Алмаз Эрнисов
Под покровом дня

Название книги: Под покровом ночи

Автор: Эрнисов Алмаз

Жанр: Триллер

Июль 1966 года

Стоя перед зеркалом, юноша прицелился в свое отражение из револьвера. Он стоял так до тех пор, пока не унялась дрожь в руке. Юноша закрыл глаза, глубоко вздохнул и опустил револьвер.

Спрятав оружие в ящик для рыболовных снастей, он задвинул его обратно на полку и закрыл шкаф. Потом отправился в ванную, умылся, почистил зубы. Выйдя из дома, постоял на террасе, глядя на океан. Мимо пролетела стая пеликанов, всего в нескольких метрах над водой. Он наблюдал за ними, пока они не скрылись из вида, а затем зашагал по длинной, изрезанной колеями дороге к шоссе.

Юноша вышел на шоссе как раз в тот момент, когда от почтового ящика отъезжал джип почтовой службы. Он открыл ящик и вынул из него посылку. К крышке коробки была прикреплена поздравительная открытка в форме гармошки. Он распечатал ее. Сидящий в лодке рыбак держал на крючке маленькую рыбку, которую вот-вот должна была проглотить рыбка побольше, и так далее, до последнего разворота, где рыба была уже в два раза больше лодки. На открытке была надпись: «Огромного улова в день рождения!»

Еще в конверт были вложены две черно-белые фотографии. На одной из них улыбающийся лысеющий мужчина держал в каждой руке по лососю. На другой женщина с проседью в волосах держала лосося, который был больше любой из двух рыбин в руках у мужчины. Она тоже улыбалась.

Юноша взглянул на фотографии и открыл коробку. В коробке лежали две искусственные мушки: одна из них представляла собой крошечную полевую мышь с латунным крючком в брюшке, а вторая была точной копией стрекозы. «Попробуй новые мушки, – говорилось в записке. – Горячий привет с холодного севера. Поздравляем с девятнадцатилетием. Любим. Скучаем».

Только через час ему удалось поймать машину. К этому моменту он прошел по шоссе уже пять миль. Водитель оказался туристом из Мичигана, взявшим машину напрокат. Он удерживал руль одной рукой, а другой перебирал пачку фотографий. Каждую фотографию он показывал юноше, а затем сам задерживал на ней взгляд. Весь последний месяц мужчина посвятил спортивной ловле рыбы у Исламорады.

[2]В основном его интересовал снук, но ему также удалось наловить тарпонов и получить лицензию.

Казалось, мужчина не замечал, что его спутник не произнес ни слова. Юноша рассматривал фотографии из вежливости, сопровождая каждую машинальным кивком. Когда они добрались до окраины Майами, запас фотографий иссяк и мужчина сосредоточил свое внимание на потоке машин, становившемся все более плотным.

На светофоре в Южном Майами юноша без предупреждения выскочил из машины и быстро зашагал по боковой улице. Он шел по ней до тех пор, пока не увидел телефонную будку. Юноша зашел внутрь, закрыл дверь и взял телефонный справочник. Полистав его, нашел нужную страницу, пробежал пальцем по списку фамилий и наконец нашел то, что искал. Он уставился на страницу, затем опустил справочник, и тот закачался на цепочке.

Юноша достал из заднего кармана джинсов карту, развернул ее и несколько минут изучал. Затем взглянул на уличный указатель рядом с телефонной будкой, снова посмотрел на карту. Сложив карту и сунув ее обратно в карман, он вышел из будки и продолжил свой путь.

На нем были парусиновые туфли на босу ногу и темно-зеленая футболка. Выгоревшие на солнце светлые волосы были подстрижены под «платформу». Он был около ста восьмидесяти сантиметров ростом, костлявый и худой. Его темно-синие глаза были устремлены куда-то вдаль, словно он пытался уловить малейшее движение на горизонте.

Широкими шагами он прошел через небольшой торговый квартал, пересек Дикси Хайвэй и двинулся по периметру университета – мимо спортивных площадок и автостоянок к тенистым улицам Корал Гейблз. Было пять часов пополудни, когда он добрался до извилистой тесной улочки, идущей вдоль поля для игры в гольф.

Бросив взгляд в глубину улицы, юноша повернул назад. Через полмили он поравнялся с небольшим сквером с детскими качелями и длинной горкой. Уселся в тени виргинского дуба и стал наблюдать, как чернокожая женщина в белой униформе развлекает белого ребенка. Через час женщина с ребенком ушли, а он остался сидеть в одиночестве в сгущавшихся сумерках.

В полдевятого, когда уже окончательно стемнело, юноша поднялся и снова направился к извилистой улочке. Срезал угол, пройдя через опустевшую стоянку, и пошел вдоль неровного поля для игры в гольф. Держась вблизи густого кустарника, добрался до одноэтажного белого оштукатуренного домика с черепичной крышей. Большие стеклянные двери, выходящие в сад, были освещены, а из открытого окна кухни доносилось звяканье посуды и столового серебра.

Юноша притаился под кустом олеандра в трех метрах от внутреннего дворика и стал смотреть на освещенные окна. Один раз до него донесся детский голос – ребенок звал какого-то домашнего питомца, а часом позже юноша услышал, как женщина, прохаживаясь перед одним из дальних окон, разговаривает по телефону.

Около десяти часов погас свет, но юноша продолжал неотрывно наблюдать за домом. Прошло еще полтора часа, и он услышал, как перед домом остановилась машина. Несколькими мгновеньями позже хлопнула дверь парадного входа. Зажегся свет в гостиной, потом в кухне. Юноша встал и, прижимаясь спиной к шершавой стене дома, прокрался поближе к окну кухни.

В кухне стоял толстяк в темно-синем костюме. У него были темные блестящие волосы, разделенные посередине пробором, и маленький рот с мясистыми губами. Мужчина кинул связку ключей на кухонный стол, снял пиджак и бросил его на пол. Налил стакан виски и, прежде чем юноша успел сдвинуться с места, пропал из вида. Дверь неожиданно распахнулась, и толстяк вышел во двор.

Юноша еще плотнее прижался к стене, а толстяк остановился на брусчатке всего в метре-двух от него и сделал глоток виски. Затем развернулся и что-то бормоча пошел прочь от того места, где стоял юноша, во внутренний дворик, частично освещенный светом из кухни; остановился около шезлонга, потом вдруг согнулся пополам, и его вырвало в цветочную клумбу.

Отерев рот рукавом белоснежной рубашки, мужчина осторожно опустился в шезлонг и снова отхлебнул из стакана. Юноша подождал еще немного. Казалось, толстяк задремал, стакан стоял рядом с ним на земле.

Юноша приоткрыл дверь кухни и проскользнул внутрь. Некоторое время он стоял, оглядывая помещение, затем поднял пиджак толстяка. В нагрудном кармане нащупал бумажник, вытащил водительское удостоверение толстяка и внимательно его изучил.

Затем вернул документ на место, вложил бумажник в карман пиджака и бросил пиджак на пол. Взял ключи с кухонного стола, покинул дом, подошел к шезлонгу, сгреб толстяка за рубашку и поднял на ноги. Толстяк захихикал. Но когда он уже был на ногах, то вдруг напрягся, отпрянул и уставился на незнакомца. Юноша развернул его и одной рукой толкнул вперед, а другой ухватился за воротник его рубашки.

Мужчина двинулся вперед, не произнося ни слова, спотыкаясь на каждом шагу. Они обогнули дом и подошли к проезду. Там был припаркован «Бьюик-купе» шестьдесят пятого года, решетка радиатора упиралась в живую изгородь. Юноша крепко схватил мужчину за воротник, взглянул на разбитый передний фонарь «бьюика» и глубоко вздохнул. Затем развернул толстяка лицом к себе, прислонив его к пассажирской двери.

– Я тебя не знаю, – неуверенно произнес толстяк.

Молодой человек отступил на шаг, поднял правую руку и с размаху ударил толстяка кулаком в нос. Мужчина обмяк, и юноша прижал его к машине, одновременно пытаясь открыть пассажирскую дверь. Толстяк был тяжелее его килограммов на десять-пятнадцать. Справившись с пассажирской дверью, он затолкнул мужчину на сиденье. Захлопнув дверь, постоял, перевел дыхание и прислушался. Затем забрался на водительское сиденье, повозился с ключом и наконец вставил его в замок зажигания. Оглянувшись в сторону дома, завел машину, дал задний ход и слишком резко затормозил, так что в момент, когда машина выехала на асфальт, раздался визг колес.

Он снова взглянул на дом толстяка. У парадного входа в тени виднелась какая-то темная фигура: то ли каменная статуя, то ли ребенок, то ли большая собака. Юноша включил первую передачу и осторожно тронулся с места.

Толстяк пришел в себя минут через десять. Машина остановилась на красный свет, перекресток был пуст, улицы во всех направлениях безлюдны. Чернокожий мужчина сидел у дверей павильона круглосуточной автозаправочной станции, слушал радиоприемник и поглядывал на «бьюик».

Толстяк моргнул, уставился на юношу, затем – через дорогу – на бензоколонку. И вдруг выскочил из машины прежде, чем юноша успел надавить на педаль газа. Он бежал по направлению к бензоколонке, размахивая руками и спотыкаясь. Чернокожий заправщик смотрел, как он приближается, потом вскочил со стула и вбежал внутрь.

Юноша перевел рычаг скоростей в положение «парковка», распахнул дверь и рванул за толстяком. Догнал его в дверях павильона заправочной станции. Чернокожий направил на толстяка мелкокалиберный пистолет, на его лбу выступил пот.

– Перестань, отец, – сказал юноша, обняв толстяка за плечи. – Он немного перебрал. Отмечал мой день рождения.

– Помогите! – закричал толстяк, пытаясь высвободиться из объятий, – этот парень меня похитил.

Юноша покачал головой, глядя на чернокожего:

– С ним это часто случается.

– Да уж, похоже на то, – ответил чернокожий.

Толстяк вырвался из рук юноши и побежал к машине. Пробежав полпути через автостоянку заправочной станции, он споткнулся и упал на колени.

Юноша поспешил за ним, рывком поднял на ноги, и они, шатаясь, двинулись к машине. Толстяк тяжело дышал, он сильно вспотел. Юноша затолкал его в автомобиль, а сам сел за руль.

– Кто ты такой? – спросил мужчина, задыхаясь.

Юноша сказал:

– Брось эти штучки, а то в следующий раз я из тебя всю душу вытрясу. Сиди, где сидишь.

– Я знаю, – произнес толстяк, повернув голову и бросив пристальный взгляд на молодого человека. – Я знаю, кто ты.

Юноша молчал, осторожно управляя машиной, стараясь не превышать скорость.

– Сегодня годовщина их смерти, – сказал мужчина, – я знаю. Ты думаешь, я мог забыть?

– Заткнись, – ответил юноша.

– Ты, конечно, не веришь, что я страдал? Все дело в этом? Ты хочешь отомстить мне, свести счеты, не так ли? – забормотал мужчина. – Скажи мне. Ведь ты их сын?

Светофоры остались позади. Впереди была только длинная полоса шоссе, по обе стороны – консервные заводы и несколько мотелей. Они доехали до Флорида-Сити и выскочили на разбитую асфальтовую дорогу, ведущую через Эверглейдс

[3]в сторону Ки-Ларго.

[4]Небо было ясное, дорога пустая. Юноша вел машину со скоростью сто десять километров в час.

Толстяк стал звать на помощь. Он обернулся назад, в сторону Майами, и заорал из последних сил. Юноша разогнал машину до ста двадцати километров в час.

– У меня же семья, – закричал ему мужчина.

Юноша повернулся и уставился на него.

– Я могу дать тебе денег. У меня есть деньги. Все что хочешь.

– Я хочу, чтобы ты почувствовал, – ответил юноша. – Почувствовал, каково им было.

– Тебя посадят, – сказал мужчина с угрозой в голосе.

– Юноша усмехнулся и еще больше увеличил скорость:

– Будь что будет.

– Послушай, мне было столько же, сколько тебе сейчас, – сказал мужчина. – Это была дурацкая ошибка. Дурацкая ошибка молодости.

Машина двигалась уже со скоростью сто тридцать километров в час, когда они миновали крутой поворот и поравнялись с мостом через Жюфиш Крик.

[5]Машина с грохотом влетела на мост, на миг оторвалась от земли и со всего маху ударилась о землю. Толстяк вцепился в ручку двери. Трезвый как стеклышко. Протрезвевший от адреналина. Они неслись со скоростью сто сорок километров в час во мгле, рассекая ночной воздух.

Юноша еще сильнее вдавил педаль акселератора в пол, заметил, как блеснуло ограждение, как появилось озеро Сюрприз, машину повело вправо, одно колесо соскользнуло на обочину, он почувствовал отдачу в плече, руль вырвало из рук, да он и не пытался удержать его, и «бьюик», вылетев за ограждение, заскользил в воду. «Все правильно, – думал юноша, – все правильно. Все так и должно быть. Да».

Короткий полет, глухой звук удара, брызги стекла, сильный толчок в грудь. Теплая вода озера Сюрприз хлынула в салон. И он потерял сознание.

Когда юноша очнулся, то услышал отдаленный вой сирен. Вода доходила ему до плеч. Грудь болела, под ребрами жгло. Он выбрался через окно, с трудом обогнул машину, чтобы посмотреть, что стало с толстяком. Острый кусок стекла воткнулся мужчине в горло, его голова запрокинулась на спинку сиденья. Из раны текла густая кровь. Если он еще и не был мертв, то уже готов был отдать Богу душу.

Юноша снова добрался до водительской двери, нагнулся, перетащил толстяка с безвольно болтающейся головой через сиденье и втиснул его за руль. Потом где вплавь, где вброд, преодолел двести-триста метров через озеро Сюрприз, выбрался на берег у мангровых деревьев и спрятался в них. Он вымок, у него все болело, но он чувствовал каждую часть своего тела и был в полном сознании.

Он просмотрел весь спектакль до конца: ничего драматичного. Подумаешь, еще один пьянчуга не справился с управлением. Прибывшие люди работали, пытаясь восстановить ход событий. Возникла техническая проблема с лебедкой: трос оказался слишком длинным. Полицейские выбрались из воды вместе с санитарами. Никто не искал пассажира.

Наконец, где-то за час до рассвета, всё закончилось. Люди уехали. Озеро Сюрприз было спокойным. Из маслянисто-черного оно превратилось в серое, потом позеленело. Вставший ни свет ни заря рыбак приплыл на своей лодке и стал забрасывать удочки в тени у берега на расстоянии около полутора километров от юноши.

Юноша пробрался сквозь густые заросли мангровых деревьев и вышел к шоссе. Он тяжело дышал, его руки тряслись. Рубашка промокла от крови. До его дома было меньше пяти километров, но ему понадобилось два часа, чтобы преодолеть это расстояние.

Глава первая

Торн смотрел, как она стояла по щиколотку в воде озера Сюрприз возле самого берега. Луна оставляла широкую серебристую дорожку на водной глади, а легкий ветерок нагонял на нее рябь. Сара Райан стояла так уже несколько минут, любуясь пейзажем.

Не оборачиваясь, она спросила:

– Ну, так и в чем же заключается церемония?

– Нет никакой

церемонии, – ответил Торн, – я просто тихонько здесь сижу.

– Ты не заходишь в воду?

Вообщеничего не делаешь?

Торн вздохнул. Возможно, было ошибкой – брать ее с собой. Но она стремилась к этому с момента их знакомства – сколько уже? – почти год. Как только она узнала о его ритуале, она не оставляла эту тему. Намеки начались еще в июне. К первому июля она уже открыто говорила об этом. «Возьми меня с собой. Я не буду мешать. Я помогу тебе, буду делать то, что ты захочешь». И наконец он разрешил ей, своей любовнице, прийти сюда вместе с ним. Может быть, затем, чтобы все ей рассказать, раскрыть те тайники души, о которых не знала даже Кейт. Ему казалось, что они уже готовы к этому.

Но кто же предстал перед ним? Та, другая Сара. Сара – государственный защитник. Сара, ведущая перекрестный допрос полицейских, умеющая заставить заговорить самых неподатливых. Нетерпимая к вялому проявлению чувств. Оживленная и напористая. И то признание, которое он репетировал неделями, застыло в нем, так и не вылившись наружу.

Все еще ожидая ответа, Сара сказала:

– Что ж, пойду искупаюсь.

– Понимаешь, дело в том, что для меня это особенный день, единственный день в году. Это все равно, что отправиться на кладбище, положить цветы на могилу. Что-то в таком роде.

– Если всегда все держать в себе, то не стоит и жить, – откликнулась она. – Ты не слышал о том, что можно раскрыть душу и продолжать жить?

Она повернулась, и ее темные волосы заблестели в лунном свете.

– Я слышал об этом, – произнес Торн.

Сара покачала головой и сказала:

– А еще есть теория о том, что вода помогает достичь душевного равновесия. Нужно войти в воду и отдаться на волю волн.

Сара стащила с себя спортивные шорты цвета хаки. Нижнего белья на ней не было. Сбросив футболку, обнаженная, она купалась в лунном свете. Светила полная луна. До первой федеральной магистрали было метров двести. Машины грохотали по решетке водостока на мосту через Жюфиш Крик. Она позволила Торну полюбоваться своим силуэтом. Высокая, широкоплечая, с тонкими руками и ногами. С неловкой грацией в движениях, как модель, давно не выходившая на подиум.

– Берегись лимонных акул.

Торн почувствовал, как в нем поднимается волна желания.

– Пусть лучше они поберегутся.

Она помедлила еще немного у берега, глубоко вздохнула и скользнула в воды озера Сюрприз, в широкую полосу лунного света.

Торн наблюдал, как она плывет на спине. Ее груди прорезали гладкую водную поверхность. Волосы на лобке блестели. Возможно, она его дразнила. Хотела расшевелить легким плеском, медленно скользя по воде.

Торн повернулся на армейском одеяле, смахнул комара, жужжавшего возле самого уха. Средство против комаров уже не помогало. Он оторвался от сияния, исходившего от Сары Райан, и, следуя глазами за полосой света, бросил взгляд через залив, окаймленный мангровыми лесами, на запад, в сторону Мексики.

Смогла бы она так же беззаботно плавать, если б знала, сколько крови было пролито в этой воде? Торн содрогнулся, когда Сара в первый раз попробовала воду пальцем ноги, но промолчал. Сам он уже двадцать лет не мог заставить себя коснуться глади озера.

Вот уже двадцать лет он приезжал сюда пятого июля и сидел на берегу. Двадцать лет. Звучит как срок тюремного заключения. От двадцати до пожизненного. Наверное, такой приговор и ждал бы его, если б он сдался шерифу.

Возможно, ему следовало это сделать. Может быть, тогда он перестал бы испытывать чувство вины и сейчас, в возрасте тридцати девяти лет, вернулся бы обратно в мир, заплатив все долги. А так наказание превратилось в пожизненную пытку. Пытку, которой не видно конца.

Сара, лежа на спине, скользила по воде все дальше, у ее ног пенилась вода. Казалось, она хотела дать ему время поразмыслить, разобраться в себе. А может, она уловила скорбные отзвуки этого места. Голоса призраков. Квентина и Элизабет Торнов и некоего Далласа Джеймса. Толстого, пьяного, пахнущего блевотиной Далласа Джеймса.

Торн наблюдал за Сарой Райан. Сара все еще плыла на спине, вода пузырилась от ее спокойных, уверенных ритмичных движений. Она блестела как серебристая пена. Сара все дальше удалялась от берега в теплые воды залива, не спеша огибая то место, где все произошло.

Тридцать девять лет назад Квентин и Элизабет спешили домой на остров Ки-Ларго из Хоумстедской больницы. Торн появился на свет двадцать часов назад, и его нужно было привезти на острова Кис в течение четырех часов, чтобы по местному обычаю он официально считался конком.

[6]Чтобы у мальчика были корни.

Возможно,

корнибыло неподходящим словом. Точнее было бы сказать

присоски. Этот остров не отличался плодородием. Известняк и кораллы, а над ними – лишь несколько сантиметров песчаной земли. В действительности это была всего лишь длинная узкая полоса рифа. И если бы на Северном полюсе начали таять льды и пронесся хороший ураган силой в пять баллов, остров вновь превратился бы в риф. Но у конков были присоски. Они умели удержаться там, где нельзя было пустить корни.

Обычай был настолько важен для Квентина и Элизабет, что после полуночи они незаметно ускользнули из больницы, несмотря на предостережения хирурга. Элизабет делали кесарево сечение. Крепыш Торн весом свыше четырех килограммов застрял на выходе.

Оставалось еще четыре часа. Достаточно времени. Дорога домой на острова занимала всего полчаса. Было 5 июля 1947 года.

Все сведения об этой ночи были почерпнуты Торном из статьи в «Майами геральд». Доктор Билл хранил ее до тех пор, пока Торн не стал задавать слишком много вопросов о смерти своих настоящих родителей. Тогда доктор Билл провел Торна в свой кабинет, где на столе были разложены газеты. Потом вышел из дома, чтобы опробовать на гнилой ветке свое мачете, а тринадцатилетний Торн читал и перечитывал старые газетные заметки. Доктор Билл не дал себе труда хоть как-то его подготовить. Он ко всему относился с хладнокровием хирурга. «Вот, прочитай. Это все, что известно». И отправился рубить гнилушку во дворе, пока Торн в одиночку боролся со своими чувствами.

5 июля 1947 года была ясная ночь. Стояла обычная для июля жара. Дул легкий юго-восточный бриз. Да, Торн прочитал всю газету, прежде чем позволить взгляду остановиться на заголовке статьи о гибели четы Торнов. Погода, спортивные новости, «Красные отвергли план Маршалла». Первоклассные марки за три цента. Анекдот дня. Рассказ о том, как венчалась молодая пара. У алтаря она сказала «нет» вместо «я согласна». Потом передумала, но тогда уже он сказал «нет». Торн прочитал все от корки до корки.

Наконец осталась всего одна статья. По мере чтения Торн представлял картину произошедшего, расцвечивая деталями сухой газетный стиль, навсегда запечатлевая давние события в своей памяти. И с тех пор, когда бы он ни вспоминал об этой автокатастрофе, всегда выходило примерно следующее. Была ясная ночь. Они ехали по двухрядному шоссе длиной в сорок километров, протянувшемуся вдоль полотна старой железной дороги. Старожилы говорили, что если высунуть руку из любого окна машины, то можно дотронуться до мангровых деревьев. Узкая и темная асфальтовая дорога была пустынна. Торн спал у Элизабет на руках. Спал, ощущая ритм ее дыхания, под гул старой машины.

Навстречу им в «студебеккере» своего папаши, возвращаясь с Ки-Уэста,

[7]несся Даллас Джеймс, двадцати одного года. С парочкой друзей на заднем сиденье. Все были навеселе от выпитого бурбона с кока-колой. Рядом с Далласом Джеймсом сидела девушка. Милая девушка, которая училась вместе с ним в университете на последнем курсе и которая не подозревала, что за один день они проделают путь из Майами на Ки-Уэст и обратно и что вся их поездка будет сопровождаться выпивкой и безудержным весельем. Ее звали Дорис Джин Периш. Обо всем этом говорилось в газете. Именно благодаря девушке все и раскрылось. На следующий день она все рассказала своему отцу. Добропорядочная католичка всю ночь не могла сомкнуть глаз, мучимая чувством вины.

Той ночью Даллас рассказывал какую-то длинную историю и через плечо наблюдал за реакцией спутников. Бурбон и кока-кола, затянутая шутка – Далласа больше заботило то, сумеет ли он вызвать смех и поразить воображение своих приятелей и Джин Дорис, а не свет фар движущейся навстречу машины.

Квентин Торн съехал с обочины по пологому берегу прямо в озеро Сюрприз. У него не было выбора. Либо пойти на лобовое столкновение и встретиться с тоннами стали, либо нырнуть в залитые лунным светом воды озера Сюрприз. Сюрприз, сюрприз… В это время суток вода поднималась лишь на метр с небольшим. Был отлив. Но с головами, расплющенными о стальную приборную доску, им, чтобы захлебнуться, хватило бы и купальни для птиц.

Торна отбросило назад, и он приземлился на чемоданы своей матери, громоздившиеся на заднем сиденье. В то время как темная теплая вода озера Сюрприз заполняла салон машины, Торн, наверное, громко плакал. Вода поднималась все выше, вот она закрыла лица его родителей и наконец остановилась всего в нескольких сантиметрах от того места, где заходился в крике он сам.

Даллас Джеймс остановился, вышел из машины, оценил ситуацию, быстро договорился со своей совестью, загнал всех обратно в машину и уехал.

Во второй заметке, вышедшей несколькими неделями позже, описывалось, как Даллас Джеймс предстал перед судом. По его версии, та, другая машина, стала выезжать на встречную полосу, Даллас нажал на гудок, отклонился от курса, чтобы избежать столкновения, и свежеиспеченные родители и их новорожденный младенец по своей доброй воле свалились в озеро. Судья решил, что все произошедшее и так уже достаточно трагично, и, принимая во внимание, что Даллас Джеймс из хорошей семьи и все такое прочее, ограничился лишь строгим внушением.

Но Торн не мог этим удовлетвориться. Жажда мести вызревала в нем шесть лет, и в конце концов он осуществил свой замысел. А теперь он был здесь, отбывая свое бессрочное наказание, мучаясь от чувства вины в мире невиновных. Какое жестокое и необычное наказание. Сегодня был день открытых дверей в исправительном доме. Мистер Торн навещал мистера Торна.

Сара выходила из воды. Торн смотрел, как волна от ее ног добежала до берега и разбилась о корни мангровых деревьев. Она выходила на берег, и луна освещала ее тело.

– Ты закончил? – спросила она, стоя в нескольких метрах от него, с нее стекала отсвечивающая золотом вода.

– Думаю, да, – ответил Торн.

– О чем ты только что думал?

Она нагнулась, вытащила из своей большой соломенной сумки полотенце и стала вытираться.

– О твоих волосах.

– А до этого?

– О твоей коже, – откликнулся он.

– Ну прекрати, ты же прекрасно знаешь, что я имею в виду.

– Об этом месте, – сказал Торн. – Об озере Сюрприз, о мрачных, тяжелых вещах.

– Но со мной ты ими делиться не собираешься. – Она расстелила полотенце рядом с ним и села, опершись на локти. Загорая в лучах луны.

– Боюсь, мой голос сейчас мне изменит.

Она сказала:

– Может, мне стоит одеться, чтобы ты мог справиться с голосом?

По шоссе прогрохотал грузовик, везший свой груз на юг. На архипелаг Кис все приходилось завозить, даже пресную воду доставляли по трубам. Единственными природными ресурсами были рыба и разлитая в воздухе нега.

– Возможно, – ответил Торн.

– Наверно, это выглядит кощунством – посещать кладбище голышом? – Она улыбнулась ему и облизнула верхнюю губу.

– Пожалуй, но мне это нравится.

– Мы могли мы поплавать, – сказала Сара, уже без самоуверенности в голосе. С ноткой раскаяния, что почти соответствовало его настроению. – Это так приятно.

– Нет, благодарю.

– Я слышала, в воде это здорово получается, такой позитивный настрой…

– Нет, – сказал он. – Я хотел бы побыть здесь еще немного. Просто спокойно посидеть. Без всяких затей.

– Я умолкаю.

– Хорошо, – он снова позволил себе взглянуть на нее. – В конце концов, у меня дома тоже можно создать неплохой настрой?

– Да, – ответила она. – Очень даже неплохой.

Глава вторая

Волны достигали высоты в полметра, небо было затянуто облаками. Стоял полдень воскресного дня. Самое время подумать о понедельнике, о следующей неделе. Сара сидела на верхней платформе тунцовой башни рядом с Кейт Труман, яхта слегка покачивалась на волнах. Длинные черные волосы Сары развевались, кожу еще не жгло, хотя она уже знала, что получила солнечный ожог (наверное, из-за того, что в ней текла кровь голубоглазых ирландцев, которые привыкли к мрачному небу, теплой одежде и густому серому туману на болотах).

Сара наклонилась к Кейт и почти прокричала:

– Мне никак не придумать название компании!

– Подожди-ка минуту. – Кейт опустила пластиковый экран, защищающий платформу башни от ветра. Вместе с Сарой они закрепили его. Теперь, когда ветер больше не мешал, Сара почувствовала, как покалывает щеки, как они начинают отекать.

– Мне никак не подобрать название, – сказала она. – Каждое название, которое приходит мне на ум, уже есть в компьютере. Это либо компания по уборке мусора, либо лавка, торгующая попкорном. Сумасшествие какое-то.

– Как насчет «Компании древесной крысы»?

– Как-то не по-деловому. Нужно, чтобы оно звучало весомо.

– Ну, ты еще что-нибудь придумаешь. В любом случае, стоит ли переживать из-за названия? Ты беспокоишься о таких пустяках.

– Я беспокоюсь обо всем. Но единственное, на чем я могу сосредоточиться – это мелочи.

Они были всего в двух километрах от берега, со всех сторон их окружали шестиметровые катера из стеклопластика – «Акваспорты», «Мако». Каждый катер был битком забит любителями подводного плаванья из Майами. Катера направлялись к рифу, прорезая спокойную гладь воды.

– Я знаю, – сказала Кейт. – Знаю, что ты чувствуешь.

– Этот «Порт Аламанда». Это дело отличается от всех остальных. Здесь замешаны такие деньги. Могу поспорить, Грейсон из кожи вон вылезет, чтобы узнать, кто его обставил. Я хочу обеспечить тебе надежную защиту, лучше, чем до сих пор.

– Ну, в этом ты специалист.

– Кейт, я уже устала тебе повторять. Я не специалист. Ни в одном из этих вопросов.

– Ты здорово справляешься. Не беспокойся понапрасну. У тебя все получится.

Капитан Кейт выровняла яхту так, чтобы она находилась на одной линии с ветровым конусом, закрепленным на ее причале, и маяком Кэрисфорт, находившемся в двенадцати километрах от них в открытом море. Повернув яхту на сто двадцать градусов, она направила ее в свой канал. Двумя градусами правее или левее – и они оказались бы на мели, среди пластов известняка и морских скатов.

Кейт сбросила скорость наполовину. Кильватерная волна догнала их и ударилась о корму. Они были в узком расчищенном проходе, в ста метрах от берега.

– Я приготовлю швартовы, – сказала Сара, двинувшись к трапу.

– Да брось ты. – Кейт снизила скорость еще на один узел, сняла свои рыбацкие очки с темными стеклами и внимательно посмотрела на Сару.

Сара выдавила из себя улыбку и сказала:

– Я становлюсь параноиком. Это давит на психику.

Она показала вниз, на кокпит:

– Иногда меня это пугает.

Сорок шесть баулов с марихуаной были спрятаны внизу, в рубке, но четыре находились в ящиках со льдом на залитом солнцем кокпите.

– Черт возьми, меня это тоже пугает. Было бы странно, если б не пугало. Мой дед всю жизнь занимался контрабандой рома, на долю отца тоже выпало немало ночных ходок. Я все время твержу себе – это досталось тебе по наследству, хоть это и слабое утешение. – Кейт потерла глаза, переносицу, провела рукой по лбу.

Потом Кейт добавила:

– Но мы уже обсуждали это. Много раз. Цель оправдывает средства, мы делаем это во имя высшего блага. Не знаю, о чем тут еще говорить. Если есть какой-нибудь другой способ, возможность что-то сделать, изменить, если есть что-то, что сняло бы с нас груз вины, скажи, и мы сделаем это. Приобретем этот участок земли каким-нибудь другим образом. Будем продавать дыни вдоль дороги или ограбим инкассаторскую машину. Все равно что. Давай, придумай что-нибудь получше.

– Нет, – сказала Сара, внезапно почувствовав сонливость и снова покрывшись испариной, теперь, когда ветер прекратился. – Просто я чувствую себя виноватой, ведь это я втянула тебя в это.

– Ну-ну, расслабься. – Кейт улыбнулась ей и откинулась на спинку сиденья. – Это

ятебя втянула. Ты всего лишь свела меня с нужными людьми, но эту войну затеяла я сама.

– Давай говорить начистоту, – сказала Сара. – Я хожу на ваши собрания, мне нравится то, что я слышу, я предлагаю свои услуги в качестве юриста, а двумя месяцами позже я уговариваю тебя заняться контрабандой травки.

Кейт бросила взгляд на проходившую мимо лодку, которая направлялась к Греческим скалам.

– Дорогая, ты же не загипнотизировала меня. Я уже большая девочка. Ты думаешь, пока ты не появилась, я не думала о контрабанде? Я не занялась этим раньше по единственной причине: если бы я связалась с кем-то из местных, то наутро об этом уже знал бы весь остров. А сейчас всего лишь ходят сплетни о том, что мы – парочка лесбиянок. Вместе проводим ночи на яхте.

Сара засмеялась.

– Клянусь всеми святыми, – сказала Кейт. – Лесбиянки, вот что все говорят.

Сара покачала головой, улыбаясь в знак благодарности.

– У нас все получится, – заявила Кейт и подмигнула Саре. – Еще две ходки по пятьдесят баулов, и миллион у нас в кармане. И все. Мы свободны. Можно провести остаток жизни, пытаясь заслужить прощение.

Она обняла Сару за плечи и заставила ее выпрямить спину, потом заглянула ей в лицо. Но, говорю тебе, это

моястрасть,

моябитва. Ты можешь сейчас же все бросить, и я пойму. Подумай об этом.

С юга донесся шум, который вскоре стал напоминать раскаты грома. Кейт прибавила скорость, чтобы причалить к пристани. Сара, чертыхаясь, стала быстро спускаться по трапу.

– Слишком поздно, – крикнула ей Кейт, в то время как над ними, на расстоянии шести метров, с ревом пролетел самолет, распыляющий ядохимикаты. Срезая верхушки мангровых деревьев и оставляя за собой след синего дыма от сгоревшего дизельного топлива и карбофоса, он скрылся в зарослях, растущих вдоль побережья.

Сара помахала перед собой рукой, разгоняя дым, и, держась за металлический поручень, продолжила спуск. Кейт дала задний ход и резко повернула штурвал, чтобы правый борт встал вплотную к причалу.

Они закрепили шпринги. Сара достала из рубки свою соломенную сумку, вынула спиннинг из гнезда рядом с вращающимся сиденьем и спрыгнула на берег.

– Он пролетел прямо над нами.

– Минут через пять он снова будет здесь, в пятидесяти метрах дальше к востоку. Последнее время от этих насекомых совсем нет житья. Все из-за дождей.

– Он мог что-то увидеть?

– Что? Ящики со льдом? Это же Джером Биллингс. Я знаю его отца. Да и парня знаю с самого рождения. Они с Торном дружили еще в средней школе. Парнишка много всякого повидал, побольше, чем сам Господь Бог. Но всегда держал язык за зубами. Чего он тут не видел?

Грузовик «Морепродукты Саброса» был припаркован в тени бамии, росшей у заднего крыльца Кейт. Сара ненавидела эту часть операции. Плохое знание испанского не позволяло ей уловить нюансы: если бы что-то пошло не так, они не смогли бы договориться о сумме – и сделке конец. Но последние два месяца товар забирал Армандо, красавчик Армандо в оранжевой безрукавке. Он знал английский лучше, чем Сара – испанский.

Самолет возвращался, чтобы сделать новый заход, и Сара остановилась под густыми ветвями тамариндового дерева, пережидая, пока он не выпустит новую струю инсектицида.

Армандо подошел к ней и кивнул в знак приветствия, оба помахали перед собой, пытаясь разогнать дым.

– Как вы здесь живете, с этим ядовитым газом? – Это был их первый неделовой разговор. Ей не хотелось продолжать в этом духе, она предпочла бы обычный официальный обмен репликами. Но она боялась показаться резкой.

– Я живу в Майами, но это ужасно, да? – сказала она на своем испано-английском.

– А-а, – протянул он, разглядывая ее, задержав взгляд на расстегнутом вороте ее рабочей блузы, возможно, пытаясь увидеть что-то еще.

Она сказала:

– В Майами мы вносим достаточно химикатов в почву.

– Правильно, – ответил он. – Это правильно.

– Ты привез деньги?

–

Си.

– Ну,

баманос.

Армандо принес первый баул в сумке-холодильнике. Он перегрузил его содержимое в фургон грузовика и помедлил пару минут в тени, строя ей глазки. Затем вернулся к лодке с пустым холодильником, загрузил следующий баул и перенес его на берег. Это занимало много времени, но если бы мимо проплыла какая-нибудь лодка, ее пассажирам показалось бы, что кто-то просто выгружает богатый улов.

Сара все это просто ненавидела. Риск был велик. Армандо нужно было спуститься вниз к тридцатиметровому причалу, потом преодолеть расстояние в тридцать метров вверх по склону, под спасительную сень деревьев, и так пятьдесят раз. Все время, пока длилась эта пытка, она стояла в тени, вглядываясь вдаль, прислушиваясь, не летит ли какой-нибудь самолет. Их единственным прикрытием было то, что они все делали в открытую.

После душа они с Кейт устроились на веранде, впереди расстилался Атлантический океан. Перед ними стояли бокалы с ромом и кока-колой. Сара нанесла на лицо маску из алоэ, собранного во дворе у Кейт. Просто срываешь один листик и размазываешь его по лицу. Сара осторожно сложила руки на коленях. Все тело жгло и зудело. И так было каждый раз, сколько ни смазывай кожу солнцезащитным кремом.

– К Торну собираешься?

– Да надо бы.

– Этот уик-энд для него особенный.

– Да, я знаю, – сказала Сара. – Он взял меня с собой в пятницу вечером.

– Да ну? – Кейт сделала глоток коктейля и внимательно посмотрела на Сару.

– Я попросила – он согласился и взял меня с собой.

– Надо же. – Она поставила бокал на плетеный столик. – Так расскажи мне об этом. О церемонии.

Сара улыбнулась.

– Я тоже ждала чего-то такого. Но, оказывается, ничего особенного. Он просто сидит на берегу озера Сюрприз, отгоняет комаров, мочится в кустах и перенастраивает центральную нервную систему. Просто тихо сидит и смотрит в темноту.

– Нельзя сказать, что ты полна сострадания.

– Всю неделю я только и слышу жалобы и причитания. Наверное, моего сострадания на всех просто не хватает.

Кейт сказала:

– Что ж, мальчик стал лучше с этим справляться. Было время, когда его ежегодные поездки приводили меня в отчаяние, казалось, он просто не может смириться со смертью родителей. Сплошная тоска и хандра.

– Потерять родителей таким образом. Это нелегко.

Кейт удивленно взглянула на Сару:

– Он их и не знал. Доктор Билл и я – мы взяли его, когда ему было всего две недели от роду. Не знаю… Я всегда думала, что он создал в своем воображении то, чего в действительности не существовало. Позволил своему горю целиком завладеть собой. Словно он чересчур возвеличивал их.

– Они были этого недостойны?

– Они были хорошие люди. Обычные люди.

– Но они были его родителями, – сказала Сара. – И неважно, были ли они хорошими, обычными или какими-то еще.

– Вот теперь в тебе говорит сострадание.

– И да, и нет.

– Он рассказал тебе, как все произошло?

– Были какие-то намеки, – ответила Сара. – Но, увы, не рассказал.

– Его родители возвращались домой из родильного дома, из-за пьяного юнца их машина свалилась в озеро. Они утонули. Торну сильно досталось, он был весь в синяках и ушибах. А парня так и не посадили.

Сара размешала лед в своем бокале, поменяла положение в кресле.

– А Торн? Сколько ему было, когда он узнал обо всем, о том, что пьяница легко отделался?

– Тринадцать или четырнадцать.

Сара кивнула и задумалась.

Через минуту она спросила:

– А как он отреагировал? Что он сделал?

– Ничего, – ответила Кейт, глядя вдаль, – или, может быть, стал чуть тише после этого. Но он всегда был тихим.

– Если бы кто-нибудь убил моих родителей, я бы не знаю, что сделала.

– Да что бы ты могла сделать? – сказала Кейт. – Доктор Билл и я, мы какое-то время просто кипели от возмущения. Думаю, доктор продолжал испытывать подобные чувства еще несколько лет. Мы даже разговаривали с юристом. Но ничего нельзя было поделать.

– Я бы добивалась справедливости. Так или иначе. Я бы выяснила, где живет этот парень, стала бы преследовать его, разбила бы палатку на лужайке перед его окнами, сделала б хоть что-нибудь…

– Нет, – сказала Кейт, с мягкой улыбкой. – Ты думаешь, что ты сделала бы это, но ты бы не стала. Боже мой, да мы с тобой даже не можем перестать мучиться угрызениями совести из-за контрабанды этой травки.

– Не представляю себе, – сказала Сара. – Как можно оставить убийство безнаказанным?

– Торн смог, – ответила Кейт. – Господи, неужели это говорит государственный защитник?

Сара сказала:

– Когда ты вынужден защищать весь этот сброд, постепенно становишься циником и начинаешь уважать тех, кто сам вершит правосудие.

Кейт отодвинулась от Сары и бросила на нее оценивающий взгляд:

– Боже милосердный, да о чем мы вообще спорим?

– Ни о чем, – откликнулась Сара. – Ни о чем, – повторила она почти шепотом.

Кейт сказала:

– Ты знаешь, я не представляю вас вдвоем. Мне трудно представить вас вместе. В одной комнате. За разговором. Или еще каким-то занятием.

Сара сделала глоток рома с кока-колой, удивленно приподняла брови и с улыбкой спросила:

– Я не подхожу для вашего мальчика?

– Ты городская девушка. Ты мне нравишься, но когда ты приезжаешь, я ощущаю, как вибрируют все приборы. Все счетчики Гейгера начинают зашкаливать. В тебе всегда что-то движется на скорости сто пятьдесят километров в час. Ты можешь вести себя как воплощенная мисс Невозмутимость, но на твоих висках пульсируют эти маленькие артерии. Как будто ты с трудом удерживаешься от крика.

– Артерии нужны, чтобы кровь поступала в мозг и голова работала. Профессиональный риск.

Кейт осторожно отпила глоток коктейля, словно боясь обжечься.

– С другой стороны, похоже, ты возвращаешь Торна обратно на землю.

Сара помолчала, наблюдая за коричневым пеликаном, который летел над спокойной Атлантикой, почти касаясь крыльями поверхности воды.

Внезапно она сказала:

– Не уверена, что готова взять на себя такую ответственность.

– Он ушел от реальности, – сказала Кейт, уставившись в свой бокал. – Как это называется? Перегорел?

Сара резко повернулась.

– Торн?! Перегорел?

– Что ты хочешь сказать?

– Посмотри на меня. На мое лицо. – Сара позволила себе расслабиться. – Вот что такое перегореть. Можно перегореть, если вкалываешь как проклятая. Но нельзя перегореть, если сидишь и ничего не делаешь. – Сара снова улыбнулась, качнула головой. – Нет, с Торном совсем не то. Он как будто окаменел от молчания. Не знаю точно, как это назвать, но он не перегорел.

– Как бы там ни было, но ты действуешь на него благотворно. Последнее время он часто сюда заезжает. Стал более разговорчивым. На прошлой неделе подстригся. Впервые, я уж даже не помню, за сколько времени. И, ты не поверишь, он собирается прийти на общее собрание в четверг вечером.

– Ну, это

ужекое-что, – сказала Сара. – По крайней мере, мы все вместе, втроем, выступим против этого строительства.

– Я не думаю, что он станет активно выражать одобрение или топать ногами. Всему свое время. – Кейт смахнула комара со своего лица. – Но он в самом деле кажется таким… Не знаю, как выразиться. Из него бьет энергия.

– Может, он чем-то заболел, – сказала Сара.

– Да, – ответила Кейт, и слабая улыбка тронула ее губы. – Возможно. И его совершенно неожиданно стало волновать, как он выглядит. Не знаешь, с чего бы это?

Кейт протянула свой бокал. Сара чокнулась с ней.

Сара сказала:

– Ты по-прежнему против того, чтобы он в этом участвовал? Чтобы знал, чем мы занимаемся? Помог нам с травкой?

– Мы и сами справимся.

– Ты думаешь, что он этого не одобрит, – сказала Сара. – Почему? Он слишком добродетельный?

– Нет, – ответила Кейт, – он бы помог. Но им бы двигал ложный посыл. Если ты делаешь что-то вроде этого, рискуешь, мараешь руки, у тебя должна быть правильная мотивация. Потому что следует делать все, что в твоих силах, чтобы защитить свой дом.

– Ты имеешь в виду, что он стал бы помогать, потому что любит тебя, хочет защитить тебя? В этом все дело?

– Да, – кивнула Кейт.

– Но мне это кажется вполне подходящей причиной, чтобы что-то делать. Делать из любви к кому-то.

Кейт, глядя, как пеликан заходит на новый круг, сказала:

– Иногда я думаю о нем, как о художнике. Эти его мушки. – Она сделала еще глоток. – Они совсем непохожи на тех, которые мастерят другие. Я знаю, для тебя это, возможно, пустяк, но, по-моему, что-то в нем есть. Какой-то дар. Что-то такое…

Кейт смотрела, как над ее плечом кружится комар. Она позволила ему сесть и выпустить хоботок. Затем легким щелчком отправила его обратно в полет.

– Что-то я совсем разболталась сегодня. Как гордая мамаша. Все из-за рома. Ты опять смешала слишком крепкие коктейли.

Сара попросила:

– Скажи мне. – Она откинулась на спинку кресла. – Торн говорит, что в его жизни нет других женщин. Мне трудно в это поверить.

– О, Боже, – сказала Кейт. – Похоже, это

серьезно.

Глава третья

На Саре была одна из футболок Торна, длинная, серая, доходившая ей почти до колен. Она вытащила из холодильника буханку ржаного хлеба и, зажав ее подмышкой, продолжала еще что-то искать. Оторвав виноградную гроздь, стала засовывать виноградины в рот одну за другой. Жуя виноград, она захлопнула дверцу холодильника, вскрыла пакет с хлебом и вынула несколько верхних ломтиков.

Торн смотрел на нее, и все в ней ему нравилось: как она выглядит в этой футболке, и то, что она проголодалась, и то, как растрепались ее волосы, пока они занимались сексом. Ее кожа, обгоревшая на солнце. И больше всего ему нравилось то, как непринужденно она вела себя здесь, в его домике, где была всего одна комната.

– У тебя же нет тостера? – она не обернулась к нему, но, казалось, чувствовала, что он за ней наблюдает, и получала от этого удовольствие.

– Да я не большой любитель тостов.

– Похоже, так и есть.

Сара покрутила выключатель духовки.

– Духовка тоже не работает, – сказал Торн. – Только задняя левая горелка.

– Как оригинально.

Торн приподнялся на локтях, чтобы взглянуть на нее. Она улыбнулась ему, чуть сонному. В мерцающем свете двух фонарей-молний ее кожа отливала медью. Игра света – на самом деле ее кожа была жемчужно-белой. Для Торна это было приятным разнообразием, даже экзотикой, в этой стране опаленных солнцем людей. Ему нравилось смотреть, как его загорелые руки скользят по ее белому телу. Это приводило его в необъяснимое возбуждение.

Торн спросил: «Ну а у

тебясколько горелок?»

– Четыре, – ответила она. – И все работают.

– Готов поспорить.

– Не надо, Торн. Не стоит так заноситься.

Он пропустил укол мимо ушей. Нет причин ссориться. Возможно, она права: их чувства тоже разгорались медленно. Но все же этот любовный жар был сильнее всего, что Торну когда-либо доводилось испытывать.

– Степень свободы человека прямо пропорциональна количеству горелок, без которых он может обойтись.

– Ну если ты хочешь, чтобы тебя продолжали навещать подружки, тебе нужно обновить бытовую технику.

– А я-то полагал, что все вы приходите полюбоваться видом. – Торн встал с постели и подошел к ней.

Скептически наклонив голову, она сказала:

– Ну, это довольно-таки жалкий вид. Все какое-то поникшее и сморщенное.

– Иногда и он может доставить удовольствие, – парировал Торн.

Он притянул ее к себе и заключил в объятия, его кожа все еще была влажной.

– М-м-м. – Она крепко обняла его, так что у него хрустнуло в спине.

– Засадим еще косячок? – Он произнес это, уткнувшись ей в плечо и пытаясь своим бедром раздвинуть ее ноги чуть пошире.

Выскользнув из его объятий, она сказала:

– Ты знаешь, мне что-то перестали нравиться люди, которые курят травку.

– Мне тоже, – ответил Торн. – Но вряд ли можно сказать, что мы курим травку. Это не совсем так.

– Я это делаю, только когда я вместе с тобой. Мне казалось, тебе это нравится.

– Да, нравится. Что бы ты там ни думала. Мне-то казалось, что тебе это нравится, – сказал Торн. – Пока ты не появилась, я много лет не прикасался к травке. У меня еще с семьдесят восьмого года осталось полпакетика.

Они раскурили косяк, сидя на открытой веранде и глядя на Блэкуотер Саунд, на ритмичные вспышки маяка, указывающего проход судам, идущим по внутреннему фарватеру. В сторону Майами двигался реактивный самолет, на его крыльях тоже мигали огоньки в такт указателю фарватера. Торн почувствовал, как внутри разливается тепло, как уходит скопившееся в нем напряжение.

– Для того, кто никогда не курит травку, у тебя всегда самый лучший товар, – сказал Торн, медленно выпуская дым.

Она качнулась вперед в дубовом кресле-качалке и забрала у него самокрутку. Перед тем как затянуться, она сказала:

– Одно из преимуществ работы в суде. Если вдуматься, единственное преимущество.

– Чертовски хорошее преимущество. Какой кайф! Это лучше, чем иметь четыре работающие горелки.

– Да, это хорошо, – сказал она. – Но не слишком.

– Неужели все государственные защитники курят травку?

– Бывшие хиппи все до единого. Хуже всего в этом отношении прокуроры штата. Судьи тоже хороши. Я знаю парочку судей, которые впадают в ярость, когда кого-то пытаются осудить за хранение легких наркотиков. Они нюхают товар, качают головой. Высмеивают прокуроров. Говорят им, что если они хотят добиться обвинительного приговора, пускай предъявят наркоту потяжелее. Такое происходит в совещательных комнатах, а в зале заседаний они отказывают в рассмотрении дела сразу же после речи защитника.

Торн усмехнулся про себя. Они сидят на веранде, вдыхают ночной воздух и говорят о том, что принадлежит тому, большому, миру. Не о приливах, не о передвижении рыбы, не о последнем месте клева. Разговор, который, по его представлениям, могли бы вести нормальные люди.

Сара продолжала:

– Я могу их понять. Нужно где-то провести границу. За день через их руки проходит столько дел, так почему бы не осуждать только тех, кто имеет дело с сильнодействующими наркотиками?

– Надо же… В это трудно поверить, – сказал Торн. Он помолчал, наблюдая за помигивающим огоньком маяка. Потом сказал:

– Я хотел бы познакомить тебя с моим другом Шугарменом. Помнишь, я тебе о нем рассказывал? Единственный черный коп на Флоридских островах? Вот один из приколов, которые я от него услышал. Знаешь, как на шоссе отличить наркоторговцев от всех остальных?

– Нет.

– Только они не превышают скорость.

Сара улыбнулась и сказала:

– Ребятам на работе это должно понравиться.

– А Шугармен называет это Законом Веранды.

[8]Закон, по которому ты должен сидеть на веранде и ждать, пока они спускают наркотики в унитаз. Он забавный, но у него туго с воображением. Совершенно нет чувства юмора. Все смеются над тем, что он рассказывает, а он удивляется:

– А что же тут смешного?

– Он мне уже заочно нравится.

– А ему понравишься ты, – и Торн провел рукой по ее плечу, шее, затем обеими руками скользнул по ее грудям, едва их касаясь. Поношенная футболка была как шелк под его ладонями.

Сара спросила:

– Это у него проблемы с женой?

– Она молодая, – стал объяснять Торн. – И она белая. Школьница из группы поддержки вышла замуж за защитника сборной округа. Я даже думаю, она не осознавала, что он черный, до того лета, когда они поженились.

Сара сказала, что ей приятны его прикосновения. Рука Торна оказалась у нее под футболкой, пальцами он поглаживал ее соски, следя за реакцией.

Не открывая глаза, она спросила:

– Это ты смастерил эти кресла?

– Нет, доктор Билл. – Он продолжал поглаживать ее грудь, чувствуя, как напряглись соски под его ладонями.

– Ты так его звал? Доктором?

– Да. Все его так звали.

– А Кейт, ее ты как зовешь?

– Как всегда слишком много вопросов.

– Дурная привычка, – откликнулась она. – Это все моя работа.

Она протянула ему сигарету, и Торн убрал руки, откинулся в кресле, сделал глубокую затяжку и задержал дыхание.

Он выпустил дым и отдал косяк обратно. Наркотик вновь стал оказывать свое действие. Блэкуотер Саунд мерцал как лакричное желе. Он ощущал себя семнадцатилетним подростком. На грани истерического смеха, как дурачок.

– Что ж, – сказала Сара. – Доктор Билл делал неплохие кресла. Неплохие для хирурга-кардиолога. Кейт называет его Суперкардиологом.

Похоже, травка совсем на нее не действовала. Торну казалось, что ее голос доносится откуда-то из мангровых зарослей, со стороны указателя фарватера. Он звучал так сухо, как голос диктора на радио, отчетливо произносящего каждый слог, каждое слово. Это слегка беспокоило его. Он хотел, чтобы она была здесь, рядом с ним.

Он дернулся, когда она коснулась ладонью его руки, которая тотчас же покрылась гусиной кожей.

– Что, Торн, тебе захорошело? Ты где-то далеко?

– Я здесь, – ответил он, прижавшись к спинке кресла и крепко обхватив кипарисовые подлокотники, пытаясь пальцами ног уцепиться за пол.

– Мы могли бы остаться на веранде.

Торн в ответ смог только кивнуть. Она встала и села к нему на колени, обхватив их ногами, как наездница. Стянула с себя футболку. Его лицо внезапно оказалось в прохладной впадинке между ее грудями. У тонкорукой Сары была большая грудь. Это было трудно предположить, ведь она предпочитала просторную одежду, скрывавшую ее формы. Но теперь ее грудь была обнажена. А рядом был Торн, который недоумевал, кто же она такая, эта красивая и умная женщина, уделявшая ему так много времени.

– Я хотел бы познакомиться с твоими родителями, – сказал Торн.

– Хорошо. – Ее голос ничего не выражал.

– Серьезно, – сказал Торн, – я хотел бы с ними познакомиться. Я хотел бы посмотреть, как ты живешь. Где работаешь. Сходить с тобой пообедать, встретить после работы, проводить домой – все как у людей.

– Ладно, как-нибудь на днях. Я устрою тебе большую экскурсию. Познакомлю тебя со своей средой обитания. – Она улыбнулась.

– На днях – это хорошо, – сказал Торн.

Кончиками пальцев она осторожно помассировала кожу его головы, шею, потом, с большей силой, размяла ему плечи. Торн ощущал себя уже не семнадцатилетним, а намного моложе, моложе чем когда бы то ни было.

Она провела параллельные линии по обе стороны его позвоночника, под лопатками, потом ее руки оказались у него подмышками. Она скрутила влажные волосы в один тугой пучок, затем проделала то же самое с другой подмышкой. Торн принял правила игры, заложил руки за голову, подставляя ей подмышки. Он чувствовал, как в нем что-то возрождается, поднимается навстречу таившейся в ней загадке.

– Ты мне нравишься, – сказал он.

– Так и должно быть, – ответила она. – Я должна нравиться.

Его член отвердел, и ни ей, ни ему не нужно было направлять его. Она чуть шевельнула бедрами, и он вошел в ее влажную плоть. Через ее плечо он смотрел, как мигает маячок, указывающий фарватер, и пытался подладиться под его ритм. Синхронизировать с ним свои движения.

Они целовали друг друга, как ненормальные. Сигнал маяка все еще задавал ему темп, несмотря на то, что глаза его были закрыты. Да, кресло действительно было удобным. Оно совсем не сковывало его движений. Ее сильные руки обхватили его лицо, она направляла его губы к своим губам. Отыскав его рот, она развернула голову Торна под таким углом, чтобы их губы слились воедино. Торн никогда раньше не целовался так, до самозабвения, словно растворяясь в партнере. Их языки сплелись в единое целое.

Раньше он никогда не терял бдительности. Оставался настороже, даже с опущенными веками. Но то, как ее рот, казалось, втягивал его в себя, – то были настоящие поцелуи. Вот почему люди целуются.

Она заставляла его проникать все глубже, прижимая его бедра к себе. Он все еще держал обе руки за головой, будто борец, отрабатывающий полный нельсон

[9]сам на себе, и ощущал ее соски на своих щеках и губах: левый, затем правый. Он застонал, его пронзила сладкая боль, которой он так жаждал, что-то внутри взорвалось, и он испытал оргазм уже в третий раз за этот вечер. Теперь ее волосы хлестали его по лицу. Она выгнула спину, и он обнял ее, зарылся лицом в эту влажную прохладную ложбинку между грудями, то крепко прижимаясь к ней, то ослабляя объятия.

Когда все закончилось, она посмотрела вниз на его голову. Лицом он все еще прижимался к ее груди. Она уже не улыбалась. Ее лицо вообще ничего не выражало. Она на минуту задержала взгляд на его выжженных солнцем волосах, затем подняла глаза к ночному небу. Все еще прижимая его к себе правой рукой, удерживая его голову у своей груди, она обкусывала заусеницу на левой руке. Глаза ее блуждали по усыпанному яркими звездами небу.

– Ты могла бы открыть здесь контору и заняться практикой. – Торн завязал шнурки на своих туфлях. Взглянул на Сару, сидящую у стола и отщипывающую виноградинки. Она уже съела свой тост, поджаренный на сковородке. На дощатом полу лежала полоса яркого света от восходящего солнца.

– Торн, – сказала она предостерегающим тоном.

– Здесь куча всякой мрази, которая нуждается в услугах защитника.

– Ну и что? – спросила она его, держа чашку кофе около рта. – Жить здесь, в глуши, словно на берегу озера Уолден?

[10]Готовить на одной горелке?

– Я подумаю о микроволновке, если ты согласишься сюда переехать.

– За тебя думают твои гормоны. Ты прекрасно знаешь, что тебе не нужна здесь женщина. Ты – Ганди Ки-Ларго. Набедренная повязка, сандалии и одна горелка – вот и все, что тебе нужно. Если в этом монастыре появится фен, ты обратишься в бегство.

– Я размышлял о преимуществах сушки волос феном.

– Уж лучше я буду тебя навещать.

Торн сказал:

– Кто я для тебя – еще один жеребец, с которым ты встречаешься раз в месяц? Чтобы половить рыбку, потрахаться и вернуться обратно в город?

– Ты не совсем подходишь под это определение – улыбнулась Сара. – Торн, Торн, давай не будем забегать вперед. Всему свое время.

– Кстати, что тебе наговорила про меня Кейт? Что я какой-то отшельник? Что тебе не стоит со мной связываться?

– Она рассказала, что ты создал здесь свой маленький рай, делая приманки для лучших в мире ловцов альбул, и что впервые в жизни ты счастлив.

– Я сделался счастливым совсем недавно, – улыбнулся ей Торн. – Это интересное чувство. Постепенно заполняет всего тебя.

Она поднялась из-за стола, смахнув со своего платья хлебные крошки.

– Я буду рада, если ты мне еще что-нибудь расскажешь. Я хочу лучше тебя узнать. И ты это знаешь. Хочу услышать правдивую сагу о Торне, все-все без утайки.

Она неловко улыбнулась.

– Как мило. Мне это нравится.

– Мне действительно интересно.

– Это хорошо, – сказал Торн. – Мне нравится, когда тебе интересно. Меня это возбуждает, когда тебе интересно.

– Нет, не сейчас, – сказала она. – Мне уже пора.

Торн смотрел, как она собирается. В лесу просыпались петухи. Воздух из освежающего стал теплым и сырым. Он наблюдал, как она укладывает свои вещи в большущую соломенную сумку.

Торн сказал:

– Может быть, это все. Что, если это все, что я могу рассказать о себе?

– Нет, в тебе есть что-то еще. Я знаю, что ты не все мне открыл.

– Ладно, я это учту, в следующий раз расскажу парочку пикантных подробностей.

– Сойдет и правда, – отозвалась она.

– Не знаю, – сказал Торн. – Он подошел к двери и остановился, глядя на залив. – Возможно, лучше не раскрывать душу. Начинаешь что-то вспоминать, копаться в себе, так можно и в депрессию впасть.

– Мы подошли к определенной черте, – сказала Сара. – Либо мы узнаем друг друга лучше, либо наши отношения перестанут развиваться и мы разбежимся.

– Да, – ответил Торн. – Я думаю, ты права. – Он почесал бороду, взглянул, как она сидит на краю его кровати с соломенной сумкой на коленях. – Я бы мог тебе еще кое-что рассказать. Что-то, что поможет тебе узнать меня лучше.

– Да? – Она сплела руки на коленях, как будто хотела воздеть их в молитве.

– Я не хочу, чтобы наши отношения перестали развиваться, – сказал он.

– Я тоже не хочу.

– Ну хорошо, – сказал он, кивая головой. – В следующий раз. Я откроюсь тебе, ты откроешься мне.

Она выдохнула, встала и подошла к нему.

– Ты опять стал серьезным. – Она прикоснулась пальцами к уголкам его губ и раздвинула их в улыбке. Потом запечатлела быстрый сухой поцелуй на его щеке. – Увидимся в четверг вечером, на собрании по поводу древесных крыс.

Он отступил на шаг назад и усмехнулся:

– Когда ты и Кейт спасете всех древесных крыс, что будет дальше? Купите им всем купальные костюмчики?

– О, Господи, – она закатила глаза. – И ты туда же.

Он вышел вместе с ней и остался стоять на крыльце, глядя, как она спускается по лестнице и садится в свой «транс-ам». Эта машина раздражала его. Она ей не подходила. Слишком кричащая, слишком мощная. Он помахал ей рукой, а она развернула автомобиль и отъехала. Он услышал, как с дорожки доносится звук восьмицилиндрового двигателя, и продолжал к нему прислушиваться до тех пор, пока он не слился с общим гулом машин на шоссе.

Глава четвертая

Автостоянка у начальной школы Ки-Ларго была забита до отказа. Кейт припарковала свой «фольксваген» с откидным верхом на траве возле шоссе. Верх был опущен. Торн поинтересовался, не хочет ли она его поднять. Она взглянула на чистое летнее небо и сказала, нет, не надо, ей только что отремонтировали верх после последнего общего собрания. С опущенным верхом, если кто-нибудь вздумает облить машину какой-нибудь дрянью, пострадают только сиденья.

Торн шел между Сарой и Кейт и ощущал себя очень нарядным в длинных брюках, которые ему так редко доводилось надевать, и отглаженной рубашке. Он кивал знакомым и замечал, как некоторые из них бросали встревоженные взгляды на Кейт.

Ее посеребренные сединой волосы были собраны на затылке в узел. Она была одета в белое хлопчатобумажное платье и держала в руках желтый блокнот для заметок. Бифокальные очки были сдвинуты на лоб. С другой стороны от него шла Сара. Сегодня вечером она была одета как юрист. Белая блузка с длинными рукавами, рукава закатаны, прямая черная юбка, черные туфли-лодочки. И деловое выражение лица. Три заколки с трудом удерживали ее волосы.

Они вошли в аудиторию. С одной стороны располагалась трибуна, над ней было прибито баскетбольное кольцо. Большой зал служил также столовой, и Торн различил запах подгоревшей пищи.

– Когда наша очередь? – спросила Сара.

– Ближе к концу, – ответила Кейт.

Торн поинтересовался, хорошо это или плохо.

– Сложно сказать, – ответила Сара. – К тому времени главные буяны уже хорошенько разогреются. Или надерутся. А многие из присутствующих уже уйдут домой. Но, по крайней мере, можно послушать речи других выступающих.

– Вряд ли они скажут что-то новое, – бросила Кейт.

Они заняли места в последнем ряду. Стулья для семилеток. Торн и так уже чувствовал себя не в своей тарелке, а тут еще эти миниатюрные стульчики. Его стул был желтого цвета. Торн попытался усесться в нем поудобнее, но спинка стула все время врезалась ему в спину чуть ниже лопаток. Он сидел выпрямившись, чуть наклонившись вправо, со скрещенными ногами, потом нагнулся вперед и уперся локтями в колени. Как игрок на скамейке запасных, готовый выйти на поле.

Торн узнал некоторых бывших соучеников по средней школе. На собрание также пришли пенсионеры. Некоторые капитаны яхт были ему знакомы. Торн подумал, что многие из присутствующих имеют отношение к рынку недвижимости, потому что все они, казалось, знали друг друга и были одеты так, будто собирались в церковь.

Четверо с цветными платками на шеях и повязками на головах, в грязных футболках, уселись прямо перед ними. Один из них, видимо, пришел сразу после работы, на нем был кожаный пояс с молотком и рулеткой. У того, который сидел перед Торном, была рыжая борода. Он поставил рядом с собой на пол упаковку с шестью банками пива «Миллер», вскрыл три банки и передал их своим приятелям.

Сара глубоко вздохнула, помахала рукой перед носом. Торн откинулся на стуле.

– Время перед получкой, – прошептал он ей. – Мыло купить не на что.

– Первобытные люди еще не вымерли, – сказала она достаточно громко, чтобы они могли услышать.

Рыжебородый взглянул на них через плечо, увидел Кейт. Наклонился вперед и стал шептаться со своими приятелями. Пока они по очереди поворачивали головы, отыскивая глазами Кейт, рыжебородый обернулся и посмотрел на Сару, потом на Торна. Плотоядно улыбнулся Саре.

– Хочешь пересесть? – спросил ее Торн.

– Какая разница, будет то же самое, – сказала она.

Собрание началось в семь. К половине восьмого рубашка Торна взмокла от пота. Он испробовал уже все возможные позы на этом чертовом стуле и пошел по второму кругу. Кейт сидела неподвижно, ровно поставив ноги. Торну показалось, что она запоминает каждое слово первого выступающего.

Тридцать минут говорил Филипп Грейсон. Элегантный, миниатюрный, он покровительственным тоном янки отстаивал интересы группы инвесторов, пытающихся построить «Порт Аламанда». «Аламанда» – это был кондоминиум, но не просто еще один элитный жилищный комплекс, рассчитанный на сто квартир. Это был целый городок. Свыше ста шестидесяти гектаров земли. Тысяча квартир, торговый центр, банки, парочка пристаней, поле для гольфа. Двадцать четыре километра внутренних дорог, собственная очистная станция.

Но вопросом, который стоял на повестке дня, были древесные крысы. Древесная крыса Ки-Ларго была занесена федеральными властями в список исчезающих видов, и ее последним оплотом в Америке оставалась покрытая лиственным лесом возвышенность, где инвесторы Грейсона собирались построить «Порт Аламанда». И вот окружная комиссия собралась, чтобы выслушать мнения жителей.

Торн знал древесных крыс. Ему они были безразличны. Однажды он увидел крысу, взбиравшуюся по ступенькам, ведущим в его домик на сваях, наверное, ее привлек запах супа из стручков бамии и креветок. Он ногой отшвырнул ее в сторону, и дело с концом. Он встречал их и в лесу, видел, как они прятались под ковром из листьев, заслышав его шаги. У него не было причин любить или не любить их. И он никак не мог заставить себя проникнуться к ним симпатией.

Грейсон показывал схемы и графики, фронтальные виды, доказывая, что древесным крысам ничего не угрожает. Большая часть земельного участка, о котором шла речь, останется незатронутой, за исключением лишь незначительных изменений, таких как деревянные тротуары и одна-две дороги. Его организация была готова принять на себя определенные обязательства.

Грейсон отпускал шуточки, называя древесную крысу милашкой, говорил, что он понимает, почему так много людей беспокоятся об этом прелестном создании. И закончил свою речь словами о том, что нужно очень тщательно все взвесить. Оценить, что важнее – судьба древесной крысы или новая библиотека, новый общественный парк, где будет поле для бейсбола с искусственным освещением, не говоря уже… и тут он сделал паузу, первую паузу за все это время, глядя на толпу своими серыми холодными глазами. Не говоря уже о том, что нужно сравнить, что важнее – древесные крысы или новые рабочие места. Рабочие места!

Парни, сидевшие перед ними, затопали ногами и захлопали. Остальная аудитория присоединилась к ним. Грейсон приветливо помахал рукой и вернулся на свое место в первом ряду.

Торн склонился к Саре и, когда аплодисменты стали затихать, сказал:

– Ну и как можно спорить с этим парнем?

– Вот именно, – вставила Кейт.

Один из членов окружной комиссии представил следующего оратора. Вся комиссия сидела за кофейным столиком сбоку от трибуны. Две женщины и трое мужчин, старательно изображающие, что делают заметки.

Следующим было выступление местного риэлтера, молодой блондинки. Ее голос слегка дрожал, она не привыкла обращаться к аудитории в пятисот человек. К этому времени сидячих мест в зале уже не осталось. Она начала с конституции США, заявив, что некоторые из присутствующих здесь сегодня пытаются лишить нас гарантированных законом имущественных прав. После чего перешла к коммунистам и к тому, как ее муж был ранен во Вьетнаме, и как она сейчас тоже исполняет свой гражданский долг. Она закончила рассказом о том, как два года тому назад, когда ее семья жила в доме на колесах в автомобильном кемпинге, она зашла в комнату своей грудной дочери и обнаружила древесную крысу прямо в колыбельке у малютки. Ее голос чуть не сорвался, когда она рассказывала об этом. И ради этой твари эти люди пытаются заставить нас отказаться от своих конституционных прав?

Пока длились аплодисменты, Торн бросил взгляд на Кейт. Она смотрела в сторону, разглядывая стену столовой, рисунки, оставшиеся висеть после весеннего семестра. Дети на них плавали и ныряли. Их синие и зеленые родители ловили акул со своих яхт. Яркие, фантастические краски рифа.

Следующим взял слово учитель биологии средней школы, пенсионер, говоривший с нью-йоркским акцентом. Сначала плотники, сидевшие перед Торном, нервничали и были готовы освистать оратора. Но потом учитель закончил вступительную часть и перешел к своему предложению.

– Вы хотите древесных крыс? Сколько вам, самопровозглашенным любителям природы, нужно крыс? Сколько вас устроит? Назовите мне цифру, дайте мне полгектара земли, и я организую фабрику по разведению древесных крыс. Вы получите столько крыс, сколько захотите.

Зал засмеялся, чего и добивался выступающий. Рыжебородый засунул пальцы в рот и пронзительно засвистел.

– Пятьсот? Тысяча? Люди, назовите мне число. Сколько нужно крыс, чтобы вы были довольны? Все, что мне нужно – это знать число, и я стану Генри Фордом грызунов. Покончу с этой чертовой распрей.

Сара постукивала туфелькой, глядя на свои колени. Кейт все еще разглядывала картинки на стене. Торн не мог не улыбнуться, услышав про Генри Форда, но ему хватило ума, чтобы в это время отвернуться от своих спутниц.

Когда очередь дошла до Кейт, было десять часов. К этому времени Торн уже был на ногах, подпирая заднюю стену. Сара несколько раз выходила подышать свежим воздухом, где стояла рядом с курильщиками, пытаясь остыть, потом возвращалась обратно. Примерно половина из тех, кто присутствовал с самого начала, покинули собрание. Рыжебородый вышел и вернулся с еще двумя упаковками баночного пива, пристально поглядев на Торна по возвращении.

До сих пор против проекта выступил лишь один из выступавших. Семидесятипятилетний старик. Когда ему предоставили слово, он сообщил залу свой возраст и попросил не кричать, пока он будет говорить, иначе у него может быть сердечный приступ прямо на сцене, и его смерть будет на совести присутствующих. Затем он долго и нудно рассказывал о том, как испортилась рыбалка по сравнению с тем, что было сорок лет назад. Как он ловил трехкилограммовых люцианов в заливах и бухтах, в которых теперь совсем ничего не водится. О том, как когда-то можно было выйти в море в любой точке побережья от Ки-Ларго до Ки-Уэста и наловить себе рыбы на ужин. Он еще помнил, как можно было ехать по шоссе и смотреть на залив, до того, как появились мотели и все остальное. Он дважды попытался выговорить слово кондоминиум, но потом оставил напрасные попытки.

Поток его воспоминаний иссяк через пятнадцать минут.

Зал оживился, когда Кейт стала пробираться по проходу к трибуне. Один из парней с цветными банданами что-то сказал, и все вокруг него засмеялись.

Торн вернулся на свое место, сел.

Кейт представилась, сказала, что выступает от имени коалиции, объединяющей различные группы. Она аккуратно разложила свои заметки на трибуне, сняла очки и положила их сверху. Бросив еще один взгляд на развешанные на стенах рисунки, она вышла вперед и встала перед трибуной.

Ее бледно-голубые глаза, казалось, принадлежали женщине лет на двадцать моложе. Седые волосы были собраны на затылке в узел. Лицо было чуть угловатым, но с тонкими чертами, наверное, в недолгую пору своей молодости она считалась красавицей. Сейчас, в шестьдесят пять, она была спокойной, ничем не примечательной женщиной.

– Большинство из вас уже сформировали свою позицию, – сказала она, и ее голос звучал громче, чем когда-либо, к удивлению Торна.

Рыжебородый выкрикнул:

– Так почему бы тебе не заткнуться и не отправиться домой?

Торн толкнул его в спину, рыжебородый обернулся и угрожающе посмотрел на него.

Торн тихо сказал:

– Я хочу послушать.

– Большинство из вас, – сказала она, – хорошие, думающие люди. Вы подумали и решили. Выбирая между древесными крысами и библиотеками, мы делаем выбор в пользу библиотек. Мы за увеличение налоговых поступлений. За экономический рост. Мы за людей, а не за крыс.

– Чертовски верно, – крикнул один из друзей рыжебородого.

– Я понимаю вас. Но я хочу задать вам один вопрос. – Кейт помолчала и бросила взгляд в конец зала, туда, где сидел Торн. – Где вы будете готовы провести грань? Когда кто-нибудь войдет в такой же зал, как этот, и предложит: «Я дам вам библиотеку. Я дам вам двести временных рабочих мест в обмен на вашего последнего омара»? И тогда вы скажете: «Нет. Только не омары. Мы любим омаров». Или морских окуней. Или парусников, люцианов, форель. Выберите сами.

– Фигня, – сказал рыжебородый своим приятелям. – Да я жену свою отдам за постоянную работу.

Кейт продолжала:

– В этом году это древесные крысы. И вы говорите, да, мы готовы расстаться с нашими древесными крысами. Мы выбираем библиотеку. Нам нужно оплачивать счета и платить налоги, поэтому мы выбираем рабочие места. А что же будет в следующем году? Что будет через пять лет? Я хочу, и, поверьте, многие такие же, как я, хотят, чтобы мы провели грань здесь и сейчас. Прямо сейчас.

Торн снова ткнул рыжебородого в спину, так как тот, при поддержке своих друзей, стал издавать ртом звуки, похожие на пуканье. Рыжебородый даже не оглянулся на Торна.

Торн напрягся, его ладони вспотели.

– Вы слышали, мистер Грейсон назвал их милашками, – сказала Кейт. – Господи, если б они действительно были симпатичными. Если б у них были большие блестящие глаза, нос пуговкой, длинные усы и приятное слуху название. Но, увы. Они простые, обыкновенные грызуны, в них нет ничего особенного и симпатичного. Единственное, что может их хоть как-то выделить – то, что на планете их осталось всего несколько сотен.

Кто милашка, так это мистер Грейсон. Он приезжает сюда, представляя интересы людей, которых вы никогда не видели и вряд ли увидите, ведь эти люди из тех, кто пользуется личным вертолетом. Им понравился этот остров. Они решили, что было бы неплохо иметь возможность пожить здесь неделю-другую, когда им будет удобно, в пентхаузе с видом на океан, владеть этим пентхаузом и одновременно заработать немного деньжат. И могу поручиться, этим людям было бы совершенно наплевать, если б на острове обитали последние особи белоголовых орланов.

[11]Они все равно пытались бы заставить вас отказаться от орлов в пользу десятка рабочих мест.

Я здесь затем, чтобы сказать вам, что это не так уж мило и симпатично, – сказала Кейт. – Мне кажется, этот джентльмен подошел к вам и сказал: «Вы не хотите обменять свою бейсбольную перчатку на стаканчик мороженого»? И вы взглянули на свою старую перчатку, к которой вы так привыкли, о которой вы никогда и не задумывались, и на это прекрасное холодное мороженое, и ответили: «Ну конечно, разумеется».

Она снова взошла на трибуну, оперлась руками об ее края и нагнулась вперед к залу.

– Завтра, когда стаканчик мороженого превратится во что-то совсем другое, вы подумаете: а что же стало с вашей перчаткой, с которой вы играли. Которую собирались передать своим детям. И в одно прекрасное утро ваш сын или ваша дочь спросит вас, не хотите ли вы поиграть в бейсбол, и вы станете искать эту перчатку и вдруг вспомните. Перчатки у вас больше нет. Вы обменяли ее. Обменяли, не задумываясь.

Рыжебородый сказал на весь зал:

– Да что за чушь она несет?

Торн схватил его за волосы, оттянул голову назад и зашептал ему в ухо:

– Дай моей матери закончить, а потом мы с тобой разберемся.

Торн отпустил его, а рыжебородый, развернувшись к нему в пол-оборота вместе со стулом, смерил его взглядом и сказал:

– Ты сам нарвался, козел.

Кейт смотрела на Торна и глазами посылала ему сигналы. Торн скрестил руки на груди и улыбнулся ей. Она продолжала:

– У нас есть цифры, факты, графики. Мы можем доказать, что вы станете платить больше налогов, а не меньше. Мы можем показать вам, насколько трудно вам будет припарковать свою машину возле бакалейной лавки. Как долго вам придется стоять в очереди в банке или в аптеке. Какой тонкой будет струйка, текущая из вашего крана, когда они присоединятся к вашей водопроводной сети. Но речь не об этом. Цифры не столь уж важны.

Кейт снова встала перед трибуной, взяв с собой блокнот и очки. Посмотрела на собравшихся людей.

– Речь не о древесных крысах. И не о кондоминиумах, библиотеках или рабочих местах. – Кейт посмотрела на Грейсона, на членов окружной комиссии, обвела глазами весь зал. – Речь о мороженом. И о старой бейсбольной перчатке.

Торн вместе с рыжебородым стояли на покрытой вечерней росой траве. Подогретая голосом Кейт кровь Торна кипела. Нет, это были не страх или злость, а просто приятное тепло, разливавшееся по телу. Пока они готовились к драке, собрались дружки рыжебородого. Торн отметил, какие у противника мощные руки со вздувшимися венами, и усмехнулся про себя. Речь Кейт была не настолько хороша.

Рыжебородый бросил свой пояс с инструментами в траву неподалеку от себя, зарычал и встал в позу каратиста. Торн сглотнул, встал поустойчивей и поднял кулаки. Он отразил первые два удара рыжебородого и нанес один неплохой удар правой. В следующие несколько секунд рыжебородому удалось нанести ему два коротких удара. Прямой удар левой откуда-то из темноты, и у Торна посыпались искры из глаз. Возвращавшийся со службы Билли Мейсон, дорожный патрульный, разнял их и поднял Торна с земли. Он помог ему отряхнуться и не уходил до тех пор, пока плотники не убрались восвояси.

К тому времени как Кейт и Сара протиснулись через толпу и добрались до «фольксвагена», губы Торна уже распухли, он ощупывал языком глубокую рану на внутренней стороне щеки.

Он сидел на заднем сиденье, вновь переживая короткую схватку, пытаясь хоть как-то оправдать свою слабость. Кейт и Сара остановились у машины, оглядели Торна.

Кейт сказала:

– Только посмотрите на него.

Она покачала головой и положила руку Торну на плечо. Слегка сжала его.

– Ну хоть кого-то я воодушевила.

– Наш герой даже вел агитацию на улице, – сказала Сара. – Сделал, что смог, для нашего общего дела.

Торн попробовал улыбнуться. Еле шевеля губами, он сказал:

– Да, утратил я навыки общения. Дайте мне время.

Кейт сказала:

– Тебе нужно поработать над защитой от удара слева.

Когда они забирались в машину, Сара издала такой звук, как будто сдерживала рвоту, и подняла с коврика у пассажирского сиденья прозрачный полиэтиленовый пакет с дохлыми крысами.

Кейт взяла у нее пакет и подняла его так, чтобы на него падал свет от фонарей автостоянки.

– Три амбарных крысы, – констатировала она. – Одна древесная.

Они с Сарой переглянулись. Кейт печально покачала головой, вылезла из машины, прошла через автостоянку и выбросила пакет в школьный мусорный бак. Сара и Торн молчали. Торн смотрел, как Кейт возвращается обратно по влажной траве.

Она завела двигатель, Торн сел спиной к дверце и вытянул ноги на заднем сиденье. Когда они отъехали, Сара обернулась к нему. Она улыбнулась, но Торн заметил в ее лице, в слегка вздернутых бровях, нечто такое, от чего ему сделалось не по себе, как будто его боксерская тренировка привела ее в возбуждение.

Проехав пару километров, Кейт вытащила из волос шпильки и встряхнула головой, дав ветру растрепать прическу.

Глава пятая

Кейт Труман перевела двигатель своего десятиметрового «Крис-Крафта» на холостой ход. Яхта в полосе лунного света по инерции продолжала двигаться на восток, к морским путям. Прошло уже больше недели после того, как Кейт последний раз выходила в море вместе с Сарой. Яхта находилась в бездействии дольше, чем хотелось бы Кейт, но все шло хорошо, двигатель работал бесшумно.

Когда мощный двигатель «шеви» снизил обороты, она переключила рычаг в нейтральное положение и взглянула на распечатку рельефа дна, сделанную эхолотом. Линия на миллиметровке показывала глубину в 20 метров, затем плавно опускалась, а в той точке, где судно остановилось, падала отвесно до 35–37 метров. Впадина. Они находились к востоку от Конк-рифа, в одиннадцати километрах от Ки-Ларго. Целые стаи желтого тунца – чернильные пятна на бумаге – выстроились прямо над обрывом, самые крупные – на полпути к рифу.

– Они здесь, – произнесла Кейт, ни к кому не обращаясь.

Она заглушила двигатель, прошла на нос яхты и бросила якорь. Сильное течение сносило их к северо-востоку. Корма должна развернуться, и они смогут разбросать прикорм прямо у края обрыва.

Сперва рыба будет вести себя осторожно, но, попробовав смесь из анчоусов, макарон и сельдевого масла, готова будет проглотить все, что ей выбросят за борт. Кейт помнила, как в иные ночи вода становилась желтой от рыбы.

Кейт закрепила якорный канат. Если бы она была одна, то, скорее всего, осталась бы на носу, любуясь представшим перед ее глазами зрелищем. Луна только начинала убывать, вокруг царило безмятежное спокойствие, лишь изредка нарушаемое всплесками летучей рыбы или какими-то другими звуками. Под водой всегда кипит жизнь. Она наслаждалась бы этой атмосферой Атлантики, напитанной отрицательными ионами, или как там это называется, всегда дарующими спокойствие, делающими дыхание ровным и глубоким. Похоже, в современном мире есть объяснение всему. Все сущее – всего лишь биология и химия, да еще отчасти тригонометрия. Даже успокаивающее дыхание океана, даже передвижение рыбы – все имеет свое название и порядковый номер.

Но этой ночью она была не одна. Ее спутниками были Лорел и Харди

[12]или, может, Гомес и Фернандес? Все переговоры вел тощий и потный парень. Толстяк, возможно беженец из Кубы, всего шесть месяцев как в Америке, только шептался с товарищем. Все, что он делал – шептал и шептал. Неужели ему пришлось продать свой голосовой аппарат, чтобы добраться до Америки?

Оба носили черные блестящие рубашки. На тощем были солнечные очки с зеркальными стеклами, словно он боялся лунного света. Кольца размером с кастет. Уличные ботинки. Бриллиантовая серьга в одном ухе, о боже… Десять часов вечера, а одет как на дискотеку. Ей нужно было отправить их восвояси прямо с причала. Нельзя подниматься на борт рыболовного судна, выглядя, как ночные кошмары Аль Капоне.

Ну и народ… Кто покупал все эти черные блестящие рубашки до появления новой волны кубинских иммигрантов? Не то чтобы она имела что-то против кубинцев. Кубинцы ловили рыбу и жили в этих местах столько, сколько она себя помнит. Но эти, новые… Они играли по каким-то другим правилам.

Тот, который говорил по-английски, хотел наловить желтого тунца. Он позвонил ей домой и попросил стать их гидом. Ничего и слышать не желал о том, что сезон ловли желтого тунца уже закончился. Рыба клевала очень вяло. Да и вообще жизнь на рифе в июне как будто замерла. Одно гватемальское грузовое судно наскочило на мель у рифа Аллигатор, и за те недели, в течение которых буксиры пытались стащить его с мели, вода стала такой мутной, что рыбалка совсем испортилась.

Она сказала ему, что это невозможно. Она не может взять с него деньги просто за прогулку на яхте. В любом случае она специализировалась на ловле меч-рыбы. Ее не интересовала рыбалка ради улова, если только речь не шла о том, чтобы пополнить запасы провизии, свои и Торна. Что же касается туристов, рыбная ловля шла строго по принципу «поймал – отпусти», за исключением редких трофеев.

Но кубинец не уступал. Сказал, что он приехал из Нью-Джерси, специально проделал этот длинный путь, чтобы поймать свою любимую рыбу.

– Нет, – уперлась она.

И назвала ему пару других гидов, которые могли бы взяться за эту работу.

Он настаивал:

– Мне нужно только самое лучшее.

В ответ она спросила, кто ее порекомендовал.

– Я забыть, как ее имя, – сказал кубинец. – Но я ловить желтый тунец однажды когда-то давно, и я никогда его не забыть. Это вкусная рыба, самая лучшая. Люблю все самое лучшее.

– Обратитесь к одному из этих гидов. Они найдут вам рыбу.

– Ее имя Рокси. Или как-то так. Сказала, что она ваша родственница. Мы познакомились на Ки-Уэсте, мы там завтракать.

– У меня есть дочь, Рики.

– Ну, значит, это она, – сказал он, пытаясь поскорее перевести разговор на другую тему.

– Рики порекомендовала обратиться ко мне? – удивилась Кейт. – Совсем на нее не похоже.

– Сказала, что вы всегда находить рыбу. Желтого тунца, любую.

– Ну, не знаю, – неуверенно сказала она.

– Мы не причинять вам неудобств. Заплатить вперед. Не волнуйтесь за нас.

– Ну хорошо, – согласилась она. Только из-за Рики. Потому что хотела посмотреть, кто же эти парни, которых порекомендовала Рики после всего, что было между ней и дочерью. Ее даже немножко тронуло то, что Рики вспомнила о ней. Да, тронуло. Иначе она не стала бы доверять этому парню.

Кейт достала сумку с прикормом и высыпала немного макаронных рожков за борт. Потом вылила туда пару литров сельдевого масла. Ровная поверхность воды покрылась масляной пленкой. Кейт опять услышала шепот, громила согнулся к своему спутнику и что-то долго ему нашептывал. Ни один из них не проявлял интереса к прикорму рыбы.

Закончив, она повернулась и кивнула в сторону громилы, который перегнулся через борт, держась за поручень. Она спросила, все ли с ним в порядке.

– Он не привык быть в открытом море, – ответил тощий коротышка. – В его зеркальных очках отражалась луна. Ястребиный нос был похож на акулий плавник.

– Где же он обычно рыбачит?

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – в духе Хосе Хименеса.

[13]– Раньше он в основном ловить рыбу с мостов.

– Скажите ему, что море такое спокойное, хоть в гольф на палубе играй.

Коротышка с кучерявыми волосами громко заговорил с толстяком. Нет, это был не испанский, так не говорили ни на Кубе, ни в Пуэрто-Рико, это даже отдаленно не напоминало испанский. Она слышала испанскую речь всю свою жизнь. Это было какой-то другой язык.

Кейт разбросала еще немного рожков по спокойной поверхности океана. Ее ладони взмокли от пота. Она не могла сосредоточиться на том, как ложится прикорм. Она пыталась рассмотреть огни других судов. Когда Кейт обернулась, эти двое наблюдали за ней. Она не понимала, что означают их взгляды. Коротышка вытер руки о свои темные штаны. Затем сложил ладони вместе, потянулся и спросил:

– Вся эта дрянь в воде, разве она не привлечет акул? – Он снял зеркальные очки и держал их в руке.

– Сначала она привлечет желтого тунца, – ответила Кейт, взяв бадью с жижей из анчоусов в правую руку. – Она почувствовала, как стало сводить желудок и задрожали ноги.

– Но акулы, – сказал он, улыбаясь одними глазами. – Его серьга блестела в лунном свете. – Они тоже приплывут на запах. Я хочу это увидеть. Я люблю акул. Мне приятна даже сама мысль об акулах.

Толстяк уставился на него.

– Давай поймаем эту чертову акулу. Забудь про дерьмового тунца.

Его акцент исчез. Обычный американский выговор, возможно Огайо или Индиана. Это было ее хобби – угадывать акценты. Она повидала столько туристов, что могла легко улавливать различия.

– Я принесу удилища, – сказала она, пытаясь подавить дрожь.

– Да вон же они. – Коротышка махнул рукой в сторону гнезда.

В нем было два удилища, снаряженных для ловли желтого тунца. Латунные крючки были привязаны прямо к леске с разрывной нагрузкой до четырех килограммов, без приманки. Так делают на Багамах.

Она сказала:

– Это для ловли альбул. Снасти для тунца – в рубке.

Кейт двинулась к рубке, не дожидаясь его разрешения и делая вид, что все идет по плану.

– Останься здесь, с нами, – сказал коротышка, с какой-то новой ноткой в голосе. Чуть напряженно, чуть нервно, жалобным тоном, сквозь который, однако, проскальзывало раздражение.

– Я достану другие удилища.

– Ты, черт побери, останешься здесь, где светит эта гребаная луна и где я могу тебя видеть.

Откуда они их вытащили? Куда можно спрятать кобуру под этими обтягивающими нейлоновыми рубашками? Два иссиня-черных пистолета, чернее ночи. Толстяк начал переминаться с ноги на ногу в нетерпении, как будто яхту качало на волнах. Дуло пистолета покачивалось в такт его движениям.

– Я не понимаю тебя, Ирв, – сказал он. – Иногда, блин, я перестаю тебя понимать.

– Правильно, парень. Я непредсказуемый. Мистер Чертовски Непредсказуемый.

– Послушай, мне это не нравится. Мне не нравится, когда планы меняются на полпути.

– Брось. – Коротышка подвинулся к нему, не спуская глаз с Кейт. – Брось ты это. – Он полушутливо шлепнул верзилу по щеке. – Тебе надо научиться импровизировать, малыш. Научиться действовать творчески, расслабиться. Плыть по течению.

– Что я хотел бы знать, блин, так это направление этого течения. А то я плыву по течению, и вдруг оно, черт возьми, начинает менять направление. Меня от этого уже тошнит.

– Да тебя от всего тошнит. Тебя тошнит от вида крови, – сказал Ирв, не сводя глаз с Кейт.

Она уже перебрала в уме все свои возможности. Нырнуть в рубку, найти свой револьвер 38-го калибра. Броситься за борт. Броситься на них.

Броситься за борт было бы лучше всего. Если б только не эта луна… Отговорить их от того, что они задумали? Но ей было все понятно. Не так-то просто отговорить наемных убийц выполнить заказ.

Паника, дрожь в ногах исчезли, как исчезает волнение после выхода на сцену. Теперь, когда поднялся занавес и перед ней наяву предстал ее ночной кошмар, к ней вернулось самообладание. То же холодное спокойствие охватывало ее, когда начинала крутиться катушка спиннинга, на крючок попадался марлин. Все было как в замедленной съемке. Нужно сначала сделать это, потом то.

– Ты неплохо сохранилась, старая ведьма, ты знаешь это? Сколько же тебе лет? Шестьдесят пять, семьдесят? Могу поспорить, у тебя там уже все высохло, а у меня с собой только смазка для катушки спиннинга. Но может, это как раз подойдет? Трахнуть капитана рыболовной яхты при помощи смазки для спиннинга…

Этот тип – Ирв – сделал пару нетерпеливых шагов по направлению к ней, по-петушиному наклонив голову.

– Я тебе нравлюсь? Хотя бы немножко? Все, что тебе нужно – это немножко полюбить меня, а я сделаю все остальное. Представь себе, большинство женщин от меня просто тащатся.

Он остановился всего в метре от нее, его приятель-громила двинулся вслед за ним. Кейт показалось, что коротышка как-то странно смотрит, то ли не может сфокусировать взгляд, то ли у него глаза остекленели. Может, из-за наркотиков, а может, причина посерьезней…

– Тебе никогда не приходило в голову, что ты нарушаешь природный баланс, занимаясь мужской работой? Слышала про инь и ян? Когда нарушается естественный ход вещей, все выходит из-под контроля. Белое становится черным, черное – белым, и все мы катимся прямиком в пропасть. Инь и ян, это такая штука, когда белая рыба преследует черную, или черная рыба преследует белую. Зависит от точки зрения. Но, леди, если уж ты родилась женщиной, так уж, пес тебя побери, и оставайся женщиной. И не пытайся стать мужчиной, по крайней мере, до следующего перевоплощения.

Верзила поравнялся с Ирвом и вытянул шею, глядя на него во все глаза.

– Надеюсь, ты понимаешь, о чем я тут толкую, жаль, если ты неправильно поймешь последние слова, которые ты слышишь в своей жизни. Всегда нужно понимать значение последних в твоей жизни слов, иначе ты испортишь свою карму. Понимаешь, о чем я?

Он опустил пистолет. Кейт напрягла слух, пытаясь уловить звук хоть какой-нибудь проходящей поблизости яхты или голоса в океане, голоса рыбаков, которые могут услышать крик.

– У меня была мать, старая пердунья вроде тебя, и она тоже важничала, как ты. Ей хотелось иметь то, что есть у мужчины. Ты знаешь, что это? То, что есть у мужчины. Я покажу тебе. Ты такая старая, что, наверное, уже забыла, как это выглядит.

Это вышло непроизвольно, она просто воспользовалась тем, что у нее было в руках. Она не думала, что два литра разлагающихся анчоусов могут хоть кому-нибудь навредить. Скорее это был способ достойно встретить смерть, не дать себя пристрелить с банкой тухлой рыбы в руках. Большая часть зловонной массы вылилась на верзилу, но по счастливой случайности пригоршня попала коротышке в морду. Он смотрел вниз, пытаясь расстегнуть свои обтягивающие черные штаны. Вместо этого получил пригоршню разлагающихся рыбных останков прямо в рот.

Пока он кашлял, размахивая пистолетом, она схватила одно из тунцовых удилищ, сжала его как бейсбольную биту и ткнула им верзиле в лицо. Кончик угодил ему прямо в глаз. Верзила согнулся от боли. Она взмахнула удилищем и хлестнула им коротышку, главаря, зацепив крючком за поднятую руку, бросила в него и само удилище и ринулась в рубку. Ее револьвер 38-го калибра лежал в аптечке.

Она открыла ее, слыша позади себя крики. Спрятавшись за вращающимся креслом, выстрелила в дверь. Чертов револьвер клацнул так, что она не поняла, куда попала и куда нужно стрелять в следующий раз. Кейт услышала, как стонет верзила, получивший в глаз.

Она дотянулась до микрофона коротковолнового радио, от двери рубки ее отделяло только это вращающее кресло. У нее было мало шансов выбраться из этой передряги живой. Она давно примирилась с мыслью о неизбежности смерти, еще когда умер доктор Билл. Но это была не просто смерть. Это было что-то еще.

Она сделала еще один выстрел, на этот раз в руку, мелькнувшую в проеме двери, и услышала, как Ирв сказал:

– Ой-ой-ой, – дразня ее.

Затем его глумливая физиономия вновь показалась из-за двери, и она еще раз выстрелила. Опять слишком поздно.

Кейт сдвинулась влево, просто чтобы сменить угол прицела, попробовать застать его врасплох. Возможно, она сможет продержаться до утра, у нее еще осталось три патрона, патовая ситуация. Можно только надеяться, что звуки ее выстрелов услышали на берегу.

Но вот он появился снова, встал прямо в дверном проеме. Она дважды выстрелила, но он уже отскочил в сторону. Все еще издеваясь над ней, над ее медленной реакцией. У нее оставался еще один выстрел в запасе. Но их было двое, и она знала, что все кончено.

Он что-то забормотал, пытаясь сымитировать японский язык. Чтобы вызвать в ней вспышку гнева, помучить ее, заставить еще раз выстрелить. Где-то там, в темноте, стонал его дружок, пока он нес эту псевдовосточную тарабарщину.

Кейт проковыляла обратно к креслу. На сей раз она хотела выстрелить прямо в него. Ее колени ныли, туфли скрипели по чисто отдраенной палубе.

Зеркальные очки выплыли из-за косяка и замерли прямо напротив нее. Кейт тщательно прицелилась, поддерживая револьвер левой рукой, и выпустила еще одну пулю. Он вскрикнул, уронил очки. Очередной трюк.

Пустой барабан провернулся со щелчком. Тогда тощий выглянул из-за двери рубки, улыбаясь ей. В кино герои всегда швыряют оружие после последнего выстрела. Хотя и всегда промахиваются. Но она все равно попробовала, прицелилась в эту улыбающуюся в лунном свете рожу и метнула его как нож. Револьвер загромыхал по палубе.

Оставалась только ракетница для поджигания факела. Она испробует и огонь, сейчас она готова воспользоваться чем угодно. Ракетница лежала там же, где и принадлежности, требуемые службой береговой охраны, карты, пластмассовый свисток, компас, который принадлежал доктору, когда тот был еще мальчиком. Она стала рыться в этом хламе, осознавая что тратит слишком много времени, но не останавливалась, продолжала поиски – пути назад уже не было. Ну, вот наконец и ракетница, с толстым патроном внутри, затвор открыт. Кейт защелкнула затвор. Немолодая женщина, внезапно ощутившая себя пятнадцатилетней, готовая встретить огнем этого ухмыляющегося ублюдка.

Пока она разворачивалась, он отнял у нее ракетницу. Все произошло мгновенно. Мерзавец улыбнулся и ущипнул ее за щеку. Потом вернулся к двери и бросил ракетницу за борт. Кейт ждала его возвращения. Одной рукой она держала штурвал, все еще оставаясь капитаном своего судна.

В рубку ворвался ветерок, Кейт почувствовала его прохладу сквозь влажную рубашку. Она слышала, как волны бьются о корпус, чувствовала, как натянулся якорный трос. Да, рыбалка могла бы быть удачной. Похоже, ил, поднявшийся из-за севшего на мель грузового судна, улегся. Все восстанавливалось, возвращалось на свои места. Океан, риф, рыба, рыхлое дно.

Капитан Кейт Труман посмотрела ему в лицо. Увидела его кривую улыбку.

– Леди, вы готовы увидеть то, что я собираюсь вам показать? Я уверен, тебе понравится. Девчонки с ума от этого сходят.

Ирв приставил свой пистолет 44-го калибра к ее правому плечу, вдавив его в сухую плоть. Она не пыталась выскользнуть и смотрела ему прямо в глаза, не побуждала его выстрелить, а просто наблюдала за ним, чуть ли не с любопытством.

На верхней палубе Милберн запустил двигатели, и в тот момент, когда яхта сдвинулась с места, Ирв прижал ее к приборной доске стволом пистолета. Ему не нравилось, как она смотрит. Но он попытался ответить на вызов таким же жестким взглядом.

Когда они набрали скорость, обдуваемые прохладным ветром – Милберн вел яхту к тому месту, где стояло на якоре их собственное судно – Ирв выстрелил в плечо Кейт. Он пока еще не собирался ее убивать. Скорее он нажал на спусковой крючок из желания закрыть эти глаза. Он хотел, чтобы она была еще жива, пока он насилует ее. Возможно, он был не слишком мягок с женщинами, но уж некрофилией, во всяком случае, не страдал.

Выстрел удивил его, удивил своей громкостью, руку обожгло порохом. Но ее голова откинулась назад, и когда он убрал ствол, женщина соскользнула на пол.

Закончив с ней, он встал и застегнул брюки. Ее глаза все еще были закрыты, но он чувствовал, что она внимательно смотрит на него из-под ресниц. Он опустил обожженную руку с пистолетом вниз, лениво целясь в ее высохшую старую грудь.

Ирву хотелось спать. Весь этот морской воздух, возбуждение…

Его лицо налилось тяжестью, наверное, сейчас он был похож на Роберта Митчума,

[14]с этими мешками под глазами.

Он посмотрел на Кейт и решил не сбрасывать тело в океан. Милберну это не понравится, но Ирв решил продемонстрировать ее родным и близким, какой она оказалась слабой. Изображала из себя бывалого конка – капитана рыболовного судна, а теперь полюбуйтесь-ка на нее… Едва дышит, куда делась вся ее важность… И потом, если они оставят на борту тело, это еще больше запутает копов, заставит их поломать головы. Что они смогут сделать, снять отпечатки его члена? Установить личность по сперме?

Ирв сделал леди счастливой, подарил ей немного удовольствия перед смертью. Он смотрел на эти сомкнутые ресницы, знал, что под ними сверкают ее глаза. Он нажал на курок и отправил ее в царство мертвых старух.

Глава шестая

Ирв Макман приготовил себе еще один коктейль из водки и сока лайма, до краев наполнив им низкий и широкий стакан. Он понес его к раздвижным стеклянным дверям, отпивая на ходу. Занавески были раздвинуты. Он посмотрел в сторону третьего прохода. На другом конце прохода узкая полоса пены билась о стенку дамбы. За ней был канал, ведущий в Атлантический океан. Где-то там вдалеке, над океаном, дул ранний утренний ветер.

Для большинства жителей «Корал-Риф Клаба» Атлантический океан был всего лишь огромной лужей, таящей в себе постоянную опасность. Даже те из них, у кого были яхты, что они знали об океане, о навигации? Все эти богатые судовладельцы, нанявшие капитанами парней, служивших во Вьетнаме, молодых парней, которые заставляли вверенные им суда двигаться по нужному курсу, пока они там, внизу, напивались в стельку или дрочили. Папаша Ирвина был одним из них, поэтому-то Ирв и знал, что происходит внизу, пока капитан с неприступным видом стоит на своей вышке и слушает рок-н-ролл. Ирвин ненавидел этих парней, этих всезнаек, с их вечным «да, сэр, нет, сэр» и военной выправкой. Он ненавидел их и ненавидел старых краснорожих пердунов вроде своего папочки, в сорок лет купившего франшизу, открывшего несколько ресторанов фаст-фуд, где готовили жареных цыплят, и сейчас купавшегося в деньгах.

Он ненавидел их, потому что они вели совершенно заурядную жизнь, в которой не было места для творчества и которую они и не пытались изменить, и тем не менее все время давали ему понять, что он болтается как дерьмо в проруби вместо того, чтобы заняться чем-нибудь стоящим. Особенно эти проклятые капитаны, парни его возраста. Нет, они ничего такого не говорили, они не осмелились бы вступить с Ирвом в открытый конфликт. Они так же подхалимничали с ним, как и с его отцом, всегда «да, сэр, нет, сэр». Но когда они обращались к Ирву, в их голосе чувствовалась насмешка. Он поймал их на этом, пытался призвать к ответу. Даже пожаловался отцу. Но его папаша всегда был пьян в стельку и благодарен любому, кто мог пришвартовать его чертову яхту, не врезавшись в причал, поэтому спустил все на тормозах. Такое отношение просто взбесило Ирва. Это произошло буквально на днях.

Ирвин сделал большой глоток своего коктейля. Это был уже третий стакан за последний час. Сколько было времени, всего девять утра? Как обычно, ни один из них не мог заснуть после выполнения заказа. Они вернулись на берег около полуночи и с тех пор просто курили травку, пили, смотрели телевизор.

По восьмому каналу показывали «С леди так не обращаются», поэтому они стали смотреть «Бостонского душителя» с Тони Кертисом и немолодым уже Генри Фондой. Кертис убивает всех этих женщин, и никто и не догадывается, что это он. Но он выдает себя, совершив ограбление. Ирвин комментировал все происходящее в фильме, говоря, что это может послужить уроком для них обоих. Единственная гарантия безопасности в наши дни – это специализация. Если у тебя что-то получается, то нужно за это держаться, изучить вдоль и поперек, отработать технику, стать, черт возьми, нобелевским лауреатом своего дела. Милберн, все время жалуясь на свой проклятый глаз, не понимая, о чем идет речь, с трудом досмотрел фильм до конца. А смысл был очевиден, это было как послание с небес, предназначенное именно для них.

Ирвин все еще чувствовал, что воняет рыбой, этой чертовой приманкой из анчоусов, которой она их окатила. Запах гниющей рыбы при каждом вдохе. Вот угораздило… Алкоголь не помогал. Равно как и средства для полоскания рта. Он облился одеколоном Армани с ног до головы, снова принял душ и опять попрыскал на себя одеколоном. Но запах не исчезал. Как какое-то проклятие вуду. Можешь убить меня, но будешь вонять до конца своей жизни.

Да еще этот Милберн, который всю ночь стонал и жаловался. В результате у Ирва жутко разболелась голова.

– Поехали на Ларго.

– Этот гребаный доктор принимает только с десяти. Чего ты хочешь, дружище? Сидеть и ждать в машине, чтобы все могли полюбоваться на тебя и твою чертову повязку?

Ирв залпом допил остатки своего коктейля, чувствуя, как к горлу подступает изжога. Все равно изжога и головная боль лучше, чем пуля в груди, которую он мог бы получить, если бы она хоть чуть-чуть умела стрелять. Как только он подумал об этом, его снова потянуло в сторону бара. В конце он слишком рисковал, переигрывал. Особой нужды в этом не было, просто хотелось порисоваться.

– Не ори на меня, – сказал Милберн, пытаясь придать своему голосу оттенок угрозы. – Да ты должен ползать передо мной на коленях и просить прощения. Я точно потеряю этот чертов глаз. Наполовину ослепну – и все ради чего? Чтобы ты мог изобразить какую-то киношную сцену, потешить свое самолюбие?

Ирвин отставил от себя стакан, чтобы как следует врезать ему по яйцам, но Милберн отшатнулся и выглядел таким жалким, пытаясь хоть как-то прикрыться на этом клетчатом диване, в своей розовой рубашке-поло и белых штанах, похожий на толстую некрасивую девочку, с тонкими прядями волос и безвольным белым лицом, что Ирвин пожалел его. Хотя этот козел заслуживал удара, хотя бы потому, что все время ныл.

– Я знаю, ты это еще оценишь, Милберн. Представь, ты входишь и спрашиваешь доктора, можно ли тебе носить черную повязку. Крутой чувак, пиратская повязка на глазу. Ты ноешь, но на самом деле тебе это нравится. Это первое настоящее происшествие за всю твою жалкую жизнь, с тех пор как я выбил из тебя дурь в подготовительной школе.

– Слушай, – сказал Милберн. – Это была простая операция. Мы должны были выйти в море, шлепнуть старушку, утопить тело и убраться оттуда. Мы спокойно сели, все просчитали, все согласовали. Все было продумано до мелочей, как если бы мы написали это на бумаге. И вот мы выходим в море, и ты снова начинаешь выделываться и менять правила игры. В чем дело?

Я стою и не верю своим ушам, думаю – может, у тебя крыша поехала или что-то вроде этого? Просто как Джек Николсон в этом кино, где он отправляется за своей женой и ребенком в гостиницу.

–

«Сияние».

– Да. Вот именно. Прямо как в этом фильме. На мгновенье мне показалось, что я должен пристрелить тебя, убить вселившегося в тебя беса. Господи, ты был как одержимый.

В ответ на это Ирв бросил на Милберна тяжелый взгляд.

– Как-как ты сказал, пристрелить, слабоумный ублюдок?

– Я просто хочу сказать… – Милберн заерзал на диване. – Конечно, я ничего такого бы не сделал. Дьявол, конечно, нет. Но ты вел себя как ненормальный.

– Ты чертовски прав, я ненормальный. Если бы я был нормальным, я бы уже давно свернул тебе шею за твои слова.

– Как будто это был не ты. Как будто… Я не знаю. Это страшно. Ты не способен действовать по плану.

– Опять этот план, гребаный план. – Ирвин протянул руку и задвинул шторы. Для пущего эффекта. Чтобы напугать этого идиота. – Это как пьеса. – Он уже почти не сердился. Даже почувствовал некоторое облегчение от того, что Милберн поделился с ним своими мыслями об убийстве. Когда в один прекрасный день Ирв решит его прикончить, подкинуть работу гробовщикам, это все упростит.

– Вот так пьеса, – сказал Милберн. – В последнем акте ты к чертовой матери убиваешь всех зрителей. И для кого ты играл эту пьесу? Если для меня, то мне эта грандиозная постановка просто противна. И никаких аплодисментов от меня не жди. Все равно не дождешься. Да и Оскара тебе присуждать не за что. Ты должен был делать все так, как мы договаривались. Не надо никакой самодеятельности.

Милберн сам рыл себе яму. Ирвин наслаждался этим. Ему нравился этот разговор. Все равно, что беседовать с мертвецом. И ему нравилось, что Милберн сам себя топит. Когда-нибудь это так все облегчит. Он не будет испытывать никакого раскаяния.

– Да мне плевать на тебя. Если бы мне нужно было заставить тебя аплодировать, я бы засунул ствол в твою задницу.

– Так для кого? Для кого был весь этот спектакль? Для этой старухи? Это все было для нее? Да уж, она была просто поражена. Приятель, ты произвел на нее большое впечатление, она просто обалдела от этого представления.

– Ты съезжаешь с катушек.

– Послушайте-ка мистера Психическое Здоровье.

– Я – артист, – сказал Ирвин, не обращая ни капли внимания на колкости Милберна. В конце концов Милберн уже надоел ему до чертиков. – Артист читает сценарий и улучшает его своей игрой. Творить нужно ради самого творчества. Если ты играешь для аудитории, ты мертвец. Этим ты только демонстрируешь свою глупость. Если ты артист, это просто прет из тебя, как будто ты просто служишь проводником искусства. Я не планирую то или это. Все происходит спонтанно, но эта спонтанность подчинена определенным правилам. Это заранее обдуманная спонтанность. В духе дзен-буддизма.

– Ну, вот, я ж и говорю – одержимый.

– Вот поэтому-то ты и вылетел из колледжа.

– Черта с два. – Милберн поднялся с дивана, морщась от напряжения и почесывая край своей повязки. Я вылетел из-за этих паршивых наркотиков, которыми мы приторговывали. Так же как и ты.

– Ко всему прочему ты был еще и тупицей, – сказал Ирвин, довольный тем, что ему удалось поддеть приятеля.

– Тупицей? – сказал Милберн. – Тупицей? А у тебя-то у самого какой Ай-Кью?

[15]Мистер Джек Николсон, мастер дзена. Ты прекрасно знаешь какой, и я знаю. Что, выше среднего? Хотите верьте, хотите нет, дамы и господа, он ниже нормы, это лишь отдаленно напоминает мозг, это один из наиболее тяжелых случаев умственной неполноценности, здесь речь идет о синдроме Дауна, случай настолько безнадежный, что дальше уже некуда.

– Ну, а уж ты-то крутой парень из «Менсы»,

[16]Ай-Кью сто сорок и дерьмо вместо мозгов.

– Сто пятьдесят три. В этой компании я самый умный. Тебе следует прислушиваться ко мне. Выполнять мой план.

– Ты шут, Милберн. Сколько раз я уже слышал эту речь, наверно, сто? Сто раз, и каждый раз одно и то же. Ты должен быть лидером, ты должен стать богатым, как твой папочка, ты должен контролировать то и это. Как же вышло, что ты такое ничтожество? Почему же ты до сих пор еще не губернатор, не мэр, даже не начальник над мусорщиками? Это потому, что ты жалкое ничтожество, сопляк и нытик.

Милберн глотнул еще перкодана из бутылки, стоявшей на стеклянном столике, а следом за ним – остатки пива «Сент-Полис Герл». Он уселся возле стойки бара и метнул дротик в мишень. Дротик воткнулся в обод, повисел так секунду-другую и упал на пол.

– Все, что я хочу сказать – это то, что странно смотреть, когда ты разводишь всю эту бодягу в стиле Джека Николсона.

– Тебе же это понравилось. Все от начала до конца. Вот мы, настоящие кубинцы. Мы с самого вторника морочили ей голову. Мне просто хотелось увидеть ее лицо в тот момент, когда она поймет, что ее поимели. Суровая старая леди-капитан. Чертова лесбиянка. В этом-то весь смак, приятель, посмотреть на их лица, когда снимаешь маску, и они видят, что танцевали с самим дьяволом. Поэтому не вешай мне лапшу на уши. Если бы я всегда действовал по плану, мы все еще шестерили бы на Эйба Филпо. Тебе это по нраву? Бегать как мальчики на побегушках, следовать как тень за Эйбом, выглядя полными ничтожествами? Ты хочешь снова к этому вернуться? Каждый месяц с трепетом ждать, пока Эйб выпишет чек, чтобы купить себе жратвы? Дружище, если бы я не предложил свой собственный план, если бы не моя изобретательность, мы бы все еще были бы быками у какого-то ничтожного подрядчика, тыкали стволами в ребра какого-нибудь чинуши, чтобы Эйб мог надстроить еще пару этажей в своем кондоминиуме. Ты этого хочешь? Ты хочешь вернуться к этому тупому прозябанию, быть чьим-то лакеем? Парень, иногда ты меня просто удивляешь. Мистер Делай-Как-Договаривались.

– Мне нужно к врачу. – На сей раз Милберн уже не ныл. Боль сделала его серьезным. На груди розовой рубашки выступил треугольник пота. Возможно, он прав насчет этого глаза. Он его лишится. Старуха попала концом спиннинга прямо в глаз, проткнула роговицу.

Ирвин нашел ключи от БМВ. Он был доволен, счастлив. Конечно, пять тысяч за эту работу – это не так уже много. Черт возьми, он взял с Рики по минимальному тарифу. Пять тысяч – именно такую сумму он каждый месяц получал от своего папаши. Причем каждый доллар пах жареными цыплятами.

Для него важнее была сама сущность этого ремесла. Он шел на всех парусах, делая карьеру в области, которая была сродни изящным искусствам. Его имя было на слуху у нужных людей, людей с деньгами, которым надо было проворачивать грязные делишки. Он получал заказы от людей, с которыми познакомился, когда они с Милберном работали на Эйба. Из Нью-Джерси, Пенсильвании, отовсюду. Они помнили Ирва, говорили, что им нравится его стиль, его чертовская непредсказуемость.

Он был доволен. Даже поднимая толстяка Милберна на ноги и помогая ему выйти. Ролей хватит на всю жизнь. Тысячи и тысячи ролей. Он еще только начал разрабатывать этот пласт.

Глава седьмая

Пыхтун, Большой пыхтун, Отрада дикого Гарри, Растяпа, Улучшенный мерзавец Чарли, Нагоняющий ужас, Охотник, Пурпурная тень.

Торн сидел за своим секретером и смотрел на пробковую доску, где размещалась его коллекция мушек. Было тихо, до рассвета оставалось около часа. Наверное, до первых петухов он закончит еще трех Сумасшедших Чарли.

С недавних пор два петуха – старый и молодой – стали оспаривать свои права на выводок диких кур, живших в мангровых зарослях, окружающих его дом. Цыплята давали ему перья, необходимые для изготовления мушек, а кукареканье петухов напоминало старые дни, когда острова Кис были, скорее, сродни Южной Джорджии, а не служили популярным местом отдыха для жителей Майами или еще одним пунктом программы для туристов, совершающих паломничество в «Мир Диснея».

На рассвете должен заглянуть капитан Эдди. Семь дней в неделю он подгребал к причалу Торна при помощи шеста, даже во время прилива, когда вода стояла достаточно высоко для того, чтобы он мог воспользоваться двигателем. Каждый раз хотел забрать полдюжины своих любимых мушек.

После Эдди должен наведаться Билл Мартин, пенсионер из Массачусетса, доктор каких-то наук, который открыл для себя ловлю альбул на мушку и постепенно приобрел ту же сдержанность и закаленный солнцем взгляд, как и все страстные любители этого вида рыбной ловли. И так продолжалось весь день. Между визитами Торн вязал мушки, которых всегда не хватало, от посетителей он узнавал, на что на этой неделе ловится рыба. И стоя на своем причале, сложенным из кораллового известняка, он вместе с ними удивлялся, почему же, черт возьми, рыба клевала на эти искусственные приманки.

Сумасшедшего Чарли, мушку с плоским туловищем из эпоксидной смолы, он придумал в июне. Она скользила по илистым отмелям, таща за собой пурпурный хвост из лавсановых нитей, которые болтались как бахрома на юбке стриптизерши. Серебряные шарики, вынутые из брелока, вместо глаз. Клочок белого беличьего меха для тельца. Как марсианский таракан. Блеск и пышность, подходящий наряд для ночного клуба двадцать первого века.

В ящиках его стола было полно кусочков меха, кожи, хвостов, усов, когтей. Его друг Джером Биллингс подрядился выполнять работу для окружных властей – очищать шоссе от трупов животных. Каждый день Торн пополнял свой запас за счет раздавленных кошек, собак, белок, енотов и крыс. Если шкурки были еще свежими, Джером завозил их Торну. Торн расплачивался с ним мушками, хотя знал, что Джером в жизни не ходил на рыбалку. Джером либо продавал их, либо – Торн не знал, что и подумать – собирал их, вывешивал у себя в спальне? Если целый день приходится обдирать шкурки с погибших под колесами животных, то можно и умом тронуться.

Он крепко обмотал Сумасшедшего Чарли пурпурными лавсановыми нитями, завязал двойной узел и оставил одну нитку, чтобы закрепить последний клочок беличьего меха. Блеск и пышность, но рыба могла заглотить эту приманку и размотать сто метров лески за четыре секунды. Вращаясь с бешеной скоростью, эта рыба не станет дергаться или прыгать, просто будет пытаться порвать леску одним длинным крученым броском. Вот спиннинг изгибается. Сердце замирает. Это ощущение было хорошо знакомо Торну, он испытывал его много-много раз. Но теперь он больше этим не занимался, лишь сидел здесь и вязал мушки.

Он чуть-чуть ослабил тиски и повернул Сумасшедшего Чарли. Тиски обошлись ему в пару сотен. Инструмент был изготовлен на заказ (он сам придумал модель вместе со слесарем из Тавернье) и объединял в себе тиски с заостренными кончиками и покрытыми резиной губами и тиски побольше, с механизмом точной настройки, так что они удерживали крючок, не портя отделки. Прекрасный миниатюрный инструмент.

Тиски были одной из самых дорогих вещей, которые ему принадлежали. У него был дом. Набор инструментов. Немного наличных, чтобы заплатить за свет, и чуть побольше каждый раз, когда он, сообразуясь со своим желанием, делал больше мушек. Читательский билет. Земля принадлежала ему. Налоги оплачивались из попечительского фонда, оставленного доктором Биллом. Немного денег было отложено на бензин для его насквозь проржавевшего «Кадиллака-флитвуд» 65-го года, его «крейсера островов».

Это была последняя машина доктора Билла, и в ней еще хватало жизни ровно на то, чтобы раз в месяц съездить на Исламораду за мексиканской едой. Примерно с такой частотой Торну хотелось отвлечься от люцианов, групперов, форели, омаров, своих платежей и подарков, от гидов, которые знали, кто он такой, где его можно найти, и что он делал лучше всех остальных на островах.

Каждый из двух десятков его постоянных клиентов сам умел вязать мушки, иногда они привозили собственные изделия, чтобы похвалиться ими перед Торном. Но Торн делал нечто большее: из синели, куска гофрированной трубы и кусочка телячьего хвоста или беличьей или кошачьей шкурки он мог сотворить какое-то яркое маленькое чудище. Рыба клевала на его мушки. И ни одна из его мушек не была похожа на то, что встречается в природе.

Забросьте его в плотный вязкий ил морской отмели, в желтовато-серое царство альбул, этот кусочек эпоксидный смолы с глазами-бусинками и оперением из телячьего хвоста, протащите это фантазийное создание по дну в поле зрения рыбы, и она проглотит эту приманку и потащит звенящую как струна леску в сторону Бимини.

Альбулы едят как параноидальные шизофреники. Частенько еда их пугает. Предложите им королевскую креветку, водя ею перед самым их носом, р-р-раз – и они исчезнут в четвертом измерении. Но опустите поблизости от них одного из этих блестящих маленьких гремлинов, и они будут рады проглотить целую тонну таких чудовищ. Никогда не угадаешь, что придется им по вкусу. Это не удается даже самым опытным рыбакам.

Для Торна это было как магия вуду. У него не было никакой картинки в голове, он просто садился за свой старый секретер, когда-то принадлежавший железной дороге, начинал вынимать из ящиков кусочки кожи и меха: барсук, опоссум, енот, лошадь, корова, собака. Доставал свой прозрачный лак для ногтей, свою катушку, свои ножницы, свои щипчики, рассматривал, вязал, делал петли, фантазировал. Трехглазый Луи появился, когда он находился в таком вот состоянии транса. У него не было никакого замысла. Но он появился, три серебряных глаза в один ряд, и на протяжении всего июня 1979 года на него ловились альбулы по всему побережью от Маратона до Кард Саунда. А потом – раз, и клев прекратился. Гиды толпились на причале, качали головами, улыбались, вспоминая о богатом улове, хмурились при мысли о том, что теперь нужно искать что-то другое.

Это и доставляло Торну огромное удовольствие. Мельчайшие, ничем не мотивированные нюансы. Изменения глаз, головы, туловища, хвоста. И всегда крючок без шипа. Существовали сотни тысяч мушек для ловли альбул. Да нет, черт возьми, намного больше. Но никто так и не придумал той единственной, которая всегда бы действовала безотказно. И никто никогда и не придумает. Лучшие специалисты по альбулам в мире могли за неделю так и не поймать ни одной рыбы. Они могли пройти по отмелям с шестом сотни километров, сотни раз встречать на своем пути рыбу, аккуратно забрасывать спиннинг с превосходной приманкой перед самым ее носом, делать то, что сотни раз срабатывало, но именно в этот раз рыба предпочитала скорее умереть с голоду.

Эти люди напоминали священников. Они думали как священники. То есть что бы они ни думали, они держали это при себе. Если они все же открывали рот, они все говорили одинаково, так тихо, как оседает пыль в церкви. Их глаза, выжженные солнцем на мелководье, стали холодными и прозрачными от постоянной борьбы с призраками.

Десять лет Торн был одним из них. Вернувшись домой после неудачного года в университете, он занялся этим. Ему было девятнадцать и почти столько же лет опыта ловли рыбы на отмелях. Здесь он получил свое крещение. Он знал, как соблюдать тишину и сливаться с окружавшим его океаном. Десять лет он пытался научиться принимать деньги от незнакомых людей, которые не умели ни того, ни другого.

Но приманки – это было настоящее искусство. И, взрослея, он постепенно осознал, что его призванием было вязать мушки, воплощать в жизнь плоды своего воображения, этих причудливых таракашек, ставших для него единственным смыслом жизни.

В тридцать лет он бросил работу гида и стал вырезать из мыла формы для отливки эпоксидных туловищ, пытаясь создать такую мушку, которая скользила бы по дну, подергиваясь в том ритме, который он представлял себе, но не мог описать.

Пока в его жизни не появилась Сара, кроме этих уединенных занятий его больше ничего не интересовало. Эти маленькие неистовые создания согревали его сердце. Годами он прятался от чужих глаз в лесу, все, что происходило в его жизни, происходило в его душе. Этого было достаточно. Тишина. Книги. Пища. Погода. Всплески рыбы. Но теперь всего этого ему уже было мало. Он почувствовал вкус к жизни. В последнее время он стал ловить себя на том, что задумчиво смотрит в окно вместо того, чтобы сосредоточиться на работе.

Боже, Торн сам этому не верил, но в такие минуты, глядя вдаль, он даже стал произносить вслух ее имя.

Торн закончил Сумасшедшего Чарли. Положил его рядом с Летуном и Растяпой, которых связал прошлой ночью. Сумасшедший Чарли – его узловатый спинной хребет был пурпурным и блестящим. Радужное оперение, глазки-бусинки, серебристое пятнышко вместо рта. У мушки было что-то не то с выражением глаз. Сейчас Торн заметил недостаток: один из глаз-бусинок смотрел чуть искоса. Косоглазый Чарли был явно недоволен, что получился таким.

Торн вынул глаз из эпоксидного тела, капнул в углубление еще немного лака и вставил глаз на место. Теперь все было в порядке. Прямой взгляд. Самоуверенный, дерзкий, но все же незащищенный. Как раз такой длины, как нужно, и еще ни разу не встречался с морской водой. Но однако ему предстоит отправиться на илистое дно и своим мерцанием пробудить ото сна самую сильную, самую пугливую рыбу на свете.

Он встал и потянулся, вышел наружу и сел на перила открытой веранды, глядя, как солнце заливает светом отдаленный остров, поросший манграми. Его домик на сваях находился в шести метрах от Блэкуотер Саунда, тихой бухты, окаймленной мангровыми лесами. Его причал из кораллов и известняка на тридцать метров выдавался вперед, во время прилива вода покрывала его на полметра.

За его спиной были встроенные им застекленные створчатые двери, сейчас они были распахнуты, и ветер смешивался с мускусным запахом его дома. Запахом кожи, соленых топей и спертого воздуха.

Этот домик оставил ему доктор Билл. Когда Торн еще учился в средней школе, домик служил доктору Биллу местом уединения. Всего пять километров к югу от их дома, и прекрасная возможность побыть одному. Торн никогда здесь не был до самой смерти доктора Билла, и вдруг, внезапно, дом стал его собственным.

Дом был завален столярными инструментами, пилами и шлифовальными станками, при помощи которых доктор сглаживал края этих вырезанных из дерева рельефных кресел. Их Торн тоже никогда не видел и не знал об их существовании до самых похорон. Мебелью, с которой он вырос, были по-деревенски грубые дубовые стулья с прямыми спинками, круглые дубовые столы и простой дубовый шкаф с выдающейся вперед центральной частью.

Торн обследовал каждый уголок своего нового жилища в поисках порнографических журналов или кожаных ремней, какой-нибудь тайны, способной превратить доктора Билла из сурового человека без вредных привычек, которым он казался, в нечто большее. Кроме этих кресел он ничего не нашел.

Их внешний вид не вызывал желания в них посидеть. Каждый, кто заходил в гости, старался обойти их стороной. Без подушек или подкладок они были похожи на стулья в углу классной комнаты для провинившихся детей. Но как только Торн уговаривал впервые пришедшего гостя присесть, тот с облегчением вздыхал, расслаблялся, откидывался на спинку стула и закрывал глаза, как будто нежился в теплой ванне. Это было странно, ведь доктор Билл почти не отдыхал и не был изнеженным человеком. Кресла не вязались с образом доктора Билла.

Торн сохранил несколько кресел, остальные отдал друзьям и в Армию спасения.

– Вы уверены, что хотите от них избавиться? Они еще в хорошем состоянии.

– Уверен.

Теперь единственная комната в доме не была загромождена барахлом. Дощатые полы. Окна без занавесок. Ему принадлежало по полгектара земли с обеих сторон дома. Он находился в четырехстах метрах от грунтовой дороги, ведущей к первой федеральной магистрали. Если кто-нибудь захотел бы понаблюдать за ним, ему пришлось бы делать это с воды.

У него была небольшая библиотека: немного поэзии и морские рассказы, оставшиеся с детства. Он расставил книги на двух полках над кроватью, а пространства между ними заполнил разнообразными раковинами, которые выловил у рифов двадцать лет тому назад. В углу тарахтел холодильник «Фрижидэр», в котором доктор Билл хранил запасы виски «Блэк Лейбл». Рядом с ним находилась раковина, подводка к ней была закрыта красной клетчатой материей. На раковине стоял чистящий порошок «Аякс» и спрей от тараканов. Кейт отдала ему ковровую дорожку в восточном стиле, которую он протянул от изножья своей кровати до залитого солнцем крыльца. В доме еще были два торшера с абажурами, на которых были изображены морские символы – штурвалы, спасательные круги – подарок бывшей подружки. Стены были облицованы панелями из сосны, произрастающей в округе Дейд, которая, как считается, отпугивает термитов, хотя в течение последних нескольких месяцев он то и дело замечал в паутине какие-то подозрительные крылышки.

По одну сторону кровати стоял сундук, в котором он держал нижнее белье и носки. С другой стороны находился еще один сундук, служивший в качестве прикроватного столика, где хранился воронёный кольт «Питон», завернутый в промасленную тряпку. Двенадцати сантиметровый ствол, патроны калибра.357" магнум. Револьвер, из которого он когда-то мечтал застрелить Далласа Джеймса.

Глава восьмая

Каждый выпущенный из револьвера патрон, каждое аккуратное нажатие на спусковой крючок и каждый синяк на ладони предназначались для Далласа Джеймса. Торн купил его поздним вечером на автостоянке позади клуба «Элкс», еще в первый год учебы в средней школе. Спрятал от Кейт и доктора Билла и целый год упражнялся в стрельбе в лесу. Каждый выстрел сопровождался сильнейшей отдачей, в ожидании которой он морщился, еще только наводя револьвер на цель. Но если попасть кому-нибудь из этой штуки хотя бы в руку, то это выведет противника из строя, и он не сможет оказать активного сопротивления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.