искажённое страданием лицо, и в этот миг все их обиды, все измены, вся гнилая история брака показались ничтожной шелухой. Осталось только это – двое испуганных людей, мчащихся к своему умирающему ребёнку.

«Всё будет хорошо, Ребекка, – попытался он успокоить её, но его собственный голос дрожал и срывался. – Всё будет хорошо… мы будем с ним… мы всё исправим…» Но эти слова звучали пусто и фальшиво, как и всё, что он говорил за последние годы. Глубокая, всепоглощающая вина сжимала ему горло, мешая дышать. Он понял: их отъезд, их холодность, их неспособность принять сына – всё это привело к той пустоте, в которой Мартин теперь угасал.

Ирония судьбы, чудовищная и изощрённая, заключалась в том, что прозрение настигло их слишком поздно. На том самом роковом вираже, где дорога, мокрая от недавнего ливня, уходила вниз крутым серпантином, Джеймс, отвлечённый рыданиями жены, на секунду слишком поздно среагировал. Колёса потеряли сцепление с мокрым асфальтом. Машину резко закрутило, выбросило через ограждение. Это не был полёт. Это было падение. Короткое, стремительное, неумолимое.

«Мерседес» кувыркался в темноте, и с каждым ударом о склон горы сминался, скручивался, издавая звуки рвущегося металла и лопающегося стекла – звуки агонии, сливавшиеся с последним, обрывающимся криком Ребекки. У подножия склона он замер. Бесформенная, смятая, дымящаяся груда. Бывший «Мерседес», бывшие Джеймс и Ребекка. Теперь – просто хлам. Просто мясо. Просто конец. Финал, лишённый намёка на поэзию, гротескный и пошлый в своей бессмысленности. Стоп. Точка. Конец передачи. Больше ничего.

Хингстон получил звонок через сорок минут после того, как родители Мартина выехали из дома. Он сидел в своём кабинете, уставившись в незаконченный этюд – портрет Итана, который пытался закончить, чтобы хоть как-то изгнать призраков. Ночная лампа отбрасывала жёлтый свет на холст, делая тёмные волосы мальчика неестественно яркими в полумраке.

Телефонный звонок прорезал тишину, резкий и неумолимый. Хингстон медленно поднял трубку.

– Доктор Хингстон, – его тембр прозвучал ровно, привычно-профессионально.

Голос в трубке был безразлично-протокольным, лишённым эмоций. Сотрудник дорожной полиции сообщал детали: тёмный «Мерседес», крутой вираж, мокрая после дождя дорога… автомобиль вылетел с трассы на спуске… Опознали погибших по документам. Джеймс и Ребекка Джеймонд. В кармане пиджака Джеймса нашли визитку клиники. Поэтому звоним вам – их сын Мартин Джеймонд у вас на лечении. Выживших нет.

– Благодарю за информацию, – автоматически ответил Хингстон тем же тоном и опустил трубку.

Секунда. Две. Три.

И тогда с ним случилось то, чего не случалось никогда – даже в самые страшные ночи в операционной, даже когда он терял пациентов на столе. Сначала из его груди вырвался странный, сдавленный звук, не то смех, не то стон. Потом другой. Третий. И вот уже могучие плечи доктора, всегда такие прямые и негнущиеся, затряслись в конвульсивной, истерической пляске. Он схватился за край стола, и его пальцы побелели от напряжения. Слёзы – горячие, солёные, незнакомые – хлынули из его глаз ручьями, оставляя мокрые следы на полированной деревянной поверхности.

Он плакал. Не тихо, не сдержанно, а громко, надрывно, с теми же судорожными всхлипами, что бывают у детей. В этом плаче была не просто боль. В нём была вся чудовищная, изощрённая ирония происходящего.

Внезапно его тело содрогнулось в сухом, болезненном спазме. Он отшатнулся от стола, и его вырвало на идеально отполированный пол. Прозрачная желудочная слизь и горькая желчь – физическое доказательство того, что его организм отторгает эту реальность. Он смотрел на лужу, на свои трясущиеся руки, и это было страшнее любых слёз.

Его взгляд упал на мольберт. На портрет Итана, на эти широко раскрытые, наивные глаза, которые он так и не успел дописать. С рычанием, в котором смешались ярость, отчаяние и омерзение к самому себе, он схватил холст и с размаху швырнул его в стену. Рама со звоном треснула, холст отскочил и грузно шлёпнулся на пол лицом вниз. Синие и белые мазки краски, ещё не высохшей, отпечатались на линолеуме, словно кровь и мозги.

«Я… я их убил… – просипел он сквозь рыдания, обращаясь к пятну на полу. – Я хотел помочь… а стал палачом…»

Он просидел так несколько часов, не в силах пошевелиться, не в силах остановить поток отчаяния и саморазрушения. Когда слёзы иссякли, он поднял голову. Его лицо было опухшим, измождённым, постаревшим на много лет. Но пустоты не было. Её заполнило новое, страшное понимание. Понимание собственной вины. Простой, человеческой – не врачебной ошибки, а именно человеческой вины.

Он не мог пойти к Мартину. Не мог. Как он посмотрит в эти глаза? Как скажет ему, что его родители, которые наконец-то сорвались с места, чтобы к нему приехать, мчались навстречу собственной смерти по его воле?

Утро застало его в том же кресле. Он не спал. Просто сидел, глядя в одну точку. И только когда первые лучи солнца упали на валяющийся холст, он с нечеловеческим усилием поднялся. Он должен был пойти. Сказать. Принять свой приговор.

Он пришёл в палату № 206 только в 7:32 утра. Его походка была тяжёлой, медленной, будто он шёл по дну океана, и давление воды сковывало каждое движение. Взгляд его был пристальным, остекленевшим, невероятно усталым; в нём не осталось ни искорки.

Он подошёл к кровати Мартина и долго, очень долго, мучительно молча смотрел на него. Словно читал в его серых, бесконечно одиноких глазах историю всех мировых трагедий, всех падений и крушений.

– Мартин… – его голос был хриплым, сорванным; в нём сквозила вся ночь, проведённая в молчаливой борьбе с чудовищной правдой, которая теперь лежала между ними тяжёлым камнем. – У меня нет права скрывать это от тебя. Это было бы предательством, худшим, чем любая ложь.

Он глубоко, с огромным усилием, будто втягивая в себя весь воздух палаты, вздохнул.

– Твои родители… Ребекка и Джеймс… они ехали к тебе. Вчера. Ночью. Спешили. – Он сделал паузу, долгую, тягучую, давая Мартину подготовиться. – Они попали в аварию. На скользкой дороге… Вылетели с трассы… – Он замолчал, пересиливая себя, отказываясь от врачебной, защитной дипломатии, от всех условностей. – Нет. Я не буду смягчать. Это было ужасно. Абсолютно, немыслимо ужасно. Они погибли. Оба. Мгновенно.

Слова падали не как песчинки, а как целые скалы, как обломки рухнувших планет, забивая последние гвозди в крышку его вселенной. «Авария». «Погибли». «Мгновенно». Каждое слово – отдельный акт тотального, окончательного уничтожения.

Мартин не отреагировал. Казалось, новость не пробила броню его ступора. Но глубоко внутри, в той самой крепости духа, что-то дрогнуло. И тогда по его неподвижным, как у маски, щекам, медленно, помимо его воли, покатились слёзы. Горячие, солёные, единственное, что ещё могло двигаться в этом парализованном теле. Он плакал. Молча. Беззвучно. Всем своим существом.

Хингстон смотрел на эти беззвучные слёзы, и его собственная, невыплаканная до конца боль снова подступила к горлу. Он протянул руку и положил свою ладонь на лоб Мартина. Тяжёлую, тёплую, живую.

– Прости… – прошептал он. – Прости меня…

В последующие дни палату № 206 превратили в подобие зала для прощания, куда Мартин не мог ни прийти, ни уйти. К нему приходили гости. Люди с лицами, на которых было написано «нам так жаль», но в глазах читалось иное.

Одни – деловые партнёры Джеймса – приходили, чтобы поставить галочку, отдать долг формальности, бросить взгляд на «несчастного сироту» и поскорее вернуться к своим сделкам. Их соболезнования были сухими, как финансовый отчёт. Они оставляли дорогие, безвкусные букеты, которые странными пёстрыми пятнами выделялись на фоне больничной стерильности, и быстро удалялись, не скрывая облегчения.

Другие – дальние родственники, знакомые Ребекки – искренне сокрушались, качали головами, оставляли цветы, быстро вявшие в этом пропитанном смертью воздухе. Их жалость была густой, удушающей, как сладкий сироп. Они пытались говорить с Мартином, не понимая, что он всё слышит, и их слова о «божьей воле» и «лучшем месте» вызывали в нём лишь новую волну отчаяния.

Третьи – соседи, старые приятели – приходили из чистого любопытства. Они смотрели на него как на диковинку, на трагедию, которую можно было обсудить за ужином, и их взгляды, полные нескрываемого интереса, были хуже любого равнодушия.

Четвёртые – адвокаты, которые пытались добиться от Мартина ответа. Ведь он – прямой наследник Пентхауса Джеймондов и, как бы это ни звучало, почти целого «Мерседеса», по их словам. Но, окончательно убедившись, что парень не скажет им ни слова, даже если бы мог, они уходили, махнув рукой.

Но самый страшный гость пришёл последним.

Её звали Кира Бэзилия Джеймонд. Бабушка Мартина по отцу. Женщина, чьё существование в жизни семьи было призрачным, как шёпот за плотной портьерой. Она почти не появлялась, презирая Ребекку за «недостаточное происхождение» и возлагая на неё вину за все беды сына. А когда Мартин стал инвалидом, она и вовсе отгородилась от них стеной молчания.

И вот она стояла на пороге палаты – высокая, сухая, с лицом, высеченным из жёлтого мрамора, и глазами-щёлочками, в которых тлел холодный огонь. От неё веяло тяжёлым ароматом старых духов и затхлостью запертых комнат. На ней было строгое чёрное платье – она и вправду только что вернулась с похорон, которые сама же и организовала.

Кира подошла к кровати. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, скользнул по неподвижной фигуре внука, по увядшим цветам.

– Ну вот. – Её голос, скрипучий и резкий, разрезал тишину, как нож. – Дождался. Довёл. Сначала себя до такого состояния. А теперь… теперь и моего Джеймса убил. Ты. Своим существованием. Своим немым укором. – Эти слова прозвучали точным укусом кобры.

Она наклонилась ниже, и её лицо исказила гримаса ярости. Пальцы с длинными, жёлтыми ногтями впились в металлический поручень кровати.

– Ты думал, я не знаю? Всё знаю! Ты сам полез в тот бассейн! Сам! Чтобы навредить отцу! Чтобы опозорить его! А теперь… теперь он мёртв! Из-за тебя! Из-за тебя, чудовище!

Её голос крепчал, переходя в истеричный визг, который эхом разносился по этажу. Медсёстры за дверью замерли в ужасе. Она тыкала пальцем в его лицо, её дыхание стало прерывистым, свистящим.

– Вся моя жизнь… всё, ради чего я жила… всё разрушено! Сначала эта женщина… эта Ребекка… отняла у меня сына! А ты… ты добил его! Ты – позор нашей семьи! Проклятие! Я не позволю тебе навредить ещё кому-то! – её голос сорвался на крик. Пальцы, изогнутые словно щупальца, вцепились в дамскую сумку и вытащили оттуда длинный, отполированный временем перочинный нож с перламутровой рукоятью. Мартин узнал его – это был нож его отца, Джеймса. Та самая семейная реликвия, что веками пылилась за стеклом в кабинете, неприкосновенная и бесполезная.

– Лучше смерть, чем такое позорище! Лучше я сама! Я всё прекращу!

Она занесла руку с оружием над горлом Мартина. Лезвие блеснуло, описало дугу и с шипящим звуком рассекло простыню в сантиметре от его шеи. Холодная сталь на миг коснулась кожи, оставив ледяную полосу, и вонзилась в матрас. Она не просто хотела его убить. Она совершала ритуал осквернения. В её глазах горела не просто ненависть. Безумие. Древнее, родовое, вырвавшееся на свободу.

Но дверь распахнулась, и двое крепких санитаров ввалились внутрь. Они успели вовремя. Вырвали нож из её слабеющих пальцев, скрутили обезумевшую старуху, которая билась и выла, изрыкая проклятия. «Ублюдок! Чудовище! Я тебя проклинаю! Ты сгниёшь заживо в этой палате!» – её крики ещё долго эхом стояли в коридоре, пока её не уволокли прочь. Тишина, воцарившаяся после, была страшнее любого шума.

Ночь. В палате снова остались двое. Мартин и Хингстон. Доктор сидел у кровати, его лицо было серым от усталости. Он смотрел на Мартина, и в его взгляде не было прежнего хищного интереса. Лишь усталая, бездонная печаль и твёрдая решимость. Призраки картин на стенах казались особенно ожившими сегодня, будто впитали в себя весь ужас произошедшего и теперь наблюдали за финальным актом.

– Мартин, – тихо начал он, и его голос был низким, приглушённым, осипшим. – Я не могу оставить тебя здесь. В этом… цирке уродов. Ты не экспонат. И уже не пациент. По последним анализам ты в полном порядке. Ты – свидетель. Как и я. И мы обречены дышать одним воздухом. Воздухом, лишённым света. «Lucis egens aer»… Так говорили древние о царстве мёртвых.

Он помолчал, давая словам просочиться сквозь барьер ступора. Его взгляд скользнул по стенам, по этим многочисленным, давящим полотнам, которые словно ждали, чем закончится эта история.

– Я хочу забрать тебя. К себе. Оформить опеку. Но я не предлагаю тебе дом. Вряд ли ты станешь считать его таковым. Для тебя это будет другая камера. Но в ней… в ней будем только мы с тобой. И тишина. Это всё, что у нас осталось. Всё, на что это мироздание ещё способно – предоставить нам тихое место, чтобы сгнить. Там не будет гостей. Не будет сумасшедших старух.

– Будет только покой. И… защита. Если ты… если ты согласен – моргни один раз.

Внутри Мартина бушевала война. Последние ошмётки воли кричали «нет». Боялись нового плена, нового обмана. Но что оставалось? Этот склеп с картинами, впитавшими смерть Итана? Эти визиты лицемеров? Эта память о бабке с ножом? Он вспомнил руку Хингстона на своём лбу. Тяжёлую, тёплую, живую. Единственное прикосновение, которое не было насилием или ритуалом. Оно было… разделением боли. И тогда, преодолевая внутреннее сопротивление, с усилием, казавшимся титаническим, Мартин медленно, чётко, осознанно сомкнул веки. Один раз. Да.

Хингстон глубоко вздохнул. В его усталых глазах что-то дрогнуло. Он не улыбнулся. Не проявил радости. Лишь кивнул, словно заключив молчаливый договор.

– Хорошо, – просто сказал он. – Значит, поедем домой.

И в этой простой фразе, в этом тихом соглашении, заключённом между немым узником и его стражем-доктором, замерла не надежда – её больше не существовало, – а новая, странная и пугающая реальность. Реальность, в которой дно вечности оказалось двойным, и падение продолжалось. Но теперь падать предстояло вместе.

Глава пятая. Пушистый груз, пахнущий жизнью

Тишина в клинике после всего случившегося была иного свойства. Она не давила, не была насыщена болью или ожиданием нового горя. Она была пустой, выцветшей, как старый свитер, с которого срезали все пуговицы, – функциональной, но утратившей свой изначальный смысл. Палата № 206 опустела окончательно. С Мартином уехали не только его немногочисленные вещи, но и та незримая, тяжёлая аура, что годами витала в палате, впитываясь в стены, в картины, в самую структуру линолеума.

«Ушли. Все ушли. Итан – в небытие. Родители – в аварию, в кровавую мешанину из металла и костей, которую им уготовала слепая случайность или, быть может, чья-то ироничная, изощрённая воля. А я… я уезжаю. Меня вывозят. Как мебель. Как неудобный, громоздкий груз, который наконец-то решили переместить на другой склад.

Этот склеп, этот музей чужих кошмаров, что был моей тюрьмой и моим домом, теперь отторгает меня. Стены, впитавшие мой пот, мой ужас, мои беззвучные крики, теперь безразлично провожают меня. Они останутся. Они переживут меня. Они будут впитывать страдания следующего несчастного, что займёт моё место, и моя боль станет лишь тончайшим, неразличимым слоем в этой многослойной фреске из страданий.

Я – всего лишь эпизод. Глава в бесконечной летописи боли, которую ведёт этот дом. И эта глава закрыта».

Теперь это была просто комната – безликая, готовая принять следующего пациента, следующую трагедию. Медсёстры заходили сюда реже, будто бессознательно избегая места, где так концентрированно и так долго пребывало отчаяние. Даже воздух здесь стал другим – стерильным, безжизненным, лишённым того электрического напряжения, которое порождало вечное, безмолвное противостояние двух душ, заточённых в ней.

Уход доктора Инвунда Джо Хингстона из клиники, носившей его имя, был столь же тихим и незрелищным, как опадание последнего листа с одинокого дерева поздней осенью. Никаких прощальных речей, тостов под игристое вино о «выдающемся вкладе». Он просто однажды утром, в пятницу, завершил обход, оставил на столе у секретаря стопку отчётов, ключи от кабинета и лаконичную записку с благодарностью коллективу. В записке не было ни сожалений, ни планов на будущее – лишь сухая констатация факта и пожелание успехов.

Коллеги наблюдали за его уходом со смешанным чувством облегчения и щемящей жалости. Все видели, как он сгорбился за последние месяцы, как тени под его глазами превратились в постоянные фиолетовые синяки на выцветшем, почти сером лице. Они знали о смерти Итана, о чудовищной гибели Джеймондов, о нападении сумасшедшей старухи. Его уход был не бегством. Это было окончательное сбрасывание маски профессионального долга, под которой уже не оставалось ничего, кроме усталости, старой, как само мироздание.

«Он уходит. Бросает своё детище, свой храм, свой алтарь, на котором приносил в жертву свои силы, свой покой, свою человечность. Ради чего? Ради меня. Живого трупа. Немой обузы. Ирония столь же чудовищна, сколь и неизбежна.

Он, великий Хингстон, всегда ставивший на первое место науку, контроль, порядок, теперь рушит всю свою жизнь ради акта, не имеющего никакого научного обоснования. Чистый, бессмысленный, абсурдный жест. «Actus purus», – проносится в моём сознании обрывок какой-то давно прочитанной фразы. Чистое действие, лишённое цели.

Возможно, именно так и выглядит искупление. Или безумие. Или то и другое одновременно».

Он уходил, и за ним бесшумно закрывалась дверь в целую эпоху его жизни, оставляя за спиной лишь эхо когда-то оглушительных сражений – проигранных и выигранных. Некоторые молодые интерны, не знавшие его прежним, шептались, что он просто «выгорел». Но те, кто работал с ним десятилетиями, понимали: это было не выгорание. Это был крах целой системы мироустройства, где медицина была религией, а контроль – догмой.

Но покой для Хингстона не наступил. Едва переступив порог своего дома в статусе пенсионера, он с тем же фанатичным упорством, с каким когда-то брался за самые безнадёжные операции, погрузился в новую битву – битву за Мартина.

Юридическая машина заскрипела, встретив его инициативу стать опекуном взрослого недееспособного человека стеной бюрократии, подозрений и циничных вопросов. «На каком основании?», «Каковы ваши истинные мотивы, доктор?», «Не считаете ли вы, что специализированный пансионат будет лучше?»

«Истинные мотивы… – в недоумении размышляет Мартин, наблюдая за этим из своего нового, временного пристанища. – Но какие? Что я могу ему дать? Деньги? Так он и сам прекрасно обеспечен. Научный интерес? Но он уже изучил меня вдоль и поперёк, от меня не осталось ни одной тайны… Чего же он хочет? Чего ждёт? Зачем ему нужен я – бесполезный, сломанный человек, который служит лишь живым укором? Напоминанием о провале его скальпеля, его философии, его веры в контроль…

Я – его живой упрёк. И он хочет приковать этого упрёка к себе, как средневековый отшельник приковывал к стене своей кельи скелет в назидание себе о бренности бытия. «Memento mori». Но я – не скелет. Я – не-умерший. Я – вечное «почти». Почти сын. Почти человек. Почти труп».

Чинуши в серых костюмах разглядывали его с холодным любопытством, словно редкий, подозрительный экспонат. Они не видели перед собой человека – лишь проблему, потенциальный риск, строку в статье расходов.

Он не оправдывался. Не пытался играть на жалости. Он был точен, как скальпель. Предоставлял медицинские заключения, характеристики, выписки. Он подал иск и боролся с системой, которая видела в Мартине лишь обузу или объект для спекуляций.

Последней формальной родственницей Мартина была Кира Бэзилия Джеймонд, но её, к счастью, упрятали в психоневрологический диспансер закрытого типа – ненадолго, всего до конца года, но этого хватило. Мысль о том, что эта фурия может когда-либо получить над Мартином власть, заставляла Хингстона действовать с удвоенной энергией, стирая в порошок последние остатки его собственных сил.

Ключевым моментом стало заседание, на котором председательствовала судья Элинор Вейн – хмурая, немолодая женщина с пронзительным взглядом, в котором читался незаурядный ум и усталость от бесконечной вереницы человеческих драм. Хингстон не узнал её сразу – слишком много лиц прошло перед ним за долгие годы. Но она узнала его.

В перерыве она подошла к нему, пока адвокаты обсуждали какие-то процессуальные тонкости.

«Доктор Хингстон, – сказала она тихо, чтобы их не слышали. – Вы, наверное, не помните. Десять лет назад. Сложнейшая операция на позвоночнике у девочки. Сары Вейн. Моей внучки. Все отказывались. Вы сказали: «Шанс есть всегда, пока бьётся сердце». Вы спасли её. Сейчас она учится в консерватории. Играет на виолончели».

Хингстон молча кивнул. Он не помнил. Он спал и видел тысячи Сар, тысячи лиц, слившихся в один безликий поток страдания. Имена стирались. Диагнозы – оставались.

«Я вижу в вас того же человека, – продолжила судья, глядя ему прямо в глаза. Она будто пыталась разглядеть в потрёпанном, посеревшем лице черты того, прежнего, уверенного в себе хирурга. – Я вижу не корысть. Я вижу… долг. И, возможно, искупление. Я не могу отказать тому, кто дал моей семье будущее. Мир, наверное, сошёл бы с ума, если бы мы все получали по заслугам. Но иногда… иногда справедливость всё же пробивается сквозь щели».

Решение было вынесено в его пользу. Когда он вышел из здания суда, на улице моросил холодный дождь. Хингстон, глядя в небо, затянутое свинцовой пеленой, впервые за много месяцев почувствовал не тяжесть, а лёгкость новой, пусть и ответственной, ноши. Он выиграл не право на покой, а право исполнить свой долг в новых, непривычных условиях.

Он повернулся к машине, ожидавшей у здания суда. В санитарном фургоне его ждал Мартин. И Хингстон с предельной ясностью осознал: точка невозврата пройдена. Отныне их судьбы были связаны не узами врача и пациента, а чем-то гораздо более глубоким и пугающим.

«Приговор вынесен. Мой новый опекун. Мой тюремщик. Мой спаситель. Все эти слова потеряли смысл, смешавшись в одно понятие – Хингстон. Мы теперь связаны. Как два альпиниста, сорвавшихся в одну пропасть и связанных одной верёвкой. Только он пытается карабкаться, а я – мёртвый груз, тянущий его на дно.

Судьба ведёт того, кто хочет, и тащит того, кто не хочет. Он – тот, кто хочет. Я – тот, кого тащат. Но куда? В какую-то новую, неизвестную мне реальность, которую он называет «домом»».

Новый склеп, в который он привёз Мартина, разительно отличался от старого. Это был не особняк Джеймондов, не сияющий ледяной гроб из стекла и стали и не стерильная больничная палата, напичканная аппаратурой. Это был старый, но полный неизъяснимого достоинства дом, спрятавшийся в глубине тихого переулка, в стороне от главных дорог. Дом, казалось, врос в землю. Его каменные стены поросли мхом, а деревянные ставни, выкрашенные когда-то в тёмно-зелёный цвет, облупились, открывая взгляду древесину, посеревшую от времени и непогоды.

«И это – его крепость? Его убежище? Я ожидал чего-то вроде его клиники – холодного, минималистичного, стерильного. А это… Это живой организм. Старый, уставший, дышащий историей. И в этой своей немой, простой данности он уже рушит все мои представления о мире, который, как я думал, состоял лишь из боли и стерильной белизны».

Дом окружал сад, главным украшением которого были клёны. Но не обычные, а какие-то особенные, с листьями уникального, рыжевато-золотистого оттенка, напоминающего зажаристые блины. Эта странная палитра не менялась ни летом, ни осенью, создавая ощущение вечного, уютного заката – некоего вневременного пространства, застывшего в своей меланхоличной красоте.

Внутри пахло старым деревом, пылью со страниц тысяч книг, стоящих в стеллажах до самого потолка, и чем-то сладковато-ванильным. Казалось, доктор совсем недавно пёк пирог, и этот запах, тёплый и домашний, ещё не успел окончательно выветриться, смешиваясь с ароматами старого пергамента и воска для мебели.

Стены тоже были увешаны картинами, но здесь царил иной порядок. Это была не скученность отчаяния, как в палате № 206, а тщательно выверенная коллекция. Полотна висели на почтительном расстоянии друг от друга, каждое в своём ореоле тишины, в идеально подобранных рамах.

И они были иными. Боль здесь не кричала, а шептала. Это было «прирученное безумие» – боль, прошедшая через горнило осмысления и превращённая в нечто строгое, почти прекрасное в своей печали. Здесь не было тех кричащих, сизых лиц, что преследовали Мартина в клинике. Были пейзажи, наполненные туманом и тоской, портреты людей с глазами, в которых читалась целая жизнь страданий, но страданий, уже пережитых, отстранённых, ставших частью истории.

«Он не сбежал от боли. Он её систематизировал. Приручил. Разместил по полочкам, как эти свои книги. Сделал частью интерьера. Это не исцеление. Это – музей. Музей его собственных поражений и побед. И я теперь – новый экспонат. Самый свежий. Самый ценный. Живой экспонат. Не за стеклом, а в центре зала».

Среди них, на самом почётном месте в гостиной, над камином, висели три работы, явно выделявшиеся на общем фоне. Они были светлее, проще, добрее. На одной, самой большой, были изображены три лисы – самка, самец и маленький лисёнок. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и их рыжие шкурки сливались в один тёплый, живой комок счастья и взаимной защиты. На другой был изображён спящий в заснеженном лесу медвежонок, а на третьей – стая перелётных птиц на фоне розовеющего неба.

Это были картины его жены, Маргари. Та, что рисовала в основном животных, потому что видела в них ту чистоту, искренность и простоту, которой так не хватало людям. Её работы были глотком свежего воздуха в этой галерее затаённой скорби.

Комната, которую Хингстон отвел Мартину, была светлой, но застывшей во времени. Никаких игрушек или лишних безделушек. Простая деревянная кровать с высоким изголовьем, прикроватная тумбочка с резными ножками, глубокое кресло у окна, обтянутое потёртым бархатом. И – главное – окно в сад, в эти вечные «блинные» клёны, ветви которых почти касались стекла.

В углу, накрытая белым покрывалом с вышитыми по краю незабудками, стояла пустая колыбель из тёмного дерева. Она выглядела немым вопросом, незаживающей раной, бережно укрытой от посторонних глаз, но не спрятанной навсегда. Эта комната была не склепом, а святилищем – местом памяти о том, что могло бы быть, но не случилось.

Вечером того дня, когда Мартин переступил – вернее, был перевезён – через порог этой комнаты, Хингстон сел у кровати. Сумерки за окном сгущались, окрашивая комнату в синеватые тона. Рыжие листья клёнов постепенно теряли свой цвет, превращаясь в тёмные силуэты. Доктор не включил свет, предпочитая полумрак.

– Эту комнату мы готовили для нашего сына, – тихо начал Хингстон. Его голос в полумраке звучал глухо, без привычных бархатных, обволакивающих нот. Это был голос усталого старика, лишённый всякого профессионального лоска. – Его звали бы Теодор. Но он не родился. Маргари… не смогла его выносить. Слишком хрупкой была. Её доброта, Мартин, была не слабостью, как многие думают. Это была сталь. Особая порода стали, гибкая и прочная. Сила, которую жестокий мир просто не смог вынести. Он её сломал. Потеря ребёнка, а затем… медленное угасание. Рак. Это рана, которая не кровоточит, но никогда не затягивается. Она просто… становится частью тебя. Как шрам. Как тень…

Он помолчал, глядя в темнеющее окно, словно вглядываясь в призраки прошлого, в те тени, что навсегда поселились в этом доме.

– Я не вижу в тебе замену ему. Это было бы оскорбительно – и для тебя, и для его памяти. Это была бы очередная ложь в длинной череде лжи, из которой соткана наша жизнь. Я вижу… продолжение долга. Возможность искупить ту боль, что я – пусть и косвенно – причинил тебе и твоей семье. Возможно, это эгоизм. Стариковский эгоизм, желание не остаться в полном одиночестве с призраками. Но я выбираю быть с твоим. С живым. Может быть, вместе нам будет… не так тихо.

«Искупить? – мысленно переспрашивает Мартин. – Что он может искупить? Свою вину? А в чём она? В том, что не дал мне умереть на столе? В том, что оставил меня в этом мире, обречённом на неподвижность? Или в том, что был тем самым «монстром», громоотводом для чужой вины? Но разве можно искупить вину, взяв на себя новую? Взяв на себя меня?

Это не искупление. Это – замещение. Одна боль вытесняет другую. Одна тяжесть сменяет иную. Где болит, туда и палец тыкает. Он тычет в свою старую боль, прикрывая её моей, новой. Мы не искупляем друг друга. Мы – сообщающиеся сосуды, переливающие друг в друга отчаяние.».

В этот момент в комнату бесшумно, словно тень, вошёл кот. Сиамский, с шерстью цвета слоновой кости и пронзительными миндалевидными глазами – удивительно похожими на глаза самого Мартина, такими же ясными, холодными и глубокими. Он грациозно подошёл к коляске, не спеша обошёл её вокруг, внимательно, почти изучающе посмотрел на Мартина, обнюхал неподвижную руку, а затем, без лишних церемоний, запрыгнул к нему на колени, свернулся там тёплым, урчащим клубком и закрыл глаза.

«Это Брамс, – сказал Хингстон, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала лёгкая, почти неуловимая улыбка. – На удивление умён для своей породы. Но настойчив, капризен и считает себя центром вселенной. В этом, впрочем, есть своя мудрость. Он тоже не может говорить. По крайней мере, я не слышал. Но урчит занятно. И, кажется, прекрасно понимает, что это не главное. Думаю, вы найдёте общий язык».

«Кот. Просто кот. Тёплый, живой, урчащий комок шерсти. Он не знает, кто я. Не знает, что со мной не так. Он чувствует тепло и находит его. В его мире нет паралича, нет отчаяния, нет мучительных монологов в немом черепе. Есть только простое «здесь и сейчас». Тепло – хорошо. Холод – плохо. Еда – хорошо. Голод – плохо. Какая роскошная, какая недостижимая простота.

Он лёг на меня не из жалости, не из любопытства. Он лёг, потому что ему здесь удобно. И в этой простой, животной логике есть что-то очищающее. Он – антитеза всем этим сложным, гнилым, запутанным человеческим отношениям, что привели меня сюда. Он – просто кот. И его простота – единственный дар, который я могу принять, не чувствуя себя униженным».

И они нашли общий язык. Брамс, этот независимый аристократ кошачьего мира, не просто принял Мартина как часть пейзажа. Он стал его тенью, его немым, тёплым, живым компаньоном. Кот спал у его ног, сидел на подоконнике, провожая взглядом пролетающих за стеклом птиц, терпеливо выслушивал (или делал вид, что выслушивает) монологи Хингстона и неизменно устраивался на коленях парня каждый раз, когда доктор вывозил его в коляске на прогулку в сад.

Это была дружба, не требующая слов, основанная на молчаливом признании другого одинокого существа. Брамс нарушал тишину не звуком, а самим своим присутствием, своей жизнью, протекающей параллельно их собственной.

Так начались их новые ритуалы. Хингстон, вопреки логике и ожиданиям, не нанял сиделку. Всё – кормление, гигиену, переодевание, самые интимные и обременительные процедуры – он взял на себя. И в этих действиях не было и тени того насилия, того оскверняющего ритуала, что совершала Ребекка.

Кормление больше не было унизительным актом. Хингстон подходил с ложкой не как тюремщик, а как учёный, изучающий сложный, тонко сбалансированный механизм. Он был безгранично терпелив, точен до педантичности. Его движения, выверенные годами хирургической практики, были лишены всякой холодности и отстранения. Ложка в его руках становилась не орудием пытки, а скальпелем, рассекающим голод, – тихим, почтительным посредником, доставляющим питание.

Он не давил на щёку, не проталкивал пищу насильно. Он ждал, пока Мартин сделает едва заметный, рефлекторный глоток, и лишь затем предлагал следующую порцию. Он разговаривал в эти моменты – не с Мартином, а скорее с самим собой, бормоча что-то о погоде, о прочитанной книге, о Брамсе, который утром поймал мышь.

Это был молчаливый договор, ритуал заботы, лишённый надрыва и унижения. Просто действие, необходимое для поддержания жизни. И в этой простоте была своя, странная красота.

«Он кормит меня. И это не больно. Не унизительно. Это… процесс. Как смена времён года. Как таяние снега. В его руках нет ненависти, нет отвращения, нет той леденящей пустоты, что была в глазах матери. Есть лишь концентрация. Внимание. Почти что уважение к акту поддержания жизни, даже такой, как моя.

«Primum non nocere» – первое: не навреди. Главная заповедь врача. Моя мать нарушала её каждый раз, поднося ко мне ложку. Он – нет. Он не наносит вреда. Он просто… делает то, что должно быть сделано. И в этом есть странное, почти священное действо.

Я – алтарь. Он – жрец. А пища – бескровная жертва, приносимая безвестному божеству по имени Жизнь».

Ещё до переезда Мартина Хингстон нанял рабочих, которые построили у входа в дом и вокруг садовых дорожек пологие, удобные пандусы. Это была не просто бытовая деталь, решающая проблему передвижения. Это был жест-символ. Желание доктора не просто содержать Мартина в четырёх стенах, а дать ему возможность быть частью этого маленького мира, частью жизни, что текла за стенами дома.

Он часто вывозил его в сад, и они подолгу молча сидели под огненными «блинными» клёнами, слушая шуршание листьев на лёгком ветру, пение птиц и гулкое жужжание шмелей. Брамс, устроившись на ногах у Мартина, наблюдал за происходящим вместе с ними. И эта картина – старик, неподвижный юноша в инвалидном кресле и кот на его коленях – была одновременно печальной и умиротворяющей.

Это был покой, купленный ценою былых бурь.

Однажды, сидя так в саду, Хингстон, глядя в пространство, произнёс, словно размышляя вслух:

– «Если не могу склонить небеса, воздвигну ад». Всю жизнь я пытался склонить небеса. Своей наукой, своим скальпелем, своей волей. Я боролся с болезнью, со смертью, с болью. А в итоге? В итоге я лишь воздвигал ад. Сперва вокруг себя. Потом – для других. А теперь… теперь, возможно, я просто сижу в аду, который сам и создал. И смотрю на эти рыжие листья. И в этом есть своя, горькая правда. Свой покой. Покой поражения, который оказался единственно возможной победой.

Мартин слушал. Эти слова не были обращены к нему напрямую, но они были частью их нового общего мира – мира, в котором не было надежды, но был странный, немой диалог.

Так незаметно пролетели недели. Воздух становился всё холоднее и прозрачнее, в нём уже чувствовалось предвестие зимы. И однажды утром Мартин, глядя в окно, увидел, что мир изменился. Рыжий сад, земля, крыши соседних домов – всё было укрыто ровным, пушистым, девственным слоем снега. Он падал всю ночь – не метелью, не яростно, а тихо, неспешно, как бы нехотя, крупными, кружащимися хлопьями. И теперь лежал, сияя в утреннем, ещё слабом солнце, как серебристая пелена, заглушившая шум мира и превратившая всё в стерильный, чистый, немой спектакль.

Было необычайно тихо. Даже Брамс, подойдя к окну, уставился на белизну с немым удивлением, будто видя её впервые.

«Снег. Он всё скрыл. Грязь, очертания дорожек, цвет этих вечных «блинных» клёнов. Всё стало чистым, ровным, безликим. Единым. Это напоминает мне ту самую, желанную небытию пустоту. Но эта – снаружи. Она не внутри меня. Она – вокруг. И она прекрасна.

В этой белой, безмолвной красоте есть та же безразличная, всепоглощающая правда, что и в моём параличе. Мир, в конечном счёте, прост. Он – либо движение, либо покой. Я – покой. И сейчас весь мир на короткий миг уподобился мне. Замолк. Застыл. Принял мою природу.

И в этом есть ощущение не то чтобы родства, но… понимания. Вселенная на моей стороне. Она тоже может быть неподвижной, немой и прекрасной в своём небытийном великолепии».

Хингстон, тепло укутал Мартина в несколько слоёв, усадил в коляску, и Брамс, словно по команде, занял своё законное место на его ногах, приготовившись к традиционной прогулке. Но на этот раз доктор решил вывезти его за пределы сада – в городской парк, находившийся неподалёку, всего в двух кварталах. Там было просторнее, воздух казался свежее, и вид заснеженных аллей, по его мнению, должен был пойти Мартину на пользу, сменив обстановку.

Парк действительно был прекрасен в своём зимнем уборе. Снег хрустел под колёсами коляски, оставляя за ними ровные, чёткие полосы. В центре главной аллеи, хоть до Рождества было ещё далеко, уже красовалась высокая, нарядная ель, усыпанная инеем, словно тысячами блестящих стекляшек, переливающихся в косых лучах солнца.

Они медленно двигались по аллее. Было тихо, почти безлюдно – будний день, утро, морозец отпугивал случайных прохожих. Хингстон остановился, чтобы поправить сползшее одеяло, и в этот момент длинный шерстяной шарф, в который он заботливо укутал Мартина, выскользнул из его ослабевших пальцев и упал на снег, ярким синим, почти ультрамариновым пятном выделяясь на ослепительной белизне.

Хингстон, бормоча что-то себе под нос о старческой неловкости и предательстве собственного тела, наклонился, чтобы его поднять. Но его пальцы, привыкшие к точности хирургических инструментов, вдруг дрогнули, замёрзли, и он не смог сразу ухватить скользкую, промёрзшую ткань. Он был стар, и это внезапное, мелкое проявление немощи в столь простом действии вызвало у него прилив досады и горькой иронии.

В этот момент из-за поворота аллеи, из-за густых елей, чьи ветви гнулись под тяжестью снежных шапок, появилась она. Не как спасительница, не как ангел-хранитель, спустившийся с небес, а как естественная, почти неизбежная часть этого нового, заснеженного пейзажа – будто её появление было предопределено самой логикой этого утра.

«Позвольте, я вам помогу», – раздался молодой, звонкий, но негромкий голос. В нём не было ни подобострастия, ни панибратства – лишь простая готовность помочь.

Девушка, не дожидаясь ответа, легко, почти по-кошачьи подскочила по снегу, подняла шарф, ловко стряхнула с него снег, аккуратно свернула и протянула Хингстону. Она была не броско красива, но в ней было что-то светлое и тёплое, что шло вразрез с окружающей стужей и общим настроением уныния. Тёмно-русые волосы, заплетённые в небрежную толстую косу, выбивались из-под простой вязаной шапки; розовые от мороза щёки, небольшой прямой нос и глаза… Светло-карие, почти янтарные, с золотистыми искорками, полные живого, немого, но ненавязчивого любопытства. Они были полной противоположностью ледяным, серым, как океанский туман, глубинам взгляда Мартина – тёплые, открытые, земные.

Хингстон, слегка опешив от внезапности, взял шарф:

– Благодарю вас, юная леди. Возраст, знаете ли… даёт о себе знать самыми неожиданными способами.

– Да ничего страшного, – она улыбнулась, и её лицо озарилось тёплым, искренним светом, от которого, казалось, стало чуть теплее. – Снег скользкий. Вы же доктор Хингстон, верно? Мы соседи. Я Аврора. Внучка стариков Ларсенов. Приехала к ним погостить в свой отпуск.

Хингстон кивнул, с усилием припоминая почтенную, тихую пару, с которой иногда обменивался парой слов через забор, обсуждая погоду или состояние их общего старого клёна.

Аврора перевела взгляд на Мартина, сидящего в коляске. И тут случилось нечто, чего он не испытывал долгие годы, почти забыв, что подобное вообще возможно. Он внутренне сжался, приготовился к взгляду. К тому самому, в котором читались бы ужас, неловкость, морбидное любопытство, жалость или, что было хуже всего, отвращение.

Но её взгляд был иным. Он был спокойным, открытым, лишённым всякой оценки. Она смотрела на него не как на диковинку, не как на пациента или инвалида, а просто… на человека. Её взгляд скользнул по его лицу, задержался на его глазах, и в её собственных не было ничего, кроме тихого, почтительного внимания.

«Она смотрит. Но не на мою оболочку. Не на коляску. Не на неподвижность. Она смотрит… в меня. Сквозь всё это. Её взгляд… он не колет, не режет, не жжёт. Он… просто есть. Как свет. Как этот снег. Он не судит. Он констатирует факт: ты – есть. И в этом факте нет ни трагедии, ни пафоса. Есть просто… наличие.

«Я мыслю, следовательно, я существую». А если я не могу мыслить? Если я – лишь чистое, немое существование, лишённое внешних проявлений? Существую ли я?

Для неё – да. Её взгляд говорит: да. Ты существуешь. И этого достаточно.

Это… шокирует. Это переворачивает все внутренние схемы. После всех этих лет быть удостоенным простого, человеческого, незамутнённого взгляда – это сильнее любого крика, любой ярости, любой жалости».

– Я видела, как вы гуляете с ним, – сказала Аврора, обращаясь к Хингстону, но её взгляд на мгновение снова вернулся к Мартину, будто включая его в разговор. – Если вам нужна помощь… я могу иногда приходить. Гулять с ним, читать ему вслух. Мне не сложно. Я в парке всё равно гуляю каждый день, люблю снег. – Она сказала это без тени смущения, как нечто само собой разумеющееся.

Предложение было высказано так просто, так естественно, без тени пафоса, снисходительности или желания «сделать доброе дело», что Хингстон на секунду замер, изучая её лицо. Он посмотрел на Мартина, потом снова на девушку, словно ища подвох, скрытый мотив, но не найдя его.

– Это… очень любезно с вашей стороны, – медленно проговорил он. – Но парень не говорит. И не двигается. Это не совсем та прогулка, к которой вы, возможно, привыкли. Это скорее… молчаливое присутствие.

– Я заметила, – тихо сказала Аврора, и её взгляд снова встретился с взглядом Мартина. – Но разве молчание – это так уж плохо? Иногда слова только мешают. Они как этот снег – кажется, что покрывают всё, а на самом деле скрывают суть. А тишина… она честнее.

Она снова посмотрела на Мартина, и в её тёплых, светло-карих глазах – цвета спелой пшеницы или старого мёда – не было ни ужаса, ни любопытства к диковинке. Было просто… присутствие. Ощущение того, что она видит его. Не его оболочку, не его трагедию, не диагноз, а его самого. Того, кто спрятан глубоко внутри этой неподвижной плоти.

И в этом взгляде было странное, почти забытое чувство – равенство.

И тогда, впервые за долгое-долгое время, во внутреннем монологе Мартина – этом вечном, яростном, бесплодном диалоге с самим собой – не вспыхнула знакомая ярость, не поднялась горькая волна отчаяния или ненависти к собственному бессилию. Тишина внутри, та самая оглушительная, ледяная пустыня, что поселилась в нём после смерти Итана и родителей, после краха всех и всяческих надежд, вдруг перестала быть абсолютной. Она всё ещё была там, огромная, холодная, подавляющая. Но теперь в этой безвоздушной пустоше, где уже обосновался тёплый, урчащий комочек по имени Брамс и куда пробивалась уютная тень рыжего клёна за окном, упал ещё один, крошечный лучик.

Ещё один.

Он был слабым, робким, дрожащим, как первый солнечный зайчик на стене после долгой полярной ночи. Но он был. И его света, этого хрупкого, почти призрачного света, пока что хватало, чтобы понять одну простую и невероятную вещь: падение, возможно, продолжается, но теперь в нём появился новый, незнакомый доселе вектор – не вниз, в бездну, а в сторону. В сторону тех самых, забытых, полустёршихся ощущений, что когда-то, в другой жизни, давным-давно, назывались жизнью.

«Падение продолжается. Но дно вечности оказалось зыбким. Или его вовсе не существует. А есть лишь бесконечная череда новых уровней, новых измерений падения. Я провалился из одного ада в другой, а из того – в третий. И каждый раз ад оказывался… иным. Не лучше. Не хуже. Просто иным. Сначала – ад боли и одиночества. Потом – ад предательства и немой ярости. Потом – ад потери и горя. А теперь… что это? Ад тихого пристанища? Ад простых человеческих жестов? Ад кота на коленях и девушки, которая не боится тишины?

Если это ад, то, возможно, я начинаю понимать его изощрённую, дьявольскую логику. Он не всегда бьёт по лицу. Иногда он ласкает по щеке, и от этого больно ещё сильнее. Потому что заставляет забыть, что ты – в аду. И тогда, когда ты забываешь, удар становится невыносимым.

Я должен помнить. Я должен оставаться в ярости. В отчаянии. Это – моя последняя крепость. Моя последняя правда. «Дайте мне истлеть».

Но что, если истлевать… не больно? Что, если это тоже – обман?»

Глава шестая. НЕПОБЕДИМАЯ ЖИЗНЬ

Атмосфера, установившаяся в старом доме Хингстона после появления Авроры, напоминала новое, нестабильное химическое соединение – внешне кристально спокойное, но способное взорваться от малейшей вибрации, от одного неверного взгляда. Это не была гнетущая тишина склепа, где воздух густел от немых криков, и не тягостное молчание двух людей, исчерпавших все слова. Это – тишина перед рассветом, полная трепетного, почти болезненного ожидания; она натянута до предела, словно струна дорогой виолончели, готовая родить либо божественную музыку, либо пронзительный звук разрыва.

Их жизнь обрела новый, причудливый ритм, похожий на древний ритуальный танец, где каждый шаг и каждое движение были выверены и символичны. Аврора вписалась в этот ритм с пугающей естественностью, будто всегда была его частью. Она приходила ровно в десять, и её стук в дверь – негромкий, но уверенный – был подобен удару метронома, запускающему новый виток их странного сосуществования. Этот звук разрезал утреннюю рутину, сотканную из скрипа колёс коляски, шипения пара в старом чайнике и размеренного, словно дремлющего вулкана, урчания Брамса.

«Вот и она. Снова. Её шаги по скрипучим половицам – это не просто звук. Это – топография моего нового ада. Каждый визит – новый контур, новый уровень. Она приносит с собой не только запах зимнего воздуха, мороза и сладковатого аромата домашнего печенья. Она приносит запах другого мира. Того, по которому можно ходить, в котором можно смеяться, не думая, что смех разобьётся о каменные стены собственного тела. Этот запах – словно диверсант, проникающий в нашу крепость, пропахшую пылью веков, лекарственной горечью и тленом несбывшихся надежд. Он взрывает изнутри саму основу моего бытия, потому что напоминает: там, снаружи, всё ещё существует иная реальность. И эта реальность сейчас сидит в кресле у камина».

Она садилась рядом, доставая из своей бесформенной сумки-мешка очередную книгу – всегда неожиданную, будто выбирала её, руководствуясь каким-то высшим, лишь ей ведомым чутьём. И начинала читать. Её голос, ровный и тёплый, был лишён подобострастия или слащавой драматизации. Она читала Платона и детские сказки, статьи о квантовой физике и стихи забытых поэтов Серебряного века. И делала это так, будто вела диалог с равным – с человеком, который может мысленно парировать, спорить, улыбаться или отворачиваться.

«Зачем? Зачем она тратит на меня эти часы, эти слова, эту драгоценную жизненную энергию? Я – братская могила для чувств. Моё сознание – склеп, где похоронены все «зачем» и «почему». Её слова ударяются о базальтовую плиту моего безразличия и отскакивают, не оставляя царапины. Нет. Вру. Это – хуже. Каждое её слово, каждая интонация – тончайшая игла, впрыскивающая в мои мёртвые вены самый коварный и страшный яд – яд надежды. Я чувствую, как внутри шевелится та самая, ненавистная личинка отчаяния, но уже не в своей привычной, яростной ипостаси, а в форме чего-то щемящего, подлого, жалостливого. Она пытается достроить мост, который рухнул вместе с Итаном. Но тот мост был построен в аду – на взаимном отражении нашего уродства. Этот же строится на чём-то необъяснимом. Не на жалости. На её слепой, упрямой, фанатичной вере в то, что под этой оболочкой из плоти и костей всё ещё тлеет человек. И эта вера – самая изощрённая пытка за все годы моего заточения».

Хингстон наблюдал. Он стал тенью, великим инквизитором их маленькой вселенной, безмолвно фиксирующим малейшие колебания в её хрупком балансе. Его взгляд, отточенный десятилетиями у постели безнадёжных больных, выхватывал всё: как зрачки Мартина на долю секунды сужались при особо яркой метафоре; как гортань совершала едва заметное глотательное движение, когда Аврора надолго замолкала, переворачивая страницу; как его неподвижные пальцы лежали чуть иначе, чуть менее безнадёжно, когда в комнате звучал её голос.

«Она ведёт его по минному полю его собственной души, – думал Хингстон, делая вид, что погружён в чтение медицинского журнала. – Каждый её визит – это русская рулетка. Если эта хрупкая, нелепая надежда, которую она в него вселяет, не выдержит и лопнет, обвал будет катастрофическим. Он рухнет не просто в отчаяние – он провалится в него с высоты этого зыбкого утёса, на который она его затащила. И тогда его монолог превратится из мольбы в окончательный и бесповоротный приговор, вынесенный самому себе. Но и обратная сторона… Пробуждение чувств в этом склепе? Желание жить в теле-тюрьме? Разве это не новая, ещё более утончённая и жестокая казнь?»

Сам доктор чувствовал себя старым часовым, охраняющим руины крепости, которая уже пала, но приказ стоять на посту ещё не отменён. Он боялся. Глубокой, старческой, костной боязнью. Он боялся за Мартина. Боялся того тихого, тёплого пламени, которое Аврора неосознанно разжигала в ледяной пустыне его души, предчувствуя, что любой огонь в их мире может быть только разрушительным.

Перелом, как это часто и бывает с самыми страшными событиями в жизни, наступил тихо и буднично. В один из тех дней, когда снег за окном шёл бесконечно, заваливая мир плотным, звукопоглощающим одеялом и превращая реальность в немое чёрно-белое кино, Аврора достала из сумки новую книгу. Небольшой том в тёмно-синем переплёте, без названия и имени автора на корешке, будто стыдилась его или, наоборот, берегла как величайшую святыню.

– Это Ильман Аль Кошнильсен, – произнесла она с лёгкой торжественностью в голосе. – «Потоки неистовых…». Говорят, очень сложно. Но… честно. До боли.

Она начала читать. И с первых же фраз, с первых, выверенных, словно удары кинжала, предложений, в Мартине что-то надломилось. Это не была проза. Это был философский манифест, облечённый в плоть изощрённой поэтической метафоры. Текст о свободе. Но не о той, что дарована движением, а о свободе духа, запертого в темнице немой и неподвижной плоти, в тисках обстоятельств, в лабиринте собственных демонов. Незнакомый автор с хирургической, до жути знакомой, хингстоновской точностью вскрывал абсурд самого понятия «бытие», мучительную, неутолимую жажду смысла в бессмысленной вселенной, яростное, немое противостояние одинокой личности безжалостному и равнодушному Молоху мироздания.

«…и тогда, на самом дне отчаяния, ты понимаешь: единственная подлинная, никем не оспариваемая свобода – это свобода сказать «нет» самому факту своего существования. Отказаться от навязанного дара, от игры, правила которой ты не писал и в которой заведомо обречён. Молчание – это не слабость. Это – единственно достойный ответ. Но не следует забывать – бегство от реальности приводит душу к рабству лжи. Побег – высшая, окончательная форма неприятия. Ты становишься немым укором, живым воплощением абсурда, и в этом – вся твоя сила и вся твоя месть…» – с пафосом, достойным трагической сцены в античном театре, декламировала Аврора, извергая абзац из «Потока неистовых…».

Слова обрушивались на сознание Мартина целыми водопадами раскалённого металла, выплеснувшегося из домны. Это было прямое попадание. Снайперское. Безжалостное. Каждая фраза, каждая запятая была отлита из бронзы его собственных, самых чёрных и отчаянных мыслей, тех, что он годами вынашивал в глубине немого черепа. Это была его клятва «истлеть», возведённая в философский абсолют, облечённая в безупречную литературную форму и предъявленная ему как высшее откровение.

«Да. Да! Да! Вот оно! В этом – весь смысл! В этом – единственное оправдание моего жалкого существования! Я – живой протест! Я – воплощённое «нет»! Моё тело – это мой манифест, написанный кровью и нервной тканью! Я не должен хотеть жить! Желание жизни – это капитуляция! Это – предательство самого себя! Побег от согласия с миром, который создал меня таким! Я должен хотеть одного – исчезновения! Добиться его! ИСТЛЕТЬ! СЕЙЧАС ЖЕ!»

Внутри него всё взорвалось. Это была не ярость, не истерика – это была холодная, кристально чистая, почти математическая решимость. Он достиг точки кипения, но кипение это было ледяным, вымораживающим всё живое. Он сделал свой окончательный, тотальный выбор. В пользу небытия. В пользу немедленного и бесповоротного исполнения своей клятвы.

Он лежал недвижимо, как и всегда, но внутри него бушевала буря такой космической силы, что, казалось, она вот-вот разорвёт его плоть, как бумажный пакет, и разнесёт старый дом Хингстона в щепки. Он собрал в единый сгусток всю свою волю, всю накопленную за годы ненависть, ярость, боль и отчаяние – всё, что составляло суть его «я». И послал этот сконцентрированный, смертоносный импульс в своё тело. Не для того, чтобы заставить его пошевелиться. Нет. Чтобы приказать ему… ОСТАНОВИТЬСЯ. ПРЕКРАТИТЬ. УМЕРЕТЬ. Силой чистого, ничем не разбавленного отрицания. Силой абсолютной команды, идущей из самого центра его существа.

«Умри. Перестань дышать. Прекрати, сердце, свой предательский стук. Сожги себя изнутри, ярость. Я отказываюсь. От всего. От тебя, тело. От тебя, жизнь. От тебя, мир. Я – не хочу. Я – не буду. Я – НЕТ. НЕТ! НЕТ!»

Он чувствовал, как каждая клетка его организма, каждое нервное окончание отчаянно сопротивляется, цепляется за жизнь с животным, слепым упрямством. Предательское тело, бывшее его тюрьмой, теперь отчаянно не хотело отпускать своего узника. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. Сердце забилось в панической, сбивчивой аритмии, словно протестуя против его воли. В ушах поднялся оглушительный звон, мир поплыл, окрашиваясь в серые, предобморочные тона. Он шёл к своей цели. К своему единственному, желанному финалу.

Аврора читала, полностью погружённая в текст, не подозревая, что в сантиметре от неё разыгрывается величайшая трагедия человеческого духа. Но Хингстон – Хингстон почуял неладное своим старым, как мир, врачебным нюхом. Он увидел, как побелели суставы пальцев Мартина, вцепившихся в подлокотники коляски в фантомном, неосуществимом напряжении. Увидел мелкую, судорожную дрожь век, восковую, мертвенную бледность, выступившую на лице, и мельчайшие капли пота на лбу, похожие на слепые слёзы.

– Аврора, – тихо, но с такой неоспоримой властью в голосе, что девушка вздрогнула, прервал он её. – На сегодня, пожалуй, хватит. Тебе, наверное, пора.

Она посмотрела на него, потом на Мартина, и что-то щёлкнуло в её сознании – тёмная, неосознанная тревога. Её глаза расширились от мгновенного испуга, но она, привыкшая доверять ему, лишь кивнула, аккуратно закрыла книгу, будто закрывала гроб с дорогим покойником, и, бросив на Мартина последний, полный немого вопроса взгляд, вышла, осторожно притворив за собой дверь.

Хингстон дождался, когда её шаги затихнут в прихожей, подошёл к коляске и опустился на колени рядом. Так, чтобы его лицо, испещрённое морщинами, словно старинная карта былых сражений, оказалось на одном уровне с лицом Мартина. Он не брал его за руку, не пытался нащупать пульс. Он просто смотрел. Его взгляд был невыносимо тяжёлым, усталым, лишённым всякого намёка на профессиональную отстранённость.

– Довольно, Мартин, – произнёс он, и его голос был глухим, сорванным, будто он прошагал много миль по раскалённому песку. – Довольно биться головой о стену. Ты не проломишь её. Ты лишь разобьёшь её в кровь, а стена останется стоять.

Мартин не реагировал. Всё его существо, каждая молекула была сконцентрирована на акте внутреннего самоубийства.

– Я понимаю, – продолжил Хингстон, и в его голосе не было ни капли бархатной учтивости, лишь голая, обнажённая правда. – Я не буду читать тебе проповедей о святости жизни. Это было бы верхом лицемерия, на которое я больше не способен. Я не буду умолять тебя жить. У меня нет на это права.

Он помолчал, подбирая слова. Слова, которые, возможно, нёс в себе всю жизнь, но не смел произнести вслух.

– Ты прав. Абсолютно и безоговорочно прав. Мир – это абсурдная, жестокая и бессмысленная бойня. Твоя жизнь – чудовищная ошибка, пытка, не имеющая ни оправдания, ни смысла. И твоя ярость, твоё отчаяние – единственно адекватный и честный ответ на это.

«Что? Что он говорит? Он… соглашается со мной? Это новая уловка? Более тонкая и изощрённая, чем все предыдущие? Ловушка, приманкой в которой служит сама истина?»

– Но выслушай меня, Мартин. Как равный. Как один свидетель – другому. Ты хочешь причинить себе большую боль? Отлично. Это достойная, благородная цель. Но что такое истлевать заживо? Исчезнуть? Рассыпаться в прах? Стать ничем? Это – слишком просто. Слишком… банально. Смерть – это всего лишь конец. Точка. Она ставит крест на всём. В том числе и на твоём протесте. Твоя ненависть, твоё «нет» растворятся в небытии, и мир даже не заметит этого. Он проглотит тебя, как проглотил миллиарды других, и даже не поперхнётся.

Хингстон наклонился чуть ближе. Его дыхание, пахнущее старением и лекарственным чаем, было тёплым на ледяной, мраморной коже Мартина.

– А что, если твоё желание – это не конец, а процесс? Что, если твоя месть – не в том, чтобы уйти, а в том, чтобы остаться? Остаться живым памятником этому абсурду. Живым, дышащим укором. Ты – последний, кто помнит Итана не холодным трупом на полу, а живым, дерзким, настоящим. Ты – последний, кто видел не маски твоих родителей, а их изнанку – их боль, их страх, их гниющую изнутри вину. Их эгоизм. Ты – свидетель. Единственный и неповторимый. И в этом – вся твоя сила.

«Свидетель…» Слово прозвучало в сознании Мартина не как слово, а как удар колокола, от которого содрогнулось всё его внутреннее пространство. Оно отозвалось глухим, нарастающим эхом, заставив на миг отступить яростный, всесокрушающий напор самоуничтожения.

– Преврати свою ненависть, Мартин. Не в топливо для самоуничтожения, а в энергию для свидетельства. Живи не вопреки, а потому что. Потому что ты – последний. Потому что твоё существование – это акт постоянной, ежесекундной борьбы с миром, который допустил всё это: твой паралич, смерть Итана, гибель твоих родителей, безумие твоей бабки. Ты – живое, дышащее доказательство его чудовищности. И каждый твой вздох, каждый удар твоего сердца – это пощёчина, которую ты наносишь этому миру. Вот что значит – истлеть по-настоящему. Медленно, осознанно, вечно. Не исчезая, а превращаясь в вечное, немое обвинение.

Что-то внутри Мартина сломалось, сдалось, рухнуло. Не ярость, не отчаяние – а та титаническая, исступлённая воля к небытию, что сжала его душу в тугой, раскалённый комок. Она не исчезла, нет. Она отступила, уступив место чему-то новому, незнакомому и оттого ещё более пугающему. Чувству невероятной, оглушительной, почти мистической… лёгкости. Как будто с него сбросили свинцовые одежды, в которых он прозябал все эти годы, все эти бесконечные дни и ночи. Он не становился счастливым. Он не начинал любить жизнь. Нет. Но он ПОНЯЛ. Понял, что его борьба, его протест, его «нет» могут иметь иную, гораздо более мощную и изощрённую форму. Не пассивное ожидание конца, а активное, пусть и совершенно беззвучное, противостояние. Вечное стояние на своём.

Это было не воскрешение. Это было перерождение. Смерть одной клятвы и рождение другой. Не «дайте мне истлеть», а «я буду истлевать как свидетель». Это был сдвиг. Едва заметный со стороны, но фундаментальный, тектонический, переворачивающий всю вселенную его личного ада с ног на голову.

Хингстон увидел это. Увидел, как из глаз Мартина уходит то судорожное, исступлённое напряжение, как веки медленно, тяжело, с невероятным усилием смыкаются и размыкаются – не в спазме, а в первом за долгие дни осознанном, усталом, почти мирном моргании. Он не сказал больше ни слова. Не произнёс ни совета, ни ободрения. Он просто поднялся с колен, положил свою тяжёлую, тёплую, исчерченную прожилками ладонь ему на лоб – жест, одновременно напоминающий и благословение, и присягу, – подержал так несколько секунд и вышел из комнаты, оставив его наедине с новой, страшной, но дарящей невероятное облегчение истиной.

На следующий день, когда Аврора пришла, Хингстон встретил её в прихожей. Он был бледен и серьёзен, как судья перед вынесением приговора.

– Аврора, – сказал он, блокируя ей путь в гостиную. – Есть способ. Способ говорить с ним.

Он объяснил ей их с Итаном систему. Моргания. Один раз – да. Два – нет. Он видел, как в её глазах, этих тёплых, светло-карих глубинах, вспыхивает не просто любопытство, а настоящий, живой, яростный огонь, словно она нашла наконец ту самую, единственную лазейку в крепости, которую штурмовала вслепую.

– Но будь осторожна, детка, – предупредил он, и его голос стал низким и суровым. – Это не игра. Это – пропуск в самый центр его ада. Ты готова туда спуститься? Готова увидеть то, что скрыто?

– Я уже там, – ответила она без тени сомнения, и в её голосе звучала сталь. – Я была там с самого первого дня.

И началось. Их «болтовня», как назвала это Аврора, с лёгкостью отбрасывая весь трагизм происходящего. Сначала это были простейшие, почти детские вопросы.

– Тебе нравится, когда я читаю? (Пауза, и затем – одно, чёткое, неоспоримое моргание. ДА).

– Тебе не холодно? Может, накинуть плед? (Два быстрых, почти нетерпеливых моргания. НЕТ).

– Хочешь, чтобы я… ушла? (Самая долгая пауза, в которой повисла вся невысказанная тревога мира, а затем – два резких, яростных, почти гневных моргания. НЕТ! НИКОГДА!).

Эти диалоги были до смешного примитивны, но они были тёплыми, нежными, по-настоящему живыми. В них была та самая взаимность, что умерла вместе с Итаном. Но с Авророй всё было иначе. С Итаном это было братством по несчастью, отражением друг в друге своего уродства и боли. С Авророй… с ней это было похоже на то, как если бы кто-то снаружи, из другого, светлого мира, без страха и упрёка протянул руку в клетку к дикому, израненному зверю, не боясь быть укушенным, веря, что в его глубинах всё ещё тлеет искра чего-то настоящего.

Однажды, в один из тех редких, сияющих дней, когда снег искрился на солнце, как рассыпанные бриллианты, а воздух был прозрачным и звонким, как хрусталь, Аврора читала что-то лёгкое, воздушное, наполненное смехом и беззаботностью. Она вдруг замолчала на полуслове и посмотрела в окно, на задорную синичку, деловито клюющую крошки у кормушки, которую Хингстон вывесил на веранде. Лёгкая, по-детски чистая улыбка озарила её лицо, разгладив морщинки у глаз.

Мартин смотрел на неё. Смотрел на её профиль, отточенный зимним солнцем, на тёмные, пушистые ресницы, отбрасывающие лёгкие тени на щёки, на это выражение безмятежного, почти животного счастья на её лице в этот миг. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он поймал себя на мысли, что ему… не больно. Не горько. Не яростно. Внутри него была тишина. Не мёртвая, леденящая пустота, а спокойная, умиротворённая тишина горного озера. И в глубине этой тишины зародилось что-то новое. Что-то тёплое, маленькое, хрупкое, как первый весенний росток. Что-то, что он не мог назвать по имени, потому что забыл, как оно называется, стёр из своей памяти, как ненужный, опасный хлам.

И в этот самый миг, будто почувствовав его взгляд, она повернулась и посмотрела на него. Прямо в глаза. Не скользнула взглядом, а именно посмотрела, глубоко и пристально. И он ПОНЯЛ. Понял, что за эти недели её тихого, настойчивого, упрямого присутствия, её простых, бесхитростных слов, её немого, но такого насыщенного диалога, он… привязался к ней. К звуку её голоса. К теплу её рук. К самому факту её существования где-то рядом, в этом же мире, в этом же измерении.

И тогда случилось невозможное. То, что не могло случиться по всем законам физиологии и здравого смысла. По его неподвижной, застывшей, как у античной маски, щеке, медленно, преодолевая гравитацию отчаяния и годы безумного одиночества, скатилась единственная, чистая, солёная, настоящая слеза.

Аврора замерла. Книга выскользнула у неё из ослабевших пальцев и с глухим, укоризненным стуком упала на пол. Она не испугалась, не отшатнулась, не вскрикнула. Она смотрела на эту слезу, как на величайшее чудо, как на знак, ниспосланный свыше. Потом её взгляд, полный изумления и трепета, встретился с его взглядом. И в её глазах было не сочувствие, не жалость, не та противная, унизительная печаль, к которой он привык. В них была ярость. Какая-то чистая, пламенная, защищающая ярость. Ярость против мира, который довёл его до этого, против судьбы, против всей вселенской несправедливости.

Она встала, подошла к нему, опустилась перед коляской на колени, отбрасывая всю гордость и все условности, и взяла его неподвижную, холодную, безжизненную руку в свои тёплые, живые, сильные ладони. Она сжала её, прижала к своей груди, к тому месту, где билось её горячее, непокорное сердце, готовое на всё.

– Мартин, – сказала она, и её голос дрожал, но в нём не было и тени слабости или сомнения. – Мартин, ты… ты чересчур сильный человек для слёз. Ты слышишь меня? ЧЕРЕСЧУР СИЛЬНЫЙ.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и её собственные глаза наполнялись слезами, но она не отводила взгляда, не позволяла им упасть.

– Я сделаю всё. Всё, что в моих силах. Всё, что вообще возможно в этом мире. Я буду рвать зубами и когтями эту паутину, что опутала тебя. Чтобы ты обрёл жизнь. Настоящую. Не эту пародию. Не это существование. А жизнь. Я ОБЕЩАЮ ТЕБЕ ЭТО!

Их взгляды встретились в эпической, немой битве – её пламенная, упрямая, почти безумная надежда и его ледяная, многолетняя, выстраданная пустота. Она отступила, не капитулировала. Но дала трещину, тончайшую, почти невидимую, сквозь которую, преодолевая сопротивление тьмы, пробился тот самый, крошечный, дрожащий, но уже НЕПОБЕДИМЫЙ лучик.

Позже, на кухне, за чашкой крепкого, чёрного чая, который Хингстон разливал по старинным фарфоровым чашкам с позолотой, Аврора, вся ещё взволнованная, с пылающими щеками и блестящими глазами, набросилась на него.

– Доктор, – сказала она, и в её голосе звучала не ребяческая решимость, а стальная воля взрослой, знающей себе цену женщины. – Хватит ходить вокруг да около. Время мягкости прошло. Как его спасти? По-настоящему. Не просто поддерживать в нём жизнь, как поддерживают огонёк в лампаде. Как вдохнуть в него… ЖИЗНЬ?

Хингстон тяжело вздохнул. Он вертел в пальцах серебряную ложечку, глядя на пар, поднимающийся от чая, как на призрака былых надежд. На полу, растянувшись вальяжно, как султан, лежал Брамс, давший, по слухам, обет молчания, но выражавший своё безоговорочное одобрение происходящему оглушительным, рокочущим мурлыканьем.

– Организм, Аврора, – начал он медленно, с расстановкой, – это не просто механизм, состоящий из шестерёнок и пружинок. После той травмы, после того шока, в который он погрузился два с половиной года назад и из которого так и не вышел, он… не может восстановиться. Часть мозга, отвечающая за движение, не повреждена органически. В этом вся чудовищная ирония. Но она… заблокирована. Психосоматический блок. Мощнейший, какой я только видел за всю свою карьеру. Его собственная воля к жизни, а затем – его воля к смерти создали вокруг неё невидимую, но прочнейшую стену. Ключ – не в лекарствах, не в терапиях. Ключ – заставить его ПОВЕРИТЬ. Поверить не в то, что он может двигаться. А в то, что он – МОЖЕТ. Что он – ЕСТЬ. Что его «я» сильнее этой немой и неподвижной плоти.

– Значит, нужно заставить его захотеть, – заключила Аврора с такой безоговорочной уверенностью, будто только что доказала теорему. – Я его воскрешу. Я не знаю, как, я не знаю, какой ценой, но я это сделаю. Он не может быть просто сосудом, в который когда-то была залита душа. Не может! Я вижу его. Там, внутри. Таким добрым. Таким ранимым. Таким… сильным. Он не может быть ничем.

И началась битва. Не тихая и осторожная, как раньше, а яростная, напряжённая, тотальная. Аврора проводила с Мартином всё своё время. Она не просто общалась с ним с помощью морганий. Она начала заниматься с ним физически, с упрямством, граничащим с одержимостью. Массажи, пассивная гимнастика, работа с каждой мышцей, с каждым суставом, давно забывшим, что такое движение. Она делала это, безостановочно разговаривая с ним, рассказывая о своих самых сокровенных мечтах, о прочитанных книгах, о том, каким она видит мир за стенами этого дома – ярким, шумным, иногда жестоким, но бесконечно прекрасным.

– Это борьба, Мартин, – шептала она, разминая его онемевшую, безвольную руку, вкладывая в каждый мускул всю свою веру. – Борьба против твоего монолога. Против того приговора, который ты сам себе вынес. Мы вытащим тебя оттуда. На свет. Я обещаю.

Хингстон наблюдал, и в его собственной, давно выжженной душе шла гражданская война между последними проблесками надежды и привычным, уютным страхом. Он видел, как Аврора выкладывается до последней капли сил, игнорируя его осторожные, отцовские вопросы о том, что говорят её бабушка с дедушкой, не волнуются ли они.

– Они поймут, – отмахивалась она, и в её глазах вспыхивал тот самый огонь. – Когда жизнь победит. Когда он сделает свой первый шаг. Тогда всё поймут.

Но неделя шла за неделей, а чуда, того самого, великого и преображающего, не происходило. Мартин оставался таким же неподвижным. Его внутренний мир, безусловно, изменился – взгляд стал глубже, осмысленнее, он чаще и охотнее шёл на контакт. Но тело… тело оставалось мёртвым, неподвластным ему грузом. Отчаяние, тихое и разъедающее, начало подкрадываться и к Авроре. Её уверенность, некогда казавшаяся несокрушимой, таяла с каждым днём, как мартовский снег за окном под лучами всё более наглого и тёплого солнца.

И вот, спустя почти месяц этой каторжной, изматывающей работы, они пошли в парк. Все вместе, как странная, но уже ставшая привычной семья. Хингстон катил коляску, Аврора шла рядом, опустив голову, а на коленях у Мартина, свернувшись тёплым, урчащим клубком, лежал Брамс, греясь в лучах уже по-весеннему ласкового солнца. Была та самая, прекрасная и жестокая пора, когда зима уже сдаёт свои позиции, но ещё цепляется за жизнь, и в воздухе, пахнущем талым снегом и влажной землёй, витает щемящее предвкушение грядущего обновления.

Настрой у Авроры был подавленный, разбитый. Она шла, ссутулившись, её плечи, обычно такие прямые и упрямые, теперь безвольно опустились. Хингстон, заметив это, тихо, почти шёпотом спросил:

– Что-то не так, детка?

Она горько, беззвучно усмехнулась.

– Всё не так, доктор. Всё. Мне кажется, я… я соврала.

– Соврала? – переспросил он, чувствуя, как у него замирает сердце.

– Да. И ему, и самой себе. Я сказала, что верю. Что верю в то, что смогу его спасти. А сейчас… сейчас я больше не верю. У меня ничего не получается. Я просто… я просто глупая девочка, которая читает книги немому парню в инвалидной коляске. И всё. Я не феникс. Я не могу воскресить мёртвое. Я обманула его. И обманула себя. Я дала ему надежду, в которую сама перестала верить!

Она не выдержала. Слёзы, которые она так долго и мужественно сдерживала, хлынули ручьём, беззвучными, отчаянными потоками. Она отошла от коляски, закрыла лицо руками, её плечи тряслись от беззвучных, надрывных рыданий. Она отвернулась и пошла прочь, вглубь парка, под сень голых, но уже набухающих липкими почками деревьев, будто пытаясь убежать от собственного бессилия.

Хингстон смотрел ей вслед, и его сердце сжалось от острой, знакомой боли и полнейшего, всепоглощающего бессилия. Он посмотрел на Мартина, ища помощи, поддержки, какого-нибудь знака, но увидел лишь знакомую, каменную маску отрешения, за которой, как он знал, скрывалась такая же безысходность. Он и сам давно, очень давно не верил в лучшее. Наверное, с тех самых пор, как потерял своего нерождённого сына, а затем медленно, день за днём, терял Маргари. Вера умерла в нём, оставив после себя лишь тихую, усталую покорность судьбе и чувство долга, как единственный якорь.

И в этот миг абсолютного, оглушающего отчаяния, когда чаша их общих надежд казалась не просто пустой, а навсегда разбитой, Хингстон увидел ЭТО. Его взгляд, десятилетиями тренированный выхватывать малейшие аномалии на рентгеновских снимках и томограммах, зацепился за правую руку Мартина, лежавшую на подлокотнике коляски и почти полностью скрытую густой, тёплой шерстью спящего кота. Что-то было не так. Что-то изменилось в самой геометрии этого неподвижного мира.

И тогда он это УВИДЕЛ. Чётко, ясно, неоспоримо, как факт, не подлежащий сомнению. Указательный палец Мартина. Он ДВИНУЛСЯ. Не дёрнулся в спазме, не дрогнул случайно. Он именно двинулся. Совершил микроскопическое, но абсолютно ОСОЗНАННОЕ движение. Кончик пальца приподнялся на считанные миллиметры и так же плавно, почти нежно, опустился, поглаживая спящую шкурку Брамса.

Хингстон замер. Весь мир, со всеми его парками, деревьями, птицами и уходящей вглубь аллеей, перестал для него существовать. Он сузился до этой точки, до этого пальца, до этого единственного, невозможного движения. Потом из его груди, из самой глубины его старого, изношенного тела, вырвался звук, которого, казалось, оно уже не способно было издать. Не крик, а нечто среднее между рыданием, смехом сквозь слёзы, победным кличем древнего воина и детским лепетом от счастья.

– Невозможно! – прохрипел он, и его голос, сорвавшись, взлетел на фальцет, непривычный и пронзительный. – Невозможно! НЕВОЗМОЖНО!

Он кричал, не в силах остановиться, не в силах сдержать этот взрыв эмоций, и его крики, оглушительные, дикие, полные священного ужаса и восторга, пугали ворон, которые с карканьем взлетали с облетающих ветвей, словно сама природа отступала перед этим чудом. Кот Брамс, подскочив от неожиданности, как пружина, спрыгнул с колен Мартина прямо в ближайший, уже подтаявший сугроб, распушил свою роскошную шерсть дыбом и зашипел, приняв позу доисторического ящера, ощетинившегося против невидимой и непостижимой угрозы.

Аврора, услышав эти нечеловеческие, раздирающие душу крики, обернулась. Первой её мыслью, холодной и цепкой, было – с доктором плохо. Сердце! Инфаркт! Приступ! И она, забыв обо всём – о своём отчаянии, о своих слёзах, о своей неуверенности, – помчалась обратно, как фурия, как тот самый мифический феникс, в существование которого уже не верила, но который сейчас воскресал в ней самой.

– Доктор! Доктор! Что с вами?! – закричала она, подбегая.

Хингстон не мог говорить. Он лишь, трясясь всем телом, как в лихорадке, указал дрожащим пальцем на Мартина. На его руку.

Аврора посмотрела. И УВИДЕЛА. Увидела, как палец Мартина снова, медленно, преодолевая сопротивление времени, боли и самого мироздания, приподнимается и опускается. ДВИЖЕНИЕ. Настоящее. Живое. ОСОЗНАННОЕ.

Время остановилось, замерло, перестало иметь значение. Потом Аврора, не говоря ни слова, не издав ни звука, бросилась к Мартину и обняла его. Обняла так, будто хотела вобрать его в себя, защитить от всего мира, прижать к своей груди и никогда, никогда уже не отпускать. Она прижалась щекой к его щеке, и её слёзы, горячие, солёные, текли по его лицу, смешиваясь с той единственной, его собственной, пророческой слезой. Она рыдала, не стесняясь, громко, навзрыд, и в этих рыданиях было всё – боль проигранных битв, облегчение долгожданной победы, безумная надежда и бесконечная, всепоглощающая, безмерная благодарность.

– Спасибо, – прошептала она ему на ухо, и это простое слово значило в тот миг больше, чем все клятвы, все молитвы и все обещания на всех языках мира, вместе взятые. – Спасибо… Спасибо, что не сдался… Спасибо, что позволил нам… поверить…

И вот они стояли. Странная, нелепая, абсурдная, но до краёв наполненная глубочайшим, вселенским смыслом картина, которую с изумлением и непониманием наблюдали редкие прохожие: седой, великий и безумный доктор, кричащий и плачущий одновременно, как дитя; кот, ощетинившийся в сугробе, как доисторическое чудовище, яростно защищающее их маленькое чудо; и девушка, обнимающая неподвижного юношу в инвалидной коляске, в глубине которого, сквозь многометровую толщу льда, отчаяния и немой ярости, вопреки всем законам и прогнозам, зародилась и пробилась наружу первая, крошечная, хрупкая, но уже абсолютно НЕПОБЕДИМАЯ ЖИЗНЬ.

Глава седьмая. Диалог

Реальность после чуда – самая оглушительная. Она не пустая, а насыщенная отзвуками взорвавшейся реальности, густая от вопросов, на которые нет ответов. Это не затишье после бури, а звенящая пустота в эпицентре взрыва, где ещё глухи уши и слепы глаза. И лишь кожа ощущает вибрации нового, рождающегося мира.

Тот подвинувшийся палец был не финалом, а лишь первой нотой в новой, незнакомой и пугающей симфонии. Её партитуру предстояло писать с чистого листа, день за днём, преодолевая боль, сомнения и упрямство плоти. Это был не выход из ада, а лишь обнаружение того, что ад имеет множество кругов, и кое-какие из них освещены дрожащим, но собственным светом.

Чудо – это не конец болезни. Это всего лишь диагноз, подтверждающий, что болезнь жива, но с ней можно бороться. Борьба же оказалась куда страшнее пассивного отчаяния.

Для Мартина началась эра реабилитации – долгая, изматывающая, унизительная в своей механистичности. Она была похожа на попытку заставить шевелиться труп с помощью одной лишь силы мысли. Каждое утро начиналось не со света за окном, а с тупой, разлитой по всему телу ломоты, которая предвещала очередной сеанс физического насилия над самим собой. Это была каторга, где надсмотрщиком было его собственное тело, а орудиями пытки – воля и надежда.

Аврора и Хингстон стали его теневыми армиями, неутомимыми тиранами и спасителями в одном лице. Их мир сузился до размеров гостиной, где на полу был расстелен гимнастический коврик. Он превратился в главное поле битвы, в алтарь, где приносили в жертву усталость, и в храм, где молились микроскопическим победам. Аврора, словно сбросив девичью мягкость, стала командиром. Голос её звенел, как сталь, когда она, обливаясь потом и сжимая его безвольную кисть, повелевала напрягать мёртвые мускулы.

– Ещё раз, Мартин! Не мышцей – волей! Представь, что твой нерв – это нить, и ты тянешь её из мозга, сквозь позвонки, к кончикам пальцев! Тяни! Я знаю, что ты можешь! Я видела!

Он «тянул». Внутренним взором он видел этот тончайший канат, проросший в парализованную плоть, – ту самую «спору страдания», что когда-то желала лишь истлеть, – и посылал по нему импульсы, раскалённые докрасна от усилия, отчаяния и ярости. Ответом была не боль, а нечто худшее – фантомное ощущение движения, щекотка жизни под мёртвой кожей, что тут же разбивалась о каменную стену реальности. Иногда ему казалось, что внутри чего-то шевельнулось, дрогнуло, послушалось, и тогда в груди вспыхивала дикая, безумная надежда, жгучая, как спирт на ране. Но чаще был лишь провал, тихий стыд и ярость на собственное бессилие, на эту гнусную пародию на жизнь, где победа измерялась миллиметрами.

Хингстон с его хирургическим, аналитическим умом разработал систему. Он не верил в чудеса – он верил в нейропластичность. В мельчайшие, невидимые глазу перестройки в коре головного мозга. В магию упорства. Он фиксировал малейшие изменения в блокноте с зелёной обложкой: едва уловимые сдвиги в тонусе мышц предплечья, чуть более яркую реакцию зрачка на команду, сократившееся на полсекунды время между мысленным приказом и дрожью века. Он был картографом, составляющим карту терра инкогнита тела Мартина, и каждый новый штрих на этой карте был для него ценнее любой научной награды.

Микроскопические победы давались ценой макроскопического отчаяния. Были дни, когда Мартин, исчерпав все душевные силы, лежал, уставившись в потолок, и его внутренний монолог возвращался – ядовитый и знакомый, – нашептывая старые, испытанные истины: «Зачем? Чтобы стать получеловеком? Чтобы с трудом подносить ложку ко рту? Чтобы быть вечным ребёнком, за которым ухаживают? Это та жизнь, ради которой стоит терпеть эту каторгу? Ты хотел истлеть – и это было благородно. А теперь ты хочешь… чего? Жить наполовину? Быть жалким?» Он мысленно кричал, умоляя оставить его в покое, дать истлеть в тишине, вернуть ему право на небытие.

Но его уже не слушали. Вернее, слушали, но не подчинялись. Аврора, видя его отступление, не утешала. Она садилась рядом на пол, обнимая колени, и, глядя в его мокрые от бессилия глаза, говорила жёстко и безжалостно, с какой-то почти материнской суровостью:

– Ты будешь плакать? Прекрасно. Плачь. Вылей всю эту горечь. А потом мы снова начнём. Потому что ты можешь. Я это видела. И ты это видел. Мы больше не позволим тебе это забыть. Ты не имеешь права сдаться, потому что ты подарил мне надежду. А за подаренную надежду нужно платить. Дорого.

И они начинали снова. И снова. И снова. И в этом аду повторений рождалось нечто новое – не сила, а привычка к усилию. Мускул воли, атрофированный за годы неподвижности, начинал медленно, мучительно оживать.

Прошли недели, прежде чем движение пальца перестало быть единичным чудом и стало управляемым, пусть и слабым, жестом. Потом пришло время для руки.

Это был титанический труд – приподнять эту тяжёлую, чужеродную гирю, сантиметр за сантиметром от подлокотника коляски. Мир сузился до этого сантиметра. Весь космос, вся философия, вся боль и надежда умещались в крохотном пространстве между неподвижностью и движением.

Он учился заново всему: держать голову, сидеть прямо без поддержки, шевелить плечом. Каждое действие было похоже на рождение – болезненное, кровавое, сопровождаемое криком разрываемых тканей души и плоти.

И вот, однажды, за месяц до годовщины их встречи в парке, он смог поднять руку и положить её на клавиатуру специального планшета. Хингстон приобрёл его, предвосхищая этот день, – словно алхимик, готовящий сосуд для философского камня.

Пальцы, ещё не слушавшиеся, лежали на холодном пластике, как мёртвые прутья. Но один, указательный, уже был его солдатом, его посланником во внешний мир, его пером, его голосом.

Аврора, затаив дыхание, смотрела, как он с невероятным, мучительным трудом тыкает в клавиши, выводя на экране бессвязный набор букв, похожий на письмена древнего, забытого языка. Минуты шли, пот стекал с его висков, смачивая воротник рубашки. Он стирал, начинал заново, ругался внутри себя немой бранью. Это было не письмо, а пытка, напряжённое удержание над пропастью бессилия.

Но он продолжал. Потому что за этим стояла она. Её взгляд. Её вера.

И тогда, наконец, на экране – криво, с ошибками, но неоспоримо – возникло слово. Не «помоги», не «больно», не «стоп». Не обращение к Богу или к судьбе. Это было обращение к человеку. К единственному.

«АВРОРА»

Он не смотрел на неё. Он смотрел на это слово – на доказательство своего существования, на первый в его новой жизни осознанный, физический акт обращения к другому. Это был мост, перекинутый из крепости его одиночества через ров отчаяния. Это был выстрел в тишину, который наконец услышали. Это был конец Монолога и начало Диалога.

Аврора не закричала, не заплакала. Она медленно подошла, опустилась на колени перед коляской, прижалась лбом к его колену – к этой всё ещё немой и неподвижной части его тела – и прошептала. Её шёпот был горячим и влажным сквозь ткань брюк:

– Я здесь. Всегда.

В тот же вечер, за чаем в гостиной – где Брамс, словно чувствуя исторический момент, вальяжно растянулся на спинке дивана, – Аврора объявила, что наконец-то устроилась младшим редактором в небольшое, но уважаемое местное издательство, специализирующееся на художественной литературе и философских эссе. А старая должность в офисе, которая кормила её, но высасывала душу, превращая в механизм по обработке бумаг, отныне станет забытой главой её истории.

Теперь её дни были наполнены не цифрами, а словами, ритмами, метафорами. Это придавало ей новую энергию, которую она, словно щедрая почва, тут же отдавала Мартину.

– Я буду читать ему не только чужие тексты, – сказала она Хингстону с горящими глазами, в которых плескался восторг первооткрывателя. – Когда-нибудь он напишет свой. Я в этом уверена. У него внутри… там целые вселенные. Их нужно просто помочь извлечь.

Она переехала жить к бабушке с дедушкой, Франческе и Михаэлю Ларсенам, в их уютный, пропахший яблочными пирогами и старой древесиной дом по соседству с Хингстоном. Это решение было встречено отнюдь не сразу и не безропотно. Тихая, размеренная жизнь стариков, привыкших к покою и предсказуемости, вдруг наполнилась суетой, ночными бдениями, разговорами о терапии и нервных импульсах.

Однажды вечером, когда Аврора вернулась особенно уставшей, с тёмными кругами под глазами, но с неугасимым огнём в глубине зрачков, Франческа – мудрая женщина с лицом-картой прожитой жизни – усадила её за кухонный стол, от которого пахло корицей и свежим хлебом.

– Дитя моё, – начала она осторожно, разливая по кружкам ромашковый чай, похожий цветом на жидкий мёд. – Мы видим, как ты светишься. Будто изнутри тебя льётся солнце. И мы видим, как ты угасаешь. Ты вся натянута, как струна. Ты недосыпаешь, забываешь поесть. Этот мальчик… Мартин… Он стал для тебя всем. Твоим солнцем и твоей луной.

Она помолчала, давая словам просочиться в тишину.

– Но скажи нам, своей семье, старикам, которые желают только твоего счастья… Это ли оно? Вечная борьба? Уход за инвалидом, который никогда не станет… обычным мужем? Который не сможет пройти с тобой под венец, не сможет танцевать на твоей свадьбе, не сможет носить на руках твоих детей?

Аврора посмотрела на бабушку, и в её глазах не было обиды – лишь глубокая, взрослая, усталая печаль и непоколебимая уверенность.

– Бабушка, он и не должен быть «обычным». Он – Мартин. И в этом его главный дар. Да, он в коляске. Да, он не говорит так, как все. Но он для меня – не «несчастный инвалид», не объект для жалости или героической жертвы. Он – самый сильный человек, которого я знаю. Он – тишина, в которой я впервые услышала саму себя. Он – боль, которая заставила меня вырасти из девочки в женщину. Он – мысль, с которой я могу спорить до хрипоты, не произнеся ни слова.

Она выдержала паузу, вглядываясь в лицо старушки.

– Разве это не жизнь? Более настоящая, чем та, что вы называете «обычной»? Разве муж, что вы описали, дал бы мне больше? Больше, чем человек, который силой мысли и воли заставил шевельнуться свою мёртвую плоть? Больше, чем тот, чьё молчание оказалось красноречивее всех слов на свете?

Михаэль, молчаливый и крепкий, как старый дуб, до этого лишь хмуро коптивший трубку, положил свою грубую, исчерченную прожилками руку на её маленькую ладонь.

– Мы просто боялись, дитятко, – прохрипел он, и его голос звучал, как скрип старого дерева. – Боялись, что ты выбрала крест, а не счастье. Что ты идёшь на костёр из милосердия, а не из любви.

– Его любовь – не крест, дедуля, – улыбнулась Аврора, и её улыбка была печальной и светлой одновременно. – И не костёр. Это моё воскресение. До него я просто существовала. А теперь я живу. Понимаете? Я дышу полной грудью впервые с тех пор, как потеряла маму и папу.

И они поняли. Поняли, что их девочка, осиротевшая в детстве и выросшая на их тихой, преданной любви, нашла не объект для жалости, а родственную душу. Свою половинку. Своего единственного. И они, хоть и с тревогой, сжавшей их старые сердца, благословили её выбор. Потому что видели: это не юношеский порыв, а глубокое, осознанное решение взрослой женщины.

Но прошлое, как чёрная, ядовитая тень, не собиралось оставаться в небытии. Оно дремало, копило силы, вылизывая раны и оттачивая когти. Оно ждало своего часа, чтобы сделать последний, отчаянный выпад, стремясь утащить их обратно в бездну.

Кира Бэзилия Джеймонд вышла из психоневрологического диспансера раньше срока. Год, проведённый в стерильных стенах среди шепота сумасшедших и равнодушных взглядов санитаров, не усмирил её, а лишь отточил ненависть. Он выковал из неё холодное, отравленное лезвие, готовое вонзиться в самое сердце надежды.

Она научилась притворяться – носить маску раскаяния, говорить правильные, подобострастные слова на сеансах групповой терапии, кивать с видом просветлённой грешницы. Внутри же бушевала ярость – чёрная, как смола, и столь же липкая.

И когда через старого, всё ещё верного ей адвоката она узнала, что её внук не только жив, но и «поправляется» под крылом того самого доктора-убийцы, что, по её мнению, разрушил её семью, украл сына, а теперь похитил и последнюю кровь, – эта ярость наконец обрела свой выход. Свой вектор.

Она явилась в дом Хингстона не одна. С ней был тот самый адвокат – сухопарый, с лицом бухгалтера, подсчитывающего чужие грехи, и глазами хищника, высматривающего слабину.

Кира стояла на пороге, выпрямившись в струну, в строгом, почти монашеском чёрном костюме, с гордо поднятой головой. Но в её глазах, маленьких и запавших, плясали демоны, а пальцы с длинными жёлтыми ногтями сжимали ручку дорогой сумки так, что костяшки побелели.

– Доктор Хингстон, – начала она, не здороваясь. Голос её скрипел, как несмазанная дверь в склепе. – Я пришла за своим внуком. Вы незаконно удерживаете его здесь, в этом… вертепе. Я, его единственная кровная родственница, требую вернуть опеку. И, разумеется, передать мне контроль над его имуществом. Пентхаус Джеймондов, как я понимаю, всё ещё пустует. Он ждёт хозяина. Настоящего хозяина. А не того, кто прячется за юбкой какого-то врачишки и придурошной девицы.

Хингстон, стоя в дверях, почувствовал, как старый, знакомый холод – тот самый, что когда-то жил в его душе, – снова заползает в неё, сковывая движения. Но на этот раз холод был смешан с жаром праведного гнева.

Он видел взгляд Мартина, который из гостиной наблюдал за этой сценой. Взгляд был не испуганным, не растерянным, а ясным, твёрдым и… спокойным. В нём читалось не детское ожидание спасения, а взрослая решимость дать бой.

Раньше за Мартина боролись другие. Теперь пришло время бороться ему самому. За свою жизнь. За свой выбор.

Началась изматывающая, грязная юридическая битва. Кира, пользуясь остатками влияния и деньгами из потаённых уголков семейного состояния, наняла лучших, самых беспринципных адвокатов. Они строили козни, рылись в прошлом Хингстона, пытались доказать, что он – аферист, воспользовавшийся беспомощностью пациента, что его «реабилитация» – фикция, цирковое шоу для отвода глаз, а Мартин, по сути, остаётся «овощем», «биологическим объектом», не способным на самостоятельные решения.

Кульминацией стал суд. Зал заседаний казался Мартину стерильным, бездушным аквариумом, где его снова выставили на обозрение – как диковинку, как экспонат под названием «Человек-загадка». Он сидел в коляске рядом с Хингстоном; Аврора – с другой стороны, сжимая его неподвижную, но уже тёплую от усилия руку. Воздух был спёртым, пропахшим пылью, чернилами и чужим потом.

Кира Бэзилия играла свою роль безупречно, как великая трагическая актриса на последнем представлении. Она говорила о любви к единственному внуку, о боли разлуки, о своём долге, о желании забрать его «в настоящий дом», под свою «заботу, ласку и защиту». Её голос дрожал от притворных слёз, пальцы театрально ломались, и она изредка прикладывала к глазам изящный чёрный платочек. Она рисовала картину идиллии – тёплого, роскошного гнезда, которое она, любящая, одинокая старушка, готова подарить несчастному калеке, загубленному чёрствыми и корыстными людьми.

Слово дали Хингстону. Он встал, и его фигура, всегда такая прямая и неуступчивая, сейчас казалась особенно величественной, высеченной из старого, добротного гранита. Он отбросил медицинские термины, отбросил маску учёного. Он говорил как человек. Как отец. Как грешник.

– Я приходил в этот мир и покидал множество жизней, – начал он, и его низкий, бархатный голос заполнил зал, заглушив шёпот присяжных. – Я был и богом, и дьяволом в белом халате. Я думал, что могу всё контролировать. Что скальпель и знание – ключи от всех дверей. А потом ко мне привезли Мартина Джеймонда. И я потерпел сокрушительное поражение. Как врач. Я не смог его вылечить. Я лишь запер его в ещё более прочную тюрьму.

Но он… он научил меня чему-то гораздо более важному. Он научил меня силе духа, которая не зависит от плоти. Он – не пациент. Он – свидетель. Свидетель падения, предательства, боли и… любви.

Я не нашёл в нём замену своему неродившемуся сыну. Это было бы оскорблением для них обоих. Это была бы очередная ложь. Я нашёл в нём сына. По праву общей боли, по праву пройденного вместе ада, по праву молчаливого договора, заключённого у края этой бездны.

И я не отдам его. Потому что он сам выбрал остаться со мной. С нами. И я, старый, усталый человек, научился у него самому главному – бороться до конца, даже когда все шансы против тебя.

Затем слово дали Авроре. Она вышла вперёд, юная и хрупкая в простом синем платье, но горевшая изнутри такой уверенностью, что даже самые циничные присяжные замерли, отложив блокноты.

– Вы все видите человека в инвалидной коляске, – её голос звенел, как колокольчик, чистый и высокий, нарушая гнетущую атмосферу зала. – Я же вижу человека, который сильнее любого из нас. Его заживо погребли в собственном теле. Его предали те, кто должен был любить. Его вырвали из объятий смерти, которую он так жаждал. Но его разум, его воля, его дух – они не сломались. Они вели тихую, страшную, неприметную со стороны войну. И они победили. Не болезнь. Нет. Они победили отчаяние.

Я не пришла к нему из жалости. Я пришла… потому что услышала его молчание. Оно было громче любых слов, криков, молитв. Оно звало меня. Он не объект для заботы, не обуза, не долг. Он – мой собеседник. Мой друг. Любовь всей моей жизни.

И я прошу вас – не отдавайте его в руки той, что хотела видеть его мёртвым. Не губите этот хрупкий, только что проросший росток жизни.

Кира Бэзилия побледнела. Её маска благочестивой скорби затрещала, обнажив оскал первобытной ненависти. Она попыталась выкрикнуть что-то, вскочить, но адвокат, испуганный её реакцией, дёрнул её за рукав, заставив замолчать.

И тогда настал переломный момент. Судья Элинор Вейн – та самая, чью внучку когда-то спас Хингстон, женщина с лицом, хранящим печать тысяч человеческих драм, – подняла на Киру свой пронзительный, холодный взгляд.

– Миссис Джеймонд, – её голос прозвучал, как удар хлыста по обледеневшей коже, чётко и безжалостно. – Вы с таким пафосом, с такой трогательной самоотверженностью говорите о любви и заботе к вашему внуку. Объясните мне, как это сочетается с тем, что, находясь в больничной палате, вы, будучи в состоянии аффекта, пытались его зарезать? Именно за это, на основании заключения судебно-психиатрической экспертизы, вы и оказались в психоневрологическом диспансере, не так ли?

В зале повисла гробовая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Кира замерла с открытым ртом; её глаза, маленькие и злые, выкатились от бешенства и шока, а губы задрожали.

– Это… это клевета! – выдохнула она, и голос сорвался на визгливую, старческую ноту. – Нервный срыв! Меня спровоцировали! Довели! Этот… этот доктор! Он всё подстроил!

– Вам слово не давали! – властно оборвала её судья Вейн, ударив молотком с такой силой, что эхо прокатилось по залу. Её взгляд был беспощаден, как взгляд самой Фемиды. – Факт, зафиксированный в протоколах и медицинских заключениях, остаётся фактом. Вы, находясь в неадекватном состоянии, представляли непосредственную угрозу для жизни и здоровья Мартина Джеймонда. Это ставит под сомнение саму возможность рассматривать вас как опекуна, способного обеспечить его безопасность.

И тогда судья повернулась к Мартину. Её взгляд смягчился, в нём появилось нечто похожее на уважение и даже на жалость.

– Мистер Джеймонд. Суд желает выслушать вас. Что вы скажете по существу данного вопроса? Чьё опекунство вы сами для себя выбираете?

Все взгляды устремились на него. Камеры, блокноты, лица присяжных – всё было обращено к немому юноше в коляске. Аврора, дрожа, как осиновый лист, но с твёрдой рукой, установила перед ним планшет на специальном держателе. Хингстон положил свою старческую руку ему на плечо – молчаливый жест поддержки, передававший всю силу его веры.

Мартин медленно, мучительно медленно, как альпинист, штурмующий неприступную скалу, поднял свою послушную руку. Палец, его верный солдат, его перо, его голос, завис над клавиатурой. Каждое движение было пыткой, преодолением гравитации, боли и многолетнего привычного бессилия. Буквы появлялись на экране одна за другой, кривые, с паузами, с помарками, но неумолимые, как ход времени, как приговор, выносимый самому себе и всему миру.

Он писал не оправдание, не мольбу, не просьбу. Он писал манифест. Свой личный, выстраданный манифест.

«Я БЫЛ МОНОЛОГОМ. ГОЛОСОМ В ПУСТОТЕ. Я КРИЧАЛ В СЕБЕ. Я ХОТЕЛ ИСТЛЕТЬ. ВЫ СПАСЛИ МЕНЯ НЕ ДЛЯ ЖИЗНИ. А ДЛЯ БОРЬБЫ. ЭТУ БОРЬБУ Я ВЕДУ САМ. КАЖДЫЙ ДЕНЬ. Я ВЫБИРАЮ БОЛЬ. Я ВЫБИРАЮ ТРУД. Я ВЫБИРАЮ УСИЛИЕ. Я ВЫБИРАЮ ИХ. ХИНГСТОНА. АВРОРУ. Я СОГЛАСЕН НА ЭТУ ЖИЗНЬ. НА ЭТУ БОЛЬ. НА ЭТУ НАДЕЖДУ. ПОТОМУ ЧТО МЕНЯ ЛЮБЯТ. ПО-НАСТОЯЩЕМУ. И Я… Я ЛЮБЛЮ ИХ. ЭТО МОЙ ВЫБОР. ЭТО МОЙ ДИАЛОГ. Я ПРОШУ – УВАЖЬТЕ ЕГО».

Он закончил. Рука дрогнула и опустилась на колени. В зале стояла тишина – густая, как смола. Ни шёпота, ни скрипа стульев. Судья Вейн сделала паузу и попросила пристава подать ей планшет. Затем, чётко и размеренно, она прочитала вслух рукопись Джеймонда. Она смотрела на Мартина, на это немое, выстраданное послание, и в её глазах, обычно таких строгих, стояло нечто, похожее на благоговение, – те самые слёзы, которые она не позволила себе пролить.

Вскоре присяжные удалились. Десять минут ожидания показались вечностью, растянувшейся на годы. Когда они вернулись, их лица были серьёзны, но спокойны. Вердикт оказался единогласным: в иске Киры Бэзилии Джеймонд – отказать; опекунство доктора Инвунда Хингстона – оставить в силе.

Прошлое было побеждено. Не деньгами, не связями, не уловками. Его сокрушила сила духа, обрёкшая хрупкий голос. Его повергла любовь.

Вернувшись домой, в старый, пропахший книгами, пирогами и лёгким ароматом лекарственных трав дом, они молча сидели в гостиной. Эмоциональное похмелье после суда было тяжёлым, но светлым – похожим на состояние после сложнейшей, но успешной операции. Брамс, чувствуя всеобщее облегчение, урчал на коленях у Мартина, как заведённый моторчик, вибрируя всем своим тёплым, пушистым телом.

Аврора принесла чай. Её руки дрожали, когда она расставляла фарфоровые чашки с позолотой – те самые, из сервиза Маргари. Она поставила поднос и вдруг, не выдержав, разрыдалась. Тихо, с облегчением, она опустила голову на стол. Она плакала за все месяцы страха, напряжения, бесконечной борьбы, за все ночи без сна, за все сомнения, грызшие её изнутри. Это были слёзы катарсиса, слёзы очищения.

Мартин смотрел на неё. Он видел, как её плечи вздрагивают, как слёзы оставляют влажные следы на полированной деревянной поверхности, как тёмно-русые волосы, выбившиеся из косы, трепещут в такт рыданиям. И в его сердце, так долго хранившем лишь лёд, ярость и желание небытия, что-то дрогнуло, растаяло и хлынуло наружу тёплым, всепоглощающим потоком.

Это была любовь. Не та, что приходит внезапно, как удар молнии, а та, что рождается медленно – в муках, в борьбе, в совместном преодолении бездны. Та, что прошла проверку болью и отчаянием и вышла из этого чище и прочнее.

Он потянулся к планшету. Движение руки было уже чуть увереннее, путь от мысли к действию – короче. Он вывел всего три слова. Три простых, но самых важных слова в его жизни.

«ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ? НАВСЕГДА?»

Аврора, утирая слёзы тыльной стороной ладони, посмотрела на экран, потом на него и просияла такой улыбкой, что в сумрачной комнате, казалось, стало светлее.

– Я же обещала, – прошептала она, и её голос был хриплым от слёз, но твёрдым. – Глупый. Я никуда не денусь.

Он снова начал печатать. На этот раз дольше, тщательнее подбирая слова, как ювелир, оттачивающий самый драгоценный камень в своей жизни. Каждая буква давалась с боем, каждая пауза была мукой, но он был одержим, он был полон решимости. Он должен был сказать. Должен был спросить. Это был главный вопрос его новой жизни.

И когда он закончил, то поднял на неё взгляд. Его серые, глубокие, как океанский туман, глаза были полны немого вопроса, надежды и страха. Аврора прочитала текст на экране и замерла. Потом её глаза снова наполнились слезами, но это были слёзы совсем иного свойства – слёзы безмерного счастья.

Он написал: «ТЫ СТАНЕШЬ МОЕЙ ЖЕНОЙ? МОИМ ДИАЛОГОМ?»

Он не мог встать на колено. Не мог произнести это вслух. Не мог обнять её. Но в этой немой, выстраданной фразе, набранной ценой невероятных усилий, было больше подлинной романтики, искренности и силы, чем в тысячах заученных признаний, произнесённых с колен на роскошных курортах. Это была не просьба. Это было приглашение. Приглашение в свою жизнь, в свою борьбу, в свой диалог.

Аврора, плача и смеясь одновременно, разрывающими душу рыданиями, кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она подошла, взяла его лицо – его прекрасное, бледное, одухотворённое лицо – в свои тёплые, живые ладони и посмотрела ему в глаза. Так глубоко, будто видела самую душу.

– Да, – выдохнула она, и это слово прозвучало как клятва. – Да, Мартин. Тысячу раз да. Я буду твоей женой. Я буду твоим диалогом. До самого конца. В болезни и в здравии. В радости и в горе. В молчании и в слове. До последнего вздоха вечности.

Хингстон, стоявший в дверях и наблюдавший за этой сценой, отвернулся. Смахнув предательскую слезу, он пошёл на кухню, чтобы дать им побыть наедине. По его старому, испещрённому морщинами лицу текли слёзы, и он не пытался их скрыть. Это были слёзы не горя, а долгожданного, выстраданного, почти невозможного мира. Это были слёзы отца, отдающего дочь замуж. Слёзы творца, видящего, что его творение удалось.

Свадьбу решили сыграть скромную, но настоящую – без пафоса и показухи, только для своих. Хингстон, не говоря ни слова, взял на себя все расходы. Он использовал деньги, которые годами, копейка за копейкой, откладывал с Маргари для их неродившегося Теодора – для его образования, для его будущего. Эти деньги, пролежавшие все эти годы как немой упрёк и незаживающая рана, наконец обрели свой истинный, высший смысл. Они должны были дать начало новой жизни, новой семье, продолжить род – не по крови, а по духу.

И в этом был высший, горький и прекрасный смысл.

Свадьбу назначили на день рождения Мартина. Горькая ирония судьбы превратилась в глубокий символ: день, когда он получил в подарок смерть, одиночество и предательство, теперь должен был стать днём, когда он получит жизнь, любовь и верность. Это был день его второго рождения. Настоящего.

Церемонию решили провести в саду, под сенью тех самых «блинных» клёнов – немых свидетелей всей их истории, отчаяния, надежды, чуда и борьбы. Дедушка и бабушка Авроры, Франческа и Михаэль, окончательно приняв и благословив выбор внучки, предложили пригласить своего старого друга – пастора небольшой церкви, отца Мартинса. Хингстон, человек науки, далёкий от организованной религии, согласился без колебаний. В этой простой, искренней вере, лишённой позолоты и лицемерия, была своя, настоящая правда. Та, что живёт в сердцах, а не в ритуалах.

Вся их маленькая вселенная собралась в саду Хингстона.

Сам Хингстон, как «отец» жениха, стоял рядом с его коляской, выпрямившись, в своём единственном, немного старомодном, но безупречно отутюженном тёмно-синем костюме. Рядом – Франческа и Михаэль Ларсены, ставшие для Авроры роднее родных, её тихая гавань и опора, – смотрели на происходящее с умилением и лёгкой грустью. Подруга детства Авроры, Анна, жизнерадостная блондинка, специально приехавшая из Копенгагена с мужем-датчанином, – живое, весёлое напоминание о прошлом Авроры, не омрачённом болью.

И, конечно, Брамс, который с важным, полным собственного достоинства видом расхаживал между гостями, поминутно останавливаясь и зализывая лапу, – словно понимая всю значимость момента и свою в нём роль.

Мартин не стоял у алтаря. Он был в своей коляске, но нарядный, в тёмном, идеально сидящем костюме, с прямой, гордой спиной. Его лицо, обычно застывшее в маске отрешённости или сосредоточенного усилия, сегодня было удивительно живым, одухотворённым. Глаза, серые и глубокие, как воды северного озера, сияли таким внутренним светом, такой тихой, мощной радостью, что, казалось, затмевали даже яркое летнее солнце, пробивавшееся сквозь рыжую листву клёнов. Его правая рука, та самая, что начала всё, лежала на подлокотнике – и он мог ею двигать. Медленно, но уверенно. Властно.

Аврора стояла в простом, но изысканном платье цвета слоновой кости, без фаты и пышных украшений. Вместо традиционного букета в её руках лежали несколько веточек рыжего клёна, перевязанных шёлковой лентой. Тёмно-русые волосы были убраны в сложную, воздушную причёску, украшенную такими же листьями. Она двигалась к нему по аллее, усыпанной лепестками роз, не как невеста к жениху, а как путешественник, нашедший после долгих странствий свою землю обетованную. Свой дом. Её глаза, тёплые, светло-карие, не отрывались от его взгляда, и в них читалась вся вселенная их совместной жизни.

Пастор Мартинс, пожилой, добрый человек с лучистыми глазами и голосом, похожим на журчание ручья, начал церемонию. Он говорил о любви, которая «долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится», и каждое слово, казалось, было написано специально для них, ложилось на сердца, обретая новый, выстраданный смысл.

Затем настал самый главный, самый интимный момент – обеты. Но они не стали произносить стандартные, заученные слова, отдающие формальностью. Вместо этого Аврора достала сложенный листок бумаги и начала читать обет Мартина, который он написал за несколько дней до этого, в тишине своей комнаты, выводя букву за буквой, вкладывая в каждую частицу своей души.

«Я, Мартин, – читала она чистым, слегка дрожащим от волнения голосом, – беру тебя, Аврора, в свидетели моей жизни. Я был немым монологом в пустоте. Голосом, кричащим в беззвучии. Ты стала моим первым диалогом. Моим ответом из тьмы. Я отдаю тебе своё молчание, чтобы ты наполнила его смыслом, музыкой и стихами. Я отдаю тебе свою неподвижность, чтобы ты стала моим движением, моими крыльями. Я буду твоим слухом, если мир оглохнет для тебя. Я буду твоим взглядом, если тьма сомкнётся перед тобой. Я буду твоей памятью, если твоя иссякнет. Наша жизнь – это диалог, который не прервётся ни в болезни, ни в здравии, ни в радости, ни в печали, ни в этой жизни, ни в вечности. Я люблю тебя. Не за то, что ты спасла меня. А за то, что ты увидела меня. Настоящего. И позволила мне родиться заново».

Когда она закончила, в саду стояла благоговейная тишина, нарушаемая лишь щебетом птиц и шелестом листьев. У Хингстона, стоявшего за коляской, по лицу текли слёзы, и он не пытался их скрыть. Франческа Ларсен, прижав к губам платок, тихо всхлипывала. Михаэль смотрел прямо перед собой, и его крепкие плечи слегка вздрагивали.

Затем настала очередь Авроры. Она не доставала листок. Она смотрела прямо на Мартина, впитывая его образ, и говорила обеты, шли от самого сердца, рождённые в испытаниях.

– Я, Аврора, беру тебя, Мартин, в соавторы моей жизни. Я не обещаю тебе лёгких путей. Я не обещаю сказки. Я обещаю тебе правду. Всегда. Я буду твоим голосом, когда твой устанет. Я буду твоей силой, когда твоя иссякнет. Я буду твоими ногами, которые понесут тебя туда, куда ты захочешь. Я буду спорить с тобой, сердиться на тебя, не соглашаться с тобой – потому что наш диалог должен быть живым и настоящим, а не вежливым монологом на два голоса. Я люблю тебя. Не вопреки твоей боли, не из жалости к твоим ранам, а вместе с ними. Они – часть тебя. А ты – часть меня. Я люблю человека, который оказался сильнее своей судьбы, сильнее боли, сильнее смерти. Я люблю тебя. И я остаюсь с тобой. Навсегда. Я буду твоим диалогом. До конца.

Пастор Мартинс, растроганный до глубины души, смахнул слезу и, собравшись с духом, задал вопрос:

– Поскольку ничто не может воспрепятствовать вашему союзу, я спрашиваю тебя, Мартин: согласен ли ты взять в жёны Аврору Ларсен? Обещаешь ли ты любить её и хранить ей верность в этой жизни, в смерти и за гранью вечности?

Все замерли. Казалось, даже птицы перестали петь, а ветер затих в ожидании ответа. Мартин сидел в коляске, его лицо было сосредоточено, губы сжаты. Он смотрел на Аврору, впитывая её образ, её любовь, её веру. Видел её дрожащие руки, сияющие, полные слёз счастья глаза, улыбку, ради которой стоило бороться. Стоило жить.

И тогда, собрав в кулак всю свою волю, всю накопленную за месяцы силу, всю любовь, он сделал это.

Мартин медленно, очень медленно, как титан, поднимающийся из недр земли, перенёс свой вес. Его пальцы, уже окрепшие, с яростной силой вцепились в поручни коляски. Мускулы на руках, спине, плечах напряглись до дрожи, вырисовавшись под тканью костюма. Он сделал нечеловеческое усилие, заставившее каждый нерв, каждую клетку его тела кричать от боли. И он поднялся.

Он не встал во весь рост, не выпрямился как свеча. Он поднялся из коляски, опираясь на поручни. Его ноги, худые и слабые, дрожали, как в лихорадке, но они держали его. Он выпрямился насколько смог – перед своей невестой, перед всем миром, перед лицом Бога и равнодушной Вселенной – это уже не имело значения.

И, собрав всё дыхание, всю волю, всю жизнь, он выкрикнул – хрипло, с надрывом, срывающимся голосом, но чётко, ясно и достаточно громко, чтобы услышали все, чтобы эхо этого слова навсегда осталось в этом саду:

– ДА!

Слово, словно удар колокола, прокатилось по саду. Гости замерли в ошеломлённом благоговении. Анна ахнула, прикрыв рот ладонью. Михаэль Ларсен, не стесняясь, вытер глаза крупным платком. Франческа радостно всхлипнула. Хингстон стоял, не дыша, боясь, что малейшее движение разрушит это хрупкое, невозможное чудо. Он смотрел на Мартина, на этого юношу, которого когда-то счёл безнадёжным, и видел не инвалида, встающего с коляски, а человека, побеждающего саму смерть.

Пастор Мартинс, немного опешив, но быстро взяв себя в руки, повторил вопрос, обращаясь уже к Авроре. И она, не отрывая сияющего взгляда от Мартина, твёрдо, радостно и громко ответила:

– Да! Только с ним! Только с Мартином я согласна на всё! На всю жизнь! Да!

Настал момент обмена кольцами – священного акта, запечатлевающего вечность их союза. Хингстон с трясущимися руками подал кольцо Мартину. Тот взял его. Пальцы юноши отзывались дрожью, но он, не глядя, сосредоточенно и осторожно надел обручальное кольцо на палец невесты. На палец Авроры.

Она, в свою очередь, взяла кольцо из рук подруги Анны и надела обручальное кольцо на его палец – на тот самый, с лёгкого, но решительного движения которого началось их общее воскресение.

И тогда пастор Мартинс, воздев руки к небу, объявил их мужем и женой перед Богом и людьми.

И они запечатали свой брак поцелуем. Это был не стремительный, страстный порыв, а медленное, нежное, бесконечно трепетное прикосновение. В нём было всё: боль прошлого, радость настоящего, надежда на будущее и обещание вечности. Это был их первый поцелуй. Диалог, перешедший на язык плоти. Диалог, который отныне не прервётся никогда.

Затем началась маленькая, тихая, по-домашнему уютная вечеринка. Хингстон катил коляску с Мартином по садовой дорожке, а Аврора шла рядом, не отпуская его руку ни на секунду.

Они не танцевали в классическом понимании. Не было вальса, не было зажигательных ритмов. Но это был танец. Самый странный и прекрасный танец в мире – танец их любви, в котором коляска, непослушные конечности и тихие взгляды стали не помехой, а частью хореографии, особым языком их тела и души. Они двигались медленно, плавно, и в их движениях была такая грация, такое понимание, что любое традиционное танго померкло бы рядом с этим немым вальсом двух душ.

Вечер, тёплый и бархатный, медленно опустился на сад, окрашивая «блинные» клёны в багряные, золотые и пурпурные тона, – словно сама природа украшала их праздник самыми роскошными красками. Гости, наполненные тихой радостью и благоговением, постепенно разошлись. В саду, в наступающих сумерках, остались только они. Двое. Муж и жена.

Аврора сидела на старой деревянной скамейке под самым большим клёном и положила голову на колени Мартину. Он сидел в коляске, и его правая рука лежала у неё на волосах. Он медленно, очень медленно, с невероятным усилием, но абсолютно осознанно начал гладить её волосы. Его пальцы, когда-то бывшие лишь холодными, мёртвыми прутьями, теперь скользили по тёмно-русым, шелковистым прядям, ощущая их живую, тёплую текстуру, вдыхая их тонкий, цветочный аромат.

Это простое, почти невесомое прикосновение было итогом всего пути. Оно стоило тысяч слов, лет борьбы, океанов слёз, ярости и отчаяния. Оно было финальной точкой в долгой, мучительной симфонии и первой нотой в новой, светлой и чистой.

Внутренний монолог Мартина, тот самый, что годами звучал в его черепе – яростный, отчаянный, саморазрушительный, твердивший «Я – гниющая клетка. Спора страдания. ДАЙТЕ. МНЕ. ИСТЛЕТЬ!» – наконец затих. Его сменила любовь. Всепрощающая, понимающая, исцеляющая, тихая и мощная, как течение глубокой реки.

Он больше не говорил с собой. Он общался с миром. Через это прикосновение к любимой женщине. Через взгляд, полный безмолвного понимания, на старого доктора, стоящего в освещённом окне дома. Через довольное, громкое мурлыканье кота, свернувшегося у его ног в тёплый, пушистый клубок.

Монолог окончен.

Обратившись в прах, он уступил место единственному, что имело значение. Впереди, на всю оставшуюся жизнь – длинную или короткую, лёгкую или трудную, – простирался Диалог. Прекрасный и настоящий.

Эпилог. Диалог Бесконечности

Прошлое, подобно старой ране, больше не болело. Оно стало фундаментом для их настоящего. И вот настоящее постучалось – двойным стуком сердец, готовых вырваться на свободу.

Звонок раздался глубокой ночью, ворвавшись в тишину кабинета Хингстона. Они как раз разбирали последнюю главу «МОНОЛОГА» – ту самую, что Мартин наконец дописал. Голос Авроры в трубке был собранным, но в нём звонила сталь: «Всё началось. Доктор говорит, всё идёт по плану».

Слова «по плану» прозвучали одновременно самым страшным и самым прекрасным приговором.

Через десять минут они уже мчались по спящему городу. Мартин, сидя на пассажирском сиденье, сжимал и разжимал кулаки. Его тело, долгие годы бывшее ему тюрьмой, теперь било лихорадочной, не находившей выхода энергией. Он говорил – уже громко, уверенно, с лёгкой хрипотцой, оставшейся в наследство от молчания, – но слова летели бессвязно: «Нужно было взять её тёплый халат… И Брамса… мы забыли!»

Хингстон, не отрывая взгляда от дороги, бросил суховато: «Халат ей сейчас нужен, как рыцарские доспехи. Не отвлекайся. Дыши».

Но дышать не получалось. В приёмном покое им указали на дверь в коридор, что вёл в родильное отделение. «Ждите здесь», – сказала медсестра, и её тон не допускал возражений.

Так они и сидели – два солдата, прошедшие свою войну, перед лицом новой, самой главной битвы, в которой они были лишь статистами. Перед ними тянулся длинный коридор. Скамейка у стены. Герметичная дверь с матовым стеклом, за которой творилось Таинство.

Мартин не мог усидеть на месте. Он вскакивал, делал несколько шагов туда-обратно. Его плечи были напряжены, как у боксёра перед выходом на ринг. Он припадал ухом к холодной двери, пытаясь уловить хоть какой-то звук, но слышал лишь приглушённые крики других рожениц, доносившиеся из соседних помещений.

– Сиди, – тихо сказал Хингстон, не глядя на него. – Твоя суета ей не поможет. Ей нужна твоя сила. Но отсюда.

– Как она там? Одна… – голос Мартина сорвался. В этот момент он был не мужем и не почти отцом, а тем самым мальчиком из парка, который боялся боли и одиночества.

– Она не одна, – старческий голос прозвучал с неожиданной твёрдостью. – С ней сейчас вся сила, которую она вложила в тебя. Вся воля, которую ты вернул ей. Она ведёт свою битву. И я не сомневаюсь в её победе.

Они замолчали. Часы на стене показывали четыре утра. Каждая минута тянулась, как натянутая резиновая лента, готовая лопнуть. Хингстон сидел неподвижно. Его руки, сложенные на рукоятке трости, побелели от напряжения. Он был картографом, составлявшим карты неизведанного, но здесь его знания и скальпели были бессильны. Он мог только ждать и верить.

И когда первые лучи утра позолотили подоконник в конце коридора, дверь открылась. Вышедший врач снял маску, и на его лице была не усталость, а лёгкая, сияющая улыбка.

– Мистер Джеймонд? Поздравляю. У вас два здоровых сына. С супругой тоже всё хорошо. Она ждёт.

Мир перевернулся. Застыл. И родился заново.

Мартин вошёл в палату. Воздух был напоён сладким, терпким запахом новой жизни. Аврора, бледная, измождённая, с мокрыми от пота волосами, лежала на подушках. А в её глазах горел такой триумф, такая всепобеждающая радость, что любая боль меркла перед ней.

Он подошёл, не в силах вымолвить слово, и припал к её руке, прижимая лоб к её ладони. Затем поднял взгляд.

– Аврора… – его голос был хриплым шёпотом, полным слёз и смеха. – Моя храбрая, моя прекрасная… Спасибо. За них. За всё. За эту жизнь.

Она слабо улыбнулась и кивнула на двух завёрнутых в одеяльца комочка, лежавших рядом.

– Встречай своих сыновей, – прошептала она. – Итан и… Теодор Джеймонд.

В дверном проёме, как тень, стоял Хингстон. Услышав имена, он сделал шаг назад, будто от невидимого удара. Его лицо, всегда такое собранное, на мгновение потеряло очертания. Губы задрожали, и он с силой сжал ручку трости, пытаясь вернуть себе контроль. Он смотрел не на детей, а в пространство, в прошлое, где жили его боль, его Маргари и его неродившийся мальчик. И в этом взгляде было не горе, а странное, щемящее чувство завершения. Круг замкнулся. Теодор обрёл голос. Обрёл жизнь.

Мартин обернулся к нему, и глаза его блестели.

– Инвунд… – он назвал его по имени, может быть, впервые. – Подойди. Ты должен их благословить.

Старый доктор медленно подошёл, преодолевая тяжесть лет и нахлынувших чувств. Он посмотрел на крошечные личики, на их сжатые кулачки, и его грубая, старческая рука нежно коснулась головы одного, потом другого.

– Добро пожаловать в диалог, мальчики, – прошептал Хингстон. – Он только начинается.

А за окном вставало новое утро. Первое утро их бесконечного диалога.

БЛАГОДАРНОСТИ

Елисандре Ла Кьюис (она же – дорогая Юлечка Елисеева), моей писательской душе. За твою веру в меня – и за самую жестокую поддержку, которую я только получал в этой жизни. Как Итан стал для Мартина «первым лучом надежды», так ты для меня стала светом в этом пустом мире.

Моей семье и каждому, кто поддерживал меня простыми словами. Спасибо за ваш интерес и за все «мне понравилось». Иногда это значило всё.

Алле Юрьевне Марадудиной – человеку, который открыл для меня русский язык, литературу и целый мир душевных разговоров, по которым я часто скучаю…

Юрию Окуневу. Мы незнакомы, но, кажется, вы провели для меня самый продуктивный в жизни писательский курс. Спасибо за науку из другого измерения.

Я не могу не поблагодарить своих пушистых друзей. Мою кошку Чернуху, чья главная редакторская функция – греть клавиатуру ноутбука, и кота по кличке Кот, который своим требованием поиграть напоминал мне о том, что даже у писателя должен быть перерыв.