Джордж Беркли
Сочинения Джорджа Беркли. Том 2 из 4

Предисловие редактора к Алкифрону, или Мелкому философу.

«АЛКИФРОН, или Мелкий философ», опубликованный в 1732 году, является самым объёмным и, вероятно, самым популярным произведением Беркли. Узость философии тех, кто тогда притязал исключительно для себя на интеллектуальную силу и универсальность под именем «свободомыслящих», обозначена его заглавием. Алкифрон, или «сильный человек», полный самомнения, представлен как «мелкий философ», чей горизонт ограничен чувственными данными, исключающими из его вселенной реальности духовный или нравственный мир и Бога, которые, как показано, в разуме являются главными реальностями из всех. Атеизм так называемых свободомыслящих приписывается их ограниченному интеллектуальному кругозору; и его несоответствие их притязаниям быть апостолами человеколюбия доказывается на том основании, что атеизм устраняет сильнейший мотив для содействия общему благу, которое является главной целью человека как разумного существа.

В этих «Диалогах» мы оказываемся в атмосфере, отличной от той, что была в более ранних философских работах Беркли. Здесь социальный идеализм, скрытый в ранних произведениях, занимает место физического и метафизического идеализма «Трактата о принципах человеческого знания» и «О движении». Прошло более десяти лет с тех пор, как появилось сочинение «О движении». Тогда Беркли был на пути из Италии в Тринити-колледж. «Мелкий философ» был подготовлен в его американском доме на Род-Айленде и представлен миру по его возвращении в Лондон, после того как он предпринял самую романтическую миссионерскую деятельность современного благочестия. Труд несёт на себе следы нового направления, в котором устремился его характерный энтузиазм. Он видит яснее, что люди не являются независимыми индивидами: они созданы друг для друга: материальный мир, как система чувственных сигналов, позволяет им обмениваться знаками и вступать в социальное общение, причём каждый признаёт, что он является частью целого, к общему благу которого он должен содействовать и соответственно упорядочивать свои пути и действия – если он хочет жить «согласно природе», в высоком смысле «природы».

В сочинении «О движении» Беркли был занят применением своих «Новых принципов», чтобы удержать механическую науку в должных философских пределах, как истолкователя представленных чувствами знаков чувственных реальностей; их активная, ответственная и, следовательно, конечная Причина лежит вне её кругозора, в данных не чувств, а внутреннего сознания. Это было, по сути, исследование значения естественной или физической причинности. Но в «Алкифроне» моральные или личностные причины и их социальные отношения заполняют поле зрения. Его окружение в промежуточные годы помогает объяснить перемену.

По возвращении из Италии в 1721 году он застал Англию подавленной волнениями и нищетой, последовавшими за крахом проекта Южных морей. Он с рвением принялся изыскивать практические пути облегчения. Низкий уровень общественной морали шокировал и огорчал его. Возможно, его активное воображение и пылкий темперамент преувеличили симптомы. Ему казалось, что в предполагаемом росте атеистической свободы от религиозных ограничений он находит главную причину общественных недугов. Сначала его тревога нашла выход в коротком «Опыте о предотвращении гибели Великобритании», предложенном им миру перед концом 1721 года; это красноречивый плач пылкого социального идеалиста, биографически важный как предвестник карьеры его автора в зрелые годы и позднее. Это был первый симптом практического стремления осуществить вокруг себя состояние общества, более близкое к его собственному высокому идеалу; кассандров стон скорбного пророка, который вскоре после этого обратил свой взор надежды к более отдалённым регионам. В одном из своих писем лорду Персивалю он сообщает, что в год после возвращения из Италии он решил провести остаток своей жизни на Бермудах, чтобы основать там миссионерский колледж «для содействия исправлению нравов среди англичан в наших западных плантациях и для распространения Евангелия среди американских дикарей». Следующие семь лет были в значительной степени отданы переговорам и приготовлениям с целью обмена жизни в Старом Свете социального упадка на американскую Утопию. В этот промежуток он был возведён в сан декана Деррийского. Множество дел остановило его перо, ибо за те десять лет его единственными публикациями были несколько страниц «Предложения о лучшем обеспечении Церквей в наших заморских плантациях», вышедшего в 1725 году, и «Стихов на перспективу насаждения искусств и наук в Америке».

В сентябре 1728 года, преданный этому идеалу, он отплыл на Род-Айленд, по пути на Бермуды, укреплённый обещанием поддержки сэра Роберта Уолпола. Там он устроил себе дом, названный Уайтхоллом, в котором прожил более двух лет, но так и не достиг Бермуд. Именно в этом доме был написан «Алкифрон», плод чтения и размышлений в уединении окружённого океаном острова, картины которого так часто появляются на его страницах. Первые фразы в Первом диалоге напоминают нам о катастрофе, постигшей бермудский проект, после долгого ожидания на Род-Айленде. В других диалогах мы переносимся в беседку среди скал на том великолепном побережье, где он имел обыкновение изучать предисловие редактора, после того как сменил общество людей литературы в Лондоне и Париже на уединение, изредка прерываемое неподдельными миссионерами в плантациях Новой Англии, которые проделывали большие расстояния, чтобы навестить его. Тонкий интеллект, который разработал «Принципы» и более ранние «Диалоги», обогащённый опытом жизни в Европе и Америке, обнаруживается в «Алкифроне», предлагающем философское оправдание религии в то время, когда, по словам епископа Батлера, она пришла «к тому, что принималась как не столько предмет исследования; но что теперь, наконец, обнаружено быть вымышленной». И это применение его Новых принципов к критике «мелкой философии» его века принимает форму «Диалогов», более чем какие-либо другие в английской литературе способных напомнить очарование Платона и Цицерона.

«Алкифрон» следует изучать в свете истории английского деизма и свободомыслия от Гоббса далее; имея в виду Мандевиля и Шефтсбери, которые фигурируют во втором и третьем диалогах, и Коллинза более или менее на протяжении всего произведения, особенно. Изложение знания о Боге, которое человек способен интеллектуально воспринять, отстаивавшееся двумя ирландскими прелатами, архиепископом Кингом и епископом Брауном, не следует упускать из виду в связи с четвертым и седьмым диалогами.

Хотя «Алкифрон» является самым прямым вкладом Беркли в религиозную философию, следует помнить, что моральным вдохновением всех его метафизических работ была борьба – в середине которой он жил – между теми, кто стремился исключить, и теми, кто стремился сохранить веру в Бога как основание и мотив человеческой жизни. Вопросы, поднятые английскими деистами и атеистическими свободомыслящими его времени, были для него живой формой извечной борьбы между Верой и Скептицизмом.

Моральная реакция против материализма распространила сияние искреннего человеческого чувства на его ранние трактаты, которые были предназначены для иллюстрации «бестелесной природы Души и непосредственного Промысла Божества в противоположность Скептикам и Атеистам».

В «Алкифроне» присутствует большая учёность, чем в ранних работах Беркли. Авторитеты цитируются чаще, древние так же как и современные, и аллюзии спонтанны и обильны, что указывает на большую осведомлённость с литературой и более обширное наблюдение мира. Обращения к воображению, в форме сельских картин, смелы и выразительны, и в некоторых частях работа обладает очарованием и чувственностью пасторальной поэмы.

В марте 1732 года, вскоре после возвращения Беркли из Америки, в Дублине было опубликовано первое издание «Алкифрона» с приложенным «Опытом о новой теории зрения», «напечатанное для Г. Риска, Г. Юинга и У. Смита, книготорговцев на Дейм-стрит», и в Лондоне, «напечатанное для Дж. Тонсона, в Стрэнде»: второе лондонское издание последовало позднее в том же году. Каждое из этих изданий было в двух томах: первый содержал Диалоги I–V, а второй – Диалоги VI и VII вместе с «Новой теорией зрения». На титульном листе первого тома представлена в виньетке «источник вод живых», а «весы обмана» изображены на титульном листе второго тома. Эти причудливые характерные гравюры сохранены здесь. Третье издание «Алкифрона» в одном томе было опубликовано в Лондоне в 1752 году (за год до смерти автора), как упомянуто в Приложении к оксфордскому изданию Собрания сочинений. О его существовании я узнал только тогда, когда то издание было почти отпечатано. Г-н Сэмпсон с тех пор обратил внимание на любопытный факт, что третье издание существует в двух формах, идентичных по дате, но не по содержанию. Одно является небрежной перепечаткой первого издания, полной очевидных ошибок, в то время как другое содержит тщательно пересмотренный текст. Примечательным изменением в третьем издании является опущение того, что составляло параграфы 5, 6, 7 в Седьмом диалоге, направленных против абстрактных общих идей. Означает ли это опущение, что он смягчил свой ранний пылкий номинализм в зрелом возрасте?

«Алкифрон» часто переиздавался после смерти Беркли. Изменения, внесённые автором во второе и третье издания и впоследствии опущенные, по-видимому по недосмотру, в посмертных переизданиях, восстановлены в настоящем издании.

Французский вариант появился в Гааге в 1734 году. Это был самый ранний перевод любого из сочинений Беркли на иностранный язык; за ним последовал, в Амстердаме, в 1745 году, и в 1756 году «Диалоги между Гиласом и Филонусом» были переведены на немецкий.

Первое американское издание было опубликовано в Нью-Хейвене в 1803 году с Предисловием доктора Тимоти Дуайта, президента Йельского колледжа, который описывает автора как «одного из первых философов любого века или страны».

Первый из семи диалогов в «Алкифроне» является вводным; второй и третий – этическими; четвертый, на котором вращается трактат, представляет собой аргумент, основанный на «Новой теории зрения», в пользу существования и всеобщего Промысла Бога, необходимого для жизненности добродетели и практики морали; три последних обсуждают индивидуальную и социальную полезность христианства; чудесные знамения того, что оно является истинным откровением Бога; и связанные с ним тайны, которые, как доказывается, являются неразумным возражением против веры в его содержание. Изобретательность и фантазия Беркли используются для защиты морального порядка против этических теорий, основанных на эгоизме, как у Мандевиля, или на вкусе, как он интерпретировал Шефтсбери; в то время как его собственная метафизическая философия привлекается для поддержки теизма и опровержения возражений против его артикулированного развития в христианской форме. Преимущество для доброты веры в будущую жизнь; Активный Разум, который управляет вселенной, в которую мы вступаем, когда становимся воспринимающими; достаточность свидетельств для разумных требований веры, несмотря на тайны религии, – всё это представлено в свете этической или метафизической философии и опыта мира.

В дискуссии Алкифрон (Сильный-Ум) и Лисикл представляют «мелкую философию», или «свободомыслие»: первый в его более интеллектуальном аспекте, а второй – как он встречается среди поверхностных людей света, которые живут для удовольствия. Евфранор раскрывает разум, скрытый в религии, а Критон выступает модератором в дебатах. Дион, который персонифицирует Беркли, в основном является зрителем.

В Первом диалоге собеседники пытаются обнаружить некоторые общие принципы, с которыми они все могут согласиться. В конце этого диалога Алкифрон признаёт, что все убеждения, признанные абсолютно необходимыми для общего блага, должны быть принципами, естественными для человека. Ранее он утверждал (парагр. 9), что чувственные аппетиты и страсти являются единственными подлинными составляющими человеческой природы; и что вера в Бога и в жизнь после смерти была искусственно порождена образованием: эти верования различаются в разных нациях и веках; и принцип не может быть «естественным» для человеческого ума, если он не проявляется у всех людей с рождения (парагр. 14). Что составляет подлинную естественность и по каким признакам её можно распознать, соответственно обсуждается (парагр. 14–16). Алкифрон вынужден допустить, что убеждения, которые не проявляются при нашем первом входе в мир и которые лишь несовершенно развиты или вовсе не развиты у многих людей, могут быть скрыты в человеческой природе. В конце концов он уступает Евфранору, что правильной мерой моральных истин является их тенденция содействовать благу человечества; и что, поскольку люди существуют друг для друга, каждый должен считать себя частью социального целого, к общему благу которого он связан высшими мотивами. Таким образом, вопрос, подлежащий обсуждению в последующих диалогах, сводится к следующему: – Имеет ли вера в Моральный Порядок, Промысел и Будущую Жизнь, от которой мелкие философы освобождают себя, тенденцию содействовать высшему благу человечества? Нужна ли она как истинный рационализм для полного удовлетворения разума?

Второй диалог предназначен для опровержения Мандевиля, чья «Басня о пчелах» с её максимой «частные пороки – общественные выгоды» и её сатирой на человека была в моде в то время. Лисикл, беззаботный человек света, представляет Мандевиля. Принимая уже признанный принцип, что благо общества является критерием правильного действия, не являются ли, спрашивает он, пороки индивидов всеобще полезными? Не являются ли добродетель и вера в Бога, с другой стороны, несовместимыми с всеобщим счастьем? При обсуждении этого вопроса рассматриваются место человека в природе и различия по роду среди удовольствий, а также социальный вред, причиняемый потворством удовольствиям, которые унижают индивида ниже истинного человеческого идеала.

В Третьем диалоге Алкифрон, принимая Шефтсбери, сводит совесть к вкусу, распространяется о красоте добродетели и принижает веру в будущую жизнь как эгоистичный и трусливый призыв к надежде и страху. Против этого Евфранор утверждает, что чувство красоты доброты недостаточно для того, чтобы сделать нас хорошими, так как человек нуждается для этого в более сильном и более внушающим благоговение мотиве, чем вкус: пружины действия должны поддерживаться верой в судьбу человека под Богом. Третий диалог ведёт к связи между Моралью и Религией.

Но истинный мыслитель требует разума в вере, что Бог существует. Основание и природа этого убеждения, соответственно, обсуждается в Четвёртом диалоге, в котором концентрируется всё рассуждение. Здесь Евфранор вводит концепцию Беркли о чувственном мире как видимой символике в обсуждение, доказывая (парагр. 8–15), что, поскольку видимый мир является чувственным выражением Интеллекта и Воли, каждый человек имеет тот же род свидетельства, что Бог существует, какой он имеет, что fellow человек существует, когда слышит его говорящим. Видимый мир является, соответственно, Божественным Языком, который содержит все знаки постоянно присутствующего Бога, какие человеческие слова содержат знаки человека, когда он фактически обращается к нам. И наше знание о Боге, утверждает Критон (парагр. 19–21), является более чем негативным; негативное знание о Боге будучи практически бесполезным. Рассуждение здесь противопоставлено аналогическим теориям архиепископа Кинга в его «Проповеди о предопределении» (1709) и епископа Брауна в его «Ответе Толанду» (1699), его «Процедура, объём и пределы человеческого понимания» (1728) и его «Аналогии» (1733). Мы знаем Бога, заключает Критон, как живого Духа, который постоянно общается с другими в и через символику видимого мира.

Три оставшихся диалога являются оправданием религии в её христианской форме. В Пятом диалоге христианство представлено как доказанное опытом человечества быть самой полезной и облагораживающей формой религиозного поклонения, социально возвышающей далеко выше греческой и римской и всех других религий; в Шестом доказывается вера в чудеса, события, сообщаемые в истории с вероятностью, достаточной для оправдания практической веры; и, в Седьмом, как не обязательно невероятное из-за тайн Благодати, Воплощения, Троицы и Морального Агентства, которые не более таинственны, чем те, что обнаружены в корне естественной науки, и действительно всего человеческого опыта.

То, что христианское мышление является истинным свободомыслием, – вот урок «Мелкого философа».

[1]

Христианская вера есть высшая форма мудрости. «Алкифрон» Беркли может стоять в одном ряду с «Аналогией» Батлера и «Мыслями» Паскаля как памятные произведения восемнадцатого и предшествующего веков в религиозной философии Европы.

«Мелкий философ» был атакован вскоре после своего появления.

Четвёртый диалог, наряду с его «Теорией зрения», послужил поводом для «Письма от анонимного писателя» в «Ежедневном почтовом курьере», на которое Беркли ответил в своём «Оправдании и объяснении визуального языка».

Нападение на «Басню о пчелах» во Втором диалоге вызвало Мандевиля, чьё «Письмо к Диону», вызванное его книгой под названием «Алкифрон» (1732), жалуется на искажение и находит прибежище под прикрытием своих собственных двусмысленных принципов [1].

За этим последовало легкомысленное нападение на всё произведение в трактате под названием «Замечания о Мелком философе: в письме сельского священника к его другу в Лондоне».

[1] «Басня о пчелах» Мандевиля появилась в 1714 году в форме короткого стихотворного аполога под названием «Ворчащий улей: или Мошенники, ставшие честными». К этим стихам автор добавил длинные примечания и иллюстрации под названием «Замечания». Впоследствии он сочинил шесть диалогов в защиту своей доктрины и опубликовал всё это в 1728 году как прозаический трактат в двух томах, озаглавленный «Басня о пчелах: или Частные пороки – общественные выгоды». Одна из объявленных целей книги – показать, что эгоизм, роскошь и похоть, потворствуемые до определённой степени, являются основанием и движущей силой общественного процветания; что благосостояние общества зависит от безнравственности его отдельных членов. Это автор пытается доказать, проследив последствия некоторых примеров порочных действий. Оригинальная работа привлекла внимание публики и была представлена как нарушение спокойствия большим жюри Мидлсекса в 1723 году. В представлении утверждается, что книги и памфлеты публикуются почти каждую неделю против религии и морали; которые утверждают судьбу, отрицают Божественный Промысел и рекомендуют роскошь, алчность, чувственность и другие пороки как необходимые для общественного благосостояния. Мандевиль в своём «Письме к Диону» поясняет, что он имеет в виду лишь то, что порок часто оказывается выгодным для мирских интересов тех, кто виновен в нём, и для обществ, членами которых они являются. Он умер в 1733 году. Теннеманн говорит, что «Алкифрон» Беркли направлен главным образом против Мандевиля и епископа Брауна, но на самом деле только один из семи диалогов посвящён моральным ересям первого, и несколько параграфов в другом – Брауну.

Так называемый «Сельский священник» был Джон, лорд Херви, «Спорус» Попа, знакомой фигурой при дворе королевы Каролины, внутреннюю жизнь которого он так ярко представил нам. Херви возражает против использования рассуждений, особенно тонких рассуждений, в вопросах веры, отрицает, что атеизм является характерной чертой так называемых свободомыслящих, обвиняет Беркли в искажении «Басни о пчелах» и сам искажает теорию «Визуального языка».

Среди других трактатов, вызванных «Алкифроном», есть любопытный, датированный «Возле Инвернесса, август 1732 г.», в форме письма другу в Эдинбурге, озаглавленный «Оправдание достопочтенного Д – Б— от скандального упрёка в том, что он является автором недавней книги, озаглавленной „Алкифрон, или Мелкий философ“». К «Оправданию» приложены «предсказания покойного графа Шефтсбери относительно книги, вместе с Приложением и Объявлением».

Важнейшие части «Алкифрона» так связаны с концепцией Беркли о материальном мире, и эта концепция была так плохо понята его современниками, что работа получила неполное признание в современной ей критике.

Вскоре после прибытия Беркли на Род-Айленд его посетил преподобный Сэмюэл Джонсон, миссионер Церкви Англии в Стратфорде в Коннектикуте, проницательный мыслитель и недавний обращённый к «Принципам» Беркли, которые он рассматривал как лучшую философскую опору религиозной веры. Более чем через двадцать лет после его общения с Беркли на Род-Айленде Джонсон создал свои «Elementa Philosophica», «напечатанные Бенджамином Франклином в Филадельфии» в 1752 году. Эта маленькая книга состоит из двух частей – «Noetica, или вещи, относящиеся к Пониманию, и Ethica, или вещи, относящиеся к моральному поведению». Она посвящена Беркли и принимает его философские принципы.

На Род-Айленде, помимо последовательных визитов Джонсона, Беркли переписывался с ним по вопросам философской теологии, которыми они оба были заняты. Уже 25 июня 1729 года Беркли написал в ответ на запросы и затруднения Джонсона относительно его имматериализма. Письмо интересно как биографически, так и философски, и наряду со следующим за ним письмом заслуживает места среди «Трудов» Беркли, особенно в связи с «Алкифроном», который готовился в то время, когда они были написаны. Вот первое письмо: —

Преподобный сэр,

«Ваше искусное письмо, которым Вы меня почтили, застало меня в весьма нездоровом состоянии из-за нарыва или абсцесса в голове, который мучил меня несколько недель и теперь, слава Богу, прошёл. Возражения чистосердечно мыслящего человека против того, что я написал, всегда будут для меня желанны, и я не премину дать все удовлетворение, какое в моих силах, не без надежды либо убедить, либо быть убеждённым. Людям свойственно ошибаться, ненавидя возражения и излишне привязываясь к собственным мнениям. Я так чувствителен к этому в других, что не смог бы простить этого себе, если бы цеплялся за свои взгляды дальше, чем они представляются мне истинными; о чём я смогу судить лучше, когда они пройдут испытующий взор лиц, столь подготовленных к их изучению, как Вы и Ваши друзья, каковыми Вы предстаёте. Моя болезнь должна послужить извинением за то, что я не отправил этот ответ ранее.»

1. Истинное назначение и цель натурфилософии – объяснять явления природы. Это достигается открытием законов природы и сведением частных явлений к общим принципам. Таков метод сэра Исаака Ньютона, и он никоим образом не противоречит принципам, которые я излагаю. Эта механическая философия не постулирует и не предполагает никакой естественной действующей причины в строгом смысле; точно так же, с точки зрения её пользы, она не имеет дела с материей, материя не имеет к ней отношения, и из неё не выводится существование материи. Действительно, следует признать, что механические философы предполагают (хотя и без необходимости) существование материи. Они даже претендуют на то, чтобы доказать, что материя пропорциональна гравитации, что, если бы им удалось, стало бы веским возражением. Но давайте исследуем это доказательство.

Импульс тела – это произведение его массы на скорость. Следовательно, при известной скорости импульс зависит только от массы. Однако наблюдения показывают, что все тела в вакууме падают с одинаковой скоростью. Это означает, что импульс падающих тел зависит только от их массы, то есть от веса. Но этот аргумент ничего не доказывает и представляет собой логическую ошибку.

Ибо я спрашиваю: когда предполагается, что импульс равен массе, умноженной на скорость, как тогда оценивается сама масса или количество материи?

Если вы имеете в виду объём, то утверждение ложно. Если же вы имеете в виду вес, то вы заранее предполагаете, что количество материи увеличивается пропорционально её весу. То есть в одной из посылок делается то самое предположение, которое принимается как данность.

Что касается абсолютного пространства и движения, которые также постулируются без всякой необходимости или пользы, отсылаю Вас к моим опубликованным работам, в частности, к латинскому трактату «De Motu», который я позабочусь Вам выслать.

2. Причина понимается по-разному. Я не могу представить себе никакой собственной активной действующей причины, кроме Духа; равно как и любого действия в строгом смысле, кроме того, что исходит от Воли. Однако это не мешает допущению случайных причин (которые в действительности являются лишь знаками); и большего не требуется в физике, то есть в механической философии. Это также не исключает допущения других причин помимо Бога, таких как духи разных порядков, которые могут быть названы активными причинами, поскольку действительно действуют, хотя и ограниченно, будучи производными силами. Но что касается немыслящего агента, ни один аспект физики им не объясняется, да он и немыслим.

3. Те, кто всегда отстаивал существование материального мира, признавали, что Бог – это natura naturans [природа творящая]. Они считали, что божественное сохранение вещей равносильно их непрерывному воссозданию. Таким образом, сохранение и творение различаются лишь моментом начала.

Это общепринятые взгляды схоластов. Дуранд считал мир машиной, созданной и запущенной Богом, но затем работающей самостоятельно. Эта идея не получила широкого признания. Даже поэты, как и философские школы, учат нас, что «разум движет материей» (Вергилий, «Энеида», VI). Стоики и платоники также повсеместно придерживаются этой концепции.

Я не одинок в своих взглядах по этому вопросу, а лишь в способе их доказательства. Мне кажется, что сила и мудрость Бога одинаково ярко проявляются как в предположении, что Он действует непосредственно как вездесущий и бесконечно активный Дух, так и в предположении, что Он управляет миром через подчинённые причины.

Часы действительно могут идти независимо от своего создателя или искусного мастера, поскольку сила, приводящая в движение маятник, исходит извне, и мастер не является единственной причиной существования часов. Так что аналогия была бы неверной, если предполагать, что отношение часов к своему создателю тождественно отношению мира к его Творцу. Насколько я могу судить, нет никакого умаления совершенств Бога в том, чтобы сказать, что все вещи необходимо зависят от Него как от их Хранителя в той же мере, как и от Создателя, и что вся природа обратилась бы в ничто, если бы не поддерживалась и не сохранялась в бытии той же силой, что впервые создала её. Я уверен, что это согласуется со Священным Писанием, равно как и с трудами самых уважаемых философов; и если принять во внимание, что люди используют инструменты и машины, чтобы восполнить собственную слабость, то мы сочтем недостойным Божества приписывать Ему подобные нужды.

4. Что касается вины, то нет разницы, убиваю ли я человека своими руками или с помощью орудия; делаю ли я это сам или нанимаю убийцу. Следовательно, упрёк в адрес святости Бога одинаков, предполагаем ли мы, что наши ощущения производятся непосредственно Им или через посредство инструментов и вторичных причин, которые суть Его творения и движимы Его же законами. Следовательно, это богословское соображение можно отбросить как уводящее в сторону от сути вопроса; ибо таковыми я считаю все пункты, которые в равной степени применимы к обеим сторонам дискуссии. Трудности, касающиеся принципа моральных действий, исчезнут, если мы учтём, что вся вина заключена в воле и что наши идеи, из какой бы причины они ни производились, сами по себе одинаково инертны.

5. Что касается искусства и замысла в строении частей животных и т.д., я рассматривал этот вопрос в «Принципах человеческого знания» и, если не ошибаюсь, достаточно показал мудрость и пользу этого, рассматриваемого как знаки и средства информации.

Я, конечно, не удивлён, что при первом прочтении моих работ люди не бывают полностью убеждены. Напротив, я очень бы удивился, если бы предрассудки, укоренявшиеся годами, были бы искоренены за несколько часов чтения. У меня не было склонности утруждать мир большими томами. То, что я сделал, было скорее попыткой дать намёки мыслящим людям, у которых есть досуг и любознательность, чтобы дойти до сути вещей и проследить их в собственном уме. Двух- или трёхкратное прочтение этих небольших трактатов и использование их как повода для размышлений, полагаю, сделает всё привычным и лёгким для восприятия и снимет тот шокирующий эффект, который, как часто замечали, сопровождает умозрительные истины.

6. Я не вижу трудности в том, чтобы представить изменение состояния, вульгарно именуемое смертью, как с допущением материальной субстанции, так и без неё. Для этой цели достаточно, что мы допускаем чувственные тела, то есть те, что воспринимаются непосредственно зрением и осязанием; существование которых я настолько далёк от того, чтобы ставить под вопрос (в отличие от философов), что, как мне кажется, устанавливаю его на очевидных принципах.

Теперь кажется вполне возможным представить душу существующей в отдельном состоянии (то есть свободной от тех ограничений и законов движения и восприятия, которыми она стеснена здесь) и взаимодействующей с новыми идеями без вмешательства этих осязаемых вещей, которые мы называем телами. Даже вполне постижимо, как душа может иметь идеи цвета без глаза или звуков без уха.

И теперь, милостивый государь, я предоставляю эти намёки (набросанные мною наспех, едва лишь болезнь мне позволила) Вашему собственному, более зрелому размышлению, которое Вы в конечном счёте сочтёте наилучшим наставником. То, что Вы видели из моих трудов, было опубликовано в мои юные годы и, без сомнения, содержит множество недостатков. Ибо, хотя сами воззрения, полагаю, истинны, выразить их ясно и последовательно весьма трудно, ибо язык создан для общего употребления и обременён укоренившимися предрассудками. Посему я не претендую на то, что мои книги способны научить истине. Всё, на что я уповаю, – это что они могут послужить для пытливых умов поводом открыть истину самостоятельно, вникая в собственный разум и всматриваясь в свои собственные мысли. Что касается второй части моего трактата «О принципах человеческого знания», то я в ней значительно продвинулся; однако рукопись была утрачена около четырнадцати лет назад во время моего путешествия по Италии, и с тех пор у меня так и не нашлось досуга, чтобы взяться за столь неблагодарный труд, как вторичное изложение одной и той же темы.

Возражения, проходящие через Ваши руки, обладают полной силой и ясностью. Они мне даже больше нравятся. Это общение с человеком способностей и философского склада ума доставляет мне большое удовольствие. Я искренне желаю, чтобы мы были ближайшими соседями.

В то же время, всякий раз, когда Вы или Ваши друзья удостаиваете меня своими мыслями, Вы можете быть уверены в пунктуальном ответе с моей стороны. Прежде чем закончить, осмелюсь порекомендовать следующее:

1. Хорошо обдумать ответы, которые я уже дал в своих книгах на несколько возражений.

2. Обдумать, не основано ли какое-либо новое возражение, которое придёт на ум, на учении об абстрактных общих идеях.

3. Могут ли трудности, выдвигаемые против моей схемы, быть разрешены within the framework of the противоположной; ибо если нет, то ясно, что они не могут быть возражениями против моей.

Я не знаю, есть ли у Вас мой трактат «Принципы человеческого знания». Я намерен послать его Вам вместе с моим трактатом «De Motu». Моё почтительное служение Вашим друзьям, которым, как я понимаю, я обязан частью Вашего письма.

Я Ваш верный покорный слуга,

ДЖОРДЖ БЕРКЛИ.

Другое письмо, написанное после того, как Беркли прочно обосновался в своём новом доме, показывает, что требовались дальнейшие разъяснения, чтобы представить некоторые вещи в более полном и ясном свете.

Преподобный Сэр,

Ваше от 5 февраля попало в мои руки только вчера; и сегодня днём, получив известие, что шлюпка готова отплыть в сторону Вашего города, я не хотел упускать возможность ответить Вам, хотя и пишу в спешке.

1. Я не возражаю против того, чтобы называть Идеи в уме Бога архетипами наших. Но я возражаю против тех архетипов, которые философы предполагают реальными вещами, имеющими абсолютное рациональное существование, отличное от их восприятия каким бы то ни было умом; поскольку таково мнение всех материалистов, что идеальное существование в Божественном Уме – это одно, а реальное существование материальных вещей – другое.

2. Что касается Пространства, то у меня нет представления ни о каком ином, кроме относительного. Я знаю, что некоторые позднейшие философы приписывали протяжённость Богу – в частности, математики; один из них в трактате «De Spatio Reali» претендует на открытие пятнадцати несообщаемых атрибутов Бога в самом Пространстве. Но мне кажется, что, поскольку все эти атрибуты носят отрицательный характер, он с тем же успехом мог бы отыскать их в Ничто. И из того, что Пространство не подвержено воздействию, несотворенно, неделимо и т.д., с равным правом можно заключить, что оно есть Ничто, как и то, что оно есть Бог.

Сэр Исаак Ньютон постулирует абсолютное Пространство, отличное от относительного, и, как следствие, – абсолютное Движение, отличное от относительного. Как и все прочие математики, он допускает бесконечную делимость конечных частей этого абсолютного Пространства; он также полагает, что материальные тела пребывают в нём, словно дрейфуя. Признаю, сэр Исаак был человеком необыкновенным и глубочайшим математиком, но я не могу согласиться с ним в этих частностях. Я не испытываю никаких затруднений, используя слово «Пространство», как и все прочие слова общего употребления; но я не вкладываю в него смысл некоего отличного от всего абсолютного бытия. Для разъяснения моей мысли я отсылаю Вас к тому, что уже опубликовал.

Под «τό παν» я подразумеваю, что все вещи, прошлые и будущие, актуально присутствуют в уме Бога, и что в Нём нет ни изменения, ни вариации, ни последовательности. Последовательность идей я считаю самой сущностью Времени, а не просто его чувственной мерой, как полагают мистер Локк и другие. Но в этих вопросах каждый должен мыслить самостоятельно и высказывать то, к чему он пришёл.

Одним из моих самых ранних изысканий было исследование о Времени, которое привело меня к нескольким парадоксам; я не счёл уместным или необходимым публиковать их, в частности, ту мысль, что Воскресение следует в момент, непосредственно приходящий после смерти.

Наше замешательство и затруднения относительно Времени проистекают из следующего: (1) из предположения о наличии последовательности в Боге; (2) из убеждения, что у нас есть абстрактная идея Времени; (3) из допущения, что Время в одном уме должно измеряться последовательностью идей в другом; (4) из-за неучёта истинного назначения и цели слов, которые столь же часто служат выражению воли, сколь и понимания, будучи призваны скорее побуждать, влиять и направлять действие, нежели порождать ясные и отчётливые идеи.

3. В том, что душа человека столь же пассивна, сколь и активна, у меня нет сомнений. Представление об абстрактных общих идеях – это воззрение, которое мистер Локк разделял со схоластами и, полагаю, всеми прочими философами; оно проходит красной нитью через всю его книгу «Опыт о человеческом разумении». Он допускает абстрактную идею существования, исключающую восприятие и возможность быть воспринятым. Я не могу обнаружить у себя подобной идеи, и в этом заключается моё основание её отрицать. Декарт же исходит из иных принципов. Один квадратный фут снега так же бел, как и тысяча ярдов; одно-единственное восприятие в той же мере является восприятием, что и сто. Поскольку для существования достаточна любая степень восприятия, из этого не следует, что нечто существовало в одно время «больше», чем в другое, равно как мы не говорим, что тысяча ярдов снега «белее», чем один ярд. В конечном счёте, это сводится к словесному спору. Я полагаю, что значительной доли неясности и разногласий можно было бы избежать, внимательно изучив то, что я сказал об абстракции, а также об истинном смысле и значении слов в нескольких местах моих опубликованных работ, хотя об этом предмете можно сказать ещё многое.

Вы говорите, что согласны со мной, что в Вашем уме нет ничего, кроме Бога и других духов, с атрибутами или свойствами, им принадлежащими, и идеями, в них содержащимися.

Это – основной принцип или главный пункт, из которого, вкупе с изложенным мною об абстрактных идеях, можно вывести многое. Но даже если мы не будем сходиться во всех частных умозаключениях, то, пока главные положения установлены и хорошо поняты, я буду менее озабочен отдельными догадками. Мне бы хотелось, чтобы все мои работы, опубликованные на эти философские темы, были прочитаны в том порядке, в котором я их издавал: сначала – чтобы ухватить общий замысел и связь между ними, а затем – вторично, с критическим взглядом, добавляя по мере чтения Ваши собственные мысли и наблюдения к каждой части.

Я прилагаю к сему как переплетённые книги, так и одну в листах. Возьмите себе те из них, которых у Вас ещё нет. Убедительно прошу Вас передать «Принципы», «Теорию» и «Диалоги» – по одному экземпляру каждого – тому джентльмену из Нью-Хейвенского колледжа, который передавал мне через Вас свои приветствия; сопроводите переданные книги выражениями моего глубочайшего к нему почтения. Остальные же книги Вы можете раздать по своему усмотрению.

Если когда-нибудь судьба занесёт Вас в эти края, я буду рад пригласить Вас в мой дом на столько дней, сколько Вы сможете уделить. Четыре-пять дней живого общения помогут прояснить многие вещи лучше, чем месяцы переписки.

В то же время, я буду рад получать от Вас или Ваших друзей весточки в любое удобное для Вас время.

С уважением, Джордж Беркли

Прошу, дайте мне знать, стали бы они допускать сочинения Хукера и Чиллингворта в Библиотеку колледжа в Нью-Хейвене.

Когда Беркли находился на Род-Айленде, в Америке, в лице Джонатана Эдвардса из Нортгемптона, уже был свой выдающийся метафизик, о котором справедливо говорят, что он заложил основу её независимой литературы и не имел себе равных среди современников в силе тонкой аргументации. Менее известно, что в ранние годы он воспринял берклианские концепции идеальной реальности материального мира и чувственного символизма; хотя в интерпретации и применении принципов причинности и субстанции в своём знаменитом «Исследовании о свободе воли», появившемся в 1754 году, он стоит ближе к Коллинзу или Спинозе, чем к Беркли. Задолго до этого Эдвардс утверждал, что реальность чувственных данных зависит от воспринимающего ума, признавая при этом, что в конечном счёте они создаются и регулируются не человеческим восприятием, а Богом, действующим единообразно в Природе и в Человеке. «Мир, – заключает он, – является идеальным; закон возникновения и последовательность идей в чувственном опыте постоянны и регулярны. Если мы предположим, что мир является умственным в указанном смысле, натуральная философия никоим образом не затрагивается… Пространство – это лишь умственное понятие: „внутри“ и „снаружи“ суть ментальные концепции. Когда я говорю, что материальная вселенная существует только в уме, я имею в виду, что она абсолютно зависит от концепций ума для своего существования и не существует так, как существуют духи, чьё бытие не состоит и не зависит от концепций других умов… Бесконечно точная и определённая Божественная Идея вместе с соответствующей, совершенно точной, определённой и устойчивой Волей, обращённой к соответствующим сообщениям для сотворённых умов, составляет субстанцию всех тел». Концепция видимого мира, на которой строится аргумент в «Алкифроне», – концепция, основанная на открытии Беркли, что исходные данные зрения полностью отличны от данных осязания, – также была воспринята Эдвардсом, который доказывал, что ошибка коренится во всех непросвещённых общих предположениях относительно материального мира.

Род-Айленд, 24 марта 1730.

Эдвардс не называет Беркли. Не появляется сведений, что они когда-либо встречались или были каким-либо образом знакомы друг с другом; но совпадение их философских концепций интересно, как и совпадение между Беркли и Колльером. Во всяком случае, достойно записи, что Беркли готовил «Алкифрон» на Род-Айленде по соседству с таким симпатизирующим учеником, как Джонсон, и таким мощным союзником, как Джонатан Эдвардс.

Послесловие

Поскольку замысел Автора состоял в том, чтобы рассмотреть Вольнодумца в различных аспектах – как атеиста, распутника, фанатика, насмешника, критика, метафизика, фаталиста и скептика, – не следует, однако, воображать, будто каждая из этих характеристик подходит каждому отдельному Вольнодумцу; подразумевается лишь, что каждая из них согласуется с тем или иным представителем этой секты. Возможно, найдется читатель, который посчитает, что характеристика атеиста не подходит никому; но хотя часто говорилось, что спекулятивного атеиста не существует, мы должны признать, что есть несколько атеистов, которые притязают на спекулятивное знание. Автор знает, что это правда; и он вполне уверен, что один из самых известных писателей, выступавших против христианства в наше время, заявлял, что нашел доказательство против существования Бога.

И он не сомневается, что любой, кто потрудится ознакомиться – через общее общение, равно как и через книги, – с принципами и убеждениями наших современных Вольнодумцев, увидит слишком много причин быть убежденным, что ничто в последующих характеристиках не преувеличено по сравнению с реальной жизнью.

[Поскольку Автор не ограничился тем, чтобы писать исключительно против книг, он считает необходимым сделать это заявление. Посему не должно считаться, что авторы представлены ложно, если каждая мысль Алкифрона или Лисикла не обнаруживается в точности у них. Можно предположить, что джентльмен в частной беседе может выражаться яснее, чем другие пишут, развивать их намеки и делать выводы из их принципов.

Что бы они ни утверждали, мнение Автора таково, что все те, кто пишет – либо прямо, либо путем инсинуаций, – против достоинства, свободы и бессмертия Человеческой Души, постольку, поскольку они это делают, могут по справедливости считаться расшатывающими принципы морали и разрушающими средства сделать людей разумно добродетельными. От этой стороны следует многого опасаться в ущерб интересам добродетели. Насколько обоснованны опасения некоего уважаемого писателя, что дело добродетели, вероятно, пострадает меньше от ее остроумных противников, чем от ее нежных нянек, которые склонны задавить ее и замучить до смерти избытком заботы и лелеяния и сделать ее вещью меркантильной, говоря так много о ее награде, – это должен решить читатель.]

Что касается «Трактата о зрении», то почему Автор присоединил его к «Мелкому философу», станет ясно при прочтении Четвертого диалога.

СОДЕРЖАНИЕ.

ПЕРВЫЙ ДИАЛОГ.

1. Введение.

2. Цель и стремления вольнодумцев.

3. Противодействие со стороны духовенства.

4. Свобода вольнодумства.

5. Дальнейшее изложение взглядов вольнодумцев.

6. Путь вольнодумца к атеизму.

7. Совместный обман священника и magistrata.

8. Метод вольнодумца в обращении в свою веру и совершении открытий.

9. Атеист как единственно свободный. Его восприятие естественного добра и зла.

10. Современные вольнодумцы более правильно именуются мелкими философами.

11. Мелкие философы, что это за люди и как они образованы.

12. Их численность, успехи и убеждения.

13. Сравнение с другими философами.

14. Какие вещи и понятия следует считать естественными.

15. Истина едина, несмотря на различие мнений.

16. Правило и мерило моральных истин.

ВТОРОЙ ДИАЛОГ.

1. Распространенное заблуждение – что порок вреден.

2. Польза пьянства, азартных игр и распутства.

3. Предрассудок против порока ослабевает.

4. Его полезность проиллюстрирована на примерах Калликла и Телесиллы.

5. Рассуждение Лисикла в защиту порока исследовано.

6. Неправильно наказывать действия, когда учения, из которых они вытекают, терпимы.

7. Рискованный эксперимент мелких философов.

8. Их учение о круговороте и революции.

9. Их понимание реформации.

10. Одних лишь богатств недостаточно для общественного блага.

11. Авторитет мелких философов: их предубеждение против религии.

12. Последствия роскоши: добродетель – не есть ли она нечто умозрительное?

13. Чувственное наслаждение.

14. Какого рода наслаждение наиболее естественно для человека.

15. Достоинство человеческой природы.

16. Наслаждение, понятое ошибочно.

17. Забавы, несчастья и трусость мелких философов.

18. Прожигатели жизни не умеют подсчитывать.

19. Способности и успехи мелких философов.

20. Счастливые последствия мелкой философии в отдельных примерах.

21. Их вольные взгляды на государственное управление.

22. Англия – подходящая почва для мелкой философии.

23. Политика и умение ее сторонников.

24. Заслуги мелких философов перед обществом.

25. Их взгляды и характер.

26. Их тяготение к папизму и рабству.

ТРЕТИЙ ДИАЛОГ.

1. Рассказ Алкифрона о чести.

2. Характер и поведение людей чести.

3. Чувство моральной красоты.

4. Honestum или τὸ Καλὸν древних.

5. Вкус к моральной красоте – верный ли это ориентир или правило?

6. Мелкие философы, восхищенные отвлеченной красотой добродетели.

7. Только их добродетель бескорыстна и героична.

8. Красота чувственных объектов: что она такое и как воспринимается.

9. Идея красоты, разъясненная на примере живописи и архитектуры.

10. Красота моральной системы, в чем она состоит.

11. Она предполагает Промысл (Божественное Провидение).

12. Влияние τὸ καλὸν и τὸ πρέπον.

13. Восторженность Кратила в сравнении с воззрениями Аристотеля.

14. Сравнение со стоическими принципами.

15. Мелкие философы, их талант к насмешкам и высмеиванию.

16. Мудрость тех, кто считает добродетель ее собственной наградой.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДИАЛОГ.

1. Предрассудки относительно Божества.

2. Правила, изложенные Алкифроном, которым следует следовать при доказательстве существования Бога.

3. Какого рода доказательства он ожидает.

4. Откуда мы заключаем о существовании других мыслящих индивидов.

5. Тот же метод, тем более, доказывает существование Бога.

6. Вторые мысли Алкифрона по этому поводу.

7. Бог говорит с людьми.

8. Как воспринимается расстояние посредством зрения.

9. Собственные объекты зрения не находятся на расстоянии.

10. Свет, тени и цвета, variously combined, образуют язык.

11. Значение этого языка постигается из опыта.

12. Бог объясняет Себя глазам людей посредством произвольного использования чувственных знаков.

13. Предрассудок и двойной облик мелкого философа.

14. Бог, присутствующий пред человечеством, в чувственной форме сообщает, увещевает и направляет его.

15. Удивительная природа и польза этого зрительного языка.

16. Мелкие философы согласны допустить Бога в определенных смыслах.

17. Мнение некоторых, полагающих, что знание и мудрость не свойственны Богу должным образом.

18. Опасная тенденция этого представления.

19. Его происхождение.

20. Мнение схоластов по этому поводу.

21. Схоластическое употребление терминов Аналогия и Аналогический разъяснено: аналогические совершенства Бога поняты неверно.

22. Бог разумен, мудр и благ в собственном смысле этих слов.

23. Возражение, основанное на моральном зле, рассмотрено.

24. Люди спорят против Божества, исходя из своих собственных недостатков.

25. Религиозное поклонение разумно и целесообразно.

ПЯТЫЙ ДИАЛОГ.

1. Мелкие философы присоединяются к общему крику и идут по следу других.

2. Поклонение, предписанное христианской религией, соответствует Богу и человеку.

3. Власть и влияние друидов.

4. Превосходство и полезность христианской религии.

5. Она облагораживает человечество и делает его счастливым.

6. Религия – это ни фанатизм, ни суеверие.

7. Врачи и лекарства для души.

8. Характер духовенства.

9. Не следует принижать естественную религию и человеческий разум.

10. Направленность и польза языческой религии.

11. Благие последствия христианства.

12. Англичане в сравнении с древними греками и римлянами.

13. Современная практика дуэлей.

14. Как формировался характер древних римлян.

15. Подлинные плоды Евангелия.

16. Войны и распри – не следствие христианской религии.

17. Гражданская ярость и резня в Греции и Риме.

18. Добродетель древних греков.

19. Споры полемизирующих богословов.

20. Тиранния, узурпация, софистика духовенства.

21. Университеты подвергнуты критике.

22. Божественные писания некоего современного критика.

23. Ученая образованность – следствие религии.

24. Варварство схоластики.

25. Кому обязаны возрождение учености и изящных искусств.

26. Предрассудки и неблагодарность мелких философов.

27. Их притязания и поведение непоследовательны.

28. Сравнение людей и животных в отношении к религии.

29. Христианство – единственное средство утверждения естественной религии.

30. Вольнодумцы заблуждаются насчет своих талантов; обладают сильным воображением.

31. Церковная десятина и земли.

32. Отличие людей от человеческих созданий.

33. Распределение человечества на птиц, зверей и рыб.

34. Довод в пользу разума допущен, но непорядочность осуждена.

35. Свобода – благо или проклятие, в зависимости от ее употребления.

36. «Козни духовенства» – не главное зло.

ШЕСТОЙ ДИАЛОГ.

1. Пункты согласия.

2. Различные притязания на откровение.

3. Ненадежность предания.

4. Предмет и основание веры.

5. Некоторые книги оспариваются, другие явно подложны.

6. Стиль и композиция Священного Писания.

7. Встречающиеся в нем трудности.

8. Неясность не всегда является недостатком.

9. Боговдохновенность ни невозможна, ни нелепа.

10. Возражения, касающиеся формы и содержания Божественного откровения, рассмотрены.

11. Недоверие – следствие ограниченности и предрассудков.

12. Догматы христианской веры не неразумны.

13. Вина – естественная причина страха.

14. Неизвестные вещи сводятся к стандарту того, что люди знают.

15. Предрассудки против Воплощения Сына Божия.

16. Неведение Божественного Домостроительства – источник трудностей.

17. Премудрость Божия есть безумие для человека.

18. Разум – не слепой поводырь.

19. Полезность Божественного откровения.

20. Пророчества, почему они неясны.

21. Восточные летосчисления древнее Моисеева.

22. Объяснение склонности египтян, ассирийцев, халдеев и других народов удлинять свою древность сверх истины.

23. Причины, подтверждающие Моисеево повествование.

24. Несостоятельность светских историков.

25. Цельс, Порфирий и Юлиан.

26. Свидетельство Иосифа Флавия рассмотрено.

27. Свидетельство иудеев и язычников в пользу христианства.

28. Подлоги и ереси.

29. Суждение и внимание мелких философов.

30. Вера и чудеса.

31. Вероятностные аргументы – достаточное основание для веры.

32. Христианская религия способна выдержать испытание рациональным исследованием.

СЕДЬМОЙ ДИАЛОГ

1. Христианская вера невозможна.

2. Слова обозначают идеи.

3. Нет знания или веры без идей.

4. Благодать – нет идеи о ней.

5. [Что такое абстрактные идеи и как они образуются.]

6. [Абстрактные общие идеи невозможны.]

7. [В каком смысле могут существовать общие идеи.]

5. [8.] Вызывание идей – не единственная функция слов.

6. [9.] Силу так же трудно представить в виде идеи, как и благодать.

7. [10.] Тем не менее, о ней могут быть составлены полезные предложения.

8. [11.] Вера в Троицу и другие таинства не нелепа.

9. [12.] Заблуждения относительно веры – повод для кощунственных насмешек.

10. [13.] Вера, ее истинная природа и следствия.

11. [14.] Проиллюстрировано наукой.

12. [15.] В частности, арифметикой.

13. [16.] Науки имеют дело со знаками.

14. [17.] Истинная цель речи, разума, науки и веры.

15. [18.] Метафизические возражения столь же сильны против человеческих наук, как и против догматов Веры.

16. [19.] Нет религии, потому что нет человеческой свободы.

17. [20.] Дальнейшее доказательство против человеческой свободы.

18. [21.] Фатализм – следствие ошибочных предположений.

19. [22.] Человек – ответственный деятель.

20. [23.] Непоследовательность, странность и легковерие мелких философов.

21. [24.] Нехоженые пути и новый свет мелких философов.

22. [25.] Софистика мелких философов.

23. [26.] Мелкие философы двусмысленны, загадочны, непостижимы.

24. [27.] Скептицизм мелких философов.

25. [28.] Как должен вести себя скептик.

26. [29.] Почему мелких философов трудно убедить.

27. [30.] Мыслительство – не всеобщий недуг нашего времени.

28. [31.] Недоверие – не следствие разума или мысли – его истинные мотивы указаны.

29. [32.] Разнообразие мнений о религии, его последствия.

30. [33.] Метод работы с мелкими философами.

31. [34.] Недостаток мыслительности и недостаток образования – пороки нынешнего века.

Первый диалог

1. Введение. 2. Цель и устремления вольнодумцев. 3. Противодействие со стороны духовенства. 4. Свобода вольнодумства. 5. Дальнейшее изложение взглядов вольнодумцев. 6. Путь вольнодумца к атеизму. 7. Совместный обман жреца и правителя. 8. Метод вольнодумца в обращении в свою веру и совершении открытий. 9. Только атеист свободен. Его восприятие естественного добра и зла. 10. Современных вольнодумцев уместнее назвать мелкими философами. 11. Каковы мелкие философы, какого рода люди и как образованы. 12. Их численность, успехи и убеждения. 13. Сравнение с другими философами. 14. Какие вещи и понятия следует считать естественными. 15. Истина едина, несмотря на различие мнений. 16. Правило и мерило моральных истин.

1. Я льстил себя надеждой, Теагес, что к этому времени уже смогу послать тебе приятное известие об успехе дела, которое завело меня в этот отдалённый уголок страны. Но вместо этого мне пришлось бы теперь описывать тебе его провал, если бы я не предпочёл скорее развлечь тебя некоторыми забавными происшествиями, которые помогли мне примириться с обстоятельством, которого я не мог ни предотвратить, ни предвидеть.

События не во власти нашей; но мы всегда в силах извлечь пользу даже из самого худшего. И должен признать, течение и исход этого дела дали повод для размышлений, которые служат мне некоторой компенсацией за великую потерю времени, трудов и расходов. Жизнь деятельная, исход которой зависит от советов, страстей и взглядов других людей, если и не заставляет человека подражать, то по крайней мере учит его наблюдать. А ум, свободный размышлять над своими наблюдениями, если и не произведёт ничего полезного для мира, редко не доставляет развлечения самому себе. В течение нескольких последних месяцев я пользовался такой свободой и досугом в этом далёком уединении, далеко за пределами того великого водоворота дел, партий и удовольствий, что зовётся миром. И это уединение, само по себе приятное после долгой череды тревог и волнений, стало ещё приятнее благодаря беседе и добрым качествам моего хозяина, Евфранора, который соединяет в своей собственной персоне философа и земледельца – два характера, не столь противоречащие по природе, сколь они кажутся таковыми по обычаю.

Евфранор, с тех пор как покинул университет, жил в этом маленьком городке, где ему принадлежит удобный дом со ста акрами прилегающей земли; которая, будучи возделана его собственным трудом, обеспечивает ему обильное пропитание. У него хорошее собрание, в основном старых книг, оставленных ему его дядей-священником, под чьим попечением он был воспитан. И заботы о его ферме не мешают ему делать из них хорошее употребление. Он много читал и ещё больше размышлял; его здоровье и сила тела позволяют ему лучше выносить утомление ума. Он того мнения, что не мог бы заниматься своими исследованиями с большей пользой в кабинете, чем в поле, где его ум редко бывает праздным, пока он подрезает деревья, идёт за плугом или присматривает за своими стадами.

В доме моего честного друга я встретил Критона, дворянина с выдающимися достоинствами и состоянием. Он тесно дружит с Евфранором.

В прошлое воскресенье Критон, чей приход находится в нашем городке, обедал у Евфранора, и я спросил о его гостях, которых мы видели с ним в церкви на прошлой неделе. «Оба здоровы, – сказал Критон, – но, посетив однажды службу, чтобы посмотреть, какое общество собирается в нашем приходе, они не испытали дальнейшего любопытства, которое могла бы удовлетворить церковь, и потому предпочли оставаться дома». – «Значит, они диссентеры?» – спросил Евфранор. – «Нет, – ответил Критон, – они вольнодумцы».

Евфранор, никогда не встречавший никого из этой породы людей и мало читавший их сочинения, выразил большое желание узнать их принципы. «Это больше, – сказал Критон, – чем я могу тебе рассказать. Их писатели придерживаются разных мнений. Некоторые заходят дальше и высказываются свободнее других. Но господствующие взгляды секты лучше всего познавать в беседе с теми, кто к ней принадлежит. Ваше любопытство можно было бы удовлетворить, если бы вы с Дионом провели неделю в моём доме с этими господами; они, кажется, весьма склонны объявлять и распространять свои мнения. Алкифрону за сорок, и он сведущ как в людях, так и в книгах. Я познакомился с ним в Темпле, который он покинул, получив наследство, чтобы путешествовать по просвещённым частям Европы. По возвращении он предавался светским развлечениям, которые, вконец ему приевшись, повергли его в некое сплинетическое безразличие. Молодой господин Лисикл, мой близкий родственник, человек с живым умом и разносторонним знанием литературы, который, пройдя курс образования и немного повидав свет, сошёлся с людьми удовольствия и вольнодумцами, я боюсь, к большому ущербу для своего здоровья и состояния. Но более всего я сожалею о развращении его ума набором пагубных принципов, которые, как замечено, переживают страсти юности и исключают даже отдалённые надежды на исправление. Оба они – люди светские и были бы вполне приятны, если бы не воображали себя вольнодумцами. Но это, по правде говоря, придало их манерам некую особенность, которая слишком явно провозглашает, что они считают себя мудрее остального мира. Поэтому я был бы нисколько не недоволен, если бы мои гости встретили равных себе там, где менее всего ожидают – у деревенского фермера».

«Я не стану, – ответил Евфранор, – притязать на большее, чем просто ознакомиться с их принципами. С этой целью я предлагаю завтра назначить моим работникам недельную задачу и принять ваше приглашение, если Дион согласен». На что я дал своё согласие.

Тем временем Критон сказал, что подготовит своих гостей и сообщит им, что один добрый сосед желает побеседовать с ними об их вольнодумстве. И, если он не ошибается, они будут рады обратить кого-то в свою веру даже в такой глуши.

На следующее утро Евфранор встал рано и провёл первую половину дня, приводя в порядок свои дела. После обеда мы пешком отправились к Критону; путь лежал через полдюжины приятных полей, обсаженных платанами, весьма обычными в этих краях. Мы шли под восхитительной сенью этих деревьев около часа, прежде чем вышли к дому Критона, стоящему посреди небольшого парка, украшенного двумя прекрасными рощами – дубовой и ореховой, – и извилистым ручьём со сладкой и чистой водой.

У двери мы встретили слугу с корзинкой фруктов, которую он нёс в рощу, где, как он сказал, находятся его хозяин с двумя незнакомцами. Мы нашли всех троих сидящими в тени. После обычных церемоний при первой встрече Евфранор и я уселись рядом с ними.

Беседа началась с восхищения красотой сельского пейзажа, прекрасным временем года и недавними улучшениями в округе, сделанными благодаря новым методам земледелия. По этому поводу Алкифрон заметил, что самые ценные усовершенствования приходят последними. «У меня, – сказал он, – была бы небольшая склонность жить там, где люди не обладают ни утончёнными манерами, ни просвещённым умом, даже если облик страны сколь угодно благоустроен. Но я давно заметил, что в человеческих делах имеет место постепенный прогресс. Первая забота человечества – удовлетворить требования природы; затем они изучают удобства и комфорт жизни. Но искоренение предрассудков и обретение истинного знания – этот геркулесов труд – есть цель последняя; он требует высших способностей, и все прочие достижения служат для него лишь подготовкой». – «Верно, – сказал Евфранор, – Алкифрон указал на наш истинный недостаток. Я всегда полагал, что, обеспечив пропитание для тела, следующей нашей заботой должно быть совершенствование ума. Но жажда богатства становится между ними и поглощает все мысли людей».

2. Алкифрон: «Мысль – это то, что, как говорят, отличает человека от зверя; и свобода мысли создаёт такую же разницу между человеком и человеком. Именно благородным защитникам этой привилегии и совершенства человеческого рода – я имею в виду вольнодумцев, которые возникли и умножились в последние годы, – мы обязаны всеми теми важными открытиями, тем океаном света, который прорвался и проложил себе путь, несмотря на рабство и суеверие».

Евфранор, будучи искренним противником обоих, выразил большое почтение к тем достойным мужам, которые спасли свою страну от гибели, распространив столько света и знания по земле. Он добавил, что ему нравится имя и характер вольнодумца, но, по его разумению, каждый честный искатель истины в любую эпоху и в любой стране имел на него право. Поэтому он пожелал узнать, что это за секта, о которой Алкифрон говорил как о недавно возникшей; каковы их убеждения, их открытия и что они делают для блага человечества. Всё это, как он думал, Алкифрон обязан ему сообщить.

«Сделаю это с величайшей лёгкостью, – ответил Алкифрон, – ибо я и сам причисляю себя к их числу, и мои ближайшие друзья – одни из самых значительных среди них». И, заметив, что Евфранор слушает с вниманием, он продолжил плавно: «Вам следует знать, что ум человека можно удачно сравнить с участком земли. Выкорчёвывание, вспашка и боронование для одного – то же, что мышление, размышление и исследование для другого. Каждому требуется своя культура; и как земля, долго лежавшая впусте, покроется кустарником, ежевикой, терновником и прочими бесполезными и безобразными растениями, так же и в запущенном, невозделанном уме неизбежно прорастёт множество предрассудков и нелепых мнений. Они обязаны своим происхождением отчасти самой почве – страстям и несовершенствам человеческого ума, а отчасти тем семенам, что случайно разбрасываются каждым ветром учения, поднимаемым хитростью государственных мужей, причудами педантов, суеверием глупцов или обманом жрецов. Представьте себе ум человека, да и человеческую природу в целом, которые веками подвергались обманам расчётливых и глупостям слабых людей; как же они должны быть загромождены предрассудками, как глубоко и прочно должны были укорениться заблуждения и, следовательно, сколь трудной должна быть задача их искоренения! И всё же это дело, не менее трудное, чем славное, и есть занятие современных вольнодумцев». Сказав это, Алкифрон сделал паузу и окинул взглядом собравшихся.

«Истинно похвальное предприятие!» – сказал я.

«Мы считаем, – добавил Евфранор, – что достойно похвалы расчищать и возделывать землю, приручать животных, облагораживать облик людей, обеспечивать их пропитание и лечить недуги. Но что всё это в сравнении с тем превосходнейшим и полезнейшим предприятием – освободить человечество от заблуждений и усовершенствовать его разум? Ибо за дела куда меньшей заслуги в древности воздвигали алтари и храмы».

«Слишком многие в наши дни, – ответил Алкифрон, – настолько глупы, что не отличают своих благодетелей от злейших врагов. Они слепо почитают тех, кто их порабощает, и смотрят на своих избавителей как на опасных людей, подрывающих устоявшиеся принципы».

Евфранор: «Было бы большой жалостью, если бы такие достойные люди встретили препятствия. Лично я считал бы человека, проводящего время в столь трудном и беспристрастном поиске истины, лучшим другом человечества, чем величайший государственный муж или герой; польза трудов которого ограничена малой частью мира и коротким сроком, тогда как луч истины может озарить весь мир и простираться на грядущие века».

Алкифрон: «Боюсь, пройдёт ещё немало времени, прежде чем простой народ станет думать как вы. Но люди лучшего сорта, с способностями и изящным образованием, воздают должное покровителям света и истины».

3. Евфранор: «Духовенство, без сомнения, всегда готово содействовать вашим достойным стараниям».

Услышав это, Лисикл едва сдержал смех. А Алкифрон с видом сожаления сказал Евфранору, что видит: тот не знаком с подлинной сущностью этих людей. «Ибо, – сказал он, – вы должны знать, что из всех живущих они – наши злейшие враги. Если бы это было в их власти, они погасили бы самый свет природы, превратили бы мир в темницу и держали бы человечество в цепях и темноте».

Евфранор: «Я никогда не предполагал ничего подобного о нашем протестантском духовенстве, в особенности о духовенстве Государственной Церкви, о которых, судя по тому, что я видел и читал, я бы сказал, что они – любители учёности и полезного знания».

Алкифрон: «Поверьте мне, жрецы всех религий одинаковы: где есть жрецы, там будут и козни духовенства; а где есть козни духовенства, там неизбежен дух преследования, который они всегда обращают против всех, у кого хватает мужества думать самостоятельно и не подчиняться ослеплению их преподобными вождями. Эти великие мастера педантизма и жаргона выковали несколько систем, которые все в равной степени претендуют на истину. Соперничающие секты в равной степени привязаны к своим догмам и в равной степени склонны изливать ярость на всех несогласных. Жестокость и честолюбие, будучи излюбленными пороками жрецов по всему миру, побуждают их во всех странах стремиться к господству над человечеством; а правитель, имея общий интерес со жрецом в подчинении и запугивании народа, слишком часто протягивает руку иерархии, которая никогда не считает свою власть безопасной, пока тем, кто отличается во мнениях, дозволяется иметь даже естественные права, данные им от рождения».

«Представьте себе зловещую фигуру, сотканную из суеверий и фанатизма. Это порождение государственной и духовной власти, которое в одной руке держит гремящие цепи, а в другой – пылающий меч. Оно нависает над землёй, угрожая уничтожить всех, кто осмелится следовать голосу разума».

«Взвесьте это и скажите, не было ли в нашем предприятии опасности наравне с трудностью. И всё же, таков великодушный пыл, внушаемый истиной, что наши вольнодумцы не побеждены и не устрашены. Несмотря ни на что, мы уже обратили многих из людей лучшего сорта, и их число растёт так быстро, что мы надеемся всё преодолеть, сокрушить бастионы всякой тирании, светской или церковной, разбить оковы наших соотечественников и восстановить их изначальные, прирождённые права и свободы».

Евфранор слушал эту речь, не скрывая изумления, и уставился на Алкифрона, который, произнеся её не без волнения, остановился перевести дух. Но, видя, что никто не отвечает, он возобновил свою речь и, обратившись к Евфранору, произнёс более спокойным тоном: «Чем невиннее и честнее человек, тем легче ему быть обманутым благовидными предлогами. Вы, вероятно, читали сочинения наших богословов, рассуждающих о благодати, добродетели, благости и прочем, чем можно развлечь и обмануть простой ум. Но верьте мне, все они в глубине души (как бы ни золотили свои замыслы) объединены одним принципом и одним интересом. Не стану отрицать, что может найтись бедный слабоумный человек без злого умысла; но смело скажу, что все умные среди них верны трём стремлениям: честолюбию, скупости и мщению».

4. Пока Алкифрон говорил, подошёл слуга и сообщил ему и Лисиклу, что какие-то люди, отправляющиеся в Лондон, ждут их распоряжений. Вследствие чего они оба поднялись и направились к дому. Едва они скрылись из виду, как Евфранор, обратившись к Критону, сказал: «Полагаю, этот бедный господин сильно пострадал за своё вольнодумство; он говорил со страстью и негодованием, как человек, перенёсший дурное обращение».

«Не думаю, – ответил Критон, – но часто замечал, что последователи его секты впадают в две ошибки в беседе – либо в декламацию, либо в насмешки, в зависимости от того, преобладает ли в них трагический или комический нрав. Иногда они сами себя накручивают до высоких страстей и пугаются призраков собственного воображения. В такие моменты каждый сельский священник кажется им инквизитором. В другое время они принимают насмешливый тон, пользуясь намёками, выражая мало, но внушая много, и в целом как бы забавляясь предметом и своими противниками. Но если вы хотите знать их мнения, вы должны заставить их высказаться и придерживаться темы. Преследование за вольнодумство – их излюбленная тема, хотя и без всяких оснований, ибо каждый в Англии волен думать что угодно, и, насколько мне известно, здесь нет преследования за мнение или убеждение. Но в каждой стране, полагаю, принимаются меры, чтобы обуздать дерзкие речи и воспрепятствовать публичному презрению к тому, что общество почитает священным. Были ли эти меры в Англии столь суровы, что угнетали подданных, и могут ли вольнодумцы по-настоящему жаловаться на притеснения по причине своих убеждений, – вы сможете лучше судить, когда услышите от них самих о численности, успехах и понятиях их секты; что они, я не сомневаюсь, изложат полно и свободно, при условии что никто из присутствующих не покажется потрясённым или оскорблённым: ибо в таком случае хорошие манеры, возможно, заставят их проявить сдержанность».

«О! – сказал Евфранор, – я никогда не сержусь на чьё-либо мнение: будь он иудей, турок или идолопоклонник, он может свободно высказывать свои мысли, не опасаясь меня оскорбить. Я даже буду рад его выслушать, если он говорит искренне. Кто бы ни трудился в поисках истины, я вижу в нём собрата; но если он станет развлекаться, дразня меня и пуская пыль в глаза, я скоро устану от него».

5. Тем временем Алкифрон и Лисикл, покончив с делами, вернулись. Лисикл сел на прежнее место. Но Алкифрон встал напротив нас, скрестив руки на груди и склонив голову, в позе глубокомыслящего человека. Мы сидели молча, не желая нарушать его размышлений; и спустя несколько минут он изрёк: «О истина! о свобода!» – после чего вновь погрузился в задумчивость.

Тут Евфранор позволил себе прервать его. «Алкифрон, – сказал он, – нечестно тратить время на монологи. Беседа с учёными и знающими людьми – редкость в этих краях, и возможность, которую вы мне предоставили, я ценю слишком высоко, чтобы не использовать её наилучшим образом».

Алкифрон. Вы, значит, всерьёз приверженец истины, и возможно ли, чтобы вы выносили свободу беспристрастного исследования?

Евфранор. Это то, чего я желаю больше всего.

Алкифрон. Что! На любую тему? На понятия, которые вы впервые всосали с молоком матери и которые с тех пор вскармливались родителями, пастырями, наставниками, религиозными собраниями, книгами благочестия и подобными методами предвосхищающего заполнения умов людей?

Евфранор. Я люблю получать сведения по всем предметам, которые встречаются на моём пути, и особенно по тем, что наиболее важны.

Алкифрон. Если так, вы всерьёз, держитесь стойко и твёрдо, пока я исследую ваши предрассудки и искореню ваши принципы.

Пока старые бабушкины сказки из груди твоей я вырываю.

Сказав это, Алкифрон нахмурил брови и сделал короткую паузу, после чего продолжил следующим образом: —

Если мы приложим усилия, чтобы нырнуть и проникнуть в суть вещей и разложить мнения на их первые принципы, мы обнаружим, что те мнения, которые считаются наибольшей важности, имеют самое поверхностное происхождение, будучи произведены либо от случайных обычаев страны, где мы живём, либо от раннего наставления, влитого в наши нежные умы, прежде чем мы способны различать между правильным и неправильным, истинным и ложным. Простолюдины (под которыми я понимаю всех тех, кто не делает свободного употребления своего разума) склонны принимать эти предрассудки за священные и неоспоримые; веря, что они отпечатаны в сердцах людей Самим Богом, или переданы откровением с небес, или несут с собой столь великий свет и очевидность, что должны принуждать к согласию безо всякого исследования или проверки. Таким образом, мелкие простолюдины имеют головы, наполненные разными выдумками, принципами и доктринами – религиозными, моральными и политическими – все из которых они поддерживают с рвением, пропорциональным их недостатку разума. С другой стороны, те, кто должным образом употребляет свои способности в поиске истины, принимают особые меры, чтобы выполоть из своих умов и искоренить все такие понятия или предрассудки, которые были посажены в них до того, как они достигли свободного и полного употребления разума. Эта трудная задача была успешно выполнена нашими современными вольнодумцами, которые не только с великой проницательностью препарировали принятые системы и проследили каждый установившийся предрассудок до его истока, истинных и подлинных мотивов согласия: но также, будучи способны охватить в одном всеобъемлющем взгляде различные части и эпохи мира, они наблюдали удивительное разнообразие обычаев и обрядов, религиозных и гражданских установлений, понятий и мнений, весьма несхожих и даже противоположных одно другому – верный знак, что они не могут все быть истинными. И всё же они все поддерживаются их несколькими приверженцами с тем же самоуверенным видом и горячим рвением; и, если исследовать, окажется, что основаны они на одном и том же фундаменте – силе предрассудка. С помощью этих замечаний и открытий они прорвались сквозь узы народного обычая и, освободив себя от обмана, теперь великодушно протягивают руку своим собратьям-подданным, чтобы вести их по тем же стезям света и свободы. Таким образом, господа, я дал вам краткий отчёт о видах и стараниях тех людей, которые называются вольнодумцами. Если в ходе того, что я сказал или скажу впоследствии, будут некоторые вещи, противоречащие вашим предвзятым мнениям, и потому шокирующие, и неприятные, вы простите свободу и прямоту философа и примите во внимание, что какое бы неудовольствие я ни причинил вам этого рода, я делаю это в строгом отношении к истине и в повиновении вашим собственным повелениям. Я очень чувствую, что глаза, долго пребывавшие в темноте, не могут вынести внезапного вида полуденного света, но должны быть приучены к нему постепенно. Именно по этой причине одарённые господа нашей профессии привыкли действовать постепенно, начиная с тех предрассудков, к которым люди имеют наименьшую привязанность, и затем переходя к подрыву остальных медленными и незаметными шагами, пока они не разрушат всё здание человеческой глупости и суеверия. Но малое время, которое я могу предложить провести здесь, обязывает меня избрать более короткий путь и быть более прямым и откровенным, чем, возможно, сочтётся подходящим для благоразумия и хороших манер.

После этого мы заверили его, что он имеет полную свободу высказывать свои мысли о вещах, лицах и мнениях без малейшей сдержанности.

Это свобода, ответил Алкифрон, которую мы, вольнодумцы, одинаково готовы дать и принять. Мы любим называть вещи их правильными именами и не можем терпеть, чтобы истина страдала из-за угодливости. Итак, положим в качестве предварительного условия, что никакое оскорбление не будет приниматься на свой счёт, что бы ни было сказано с той или другой стороны. На что мы все согласились.

6. Итак, чтобы отыскать истину, сказал Алкифрон, мы предположим, что я, к примеру, воспитан в Церкви Англии. Когда я прихожу к зрелости суждения и размышляю о частном богослужении и мнениях этой Церкви, я не помню, когда и какими путями они впервые завладели моим умом, но я нахожу их там с незапамятных времён. Затем, бросив взгляд на воспитание детей, из чего я могу сделать суждение о своём собственном, я замечаю, что их наставляют в религиозных материях прежде, чем они могут рассуждать о них; и, следовательно, всё такое наставление есть не что иное, как наполнение нежного ума ребёнка предрассудками. Я, поэтому, отвергаю все те религиозные понятия, которые считаю прочими глупостями моего детства. Я утверждаюсь в этом образе мыслей, когда оглядываюсь на мир, где наблюдаю папистов и несколько сект диссентеров; которые все согласны в общем исповедании веры во Христа, но сильно различаются между собой в частностях веры и богослужения. Затем я расширяю свои взгляды, чтобы включить иудеев и магометан; между которыми и христианами я воспринимаю, действительно, некоторое малое согласие в вере в единого Бога; но тогда у них есть свои особые законы и откровения, за которые они выражают такое же почтение. Но, простирая свой взгляд ещё далее, на языческие и идолопоклоннические народы, я обнаруживаю бесконечное разнообразие, не только в частных мнениях и способах богослужения, но даже в самом понятии о Божестве, в котором они широко различаются друг от друга и от всех вышеупомянутых сект. В целом, вместо истины простой и единообразной, я не воспринимаю ничего, кроме раздора, противоборства и диких притязаний, все происходящие из одного источника, а именно – предрассудка воспитания. Из таких рассуждений и размышлений, как эти, мыслящие люди заключили, что все религии одинаково ложны и баснословны. Один – христианин, другой – иудей, третий – магометанин, четвёртый – идолопоклонствующий язычник, но все по одной и той же причине – потому что им случилось быть воспитанными каждый в своей соответствующей секте. Таким же образом, следовательно, как каждая из этих спорящих партий осуждает остальных, так и беспристрастный сторонний наблюдатель осудит и отвергнет их всех вместе, замечая, что все они черпают своё происхождение из одного и того же обманчивого принципа и ведутся одним и тем же искусством для достижения одних и тех же целей жреца и правителя.

7. Евфранор. Вы полагаете, стало быть, что правитель содействует жрецу в обмане народа?

Алкифрон. Да, и так должен полагать каждый, кто рассматривает вещи в истинном свете. Ибо вы должны знать, главная цель правителя – держать подчинённый ему народ в страхе. Итак, взгляд общества удерживает людей от открытых преступлений против законов и правительства. Но, чтобы предотвратить тайные проступки, правитель находит полезным, чтобы люди верили, будто есть око Промысла, наблюдающее за их частными поступками и замыслами. И, чтобы запугать тех, кто иначе мог бы быть втянут в преступления перспективой удовольствия и выгоды, он даёт им понять, что всякий, кто избежит наказания в этой жизни, непременно найдёт его в следующей; и что оно столь тяжко и продолжительно, что бесконечно перевешивает удовольствие и выгоду, проистекающие от его преступлений. Отсюда вера в Бога, бессмертие души и будущее состояние воздаяний и наказаний почитались полезными орудиями правления. И, дабы эти умозрительные, воздушные доктрины могли произвести ощутимое впечатление и удерживаться в умах людей, искусные правители в нескольких цивилизованных нациях земли придумали храмы, жертвоприношения, церкви, обряды, церемонии, облачения, музыку, молитву, проповедь и тому подобную духовную мишуру, посредством чего жрец получает временные выгоды, а правитель находит свой расчёт в запугивании и подчинении народа. Таково происхождение союза между Церковью и Государством, религии, установленной законом, прав, привилегий и доходов жрецов по всему миру: ибо нет правительства, которое не желало бы, чтобы вы боялись Бога, дабы вы почитали короля или гражданскую власть. И вы всегда заметите, что политичные государи поддерживают доброе взаимопонимание со своим духовенством, дабы они, в свою очередь, внушая религию и верность в умы народа, могли сделать его покорным, робким и рабским.

Критон и я слушали эту речь Алкифрона с величайшим вниманием, хотя без какого-либо вида удивления, ибо в ней, в самом деле, не было для нас ничего нового или неожиданного. Но Евфранор, который никогда прежде не присутствовал при такой беседе, не мог не выказать некоторого изумления; что, заметив, Лисикл спросил его с оживлённым видом, как ему понравилась лекция Алкифрона. Это, сказал он, первая, я полагаю, которую вы когда-либо слышали в этом роде, и она требует крепкого желудка, чтобы её переварить.

Евфранор. Я признаюсь вам, что моё пищеварение не из самых быстрых; но оно иногда, постепенно, было способно осилить вещи, которые сначала казались неудобоваримыми. В настоящий момент я восхищаюсь свободным духом и красноречием Алкифрона; но, говоря правду, я скорее изумлён, нежели убеждён в истинности его мнений. Как! (сказал он, обращаясь к Алкифрону) возможно ли, чтобы вы не верили в существование Бога?

Алкифрон. Будучи откровенным с вами, я не верю.

8. Но это то, что я предвидел – поток света, впущенный сразу в ум, будучи склонен ослеплять и расстраивать, нежели просвещать его. Если бы меня не торопили, правильным путём было бы начать с внешних обстоятельств религии; затем атаковать таинства христианства; после этого перейти к практическим доктринам; и в последнюю очередь искоренить то, что из всех прочих религиозных предрассудков, будучи первым преподано и основою остальных, пустило глубочайшие корни в наших умах, я разумею, веру в Бога. Я не удивляюсь, что она засела в вас, зная нескольких весьма одарённых людей, которые находили трудным освободить себя от этого предрассудка.

Евфранор. Не все люди обладают одинаковой живостью и силой в мышлении; что до меня, я нахожу, что мне трудно поспевать за вами.

Алкифрон. Чтобы помочь вам, я пройду немного назад и возобновлю нить моих рассуждений. Во-первых, я должен ознакомить вас, что, приложив свой ум к созерцанию идеи Истины, я открыл, что она обладает природой устойчивой, постоянной и единообразной; не разнообразной и изменчивой, как моды или манеры и вещи, зависящие от фантазии. На следующем месте, заметив несколько сект и подразделений сект, исповедующих весьма различные и противоположные мнения, и всё же все professing христианство, я отверг те пункты, в которых они различались, удержав только то, в чём все соглашались, и так стал Латитудинарием. Впоследствии, при более широком взгляде на вещи, восприняв, что христиане, иудеи и магометане имеют свои различные системы веры, соглашаясь только в вере в единого Бога, я стал Деистом. Наконец, простирая свой взгляд на все прочие различные народы, населяющие этот шар, и находя, что они не согласны ни в одном пункте веры, но различаются друг от друга, так же как и от вышеупомянутых сект, даже в понятии о Боге, в котором есть такое же великое разнообразие, как и в способах богослужения, я затем стал Атеистом, ибо моё мнение, что человек мужества и смысла должен следовать своему доводу, куда бы тот ни вёл его, и что нет ничего более смешного, чем быть вольнодумцем наполовину. Я одобряю человека, который делает дело основательно и, не довольствуясь обрубанием ветвей, искореняет самый корень, из которого они произросли.

9. Атеизм, следовательно, этот пугало женщин и глупцов, есть самая вершина и совершенство вольнодумства.

Это великая тайна, к которой истинный гений приходит естественным образом, через определённый этап или уровень мышления. Без этого он никогда не сможет обрести абсолютную свободу и покой души. Чтобы полностью осознать этот ключевой момент, просто исследуйте понятие Бога так же свободно, как вы исследуете другие предрассудки.

Проследите его до истока, и вы не найдёте, что получили его каким-либо из ваших чувств, единственными истинными средствами открытия того, что реально и существенно в природе: вы найдёте его лежащим среди прочего старого хлама в каком-то тёмном углу воображения, подобающего вместилища видений, фантазий и предрассудков всех видов; и если вы более привязаны к этому, чем к остальным, это только потому, что оно самое старое. Это всё, поверьте мне на слово, и не только моё, но и многих других самых одарённых людей века, которые, могу вас уверить, думают так же, как я, на предмет Божества. Хотя некоторые из них считают уместным действовать с большей сдержанностью в объявлении миру своего мнения в этом частном случае, чем в большинстве других. И, должно признать, всё ещё есть слишком многие в Англии, кто сохраняет глупый предрассудок против имени атеиста. Но он уменьшается с каждым днём среди людей лучшего сорта; и когда он совершенно износится, наши вольнодумцы могут тогда (и не раньше) считаться нанёсшими завершающий удар религии; ибо очевидно, что до тех пор, пока существует вера в существование Бога, религия должна существовать в той или иной форме. Но раз корень будет вырван, отпрыски, которые пускаются от него, конечно, завянут и сгниют. Таковы все те причудливые понятия о совести, долге, принципе и тому подобном, которые наполняют голову человека скрупулами, устрашают его страхами и делают его более полным рабом, чем лошадь, на которой он ездит. Человеку лучше тысячу раз быть преследуемым судебными приставами или посыльными, чем преследуемым этими призраками, которые затрудняют и отравляют все его удовольствия, создавая самое настоящее и болезненное рабство на земле. Но вольнодумец мощным полётом мысли прорывается сквозь эти воздушные силки и утверждает свою изначальную независимость. Другие, действительно, могут говорить, и писать, и сражаться за свободу и делать внешние притязания на неё; но лишь вольнодумец поистине свободен.

Алкифрон, закончив эту речь с видом триумфа, Евфранор обратился к нему следующим образом: —

Вы делаете чистое дело. Господа вашей профессии, оказывается, превосходные пропольщики. Вы выпололи целый мир понятий: я был бы рад видеть, какие прекрасные вещи вы посадили на их место.

Алкифрон. Имейте терпение, добрый Евфранор. Я покажу вам, во-первых, что всё, что было здраво и хорошо, мы оставляем нетронутым и поощряем это расти в уме человека. И, во-вторых, я покажу вам, какие превосходные вещи мы посадили в него. Вы должны знать тогда, что, преследуя наш тщательный и суровый досмотр, мы в конце концов достигаем чего-то твёрдого и реального, в чём всё человечество согласно, а именно: влечения, страсти и чувства: они основаны в природе, реальны, имеют реальные объекты и сопровождаются реальными и существенными удовольствиями; пища, питьё, сон и тому подобные животные наслаждения суть то, что все люди любят. И, если мы расширим наш взгляд на другие виды животных, мы найдём, что все они согласны в этом, что у них есть определённые природные влечения и чувства, в удовлетворении которых они постоянно заняты. Итак, эти реальные природные блага, которые не содержат ничего от понятия или фантазии, мы настолько далеки от уничтожения, что делаем всё, что можем, чтобы лелеять и улучшать их. Согласно нам, каждый мудрый человек смотрит на себя, или на своё собственное телесное существование в этом настоящем мире, как на центр и конечную цель всех своих действий и забот. Он рассматривает свои влечения как природные путеводители, направляющие к его собственному благу, свои страсти и чувства как природные истинные средства наслаждения этим благом. Отсюда он старается сохранять свои влечения в высокой остроте, свои страсти и чувства сильными и живыми и обеспечивать наибольшее количество и разнообразие реальных объектов, подходящих для них, которые он изучает наслаждаться всеми возможными средствами и в высочайшем вообразимом совершенстве. И человек, который может делать это без ограничения, угрызений или страха, столь же счастлив, как и любое другое животное вообще, или как его природа способна быть. Таким образом, я дал вам сжатый вид принципов, открытий и убеждений избранных духов этого просвещённого века.

10. Критон заметил, что Алкифрон высказал свои мысли с великой ясностью.

Да, ответил Евфранор, мы обязаны господину за то, что он сразу ввёл нас в убеждения своей секты. Но, если мне позволено высказать мои мысли, Алкифрон, хотя в согласии с моей собственной просьбой, причинил мне немалую тревогу.

Вам нет нужды, сказал Алкифрон, извиняться за свободное высказывание того, что вы думаете, тому, кто объявляет себя вольнодумцем. Мне было бы жаль причинять беспокойство тому, кого я намеревался обязать. Прошу, дайте мне знать, в чём я провинился.

Мне почти стыдно, ответил Евфранор, признать, что я, не будучи великим гением, имею слабость, присущую малым. Я хочу сказать, что у меня есть любимые мнения, которые вы представляете как заблуждения и предрассудки. К примеру, Бессмертие Души – это понятие, к которому я привязан, как к тому, что поддерживает ум весьма приятной перспективой. И, если это заблуждение, я был бы, пожалуй, одного мнения с Туллием, который в том случае заявлял, что был бы огорчён узнать истину, не признавая никакого рода обязательства перед некоторыми философами в его дни, которые учили, что душа человека смертна. Они были, оказывается, предшественниками тех, кто теперь называется вольнодумцами; каковое имя, будучи слишком общим и неопределённым, поскольку оно включает всех тех, кто думает самостоятельно, согласны ли они во мнении с этими господами или нет – не показалось бы неуместным присвоить им специфическое название или особое имя, дабы отличать их от других философов, по крайней мере в нашей настоящей беседе. Ибо я не могу выносить споров против свободомыслия и вольнодумцев.

Алкифрон. В глазах мудрого человека слова имеют малую важность. Мы не думаем, что истина привязана к имени.

Евфранор. Если вам угодно, тогда, чтобы избежать путаницы, давайте назовём вашу секту тем же именем, которое Туллий (понимавший силу языка) даровал им.

Алкифрон. От всего сердца. Прошу, что же это за имя?

Евфранор. Почему, он называет их мелкими философами.

Верно, сказал Критон, современные вольнодумцы – те самые, которых Цицерон называл мелкими философами; каковое имя превосходно им подходит, ибо они своего рода секта, которая умаляет все самые ценные вещи, мысли, взгляды и надежды людей; все знания, понятия и теории ума они сводят к чувству; человеческую природу они сокращают и низводят до узкого, низкого стандарта животной жизни и назначают нам лишь малую толику времени вместо бессмертия.

Алкифрон весьма серьёзно заметил, что господа его секты не нанесли ущерба человеку, и что, если он – маленькое, недолговечное, презренное животное, не их слова сделали его таким: и они не более виноваты в каких бы то ни было недостатках, которые они обнаруживают, чем верное зеркало – в том, что показывает морщины, которые оно лишь отражает. Что до вашего замечания, сказал он, о том, что тех, кого мы теперь называем вольнодумцами, в древности именовали мелкими философами, моё мнение, это название могло произойти от того, что они рассматривают вещи досконально, а не проглатывают их целиком, как это делают другие люди. Кроме того, мы все знаем, что лучшие глаза необходимы, чтобы различать мельчайшие объекты: кажется, поэтому, что мелкие философы могли быть так названы за их выдающуюся проницательность.

Евфранор. О Алкифрон! эти мелкие философы (так как это их истинное имя) – своего рода пираты, которые грабят всех, кто попадается на их пути. Я рассматриваю себя как человека, оставленного раздетым и опустошённым на пустынном берегу.

11. Но кто эти глубокие и учёные мужи, которые в последние годы разрушили всё здание, возводившееся законодателями, философами и богословами в течение стольких веков?

Лисикл, услышав эти слова, улыбнулся и сказал, что он полагает, Евфранор вообразил себе философов в квадратных шапочках и длинных мантиях: но, благодаря этим счастливым временам, царство педантизма окончилось. Наши философы, сказал он, иного рода, чем те неуклюжие учащиеся, которые думают достичь знания, корпя над мёртвыми языками и старыми авторами, или уединяя себя от забот мира, чтобы размышлять в уединении и отшельничестве. Они – самые благовоспитанные люди века, люди, знающие свет, люди удовольствия, люди моды и прекрасные господа.

Евфранор. У меня есть некоторое маленькое понятие о людях, которых вы упоминаете, но я никогда не принял бы их за философов.

Критон. И никто другой не принял бы до недавнего времени. Мир, оказывается, долго был в заблуждении относительно пути к знанию, думая, что он лежит через утомительный курс академического образования и изучения. Но среди открытий нынешнего века одно из главных – это обнаружение, что такой метод скорее задерживает и препятствует, нежели способствует знанию.

Алкифрон. Академическое изучение может быть сведено к двум пунктам: чтение и размышление. Их чтение главным образом занято древними авторами на мёртвых языках: так что большая часть их времени тратится на изучение слов; которые, когда они овладели ими с бесконечными трудами, что они получают от этого, кроме старых и устаревших понятий, которые теперь совершенно опровергнуты и вышли из употребления? Затем, что касается их размышлений, для чего они вообще могут быть годны? Тот, кому не хватает надлежащих материалов для мысли, может думать и размышлять вечно безо всякой пользы: те паутины, спряденные учёными из их собственных мозгов, будучи одинаково бесполезными как для употребления, так и для украшения. Надлежащие идеи или материалы могут быть получены только частым посещением хорошего общества. Я знаю нескольких джентльменов, которые с тех пор, как появились в свете, потратили столько же времени на стирание ржавчины и педантизма коллегиального образования, сколько они потратили прежде на его приобретение.

Лисикл. Я ручаюсь, юноша четырнадцати лет, воспитанный современным образом, будет иметь лучшую внешность и пользоваться большим вниманием в любой гостиной или собрании светских людей, чем двадцатичетырёхлетний, который долгое время пролежал в школе и колледже. Он будет говорить лучшие вещи лучшим образом и больше понравится знатокам.

Евфранор. Где же он набирается всего этого совершенства?

Критон. Там, где наши почтенные предки никогда бы не стали искать – в гостиной, кофейне, шоколадной, в таверне или у грум-портера. В этих и тому подобных модных местах собраний принято, чтобы светские лица свободно высказывались на все темы, религиозные, моральные или политические. Так что молодой джентльмен, который посещает их, имеет возможность слышать многие поучительные лекции, приправленные остроумием и насмешками и произнесённые с духом. Три-четыре фразы от человека знатного, сказанные с хорошей осанкой, производят больше впечатления и передают больше знания, чем дюжина диссертаций в сухой академической манере.

Евфранор. Значит, в тех местах нет метода или курса занятий?

Лисикл. Никакого, кроме лёгкой свободной беседы, которая охватывает всё, что подвернётся, без всяких правил или плана.

Евфранор. Я всегда думал, что некий порядок необходим для достижения сколько-нибудь полезной степени знания; что спешка и путаница порождают самодовольное невежество; что чтобы наши успехи были надёжными, они должны быть постепенными, и те пункты должны изучаться первыми, которые могли бы пролить свет на последующие.

Алкифрон. До тех пор, пока знание можно было получить только этим медленным формальным курсом изучения, немногие из людей лучшего сорта многое о нём знали: но теперь, когда оно стало развлечением, наша молодая знать и дворянство впитывают его незаметно среди своих забав и делают значительные успехи.

Евфранор. Отсюда, вероятно, и большое число мелких философов.

Критон. Именно этой секте обязаны столь многие одарённые знатоки обоих полов. Теперь вы можете часто видеть (чего никогда не видел прежний век) молодую леди или щёголя, ставящих в тупик богослова или старомодного джентльмена, который прочёл многих греческих и латинских авторов и потратил много времени на упорное методичное изучение.

Евфранор. Выходит, метод, точность и прилежание являются недостатком.

Тут Алкифрон, обращаясь к Лисиклу, сказал, что он мог бы прояснить этот пункт очень ясно, если бы Евфранор имел какое-либо понятие о живописи.

Евфранор. Я никогда в жизни не видел картины первого разряда, но имею порядочную коллекцию гравюр и видел некоторые хорошие рисунки.

Алкифрон. Вы знаете тогда разницу между голландской и итальянской манерой?

Евфранор. У меня есть некоторое понятие об этом.

Алкифрон. Предположим теперь, один рисунок закончен тонкими и трудоёмкими прикосновениями голландского карандаша, а другой набросан наскоро в свободной манере великого итальянского мастера. Голландская работа, которая стоила столько труда и времени, будет точной, действительно, но без той силы, духа и изящества, которые проявляются в другой и являются следствиями лёгкого, свободного карандаша. Примените это, и пункт станет ясен.

Евфранор. Прошу вас, скажите мне, начинали и продвигались ли те великие итальянские мастера в своём искусстве безо всякого выбора метода или сюжета и всегда ли рисовали с той же лёгкостью и свободой? Или же они соблюдали некоторый метод, начиная с простых и элементарных частей – глаз, нос, палец, – которые они рисовали с большим трудом и тщанием, часто рисуя одно и то же, чтобы нарисовать это правильно, и так продвигаясь с терпением и прилежанием, пока по прошествии значительного времени не достигали свободной мастерской манеры, о которой вы говорите. Если это так, я предоставляю вам сделать применение.

Алкифрон. Вы можете оспаривать этот вопрос, если хотите. Но человек с способностями – одно, а педант – другое. Труд и метод могут подойти для некоторых sorts людей. Человек должен долгое время разжигать мокрую солому в подлое, удушающее пламя, но спирты вспыхивают сразу.

Евфранор. Выходит, мелкие философы имеют лучшие способности, чем другие люди, что квалифицирует их для иного образования.

Алкифрон. Скажите мне, Евфранор, что придаёт одному человеку лучшую внешность, чем другому; больше вежливости в одежде, речи и движениях? Ничего, кроме frequenting хорошего общества. Тем же самым means люди незаметно приобретают изысканный вкус, утончённое суждение, определённую вежливость в мышлении и выражении себя. Неудивительно, если вы, сельские жители, незнакомы с преимуществами светской беседы, которая постоянно держит ум бодрствующим и активным, упражняя его способности и вызывая всю его силу и дух, по тысячам различных случаев и предметов, которые никогда не попадались на пути книжного червя в колледже, так же как и пахаря.

Критон. Отсюда те живые способности, та быстрота восприятия, та скрытность насмешки, тот выдающийся талант остроумия и юмора, которые отличают господ вашей профессии.

Евфранор. Выходит, ваша секта состоит из того, что вы называете прекрасными джентльменами.

Лисикл. Не совсем, ибо среди нас есть некоторые созерцательные духи более грубого образования, которые, наблюдая поведение и действия подмастерьев, водовозов, носильщиков и сборищ черни на улицах, достигли глубокого знания человеческой природы и совершили великие открытия о принципах, пружинах и мотивах моральных действий. Эти люди разрушили принятые системы и принесли мировое благо в городе.

Алкифрон. Говорю вам, у нас есть люди всех sorts и профессий: трудолюбивые горожане, преуспевающие биржевые игроки, искусные в делах люди, вежливые придворные, галантные военные; но наша главная сила и цвет стада – те многообещающие молодые люди, которые имеют преимущество современного образования. Это – растущие надежды нашей секты, чьим кредитом и влиянием мы ожидаем через несколько лет увидеть совершёнными те великие дела, которые мы имеем в виду.

Евфранор. Я никогда не мог бы вообразить вашу секту столь значительной.

Алкифрон. В Англии много честных людей, столь же несведущих в этих вопросах, как и вы сами.

12. Судить о господствующем мнении среди людей моды по тому, что говорит сенатор в палате, судья на скамье или священник на кафедре, которые все говорят согласно закону, то есть почтенным предрассудкам наших предков, было бы неправильно. Вы должны ходить в хорошее общество и внимать тому, что говорят люди с способностями и воспитанием, те, кого лучше всего слушают и кем больше всего восхищаются, как в публичных местах собраний, так и в частных визитах. Только тот, кто имеет эти возможности, может знать нашу реальную силу, нашу численность и то, какую фигуру мы составляем.

Евфранор. По вашему описанию, должно быть много мелких философов среди людей ранга и состояния.

Алкифрон. Поверьте мне на слово, немало; и они много способствуют распространению наших понятий. Ибо тот, кто знает свет, должен наблюдать, что моды постоянно нисходят. Следовательно, правильный путь – распространять мнение с верхушки. Не говоря уже о том, что покровительство таких людей является поощрением для наших авторов.

Евфранор. Выходит, у вас есть авторы.

Лисикл. Есть, несколько, и те очень великие мужи, которые обязали мир многими полезными и глубокими открытиями.

Критон. Мошон, к примеру, доказал, что человек и зверь действительно одной природы: что, следовательно, человеку нужно только потворствовать своим чувствам и влечениям, чтобы быть столь же счастливым, как и скот. Горгий пошёл дальше, демонстрируя, что человек – это кусок часового механизма или машины; и что мысль или разум – то же самое, что удар одного шара о другой. Кимон сделал благородное употребление из этих открытий, доказывая так же ясно, как любое положение в математике, что совесть – это причуда, а мораль – предрассудок; и что человек не более подотчётен за свои действия, чем часы за свой бой. Трифон написал неопровержимо о полезности порока. Фрасенор опроверг глупый предрассудок, который люди имели против атеизма, показывая, что республика атеистов могла бы жить очень счастливо вместе. Демил посмеялся над верностью и убедил мир, что в ней ничего нет: ему и другому философу того же склада этот век обязан за открытие, что общественный дух – это праздный энтузиазм, который овладевает лишь слабыми умами. Бесконечно перечислять открытия, сделанные писателями этой секты.

Лисикл. Но шедевр и завершающий удар – это учёный анекдот нашего великого Диагора, содержащий доказательство против бытия Бога: которое, как полагают, публика ещё не созрела для.

Но меня заверили некоторые рассудительные друзья, которые видели его, что оно ясно как день, и принесёт мировую пользу, одним ударом разрушив всю систему религии. Эти открытия публикуются нашими философами, иногда в полновесных томах, но часто в брошюрах и свободных листках для более удобной пересылки по королевству. И им должно приписывать ту абсолютную и независимую свободу, которая так быстро растёт ко ужасу всех фанатиков. Даже тупые и невежественные начинают открывать глаза и подвергаться влиянию примера и авторитета столь многих одарённых людей.

Евфранор. Выходит по этому описанию, что ваша секта простирает свои открытия за пределы религии; и что верность своему государю и благоговение перед законами – лишь низменные вещи в глазах мелкого философа.

Лисикл. Очень низменные. Мы слишком мудры, чтобы думать, что есть что-либо священное либо в короле, либо в конституции, либо действительно в чём бы то ни было ещё.

Человек со смыслом может, пожалуй, казаться, что оказывает случайное почтение своему государю: но это в глубине не более того, что он оказывает Богу, когда становится на колени во время причастия, чтобы квалифицировать себя для должности. «Бойся Бога» и «Чти короля» – пара рабских максим, которые долгое время сковывали человеческую природу и устрашали не только слабые умы, но даже людей с хорошим пониманием, пока их глаза, как я заметил прежде, не были открыты нашими философами.

Евфранор. Мне кажется, я могу легко понять, что когда страх Божий совершенно истреблён, ум должен быть очень спокоен относительно других обязанностей, которые становятся внешними предлогами и формальностями с того момента, как оставляют свою хватку на совести; а совесть всегда предполагает бытие Бога.

Я всё же считал, что англичане, несмотря на различия в некоторых вопросах, разделяют веру в Бога и, по крайней мере, придерживаются принципов Естественной Религии.

Алкифрон. Я уже говорил вам моё собственное мнение об этих материях и то, что знаю как мнение многих других.

Критон. Вероятно, Евфранор, из-за титула деистов, который иногда даётся мелким философам, вас ввели в заблуждение, чтобы вы вообразили, будто они верят и поклоняются Богу согласно свету природы; но, пожив среди них, вы скоро можете убедиться в противном. У них нет ни времени, ни места, ни формы Божественного богослужения; они не возносят ни молитв, ни хвалы Богу публично; и в своей частной практике выказывают презрение или нерасположение даже к обязанностям Естественной Религии. К примеру, чтение молитвы перед и после еды – это ясный пункт естественного богопочитания, и было однажды повсеместно практикуемо, но по мере того, как эта секта преобладала, оно было оставлено, не только самими мелкими философами, которые были бы бесконечно пристыжены такой слабостью, как просить Божьего благословения или воздавать Богу благодарность за свою ежедневную пищу, но также и другими, которые боятся быть принятыми за дураков мелкими философами.

Евфранор. Возможно ли, чтобы люди, которые действительно верят в Бога, всё же отказывались от исполнения столь лёгкой и разумной обязанности из страха навлечь на себя презрение атеистов?

Критон. Говорю вам, есть многие, которые, веря в своих сердцах в истинность религии, всё же боятся или стыдятся признать это, lest они должны лишиться своей репутации среди тех, кому посчастливилось слыть великими остряками и людьми гения.

Алкифрон. О Евфранор, мы должны делать скидку на предрассудок Критона: он достойный джентльмен и хорошо meaning. Но разве не выглядит как предрассудок приписывать уважение, оказываемое нашим одарённым вольнодумцам, скорее удаче, чем заслуге?

Евфранор. Я признаю, их заслуга очень удивительна, и что те авторы должны быть великими мужами, которые способны доказать такие парадоксы: к примеру, что столь знающий человек, как мелкий философ, должен быть mere машиной или в лучшем случае не лучше скота.

Алкифрон. Это истинная максима – что человек должен думать с учёными, а говорить с простонародьем. Я был бы неохотен выставлять джентльмена заслуги в таком свете перед предубеждёнными или невежественными людьми. Убеждения нашей философии имеют то общее со многими другими истинами в метафизике, геометрии, астрономии и натурфилософии, что вульгарные уши не могут вынести их. Все наши открытия и понятия сами по себе истинны и достоверны; но они в настоящее время известны только людям лучшего сорта и звучали бы странно и дико среди простонародья. Но это, надо надеяться, сойдёт со временем.

Евфранор. Я не удивляюсь, что вульгарные умы потрясены понятиями вашей философии.

Критон. Истинно очень любопытный род философии, и весьма достойный восхищения!

13. Глубокие мыслители этого направления избрали прямой противоположный путь всем великим философам прежних веков, которые прилагали свои старания, чтобы возвысить и утончить человеческий род и удалить его как можно дальше от скота; чтобы умерять и укрощать влечения людей; чтобы напоминать им о достоинстве их природы; чтобы пробуждать и совершенствовать их высшие способности и направлять их к благороднейшим объектам; чтобы завладеть умами людей высоким чувством Божества, Высшего Блага и Бессмертия Души. Они прилагали великие усилия, чтобы укрепить обязательства к добродетели; и по всем тем предметам выработали благородные теории и трактовали с исключительной силой разума. Но, кажется, наши мелкие философы действуют наперекор всем другим мудрым и мыслящим людям; их конец и цель – стереть принципы всего великого и доброго из ума человека, расстроить всякий порядок гражданской жизни, подорвать основания морали и, вместо того чтобы улучшать и облагораживать наши природы, низвести нас до максим и образа мышления самых необразованных и варварских народов и даже унизить человеческий род до уровня со скотом. И всё это время они хотели бы пройти в мире за людей глубоких знаний. Но, в действительности, чем всё это отрицательное знание лучше откровенного дикого невежества? Что нет Промысла, нет Духа, нет Будущего Состояния, нет Морального Долга: истинно прекрасная система для честного человека признавать или одарённому человеку ценить себя на ней!

Алкифрон, который слушал эту речь с некоторым беспокойством, весьма серьёзно ответил: – Споры должны решаться не весом авторитета, а силой разума. Вы можете, действительно, делать общие размышления о наших понятиях и называть их скотскими и варварскими, если хотите: но это такая скотскость и такой варваризм, которых немногие могли бы достигнуть, если бы мужи величайшего гения не проложили путь, ибо нет ничего более трудного, чем преодолеть образование и победить старые предрассудки. Удалить и отбросить груду хлама, которая собиралась на душе с самого нашего младенчества, требует великого мужества и великой силы способностей. Наши философы, следовательно, вполне заслуживают имя esprits forts, людей с сильными головами, вольнодумцев и тому подобных наименований, означающих великую силу и свободу ума. Вполне возможно, что героические труды этих мужей могут быть представлены (ибо что не способно к искажению?) как пиратское ограбление и обнажение ума от его богатства и украшений, когда это в истине лишь лишение его предрассудков и возвращение его к его незапятнанному первоначальному состоянию природы. О природа! подлинная красота чистой природы!

Евфранор. Вы, кажется, очень восхищены красотой природы. Будьте так добры, скажите мне, Алкифрон, что это за вещи, которые вы почитаете естественными, или по какому знаку я могу их узнать.

14. Алкифрон. Чтобы вещь была естественной, к примеру, для ума человека, она должна появляться в нём изначально; она должна быть универсально во всех людях; она должна быть неизменно той же самой во всех нациях и веках. Эти ограничения – изначальность, универсальность и неизменность – исключают все те понятия, найденные в человеческом уме, которые являются следствием обычая и образования.

Случай тот же самый в отношении всех других видов существ. Кошка, например, имеет естественную склонность преследовать мышь, потому что это согласуется с вышеупомянутыми признаками. Но, если кошку научить трюкам, вы не скажете, что эти трюки естественны. По той же причине, если на сливовом дереве привиты персики и абрикосы, никто не скажет, что они – естественный рост сливового дерева.

Евфранор. Но вернёмся к человеку. Выходит, вы допускаете естественным для него только те вещи, которые проявляются при его первом входе в мир; а именно, чувства и такие страсти и влечения, которые обнаруживаются при первом применении их соответствующих объектов.

Алкифрон. Таково моё мнение.

Евфранор. Скажите мне, Алкифрон, если у молодой яблони, по прошествии определённого периода времени, должны появиться листья, цветы и яблоки; стали бы вы отрицать, что эти вещи естественны, потому что они не обнаруживали и не проявляли себя в нежном бутоне?

Алкифрон. Я бы не стал.

Евфранор. И предположим, что у человека, после определённого времени, влечение похоти или способность разума пустят ростки, раскроются и проявят себя, как листья и цветы на дереве; стали бы вы поэтому отрицать, что они естественны для него, потому что не появлялись в его первоначальном младенчестве?

Алкифрон. Признаю, я бы не стал.

Евфранор. Выходит, поэтому, что первый признак естественности вещи для ума был вами положен неосторожно; а именно, что она должна появляться в нём изначально.

Алкифрон. Похоже, что так.

Евфранор. Далее, скажите мне, Алкифрон, не считаете ли вы естественным для апельсинового дерева производить апельсины?

Алкифрон. Считаю.

Евфранор. Но посадите его на севере Великобритании, и оно при заботе произведёт, возможно, хороший салат; в южных частях того же острова оно может, с большим трудом и культурой, процвести и произнести посредственные плоды; но в Португалии или Неаполе оно произведёт гораздо лучшие, с малыми или никакими трудами. Это правда или нет?

Алкифрон. Это правда.

Евфранор. Растение, будучи тем же самым во всех местах, не производит тот же самый плод – солнце, почва и возделывание создают разницу.

Алкифрон. Я признаю это.

Евфранор. И, поскольку случай, как вы говорите, тот же самый в отношении всех видов, почему бы нам не заключить, по аналогии рассуждения, что вещи могут быть естественны для человеческого рода, и всё же не находиться во всех людях и не быть неизменно теми же самыми, где они находятся?

Алкифрон. Постойте, Евфранор, вы должны объясниться дальше. Я не буду чрезмерно поспешен в своих уступках.

Лисикл. Вы правы, Алкифрон, стоять на своём. Мне не нравятся эти заманивающие вопросы.

Евфранор. Я желаю, чтобы вы не делали уступок из угодливости ко мне, но только говорили мне ваше мнение по каждому частному вопросу, чтобы мы могли понять друг друга, знать, в чём согласиться, и совместно продвигаться в отыскании истины. Но (добавил Евфранор, обращаясь к Критону и ко мне) если господа против свободного и беспристрастного исследования, я не буду причинять им дальнейших хлопот.

Алкифрон. Наши мнения выдержат испытание. Мы не боимся никакой проверки; поступайте, как вам угодно.

Евфранор. Выходит тогда, из того, что вы признали, следует, что вещи могут быть естественны для людей, хотя они фактически не проявляют себя во всех людях и не в равном совершенстве; ибо существует столь же великая разница в культуре и всяком ином преимуществе в отношении человеческой природы, какую можно найти в отношении растительной природы растений, чтобы употребить ваше собственное сравнение; так это или нет?

Алкифрон. Так.

Евфранор. Ответьте мне, Алкифрон, не выражают ли люди во все времена и места, когда достигают определённого возраста, свои мысли речью?

Алкифрон. Да.

Евфранор. Не должно ли тогда казаться, что язык естественен?

Алкифрон. Должно.

Евфранор. И всё же существует великое разнообразие языков?

Алкифрон. Я признаю, что существует.

Евфранор. Из всего этого не следует ли, что вещь может быть естественной и всё же допускать разнообразие?

Алкифрон. Я признаю, что следует.

Евфранор. Не должно ли тогда казаться, что вещь может быть естественна для человечества, хотя она и не имеет тех признаков или условий; хотя она не является изначальной, универсальной и неизменной?

Алкифрон. Должно.

Евфранор. И что, следовательно, религиозное богослужение и гражданское правление могут быть естественны для человека, несмотря на то, что они допускают различные формы и разные степени совершенства?

Алкифрон. Похоже, что так.

Евфранор. Вы уже признали, что разум естественен для человечества.

Алкифрон. Признал.

Евфранор. Следовательно, всё, что согласуется с разумом, согласуется с природой человека.

Алкифрон. Да.

Евфранор. Не следует ли отсюда, что истина и добродетель естественны для человека?

Алкифрон. Всё, что разумно, я допускаю естественным.

Евфранор. И подобно тому, как те плоды, которые растут от самого благородного и зрелого подвоя, на отборнейшей почве и при лучшем возделывании, наиболее ценимы; не должны ли мы так же думать, что те возвышенные истины, которые являются плодами зрелой мысли и были рационально выведены людьми с лучшими и наиболее усовершенствованными пониманиями, суть отборнейшие произведения разумной природы человека? И если так, будучи фактически разумными, естественными и истинными, они не должны почитаться неестественными причудами, ошибками образования и беспочвенными предрассудками, потому что они взращиваются и продвигаются удобрением и культивированием наших нежных умов, потому что они рано пускают корни и прорастают вовремя благодаря заботе и усердию наших наставников?

Алкифрон. Согласен, при условии, что они всё же могут быть рационально выведены: но принимать это как данность в отношении того, что люди вульгарно называют Истинами Морали и Религии, было бы предвосхищением вопроса.

Евфранор. Вы правы: я, следовательно, не принимаю как данность, что они рационально выведены. Я только предполагаю, что если они таковы, они должны признаваться естественными для человека; или, иными словами, согласными с и произрастающими из самой превосходной и своеобразной части человеческой природы.

Алкифрон. Я не имею ничего возразить против этого.

Евфранор. Что же нам думать тогда о ваших прежних утверждениях – что ничто не естественно для человека, кроме того, что может быть найдено во всех людях, во всех нациях и веках мира; что, чтобы получить подлинный взгляд на человеческую природу, мы должны искоренить все следы образования и наставления и рассматривать только чувства, влечения и страсти, которые находятся изначально во всём человечестве; что, следовательно, понятие о Боге не может иметь основания в природе, как не будучи изначально в уме и не одинаковым у всех людей? Будьте так добры, примирите эти вещи с вашими недавними уступками, которые сила истины, казалось, исторгла у вас.

15. Алкифрон. Скажите мне, Евфранор, не является ли истина единой и той же, однообразной, неизменной вещью: и если так, то не являются ли многие различные и несогласные понятия, которые люди питают о Боге и долге, ясным доказательством, что в них нет истины?

Евфранор. Что истина постоянна и единообразна, я свободно признаю, и что, следовательно, мнения, противоречащие друг другу, не могут все быть истинными: но я думаю, отсюда не последует, что они все в равной степени ложны.

Если среди различных мнений об одной и той же вещи одно обосновано ясными и очевидными доводами, оно должно считаться истинным, а другие – лишь постольку, поскольку они согласуются с ним. Разум один и тот же и, правильно применённый, приведёт к тем же заключениям во все времена и места. Сократ две тысячи лет назад, кажется, рассудил себя к тому же понятию о Боге, которое питают философы наших дней, если вы позволите это имя тем, кто не из вашей секты.

И замечание Конфуция, что человек должен в юности остерегаться похоти, в зрелости – партийности, а в старости – скупости, является столь же ходячей моралью в Европе, как и в Китае.

Алкифрон. Но всё же было бы удовлетворительно, если бы все люди думали одинаково; различие мнений подразумевает неопределённость.

Евфранор. Скажите мне, Алкифрон, что вы принимаете за причину лунного затмения?

Алкифрон. Тень земли, становящаяся между солнцем и луной.

Евфранор. Вы уверены в этом?

Алкифрон. Несомненно.

Евфранор. Согласны ли все человечество в этой истине?

Алкифрон. Отнюдь нет. Невежественные и варварские народы приписывают разные смехотворные причины этому явлению.

Евфранор. Выходит, тогда, что существуют разные мнения о природе затмения?

Алкифрон. Существуют.

Евфранор. И, тем не менее, одно из этих мнений истинно.

Алкифрон. Да.

Евфранор. Разнообразие, следовательно, мнений о вещи не мешает тому, что вещь может быть, и одно из мнений о ней может быть истинным?

Алкифрон. Я признаю это.

Евфранор. Выходит, тогда, что ваш довод против веры в Бога, основанный на разнообразии мнений о Его природе, не является убедительным. И я не вижу, как вы можете заключать против истинности какого-либо морального или религиозного учения из различных мнений людей на тот же самый предмет. Не мог ли бы человек с тем же успехом утверждать, что никакое историческое описание факта не может быть истинным, когда даются разные рассказы о нём? Или не можем ли мы с тем же основанием заключить, что, поскольку различные секты философии поддерживают разные мнения, ни одна из них не может быть права; даже сами мелкие философы?

Во время этой беседы Лисикл казался беспокойным, как человек, который желал бы в своём сердце, чтобы Бога не было. Алкифрон, сказал он, мне кажется, вы сидите очень смирно, пока Евфранор подрывает основания наших убеждений.

Ободритесь, ответил Алкифрон: умелый игрок был известен тем, что разорял своего противника, уступая ему некоторое преимущество вначале. Я рад, сказал он, обращаясь к Евфранору, что вы втянулись в спор и обращаетесь с апелляциями к разуму. Со своей стороны, куда бы разум ни вёл, я не побоюсь следовать. Знайте же, Евфранор, что я свободно отказываюсь от того, за что вы теперь спорите. Я не придаю значения успеху нескольких сырых понятий, выброшенных в свободной беседе, больше, чем турки потере той презренной пехоты, которую они помещают в авангарде своих армий с единственной целью – истощить порох и притупить мечи своих врагов. Будьте уверены, у меня в резерве есть корпус иного рода аргументов, которые я готов представить. Я берусь доказать —

Евфранор. О Алкифрон! Я не сомневаюсь в вашей способности доказывать. Но прежде чем я подвергну вас хлопотам дальнейших доказательств, мне хотелось бы знать, стоят ли того понятия вашей мелкой философии, чтобы их доказывать; я разумею, полезны ли они и служат ли человечеству.

16. Алкифрон. Что до этого, позвольте мне сказать вам, вещь может быть полезна для видов одного человека и не полезна для видов другого: но истина есть истина, полезна она или нет, и не должна измеряться удобством того или иного человека, или партии людей.

Евфранор. Но не должно ли общее благо человечества рассматриваться как правило и мерило моральных истин, всех таких истин, которые направляют или влияют на моральные действия людей?

Алкифрон. Этот пункт не ясен для меня. Я знаю, действительно, что законодатели, богословы и политики всегда утверждали, что необходимо для благополучия человечества, чтобы оно держалось в страхе рабскими понятиями религии и морали.

Но, признавая всё это, как это докажет, что эти понятия истинны? Удобство – одно, а истина – другое. Подлинный философ, следовательно, будет пренебрегать всеми преимуществами и рассматривать только саму истину как таковую.

Евфранор. Скажите мне, Алкифрон, ваш подлинный философ – мудрый человек или глупец?

Алкифрон. Без сомнения, мудрейший из людей.

Евфранор. Кто считается мудрым человеком, тот, кто действует с расчётом, или тот, кто действует наугад?

Алкифрон. Тот, кто действует с расчётом.

Евфранор. Всякий, кто действует с расчётом, действует ради какой-то цели: не так ли?

Алкифрон. Так.

Евфранор. И мудрый человек – ради благой цели?

Алкифрон. Верно.

Евфранор. И он проявляет свою мудрость в выборе подходящих средств для достижения своей цели?

Алкифрон. Я признаю это.

Евфранор. Следовательно, насколько предлагаемая цель превосходнее и насколько употребляемые средства пригоднее для её достижения, настолько мудрее должен почитаться действующий?

Алкифрон. Это кажется верным.

Евфранор. Может ли разумный деятель предложить более превосходную цель, чем счастье?

Алкифрон. Не может.

Евфранор. Из благ, большее благо есть самое превосходное?

Алкифрон. Без сомнения.

Евфранор. Не является ли общее счастье человечества большим благом, чем частное счастье одного человека или некоторых определённых людей?

Алкифрон. Является.

Евфранор. Не является ли оно, следовательно, самой превосходной целью?

Алкифрон. Похоже, что так.

Евфранор. Не являются ли тогда те, кто преследует эту цель надлежащими методами, считаться мудрейшими людьми?

Алкифрон. Я признаю, что являются.

Евфранор. Чем управляется мудрый человек, мудрыми или глупыми понятиями?

Алкифрон. Мудрыми, без сомнения.

Евфранор. Выходит тогда, что тот, кто способствует общему благополучию человечества надлежащими необходимыми средствами, истинно мудр и действует на мудрых основаниях.

Алкифрон. Так должно казаться.

Евфранор. И не является ли глупость природы, противоположной мудрости?

Алкифрон. Является.

Евфранор. Не могло ли поэтому быть выведено, что те люди глупы, которые пытаются расшатать такие принципы, которые имеют необходимую связь с общим благом человечества?

Алкифрон. Возможно, это можно было бы признать: но в то же время я должен заметить, что это в моей власти отрицать это.

Евфранор. Как! Вы же не станете, конечно, отрицать вывод, когда признали предпосылки?

Алкифрон. Я бы хотел знать, на каких условиях мы спорим; должно ли в этом прогрессе вопросов и ответов, если человек ошибается, это быть совершенно непоправимым? Ибо если вы стремитесь ухватиться за каждое преимущество, не допуская поправок на удивление или невнимательность, я должен сказать вам, что это не способ убедить моё суждение.

Евфранор. О Алкифрон! Я стремлюсь не к триумфу, а к истине. Вы, следовательно, полностью вольны распутать всё, что было сказано, и восстановить или исправить любую свою ошибку. Но тогда вы должны ясно указать на неё: иначе будет невозможно когда-либо прийти к какому-либо заключению.

Алкифрон. Я согласен с вами на этих условиях совместно продвигаться в поиске истины, ибо ей я искренне предан. В ходе нашего нынешнего исследования я был, оказывается, виновен в оплошности, признав, что общее счастье человечества есть большее благо, чем частное счастье одного человека. Ибо на самом деле индивидуальное счастье каждого человека само по себе составляет его собственное полное благо. Счастье других людей, не составляя части моего, не является по отношению ко мне благом: я разумею истинным природным благом. Оно не может, следовательно, быть разумной целью, предлагаемой мною, в истине и природе (ибо я не говорю о политических предлогах), поскольку ни один мудрый человек не будет преследовать цель, которая его не касается. Это глас природы. О природа! ты источник, первоначало и образец всего, что есть благо и мудро.

Евфранор. Вы хотели бы, значит, следовать природе и предлагать её как путеводитель и образец для вашего подражания?

Алкифрон. Более всего.

Евфранор. Откуда вы почерпаете это уважение к природе?

Алкифрон. Из превосходства её произведений.

Евфранор. В растении, к примеру, вы говорите, есть польза и превосходство; потому что несколько частей его так связаны и пригнаны друг к другу, что защищают и питают целое, заставляют особь расти и размножать вид; и потому что в своих плодах или качествах оно приспособлено услаждать чувство или способствовать пользе человека.

Алкифрон. Именно так.

Евфранор. Подобным же образом, не заключаете ли вы превосходство животных тел из наблюдения строя и пригодности их нескольких частей, посредством которых они взаимно содействуют благополучию друг друга, как и целого? Не наблюдаете ли вы также природного союза и согласия между животными одного вида; и что даже разные виды животных имеют определённые качества и инстинкты, посредством которых они способствуют деятельности, питанию и усладе друг друга? Даже неодушевлённые неорганизованные элементы, кажется, имеют превосходство относительное друг к другу. Где было бы превосходство воды, если бы она не заставляла травы и растения произрастать из земли и выпускать цветы и плоды? И что сталось бы с красотой земли, если бы она не согревалась солнцем, не увлажнялась водой и не обвевалась воздухом? По всей системе видимого и природного мира не воспринимаете ли вы взаимную связь и соответствие частей? И не отсюда ли вы формируете идею совершенства, порядка и красоты природы?

Алкифрон. Всё это я признаю.

Евфранор. И не говорили ли прежде стоики (которые были не большими фанатиками, чем вы), и не говорили ли вы сами, что этот образец порядка достоин подражания разумных деятелей?

Алкифрон. Я не отрицаю, что это верно.

Евфранор. Не должны ли мы, следовательно, выводить то же единство, порядок и правильность в моральном мире, которые мы воспринимаем в природном?

Алкифрон. Должны.

Евфранор. Не должно ли тогда казаться, что разумные существа были, как замечает философский Император, созданы друг для друга; и, следовательно, что человек не должен рассматривать себя как независимого индивида, чьё счастье не связано со счастьем других людей; но скорее как часть целого, к общему благу которого он должен содействовать и сообразовывать свои пути и действия, если он хочет жить согласно природе?

Алкифрон. Предполагая, что это верно, что тогда?

Евфранор. Не следует ли, что мудрый человек должен рассматривать и преследовать своё частное благо, с учётом и в соединении с благом других людей? В признании чего вы считали себя виновным в оплошности. Хотя, в самом деле, сочувствие боли и удовольствию и взаимные привязанности, которыми человечество связано, всегда допускались как ясное доказательство этого пункта: и хотя это было постоянным учением тех, кто почитался мудрейшими и наиболее мыслящими людьми среди древних, как платоники, перипатетики и стоики; не говоря уже о христианах, которых вы объявляете не мыслящим, предубеждённым родом людей.

Алкифрон. Я не стану оспаривать этот пункт с вами.

Евфранор. Поскольку, следовательно, мы настолько согласны, не должно ли казаться, что из предпосылок следует – что вера в Бога, в будущее состояние и в моральные обязанности суть единственные мудрые, правильные и подлинные принципы человеческого поведения, в случае если они имеют необходимую связь с благополучием человечества? К этому заключению вы были приведены вашими собственными уступками и аналогией природы.

Алкифрон. Я был втянут в него шаг за шагом через несколько предварительных пунктов, которые я не могу хорошо припомнить; но одно я замечаю, что вы строите на необходимой связи, которую те принципы имеют с благополучием человечества, что есть пункт ни доказанный, ни признанный.

Лисикл. Это я принимаю за великий фундаментальный предрассудок, как я, не сомневаюсь, если бы у меня было время, мог бы показать. Но теперь поздно, и мы, если вы сочтёте нужным, отложим этот предмет до завтра.

После этого предложения Лисикла мы положили конец нашей беседе на этот вечер.

Второй диалог

1. Вульгарное заблуждение, что порок вреден. 2. Польза пьянства, азартных игр и распутства. 3. Предубеждение против порока ослабевает. 4. Его полезность проиллюстрирована на примерах Калликла и Телесиллы. 5. Рассуждение Лисикла в защиту порока исследовано. 6. Неправильно наказывать поступки, когда терпимы доктрины, из которых они вытекают. 7. Рискованный эксперимент мелких философов. 8. Их доктрина о циркуляции и революции. 9. Их понимание реформы. 10. Не одно лишь богатство есть общественное благо. 11. Авторитет мелких философов: их предубеждение против религии. 12. Эффекты роскоши: добродетель – не есть ли она нечто умозрительное? 13. Удовольствие чувств. 14. Какого рода удовольствие наиболее естественно для человека. 15. Достоинство человеческой природы. 16. Удовольствие, понятое ошибочно. 17. Забавы, несчастья и трусость мелких философов. 18. Прожигатели жизни не умеют считать. 19. Способности и успех мелких философов. 20. Счастливые последствия мелкой философии в отдельных случаях. 21. Их вольные идеи относительно правительства. 22. Англия – подходящая почва для мелкой философии. 23. Политика и умение ее профессоров. 24. Заслуги мелких философов перед обществом. 25. Их воззрения и характер. 26. Их склонность к папизму и рабству.

1. На следующее утро Алкифрон и Лисикл сказали, что погода так хороша, что у них есть желание провести день на воздухе и съесть холодный обед в тени в каком-нибудь приятном уголке деревни.

Вследствие чего, после завтрака, мы спустились на пляж примерно в полумиле отсюда; где мы гуляли по гладкому песку, с океаном по одну руку, и по другую – дикими обломками скал, перемежающимися тенистыми деревьями и источниками воды, пока солнце не стало доставлять неудобство. Мы тогда удалились в полую ложбину между двумя скалами, где мы не успели еще усесться, как Лисикл, обращаясь к Евфранору, сказал: – Я теперь готов выполнить то, что предпринял прошлым вечером, а именно – показать, что нет ничего в той необходимой связи, которую некоторые люди воображают между теми принципами, за которые вы ратуете, и общественным благом. Я свободно признаю, что если бы этот вопрос должен был решаться авторитетом законодателей или философов, он должен был бы решиться против нас. Ибо те люди обычно принимают как данность, что Порок пагубен для общества; и что людей нельзя удержать от порока кроме как страхом Божьим и чувством Будущего Воздаяния: откуда они склонны думать, что вера в такие вещи необходима для благополучия человеческого рода. Это ложное представление господствовало в мире в течение многих веков и нанесло бесконечный вред, будучи, по правде говоря, причиной религиозных установлений и обеспечив покровительство и поощрение со стороны законов и магистратов духовенству и их суевериям. Даже некоторые из мудрейших среди древних, которые соглашались с нашей сектой в отрицании Провидения и Бессмертия Души, тем не менее имели слабость находиться под общим предубеждением, что порок вреден для сообществ людей. Но Англия в недавнее время произвела великих философов, которые раскрыли миру глаза и доказали с демонстративной ясностью, что частные пороки полезны для общества.

Это открытие было сохранено для наших времен, и наша секта имеет славу его.

1. Критон. Возможно, некоторые остроумные люди в прошлые века и прозревали эту важную истину; но можно предположить, что они жили в слишком невежественные и фанатичные времена, которые не созрели для подобного открытия.

Лисикл. Люди ограниченных способностей и короткого взгляда, способные видеть не дальше одного звена в цепи последствий, приходят в ужас от мелких зол, сопровождающих порок. Но те, кто в силах расширить свой кругозор и охватить взором длинную череду событий, видят счастье, проистекающее из порока, и добро, рождающееся из зла в тысяче случаев. Чтобы доказать свою точку, я не стану утруждать вас авторитетами или надуманными аргументами, но обращусь к простому вопросу факта. Взгляните на любой порок и проследите за его последствиями, и вы ясно увидите пользу, которую он приносит обществу.

2. Пьянство, например, вашими трезвыми моралистами почитается за пагубный порок; но это от нежелания взирать на благие следствия, из него вытекающие. Ибо, во-первых, оно увеличивает сбор с налога на солод – важнейшую статью дохода его величества, и тем самым способствует безопасности, мощи и славе нации. Во-вторых, оно даёт занятие великому числу рук – пивовару, солодовщику, земледельцу, торговцу хмелем, кузнецу, плотнику, меднику, столяру и всем прочим ремесленникам, необходимым для снабжения вышеназванных соответствующими инструментами и утварью. Все эти выгоды извлекаются из пьянства вульгарным способом – через крепкое пиво.

Положение сие столь ясно, что не допускает возражений. Но, коль скоро вы вынуждены столь многое допустить, я предвижу, что вы станете возражать против пьянства, вызываемого вином и спиртным, как против явления, экспортирующего богатство в иностранные государства. Но учитываете ли вы число рабочих рук, которое даже это приводит в движение внутри страны: перегонщики, виноторговцы, купцы, моряки, кораблестроители и все те, кто занят снабжением провизией и оснасткой кораблей, что, по точному подсчёту, включает в себя невероятное множество ремёсел и занятий. Затем, для фрахтования наших кораблей, дабы обеспечить эти иностранные поставки, задействованы все наши производители по всему королевству – прядильщики, ткачи, красильщики, чесальщики шерсти, перевозчики, упаковщики. И то же самое можно сказать о многих других мануфактурах, помимо шерстяной. И если принять во внимание, сколько людей обогащается всеми вышеупомянутыми путями торговли и предпринимательства, а также расходы этих людей и их семей на всевозможные предметы удобной и модной жизни, благодаря чему все виды ремёсел и занятий не только дома, но и во всех частях света, куда простирается наша коммерция, остаются в действии, вы будете изумлены невероятно широкой панорамой выгод, проистекающих из единственного порока пьянства, так гонимого и обличаемого всеми серьёзными реформаторами.

С таким же уровнем суждения ваши полусмышлёные простаки привыкли порицать азартную игру. И впрямь (таковы невежество и глупость человечества) картёжник и пьяница почитаются не лучше, чем вредители обществу, тогда как в действительности каждый своим путём значительно способствует общественному благу. Если вы взираете лишь на поверхность вещей, вы, без сомнения, сочтёте игру в карты занятием праздным и бесплодным. Но копните глубже, и вы узрите, что это праздное развлечение кормит карточного фабриканта, а он приводит в действие бумажные мельницы, посредством которых кормится бедный сборщик тряпья; не упоминая строителей и рабочих по дереву и железу, занятых возведением и оснащением тех мельниц.

Загляните ещё глубже, и вы обнаружите, что свечи и прокат стульев дают занятие трудолюбивым и бедным, которые таким образом получают помощь от шулеров и джентльменов, не давших бы и пенни на благотворительность. Но вы, быть может, возразите, что многие джентльмены и леди разоряются игрой, не учитывая, что то, что один теряет, другой приобретает, и, следовательно, столько же людей обогащается, сколько и разоряется: деньги меняют руки, и в сей циркуляции – жизнь торговли и предпринимательства.

3. Когда деньги тратятся, публике нет дела до того, кто их тратит. Положим, глупец из знати становится жертвой человека низкого рода, но обладающего большей сметкой. Какой от сего вред терпит публика? Бедность облегчается, изобретательность вознаграждается, деньги остаются дома и пребывают в оживлённом обращении; изобретательный плут получает возможность завести экипаж и тратить щедро, а сие невозможно без привлечения к работе множества людей. Но вы, возможно, возразите, что человек, разорённый игрой, может быть доведён до отчаянных поступков, вредных для общества. Допустим худшее: он становится разбойником с большой дороги; у таких людей жизнь коротка, но весела. Пока он жив, он тратит, и на одного, кого он грабит, приходится двадцать тех, кто живет лучше благодаря его расходам. А когда его час пробит, бедная семья может получить облегчение в виде пятидесяти или ста фунтов, назначенных за его голову.

Обыватель взирает на такого человека как на праздного или злонамеренного бездельника, тогда как истинный философ, рассматривая его в ином свете, видит в нём человека приятного занятия, который развлекает себя и приносит пользу публике, причём с такой лёгкостью, что обеспечивает работой множество людей и приводит в движение сложнейший механизм, не ведая о добре, которое он творит, и даже не стремясь сотворить какое-либо; что свойственно тому изысканному способу творить добро посредством порока.

Я размышлял об игре, и сие незаметно привело меня к преимуществам разбоя на большой дороге. О прекрасная и никогда в полной мере не воспетая связь пороков! Потребовалось бы слишком много времени, дабы показать, как они все связаны между собой и какое бесконечное количество благ проистекает из каждого из них. Скажу одно слово в пользу моего любимого порока, а вас оставлю самостоятельно разобраться в остальном, применяя сей же способ рассуждения ко всем прочим порокам.

Бедная девушка, которая, возможно, не тратила бы и половины кроны в неделю тем, что вы называете честным путём, едва удостоившись содержания в качестве содержанки, тут же нанимает модисток, прачек, горничных-парикмахеров, торговцев шёлком и множество других ремесленников, ко благу своей страны. Потребовалось бы бесконечно много времени – прослеживать каждый отдельный порок через его последствия и результаты и показывать огромную пользу, которую они все приносят для публики.

4. Истинные пружины, приводящие в действие великую машину коммерции и созидающие процветающее государство, до сей поры оставались малопонятными. Ваши моралисты и богословы в течение многих веков искажали подлинную природу человека и наполняли их головы столь нелепыми принципами, что немногие способны созерцать реальную жизнь непредвзятым взором. И ещё меньше тех, кто обладает достаточной смелостью и проницательностью, чтобы проследить длинную цепь последствий, взаимосвязей и зависимостей, – что необходимо, чтобы сформировать верное и целостное понятие об общественном благе. Но, как я уже говорил, наша секта произвела людей, способных на сии открытия, которые явили их в полном свете и сделали достоянием общества на благо своей страны.

3. О! сказал Евфранор, который слушал это рассуждение с большим вниманием, вы, Лисикл, – тот самый человек, которого я хотел, красноречивый и изобретательный, знающий в принципах вашей секты и желающий передать их. Скажите, пожалуйста, находят ли эти принципы лёгкий допуск в мире?

Лисикл. Они находят среди изобретательных людей и людей моды, хотя вы будете иногда встречать сильные предубеждения против них среди среднего рода, эффект обычных талантов и плохого воспитания.

Евфранор. Я бы удивился, если бы люди не были шокированы представлениями такой удивительной природы, столь противными всем законам, воспитанию и религии.

Лисикл. Они были бы шокированы гораздо сильнее, если бы не искусное умение наших философов, которые, учитывая, что большинство людей подвержено влиянию скорее имён, нежели вещей, ввели определённый изысканный способ речи, который значительно уменьшает отвращение и предубеждение по отношению к пороку.

Евфранор. Объясните мне это.

Лисикл. Таким образом, на нашем диалекте порочный человек – это человек удовольствия, шулер – это тот, кто играет по-крупному, о даме говорят, что у неё роман, о джентльмене – что он волокита, про плута в делах – что он знает жизнь. Посредством этого у нас нет таких вещей, как пьяницы, развратники, шлюхи, мошенники или тому подобное, в высшем свете, которые могут наслаждаться своими пороками, не навлекая на себя неприятных наименований.

Евфранор. Выходит, порок – это прекрасная вещь с уродливым именем.

Лисикл. Будьте уверены, что так.

Евфранор. Тогда, должно быть, опасение Платона, как бы юноши не были развращены теми баснями, которые изображали богов порочными, было следствием его слабости и невежества.

Лисикл. Так и было, поверьте мне.

Евфранор. И всё же Платон вращался в хорошем обществе и жил при дворе! А Цицерон, который хорошо знал мир, питал к нему глубокое уважение.

Критон. Говорю тебе, Евфранор, что Платон и Туллий, возможно, и были значительными фигурами в Афинах или Риме: но, возродись они в наши дни, они сошли бы разве что за неотёсанных педантов, ибо в большинстве лондонских кофеен есть несколько способных людей, которые могли бы убедить их, что они ничего не смыслили в том, за что их так ценят, – в морали и политике.

Лисикл. Сколько я знаю прозорливых людей, и в аристократическом конце города, и в Сити, с умом, в пять раз превосходящим платоновский, которым ничуть не важно, какие представления об Боге или добродетели имеют их сыновья.

4. Критон. Я могу проиллюстрировать эту доктрину Лисикла примерами, которые позволят тебе ощутить её силу. Клеофон, мелкий философ, строго следил за образованием своего сына и рано привил ему принципы своей секты. Калликл (так звали его сына), будучи юношей способным, сделал заметные успехи; настолько, что ещё до совершеннолетия он довёл своего старого скупого отца до смерти от огорчения и растратил оставленное им имение; или, иными словами, подарил его обществу, разбросав навозную кучу, собранную его предками, по лицу нации и создав из одного разросшегося имения несколько изрядных состояний для изобретательных людей, которые живут пороками знати.

Телесилла, хотя и женщина знатного рода и духа, не блистала в мире, пока муж не наставил её в догматах мелкой философии, которые он, по мудрому размышлению, счёл средством удержать её от благотворительности. С того времени она обратилась к дорогостоящим развлечениям, в особенности к крупной игре, посредством чего вскоре перевела изрядную долю его состояния нескольким ловким людям, сведущим в той тайне, которые нуждались в нём больше и пускали его в оборот быстрее, чем это сделал бы её муж, который в ответ получил наследника своему имению, не имев до того вовсе детей.

Та же Телесилла, которая была ни на что не годна, пока верила в свой катехизис, теперь блистает во всех публичных местах, является дамой галантности и моды и своим экстравагантным щегольством в кружевах и дорогих нарядах подняла дух расточительности в других дамах, весьма на пользу обществу, хотя надо признать, к досаде многих бережливых мужей.

Пока Критон с серьезным лицом излагал эти факты, я не мог удержаться от улыбки, что, заметив, Лисикл сказал: – Поверхностные умы, возможно, найдут нечто достойное осмеяния в этих рассказах; но все, кто владеет правильным образом мыслей, непременно увидят, что те максимы, польза от которых универсальна, а ущерб наносится лишь частным лицам или семьям, должны поощряться в мудром государстве.

Евфранор. Со своей стороны, признаюсь, я скорее ослеплен и смущен, нежели убежден вашими рассуждениями; которые, как вы сами заметили, охватывая связь многих отдаленных точек, требуют большого объема мысли, чтобы их постичь. Поэтому я должен умолять вас снизойти к моим недостаткам; позвольте мне разобрать по частям то, что слишком велико, чтобы быть воспринятым сразу. И, где я не могу поспеть за вами, позвольте мне следовать за вами шаг за шагом, насколько я способен.

Лисикл. В том, что вы говорите, есть резон. Не всякий может сразу охватить длинную цепь аргументов.

Евфранор. Ваши различные аргументы, кажется, сводятся к следующему: что порок обращает деньги и поощряет промышленность, что заставляет народ процветать. Не так ли?

Лисикл. Так.

Евфранор. И причина, по которой порок производит этот эффект, в том, что он вызывает экстравагантное потребление; которое наиболее выгодно для мануфактур, поощрение которых состоит в быстром спросе и высокой цене?

Лисикл. Верно.

Евфранор. Следовательно, вы полагаете, что пьяница наиболее выгоден пивовару и виноторговцу, поскольку вызывает быстрое потребление выпивки, ибо он пьет больше других мужчин?

Лисикл. Без сомнения.

Евфранор. Скажите, Лисикл, кто пьет больше, больной или здоровый?

Лисикл. Здоровый.

Евфранор. И кто здоровее, трезвый человек или пьяница?

Лисикл. Трезвый человек.

Евфранор. Следовательно, трезвый здоровый человек может выпить больше, чем пьяница, когда тот болен?

Лисикл. Может.

Евфранор. Что вы думаете, человек потребит больше еды и питья за долгую жизнь или за короткую?

Лисикл. За долгую.

Евфранор. Следовательно, трезвый здоровый человек за долгую жизнь может обратить больше денег через еду и питье, чем обжора или пьяница за короткую?

Лисикл. Ну и что?

Евфранор. Почему же тогда, кажется, что он может быть более полезен обществу даже этим способом еды и питья.

Лисикл. Я никогда не признаю, что воздержание – это способ поощрять питье.

Евфранор. Но вы признаете, что болезнь уменьшает, а смерть кладет конец всякому питью? Тот же аргумент, насколько я могу судить, будет справедлив и в отношении всех других пороков, которые подрывают здоровье людей и укорачивают их жизни. И, если мы это допустим, не будет столь ясным тот пункт, что порок имеет заслуги перед обществом.

Лисикл. Но, допустив, что некоторые ремесленники или торговцы могли бы поощряться так же трезвыми людьми, как и порочными; что мы скажем о тех, кто существует исключительно за счет порока и тщеславия?

Евфранор. Если таковые имеются, не могут ли они быть иначе заняты без ущерба для общества? Скажите мне, Лисикл, есть ли что-то в природе порока, как такового, что делает его общественным благом, или же это лишь потребление, которое он вызывает?

Лисикл. Я уже показал, как он приносит пользу нации потреблением ее мануфактур.

Евфранор. И вы признали, что долгая и здоровая жизнь потребляет больше, чем короткая и болезненная; и вы не станете отрицать, что многие потребляют больше, чем один?

В целом тогда, подсчитайте и скажите, кто с наибольшей вероятностью будет способствовать трудолюбию своих соотечественников: добродетельный женатый мужчина со здоровым многочисленным потомством, который кормит и одевает сирот в своей округе, или модный гуляка по городу? Мне хотелось бы знать, не обращаются ли деньги, потраченные невинно, так же хорошо, как и потраченные на порок? И, если так, не приносит ли он по вашему же правилу столько же пользы обществу?

Лисикл. То, что я доказал, я доказал ясно, и нет нужды в дальнейших словах об этом.

Евфранор. Вы, как мне кажется, не доказали ничего, если только вы не можете подтвердить, что невозможно потратить состояние невинно. Я бы подумал, что общественное благо нации состоит в числе и благом состоянии ее обитателей; есть ли у вас что-то возразить на это?

Лисикл. Думаю, нет.

Евфранор. К этой цели что способствовало бы больше: занятие людей на открытом воздухе и мужественных упражнениях или сидячее дело в помещениях?

Лисикл. Первое, полагаю.

Евфранор. Не показалось бы тогда, что строительство, садоводство и земледелие занимали бы людей более полезно для общества, чем если бы умножились портные, цирюльники, парфюмеры, перегонщики и подобные ремесла?

Лисикл. Все это я признаю; но это говорит против вас. Ибо что побуждает людей строить и сажать, как не тщеславие, и что есть тщеславие, как не порок?

Евфранор. Но если бы человек делал те вещи для своего удобства или удовольствия, соразмерно своему состоянию, без глупого хвастовства или преувеличения их ценности, разве они тогда были бы следствием порока? И откуда вы знаете, что дело обстоит не так?

Критон. Одну вещь я знаю: самый верный способ оживить тот род промышленности и занять плотников, каменщиков, кузнецов и все подобные ремёсла – это претворить в жизнь удачную догадку одного прославленного мелкого философа, который глубокомысленным рассуждением открыл, что сожжение города Лондона не было бы таким уж дурным деянием, как могли бы вообразить глупые предубеждённые люди; ибо оно произвело бы быстрое обращение собственности, передавая её от богатых к бедным и занимая великое число ремесленников всех видов.

Этого, по крайней мере, нельзя отрицать: оно открыло новый образ мыслей нашим поджигателям, от которого общество уже начало пожинать пользу.

Евфранор. Я не могу в достаточной мере надивиться этой изобретательной мысли.

6. Но, мне кажется, было бы опасно обнародовать её.

Критон. Опасно для кого?

Евфранор. Во-первых, для самого публикатора.

Критон. Это ошибка; ибо это представление было обнародовано и встречено должными аплодисментами в сей премудрейший и счастливейший век свободомыслия, свободоговорения, свободописания и свобододействия.

Евфранор. Как же тогда человек может обнародовать и практиковать такие вещи безнаказанно?

Критон. По правде говоря, я не столь уверен насчёт практической части. Неудачный случай то и дело постигает изобретательного человека. Мелкий философ Магир, желая принести пользу обществу обращением имения, которым владел его близкий родственник, не имевший души его потратить, вскоре убедил себя, исходя из этих принципов, что было бы весьма достойным действием убрать с дороги такого бесполезного субъекта, чьим ближайшим наследником он был. Но за эту похвальную попытку он имел несчастье быть повешенным неотёсанным судьёй и присяжными. Могло ли что-то быть более несправедливым?

Евфранор. Почему несправедливым?

Критон. Разве не несправедливо наказывать действия, когда принципы, из которых они прямо следуют, терпимы и одобряемы обществом? Может ли что-то быть более непоследовательным, чем осуждать на практике то, что одобряется в умозрении? Истина едина и та же; невозможно, чтобы вещь была практически неправильной и умозрительно правильной. Это столь же достоверно: Магир был совершенным мастером всей этой теории и весьма остроумно спорил о ней с моим другом незадолго до того, как совершил деяние, за которое умер.

Лисикл. Самое лучшее в том, что мир с каждым днём становится мудрее; хотя надо признать, писатели нашей секты ещё не отбросили всякое уважение к человеческим законам, что бы они ни делали с божественными. Кажется, они не рискуют дальше, чем рекомендовать внутренний принцип порока, действующий под внешним ограничением человеческих законов.

Критон. [Тот писатель, который рассматривает человека лишь как орудие страсти, который освобождает его от всех уз совести и религии и не оставляет ему иного закона для уважения или страха, кроме закона страны, – это, несомненно, общественное благо.]

Вы ошибаетесь, Евфранор, если думаете, что мелкие философы – праздные теоретики; они – люди с практическими видами.

Евфранор. При всей моей любви к свободе, я бы побоялся жить среди таких людей; это было бы, как где-то выразился Сенека, «in libertate bellis ac tyrannis saeviore» [в свободе, более жестокой, чем войны и тираны].

Лисикл. Что вы имеете в виду, цитируя Платона и Сенеку? Неужели вы думаете, что вольнодумца можно увлечь авторитетом таких старомодных писателей?

Евфранор. Вы, Лисикл, и ваш друг часто цитировали мне изобретательных современных, глубоких прекрасных джентльменов, с новыми именами авторов в мелкой философии, достоинства которых мне совершенно незнакомы. Позвольте же мне в свою очередь цитировать тех авторитетов, которых я знаю и которые признавались миром на протяжении многих веков.

7. Но, оставив авторитеты, что вы скажете об опыте? Моё наблюдение простирается не дальше частной семьи; и некоторые мудрые люди полагали, что семья может рассматриваться как малое царство, а царство – как великая семья. Считаете ли вы это верным?

Лисикл. Если я скажу «да», вы сделаете вывод; а если я скажу «нет», вы потребуете причину. Лучший способ – не говорить ничего вовсе. Я вижу, нет конца отвечать.

Евфранор. Если вы отказываетесь от точки, которую взялись доказать, то конец наступает сразу; но если вы надеетесь убедить меня, вы должны отвечать на мои вопросы и позволять мне свободу спорить и делать выводы.

Лисикл. Ну, предположим, я допускаю, что царство может рассматриваться как великая семья.

Евфранор. Тогда я спрошу вас: знали ли вы когда-нибудь, чтобы частные семьи процветали от тех пороков, которые вы считаете столь полезными для общества?

Лисикл. Предположим, что нет.

Евфранор. Не мог ли бы тогда человек, по аналогии, предположить, что они не приносят той пользы обществу?

Лисикл. Не бойтесь; следующий век будет процветать и преуспевать.

Евфранор. Скажите мне, Лисикл; предположим, вы увидели плод нового, неиспытанного вида; стали бы вы рекомендовать его своей собственной семье для полной трапезы?

Лисикл. Нет.

Евфранор. Почему же тогда вы хотите испытать на своей собственной стране эти максимы, которые никогда не допускались ни в одной другой?

Лисикл. Эксперимент должен начаться где-то; и мы решили, что наша собственная страна будет иметь честь и преимущество его.

Евфранор. О Лисикл! Разве не существовала старая Англия на протяжении многих веков без помощи ваших представлений?

Лисикл. Существовала.

Евфранор. И представляла собой некую фигуру?

Лисикл. Признаю.

Евфранор. Почему же тогда вы заставляете её рисковать новым экспериментом, когда достоверно известно, что она может обойтись без него?

Лисикл. Но мы хотим, чтобы она стала лучше. Мы хотим произвести в ней перемену, какой никогда не видели ни в одном народе.

Евфранор. Саллюстий замечает, что незадолго до падения римского величия алчность (следствие роскоши) стёрла старые добрые принципы честности и справедливости, породила презрение к религии и сделала всё продажным; в то время как честолюбие порождало лицемерие и заставляло людей объединяться в клубы и партии не из почтенных побуждений, а из узких и корыстных видов. Тот же историк замечает о том великом вольнодумце Катилине, что он делал своим делом втираться в знакомство с молодыми людьми, чьи умы, не развитые годами и опытом, было легче совратить. Не знаю, как это происходит, но эти пассажи приходили мне на ум более чем однажды во время этой беседы.

Лисикл. Саллюстий был нравоучительным педантом.

Евфранор. Но посоветуйтесь с любым историком, загляните в любого писателя. Посмотрите, к примеру, что говорят Ксенофонт и Ливий о Спарте и Риме, и затем скажите мне, не является ли порок наиболее вероятным путём к гибели и порабощению народа.

Лисикл. Когда пункт ясен сам по себе, я никогда не считаю стоящим труда советоваться по нему со старыми авторами.

Критон. Чтобы добраться до сути вещей, требуется много размышлений и тонких наблюдений. Но тот, кто с трудом дошёл до истины, может передать её с лёгкостью. Поэтому я, Евфранор, объясню тебе в трёх словах (о чём ни один из твоих старых писателей и не помышлял) – истинную причину гибели тех государств. Знай же, что порок и добродетель, будучи противоположными и противоречащими принципами, действуя одновременно в государстве, производят противоположные эффекты, каковые внутренние раздоры неизбежно должны вести к распаду и гибели целого. Но замыслом наших мелких философов является, сделав людей порочными по принципу, – вещь, неведомая древним, – так ослабить и разрушить силу добродетели, чтобы её эффекты не ощущались в обществе. В каковом случае порок, будучи необузданным, без помехи или препятствия со стороны принципа, чистым и подлинным, без примеси добродетели, народ, несомненно, должен быть весьма процветающим и победоносным.

Евфранор. Истинно, благородный план!

Критон. И на верном пути к осуществлению. Ибо наши молодые адепты мелкой философии, обладая, по редкому счастью воспитания, никакой примесью фанатизма или предрассудков, далеко превосходят старых приверженцев и профессоров секты; которые, хотя и люди удивительных способностей, но, имея несчастье быть в детстве пропитанными некоторыми религиозными понятиями, так никогда после и не смогли полностью от них избавиться; но всё ещё сохраняют некоторые мелкие крупицы совести и суеверия, которые служат помехой самому благородному гению. В доказательство этого я припоминаю, что знаменитый мелкий философ, старый Демодик, пришёл однажды после деловой беседы с Тимандром, молодым джентльменом той же секты, полный изумления. «Я поражён, – сказал он, – видеть столь молодого и притом столь законченного негодяя»; и, такова была сила предрассудка, говорил о Тимандре с отвращением, не учитывая, что тот был лишь более выдающимся и глубоким философом из них двоих.

8. Евфранор. Хотя многого можно надеяться от непредвзятого воспитания молодых джентльменов, однако, кажется, нам не следует ожидать установленного и полного счастья, пока порок не царствует чистый и несмешанный: до тех пор многого следует опасаться от опасной борьбы между пороком и добродетелью, которая, возможно, опрокинет и разрушит это правительство, как это случилось с другими.

Лисикл. Неважно, если лучшее займёт его место.

Мы очистили землю от всех предрассудков относительно правительства или конституции и заставили их улетучиться, как и другие фантазмы, перед светом разума и здравого смысла.

Люди, которые мыслят глубоко, не могут видеть никакой причины, почему власть не должна переходить из рук в руки так же, как собственность; или почему моду правительства не должно менять так же легко, как моду на одежду. Постоянное обращение и вращение богатства и власти, неважно через что или чьи руки, – вот что поддерживает жизнь и дух в государстве.

Те, кто даже слегка начитан в нашей философии, знают, что из всех предрассудков глупейшим является привязанность к формам.

Критон. Чтобы не говорить больше о столь ясном пункте, свержение правительства может быть оправдано на тех же принципах, что и сожжение города, производило бы параллельные эффекты и в равной степени способствовало бы общественному благу. В обоих случаях естественные пружины действия напряжённо действуют; и в этой всеобщей деятельности то, что один теряет, другой получает, быстрое обращение богатства и власти заставляет общую сумму процветать.

Евфранор. И мелкие философы обнародуют эти вещи миру?

Лисикл. Надо признать, наши писатели действуют в Политике с большей осторожностью, чем они считают необходимой в отношении Религии.

Критон. Но эти вещи прямо следуют из их принципов и должны приниматься за подлинную доктрину секты, выраженную, возможно, с большей свободой и ясностью, чем сочли бы благоразумным те, кто хотел бы управлять обществом или не оскорблять слабых братьев.

Евфранор. И, прошу, не нужна ли осторожность, ибо бунтовщик или поджигатель – это характеры, против которых многие люди имеют предубеждение?

Лисикл. Слабые люди всех рангов имеют массу нелепых предрассудков.

Евфранор. Но лучшие, такие как государственные деятели и законодатели; не думаете ли вы, что они не имеют того же нерасположения к принятию ваших принципов?

Лисикл. Возможно, и имеют; но причина ясна.

Критон. Это напоминает мне того изобретательного философа, игрока Главка, который говаривал, что государственные деятели и законодатели могут поднимать шум по поводу правильного и неправильного, справедливого и несправедливого, но что, по правде, собственность всякого рода так часто переходила от законных владельцев посредством обмана и насилия, что теперь её следует рассматривать как лежащую в общем достоянии и с равным правом принадлежащую каждому, кто может её захватить.

Евфранор. Что же нам тогда думать о законах и постановлениях, относящихся к правильному и неправильному, преступлениям и обязанностям?

Лисикл. Они служат тому, чтобы связывать слабые умы и держать чернь в страхе: но как только появляется истинный гений, он прокладывает свой путь к величию через все путы долга, совести, религии, закона; перед всеми которыми он показывает себя бесконечно превосходящим.

9. Евфранор. Вы, выходит, за то, чтобы произвести основательную реформацию?

Лисикл. Что касается того, что обычно называют Реформацией, я никогда не мог увидеть, как или в чём мир стал от неё лучше. Она почти та же, что и Папство, с той разницей, что она более ханжеская и неприятная вещь из двух. Знаменитый писатель нашей секты делает ей слишком большой комплимент, когда вычисляет, что польза от кринолинов почти равна пользе от Реформации. Основательная реформация – это основательная свобода. Предоставьте природу в полной свободе работать своим собственным путём, и всё будет хорошо. Это то, к чему мы стремимся, и ничто меньшее не может соответствовать нашим принципам.

Критон, будучи ревностным протестантом, услышав эти слова, не мог удержаться. Худшим следствием Реформации, сказал он, было спасение порочных людей от темноты, которая держала их в страхе. Это, как оказалось, было поднесением света грабителям и убийцам. Свет сам по себе хорош, и тот же свет, который показывает человеку глупость суеверия, мог бы показать ему истинность религии и безумие атеизма. Но использовать свет лишь для того, чтобы увидеть зло с одной стороны, и никогда не видеть, но слепо устремляться к худшей крайности – это значит заставлять лучшие из вещей производить зло, в том же смысле, как вы доказываете, что худшие из вещей производят добро, то есть случайно или косвенно: и, тем же методом рассуждения, вы можете доказать, что даже болезни полезны: но какая бы польза ни казалась проистекающей для общества от болезни ума или тела, это не их подлинное порождение и может быть получено без них.

Лисикл был немного смущён утвердительным тоном Критона; но, после короткой паузы, оживлённо ответил, что созерцать общественное благо – это не талант каждого.

Евфранор. Верно, я сомневаюсь, может ли каждый сформировать понятие об общественном благе, не говоря уже о том, чтобы судить о средствах его продвижения.

10. Евфранор. Но вы, Лисикл, кто владеет этим предметом, соблаговолите проинформировать меня, не подразумевает ли общественное благо нации частное благо её отдельных лиц?

Лисикл. Подразумевает.

Евфранор. И не состоит ли благо или счастье человека в том, чтобы иметь и душу, и тело здоровыми и в хорошем состоянии, наслаждаться теми вещами, которых требуют их соответствующие природы, и быть свободным от тех вещей, которые для них ненавистны или вредны?

Лисикл. Я не отрицаю, что всё это верно.

Евфранор. Теперь, кажется, стоило бы рассмотреть, не может ли регулярная пристойная жизнь добродетельного человека столь же способствовать этой цели, как и безумные выходки невоздержанности и распутства.

Лисикл. Я признаю, что нация может просто существовать, или быть сохранена живой, но невозможно, чтобы она процветала без помощи порока. Чтобы произвести быстрое обращение торговли и богатства в государстве, должны быть чрезмерные и нерегулярные движения в аппетитах и страстях.

Евфранор. Чем больше людей содержит нация, и чем счастливее эти люди, тем более эта нация может быть названа процветающей. Я думаю, мы согласны в этом пункте.

Лисикл. Согласны.

Евфранор. Вы допускаете тогда, что богатства – не конечная цель, но должны рассматриваться лишь как средство для приобретения счастья?

Лисикл. Да.

Евфранор. Кажется, что средства не могут быть полезны без нашего знания цели и того, как применить их к ней?

Лисикл. Кажется так.

Евфранор. Не следует ли из этого, что для процветания нации недостаточно сделать ее богатой, не зная истинной цели и счастья человечества и того, как применять богатство для достижения этой цели. По мере того как эти пункты познаются и применяются на практике, я думаю, нация должна иметь больше шансов на процветание. Но для народа, который ни знает, ни практикует их, обретение богатства кажется мне тем же преимуществом, что и для больного человека получить обильные еду и питье, которые он не может использовать иначе как во вред себе.

Лисикл. Это одна софистика; это спор без убеждения. Взгляните на обычную жизнь; изучите устремления людей: проявите должное уважение к согласию мира; и вы скоро убедитесь, что одного лишь богатства достаточно, чтобы сделать нацию процветающей и счастливой. Дайте им богатство, и они сами сделают себя счастливыми, без той политической выдумки, той уловки государственных мужей и философов, называемой добродетелью.

11. Евфранор. Значит, добродетель, по-вашему, – это уловка государственных мужей?

Лисикл. Так.

Евфранор. Почему же тогда ваша прозорливая секта выдает и разглашает ту уловку или государственную тайну, которую мудрые люди считали необходимой для благоуправления миром?

Служили пьянству и чревоугодию.

Корень зла, алчность,

Та проклятая, злонравная, гибельная порок,

Была рабой мотовства,

Той благородной грех; в то время как роскошь

Занимала миллион бедных,

И отвратительная гордыня – миллион более;

Зависть сама, и тщеславие,

Были служителями промышленности,» и т. д.

«Ворчащий улей».

См. соответствующие «Замечания» в «Басне о пчелах».

Лисикл заколебался, и Критон ответил, что, по его предположению, это потому, что их секта, будучи мудрее всех других мудрецов, презирает вид мира, управляемого неверными максимами, и желает поставить все на правильную основу.

Евфранор. Это достоверно. Если мы заглянем во все установления правительства и политические писания тех, кто до сих пор почитался за мудрых мужей, мы найдём великое почтение к добродетели.

Лисикл. Вы найдёте сильную примесь предрассудка; но, как я сказал прежде, советуйтесь с толпой, если хотите найти природу и истину.

Евфранор. Но среди сельских джентльменов, и фермеров, и лучшего рода торговцев, разве добродетель не является респектабельной вещью?

Лисикл. Вы подбираете авторитеты среди людей низкой жизни и подлого воспитания.

Евфранор. Возможно, мы должны оказывать должное уважение авторитету мелких философов.

Лисикл. И я бы охотно узнал, чей авторитет должен приниматься в большее внимание, нежели авторитет тех джентльменов, которые одни свободны от предрассудков и мыслят самостоятельно.

Евфранор. Как же обнаруживается, что вы – единственная непредвзятая часть человечества? Разве мелкий философ, равно как и другой человек, не может быть предубеждён в пользу лидеров своей секты? Разве атеистическое воспитание не может предубеждать в сторону атеизма? Что мешает человеку быть предубеждённым против религии так же, как и за неё? Или можете ли вы назвать какую-либо причину, почему привязанность к удовольствию, выгоде, пороку или тщеславию не может предполагаться предубеждающей людей против добродетели?

Лисикл. Это забавно. Что! Предполагать, что те самые люди находятся под влиянием предрассудка, которые всегда спорят против него, чья постоянная цель – обнаруживать и разрушать предрассудки всех видов!

Критон. Кроме их собственных, ответил Критон; ибо, вы должны простить меня, если я не могу не думать, что у них есть некоторый малый предрассудок, хотя и не в пользу добродетели.

12. Критон. Я замечаю, Лисикл, что вы допустили Евфранору, что чем больше число счастливых людей в государстве, тем более это государство может быть названо процветающим: следовательно, вытекает, что такие методы, которые умножают жителей, хороши для общества, а такие, которые уменьшают их, – плохи. И можно было бы подумать, никого не нужно убеждать, что сила государства состоит более в числе и роде людей, чем в чём-либо ещё. Но по мере того как порок и роскошь, те общественные блага, поощряемые этой мелкой философией, преобладают среди нас, меньшее число склонно вступать в брак, слишком многие отвлекаются удовольствиями, становятся неспособными по болезни или пугаются расходов. И не только порок разрежает нацию, но и унижает её хилым вырождающимся потомством. Я мог бы добавить, что он губителен для наших мануфактур; как потому, что делает труд дорогим и тем позволяет нашим более бережливым соседям продавать дешевле нас: так и потому, что отвлекает низший род людей от честных занятий к порочным предприятиям. Если принять во внимание эти и подобные соображения, я верю, что для любого человека в здравом уме стало бы очевидно, что воображаемые выгоды порока не идут ни в какое сравнение с твёрдыми реальными бедствиями, которые его сопровождают.

Лисикл, услышав это, покачал головой и улыбнулся Критону, не удостоив ответа. После чего, обращаясь к Евфранору, сказал: – Не может быть более сильного примера предрассудка, чем то, что человек в нынешние времена сохраняет почтение к тому идолу Добродетели, вещи столь основательно разоблачённой и изгнанной самыми знающими людьми века, которые показали, что человек – всего лишь машина, на которую играют и гонят которую чувственные объекты; и что моральная добродетель – лишь имя, понятие, химера, энтузиазм или в лучшем случае мода, неопределённая и изменчивая, как все другие моды.

Евфранор. Что вы думаете, Лисикл, о здоровье; зависит ли оно от фантазии и каприза, или же оно есть нечто реальное в телесной конституции человека?

Лисикл. Здоровье есть нечто реальное, что проистекает из правильного устройства и температуры органов и жидкостей, циркулирующих через них.

Евфранор. Это, вы говорите, есть здоровье тела?

Лисикл. Так.

Евфранор. И не можем ли мы предположить здоровую конституцию души, когда понятия правильны, суждения истинны, воля регулярна, страсти и аппетиты направлены к своим надлежащим объектам и ограничены должными пределами? Это, в отношении души, кажется тем, чем здоровье является для тела. И человек, чей ум так устроен, не называется ли должным образом добродетельным? И не должен ли каждый добрый человек прилагать усилия, чтобы произвести это здоровое расположение в умах своих соотечественников? Если эти вещи имеют какую-то видимость истины, как мне кажется, они имеют, тогда не будет столь ясным пунктом, что добродетель – всего лишь причуда или мода, как вам угодно её представлять – должен признать, что-то неожиданно, после того, что обсуждалось на прошлой вечерней беседе, что, если бы вы припомнили, могло бы, возможно, избавить нас обоих от некоторых хлопот.

Лисикл. Хотите знать правду, Евфранор? Должен признать, я совсем забыл все ваши рассуждения о добродетели, долге и всех подобных пунктах, которые, будучи воздушной, умозрительной природы, склонны исчезать и не оставлять следа в уме, привыкшем получать впечатления только от реальностей.

13. Услышав эти слова, Евфранор взглянул на Критона и меня и, улыбаясь, сказал: – Я ошибся своей ролью; мне следовало учиться, а ему – поучать. Затем, обращаясь к Лисиклу, сказал: – Поступайте честно и дайте мне знать, является ли общественная польза от порока в истине тем, что заставляет вас защищать его?

Лисикл. Я люблю говорить откровенно то, что думаю. Знайте же, что частный интерес – это первое и главное соображение для философов нашей секты. Теперь из всех интересов удовольствие – то, что имеет сильнейшие чары, и нет удовольствий, подобных тем, которые усилены и оживлены распущенностью. В этом состоит особое превосходство наших принципов, что они показывают людям, как служить своей стране, развлекая себя, заставляя два потока общественного духа и себялюбия объединяться и течь в одном русле. Я уже говорил вам, что допускаю, нация могла бы существовать по правилам добродетели. Но, позвольте сказать, она будет лишь существовать, в тусклом, безрадостном, пресном состоянии; тогда как оживлённые излишества порока вдохновляют людей радостью. И где частные лица радуются, общество, которое состоит из частных лиц, должно делать то же самое: то есть общество должно быть счастливо. Это я принимаю за неопровержимый аргумент. Но, чтобы придать ему полную силу и сделать его как можно более ясным, я прослежу вещи от их истока. Счастье – это цель, к которой сотворённые существа естественно стремятся; но мы находим, что все животные, будь то люди или скоты, естественно и главным образом преследуют реальное удовольствие чувств; которое, следовательно, должно считаться их высшим благом, их истинной целью и счастьем.

Ради этого люди живут; и кто понимает жизнь, должен признать, что человек, который обладает быстрым чувством удовольствия, и притом духом, умением и состоянием, достаточными, чтобы удовлетворять каждое влечение и каждый вкус, наслаждается вершиной и цветом её. Скупердяи и глупцы будут завидовать или клеветать на такого, потому что не могут сравниться с ним. Отсюда все то трезвое пустословие в принижении того, чем каждый овладел бы, если бы мог – полной свободой и неограниченным размахом удовольствия.

Евфранор. Позвольте мне посмотреть, понимаю ли я вас. Удовольствие чувств, вы говорите, есть главное удовольствие?

Лисикл. Да.

Евфранор. И оно было бы сковано и уменьшено добродетелью?

Лисикл. Было бы.

Евфранор. Скажите, Лисикл, находится ли тогда удовольствие на высоте, когда аппетиты удовлетворены?

Лисикл. Тогда наступает лишь безразличие, живое чувство удовольствия прошло.

Евфранор. Выходит, поэтому, что аппетиты должны всегда жаждать, чтобы сохранять удовольствие живым?

Лисикл. Таково наше чувство этого вопроса.

Евфранор. Следовательно, греческий философ был прав, рассматривая тело человека удовольствий как дырявый сосуд, всегда наполняющийся и никогда не полный.

Лисикл. Вы можете забавляться аллегориями, если хотите. Но все это время наш вкус буквально есть истинный вкус природы. Взгляните на всю вселенную, и вы найдёте птиц и рыб, зверей и насекомых, все виды животных, которыми кишит творение, постоянно занятых инстинктом в погоне за чувственным удовольствием. И должен ли один лишь человек быть тем серьёзным глупцом, который препятствует, и пересекает, и укрощает свои аппетиты, в то время как его собратья-твари все радостно и свободно предаются им?

Евфранор. Как! Лисикл! Я думал, что быть управляемым чувствами, аппетитами и страстями – это самое тягостное рабство; и что должным делом свободомыслящих, или философов, было освобождать людей от власти честолюбия, алчности и чувственности!

Лисикл. Вы ошибаетесь в пункте. Мы заставляем людей наслаждаться миром, быть внимательными к своим интересам, живыми и роскошными в своих удовольствиях, без страха или ограничения как от Бога, так и от человека. Мы презираем тех проповедующих писателей, которые привыкли тревожить или сковывать удовольствия и забавы человеческой жизни. Мы полагаем, что мудрый человек вмешивается в дела исключительно ради собственных интересов и связывает их с удовольствием. У нас есть максима, что человек должен ловить моменты, как они летят. Без любви, и вина, и игры, и поздних часов мы считаем жизнь недостойной того, чтобы жить. Я признаю, действительно, что есть нечто грубое и невоспитанное в пороках низких людей, что изящный философ ненавидит.

Критон. Но обманывать, распутничать, предавать, напиваться, делать все эти вести прилично – это истинная мудрость и утончённость вкуса.

14. Евфранор. Для меня, кто привык к другому образу мыслей, эта новая философия кажется трудной для переваривания. Поэтому я должен просить позволения исследовать её принципы с той же свободой, с какой вы делаете это с принципами других сект.

Лисикл. Согласен.

Евфранор. Вы говорите, если я не ошибаюсь, что мудрый человек преследует только свой частный интерес и что он состоит в чувственном удовольствии; в доказательство чего вы апеллируете к природе. Не это ли вы утверждаете?

Лисикл. Это.

Евфранор. Вы заключаете, следовательно, что, подобно тому как другие животные руководствуются естественным инстинктом, человек тоже должен следовать велениям чувства и аппетита?

Лисикл. Да.

Евфранор. Но в этом не рассуждаете ли вы так, как если бы человек имел только чувство и аппетит своими путеводителями; при каковом предположении в том, что вы говорите, могла бы быть истина? Но что, если он имеет интеллект, разум, высший инстинкт и благороднейшую жизнь?

Если это так, и вы, будучи человеком, живёте как скот, не есть ли это путь быть обманутым в своём истинном счастье? быть униженным и разочарованным? Рассмотрите большинство видов скота, вы, возможно, найдёте, что они имеют большую долю чувственного счастья, чем человек.

Лисикл. К нашему огорчению, мы это находим. Это заставило нескольких джентльменов нашей секты завидовать скотам и оплакивать удел человеческого рода.

Критон. Именно соображение такого рода вдохновило Эротила похвальным честолюбием пожелать себя улиткой, услышав об определённых особенностях, открытых в том животном одним современным виртуозом.

Евфранор. Скажите, Лисикл, если бы у вас был неисчерпаемый запас золота и серебра, стали бы вы завидовать другому за то, что у него немного больше меди, чем у вас?

Лисикл. Нет.

Евфранор. Не являются ли разум, воображение и чувство способностями, различающимися по роду, и по рангу высшими одна другой?

Лисикл. Я не отрицаю этого.

Евфранор. Следовательно, их акты различаются по роду?

Лисикл. Да.

Евфранор. Следовательно, удовольствия, совершенствующие те акты, также различны.

Лисикл. Да.

Евфранор. Вы допускаете, следовательно, три вида удовольствия: – удовольствие разума, удовольствие воображения и удовольствие чувств.

Лисикл. Да.

Евфранор. И, поскольку разумно думать, что действие высшей и благороднейшей способности сопровождается высшим удовольствием, не можем ли мы предположить, что два первых суть как золото или серебро, а последнее – лишь как медь? откуда, казалось бы, следовало, что человеку не нужно завидовать или подражать скоту.

Лисикл. И, тем не менее, есть весьма изобретательные люди, которые делают это. И, конечно, каждому может быть позволено знать, чего он хочет и в чём состоит его истинное счастье.

Евфранор. Разве не ясно, что разные животные имеют разные удовольствия? Возьмите свинью из её канавы или навозной кучи, положите её на богатую постель, угостите сладостями, и музыкой, и духами. Все эти вещи не будут для неё развлечением. Разве птица, зверь, рыба не забавляются различными образами, так что то, что приятно одному, может быть смертью для другого? Видели ли когда-нибудь, чтобы одно из тех животных покидало свою стихию или образ жизни, чтобы принять чужой? и должен ли человек покидать свою собственную природу, чтобы подражать скоту?

Лисикл. Но чувство не только естественно для скота; разве оно не естественно и для человека?

Евфранор. Естественно, но с этой разницей: оно составляет целое скота, но является низшей частью или способностью человеческой души. Природа чего-либо есть именно то, что отличает его от других вещей, а не то, что оно имеет с ними общего. Считаете ли вы это верным?

Лисикл. Да.

Евфранор. И не является ли разум тем, что составляет главное различие между человеком и другими животными?

Лисикл. Да.

Евфранор. Следовательно, разум, будучи главной частью нашей природы, всё, что наиболее разумно, должно казаться наиболее естественным для человека. Не должны ли мы, следовательно, думать, что разумные удовольствия более согласны с человеческим родом, чем удовольствия чувств? Человек и зверь, имея различные природы, по-видимому, имеют различные способности, различные наслаждения и различные виды счастья. Вы легко можете представить, что образ жизни, составляющий счастье крота или летучей мыши, был бы очень жалким для орла. И не можете ли вы так же хорошо представить, что счастье скота никогда не может составлять истинного счастья человека? Зверь, без размышления или угрызений совести, без предусмотрительности, или стремления к бессмертию, без понятия о пороке или добродетели, или порядке, или разуме, или знании! Каковой мотив, каковые основания могут быть для низведения человека, в котором есть все эти вещи, до уровня такого создания? Какая заслуга, какое честолюбие у мелкого философа – делать такое животное путеводителем или правилом для человеческой жизни?

15. Лисикл. Странно, Евфранор, что тот, кто допускает свободу мысли, как вы, однако является таким рабом предрассудка. Вы всё ещё говорите о порядке и добродетели, как о реальных вещах, как будто наши философы никогда не доказывали, что они не имеют основания в природе и являются лишь следствиями воспитания.

Критон. Я знаю, сказал Критон, как мелкие философы привыкли доказывать этот пункт. Они рассматривают животную природу человека, или человека настолько, насколько он есть животное; и надо признать, что, рассматриваемый в этом свете, он не имеет чувства долга, не имеет понятия о добродетели.

Он, следовательно, кто стал бы искать добродетель среди лишь животных, или человеческого рода как такового, искал бы не в том месте. Но тот философ, который внимателен только к животной части своего существа и возводит свои теории из самых подонков нашего вида, мог бы, вероятно, при втором размышлении обнаружить себя ошибающимся.

Лисикл. Смотрите, Критон, сказал Лисикл, мой аргумент – с Евфранором; к которому обращая свою речь: – Я замечаю, сказал он, что вы много стоите на достоинстве человеческой природы. Эта штука достоинства – старое, изношенное понятие, которое зависит от других понятий, старых и затасканных, и изношенных, таких как бестелесный дух и луч, исходящий от Божества. Но в эти дни люди смысла издеваются над всем этим величием и достоинством; и многие есть, которые охотно обменяли бы свою долю его на покой, и свободу, и чувственность скота. Но сравнения нелепы; оставляя, поэтому, всякое исследование относительно соответствующих превосходств человека и зверя, и того, унизительно ли для человека следовать или подражать скотским животным, в суждении о высшем благе и поведении жизни и нравов, я удовольствуюсь апелляцией к авторитету самих людей за истинность моих понятий. Взгляните лишь на мир вокруг и спросите обычный ход людей, не является ли удовольствие чувств единственным истинным, осязаемым, существенным благом их вида?

Евфранор. Но не могли бы те же вульгарные люди предпочесть вывесочную мазню – картине Рафаэля, или балладу из Граб-стрит – оде Горация? Разве нет реальной разницы между хорошим и плохим письмом?

Лисикл. Есть.

Евфранор. И всё же вы признаёте, что для различения этой разницы требуется зрелость и развитие понимания, что не делает её менее реальной?

Лисикл. Признаю.

Евфранор. Таким же образом, что мешает тому, чтобы в природе существовало истинное различие между пороком и добродетелью, хотя для его наблюдения и требуется некоторая степень размышления и суждения? Чтобы узнать, согласуется ли вещь с разумной природой человека, кажется, следует скорее наблюдать и советоваться с теми, кто наиболее употреблял или улучшал свой разум.

Лисикл. Ну, я не буду настаивать на совете с простонародьем. От невежественной и грубой черни я и сам мог бы во многих случаях апеллировать к людям ранга и моды.

Евфранор. Этот род людей, с которыми я не имею чести быть знакомым по собственному наблюдению. Но я припоминаю замечание Аристотеля, который сам был придворным и хорошо их знал. «Добродетель», говорит он, «и здравый смысл не являются собственностью знатного рода или большого имения. И если те, кто обладает этими преимуществами, не имея вкуса к разумным удовольствиям, предаются чувственным, должны ли мы поэтому считать их предпочтительными, более чем мы считали бы игрушки и забавы детей, потому что они кажутся таковыми им?» – И действительно, можно позволить себе усомниться, можно ли ожидать самой верной оценки вещей от ума, опьянённого роскошью и ослеплённого блеском высокой жизни.

«Cum stupet insanis acies fulgoribus, et cum

Acclinis falsis animus meliora recusat.» – Гораций.

[Когда взор ошеломлён безумным блеском, и когда ум, склонённый к ложному, отказывается от лучшего.]

Критон. Критон по этому поводу заметил, что знает одного английского вельможу, который в расцвете сил исповедует свободное искусство и является первым человеком в мире в своей профессии; и что он очень уверен, что тот получает больше удовольствия от занятия этим изящным искусством, чем от любого чувственного наслаждения, находящегося в власти одного из самых крупных состояний и самых щедрых духом в Великобритании.

16. Лисикл. Но зачем нам прибегать к суждению других людей в столь ясном случае? Я апеллирую к вашей собственной груди, советуйтесь с ней, и затем скажите, не является ли чувственное удовольствие главным благом человека.

Евфранор. Я, со своей стороны, часто думал, что те удовольствия, которые наиболее высоко ценятся чувственниками, настолько далеки от того, чтобы быть величайшим благом, что казалось сомнительным, в целом, являются ли они вообще каким-либо благом, более чем простое устранение боли. Разве наши нужды и аппетиты не причиняют беспокойства?

Лисикл. Причиняют.

Евфранор. Состоит ли чувственное удовольствие в их удовлетворении?

Лисикл. Состоит.

Евфранор. Но томления утомительны, удовлетворение мгновенно. Не так ли?

Лисикл. Так; но что же тогда?

Евфранор. Почему же тогда, кажется, что чувственное удовольствие – это лишь краткое избавление от долгой боли. Длинная аллея беспокойства ведёт к точке удовольствия, которая заканчивается отвращением или угрызениями совести.

Критон. И тот, кто преследует этот блуждающий огонёк, воображает себя философом и свободомыслящим.

Лисикл. Педантами управляют слова и понятия, тогда как более мудрые люди удовольствия следуют факту, природе и чувству.

Критон. Но что, если умозрительные удовольствия окажутся на деле самыми реальными и долговечными? Чистые удовольствия разума и воображения не вредят здоровью, не растрачивают состояние, не терзают совесть. Ими ум долго развлекается без отвращения или пресыщения. С другой стороны, понятие (которое для вас, кажется, ничего не значит) часто отравляет самые живые чувственные удовольствия; которые, в глубине, окажутся также зависящими от понятия более, чем вы, возможно, воображаете: ибо вульгарное замечание, что те вещи больше наслаждаются надеждой и предвкушением души, чем обладанием. Таким образом, признаётся, что актуальное наслаждение очень коротко, а чередование аппетита и отвращения долго, как и беспокойно. Так что, в целом, должно казаться, что те джентльмены, которые называются людьми удовольствия из-за их горячего преследования его, в действительности, с великими затратами состояния, покоя и здоровья, покупают боль.

Лисикл. Вы можете разматывать правдоподобные аргументы, но в конечном счёте найдёте трудным делом убедить меня, что столь многие изобретательные люди не способны отличить вещи столь прямо противоположные, как боль и удовольствие. Как возможно объяснить это?

Критон. Я верю, что причина может быть назначена для этого, но для людей удовольствия ни одна истина не так приятна, как басня. Юпитер однажды повелел, чтобы удовольствие и боль были смешаны в равных пропорциях в каждой дозе человеческой жизни; по жалобе, что некоторые люди стараются разделить то, что он соединил, и, беря более своей доли сладкого, оставляют всё кислое другим, приказал Меркурию положить конец этому злу, прикрепив к каждому правонарушителю пару невидимых очков, которые должны были изменить внешний вид вещей, заставляя боль выглядеть как удовольствие, и удовольствие как боль, труд как отдых, и отдых как труд. С того времени люди удовольствия вечно ошибаются и раскаиваются.

Лисикл. Если ваше учение возьмёт верх, я бы охотно узнал, какое может быть преимущество у большого состояния, которое все человечество так жадно преследует.

Критон. Общей поговоркой Евкрата является, что большое состояние – это заострённый инструмент, к которому сотня может прийти за одного, кто знает, как его использовать, настолько легче искусство приобретения, чем искусство траты. Каково его преимущество, я не скажу, но рискну объявить, чем оно не является. Я уверен, что где изобилие исключает нужду, а наслаждение предотвращает аппетиты, там нет самого острого чувства тех удовольствий, о которых мы говорили, в которых лакей часто имеет большую долю, чем его лорд, который не может расширить свой желудок пропорционально своему имению.

17. Критон. Разумные и хорошо образованные люди всех рангов имеют, я верю, в значительной степени одинаковые развлечения, несмотря на разницу их состояний: но те, кто особенно выделяются как люди удовольствия, по-видимому, обладают им в очень малой степени.

Евфранор. Я слышал, что среди лиц того характера игра в карты почитается главным развлечением.

Лисикл. Без карт не было бы жизни для людей моды. Это самый восхитительный способ провести вечер, когда джентльмены и дамы собираются вместе, которые иначе были бы в затруднении, что сказать или сделать с собой. Но колода карт так увлекательна, что не только занимает их, когда они встретились, но и служит для того, чтобы собирать их вместе. Кадриль доставляет им удовольствие в перспективе в течение скучных часов дня, они размышляют о нём с наслаждением, и оно поставляет темы для разговора, когда оно окончено.

Критон. Можно было бы заподозрить, что эти люди положения проводят своё время довольно тяжело и мало выигрывают от своих состояний, чьё главное развлечение – вещь во власти всякого носильщика или лакея, который так же квалифицирован получать удовольствие от карт, как и пэр. Я легко могу представить, что, когда люди определённого склада собираются вместе, они должны предпочитать делать что угодно тоске их собственной беседы; но нелегко представить, что в этом есть какое-то великое удовольствие. То, что может предложить карточный стол, не требует ни способностей, ни состояния, чтобы судить об этом.

Лисикл. Игра – серьёзное развлечение, которое приходит на помощь человеку удовольствия после более живых и трогательных наслаждений чувств. Она убивает время как ничто иное; и есть самый удивительный анальгетик, чтобы отвлечь или предотвратить мысль, которая иначе могла бы терзать ум.

Критон. Я легко могу понять, что ни один человек на земле не должен ценить анальгетики для селезёнки более, чем человек моды и удовольствия. Древний мудрец, говоря об одном из того характера, говорит, что он делается несчастным разочарованиями и аппетитами, «λυπείται ἀποτυχίαις καὶ ἐπιθυμίαις». И если это было верно для греков, которые жили под солнцем и имели столько духа, я склонен думать, что это ещё более верно для наших современных англичан. Есть нечто в нашем климате и темпераменте, что делает безделье нигде так не наказывающим само себя, как в Англии, где необразованный изящный джентльмен платит за свои мгновенные удовольствия долгими и жестокими промежутками сплина: для облегчения которого он впадает в чувственные излишества, которые производят пропорциональную депрессию духа, которая, поскольку она создаёт большую нужду в удовольствиях, так и уменьшает способность наслаждаться ими. Есть оттенок мысли в темпераменте англичанина, который делает его самым неудачливым повесой в мире. Он (как выражается Аристотель) в разладе с самим собой. Он ни достаточно скот, чтобы наслаждаться своими аппетитами, ни достаточно человек, чтобы управлять ими. Он знает и чувствует, что то, что он преследует, не есть его истинное благо; его размышление служит лишь тому, чтобы показать ему то несчастье, которое его привычная лень и безволие не позволяют ему исправить. Наконец, став ненавистным самому себе и гнушаясь своей собственной компанией, он бежит в каждое праздное собрание не из надежды на удовольствие, но лишь чтобы передохнуть от боли своего собственного ума. Безучастный и беспокойный в настоящем, он не имеет радости в размышлении о прошлом или в перспективе чего-либо грядущего. Этот человек удовольствия, когда, после жалкой сцены тщеславия и горя, его животная природа истощена до корней, желает и боится смерти по очереди и болен жизнью, так и не попробовав или не познав истинной жизни человека.

Евфранор. Хорошо, что этот род жизни, который так мало приносит пользы владельцу, так много способствует благу общества. Но скажите, пожалуйста, эти джентльмены выдают себя за мелких философов?

Критон. Эта секта, вы должны знать, содержит два рода философов, мокрых и сухих. Тех, кого я описывал, – первого рода. Они различаются скорее на практике, чем в теории. Как более старый, серьёзный или скучный человек от того, кто моложе и более способен или склонен к удовольствию. Сухой философ проводит своё время довольно сухо. Он имеет честь сводничать для пороков более оживлённых мужчин, которые в ответ приносят некоторое малое курение его тщеславию. По этому поощрению и чтобы сделать свой собственный ум спокойным, когда он уже не способен радоваться, он занимается оправданием тех излишеств, в которых не может участвовать. Но, возвращаясь к вашему вопросу, те несчастные люди – могучие люди для мелкой философии.

Евфранор. Что же мешает им тогда положить конец своей жизни?

Критон. То, что они не убеждены в истинности того, что исповедуют. Некоторые, действительно, в приступе отчаяния, то и дело накладывают на себя насильственные руки. И по мере того как мелкая философия преобладает, мы ежедневно видим больше примеров самоубийства. Но они не идут ни в какое сравнение с теми, кто положил бы конец своей жизни, если бы осмелился. Мой друг Клиний, который был одним из них и философом ранга, посвятил меня в тайную историю их сомнений, и страхов, и нерешительных решений покончить с собой, которые последние, уверяет он меня, являются частой темой среди людей удовольствия, когда они напиваются до небольшой храбрости. Именно в силу этой механической храбрости прославленный философ Гермократ прострелил себе голову.

То же самое с тех пор практиковалось несколькими другими, к великому облегчению их друзей. Сломленные, измученные и напуганные до потери рассудка, они бегут на свою погибель с тем же мужеством, с каким птица бежит в пасть гремучей змеи, не потому что они смелы умереть, но потому что они боятся жить. Клиний старался укрепить своё безбожие речами и мнением других мелких философов, которые взаимно укреплялись в своём неверии им. Таким образом, авторитет, действуя по кругу, они старались атеизировать друг друга. Но, хотя он претендовал даже на доказательство против бытия Бога, однако он не мог внутренне победить свою собственную веру. Он заболел и признал эту истину, теперь трезвый человек и хороший христианин; признаёт, что никогда не был так счастлив, как с тех пор, как стал таким, и так несчастен, как пока был мелким философом. И тот, кто испытал оба состояния, может быть признан надлежащим судьёй обоих.

Лисикл. Истинно прекрасный отчёт о самых ярких и храбрых людях века!

Критон. Яркий и храбрый – прекрасные атрибуты. Но наш кюре того мнения, что все вы свободомыслящие повесы – либо дураки, либо трусы. Так он рассуждает: если такой человек не видит своего истинного интереса, ему не хватает смысла; если он видит, но не смеет преследовать его, ему не хватает мужества. Таким образом, из-за недостатка смысла и мужества он выводит весь вид мужчин, которые так склонны ценить себя за оба те качества.

Лисикл. Что касается их мужества, они в любое время готовы дать доказательство его; а что касается их понимания, спасибо природе, оно такого размера, что не может быть измерено сельскими пасторами.

18. Евфранор. Но Сократ, который не был сельским пастором, подозревал, что ваши люди удовольствия таковы по неведению.

Лисикл. Неведению чего?

Евфранор. Искусства вычисления. Было его мнение, что повесы не умеют считать. И что из-за отсутствия этого умения они делают неверные суждения об удовольствии, от правильного выбора которого зависит их счастье.

Лисикл. Я не понимаю вас.

Евфранор. Признаёте ли вы, что чувство воспринимает только чувственные вещи?

Лисикл. Признаю.

Евфранор. Чувство воспринимает только вещи настоящие?

Лисикл. Это тоже я признаю.

Евфранор. Будущие удовольствия, следовательно, и удовольствия понимания не должны оцениваться актуальным чувством?

Лисикл. Не должны.

Евфранор. Те, следовательно, кто судит об удовольствии по чувству, могут обнаружить себя ошибающимися в конечном счёте.

«Cum lapidosa cheragra

Fregerit articulos veteris ramalia fagi,

Tum crassos transisse dies lucemque palustrem,

Et sibi jam seri vitam ingemuere relictam».

[Когда каменная подагра сокрушит суставы, ветви старого бука, тогда они стонут, что провели толстые дни и болотный свет, и что жизнь оставлена им слишком поздно.]

Чтобы сделать правильный расчёт, не должны ли вы учитывать все способности и все виды удовольствия, принимая в свой расчёт будущее так же, как и настоящее, и оценивая их все согласно их истинной ценности?

Критон. Самые эпикурейцы допускали, что удовольствие, которое причиняет большую боль или препятствует большему удовольствию, должно рассматриваться как боль; и, что боль, которая причиняет большее удовольствие или предотвращает большую боль, должна считаться удовольствием.

Евфранор. Следовательно, чтобы дать истинную оценку удовольствию, великому источнику действия, и тому, откуда поведение жизни получает свой уклон, мы должны вычислять интеллектуальные удовольствия и будущие удовольствия так же, как и настоящие и чувственные; мы должны делать скидку, в оценке каждого отдельного удовольствия, на все боли и зла, на все отвращение, угрызения совести и стыд, которые его сопровождают; мы должны учитывать и род, и количество, искренность, интенсивность и продолжительность удовольствий.

[Пусть вольнодумец только поразмыслит, как малая часть человеческого удовольствия состоит в актуальном ощущении и как много – в перспективе. Пусть он затем сравнит перспективу добродетельного верующего с перспективой неверующего повесы.]

Евфранор. И, все эти пункты должным образом рассмотренные, не покажется ли, что Сократ был прав, когда думал, что невежество создаёт повес – и в частности их невежество в том, что он называет наукой о большем и меньшем, равенстве и сравнении, то есть искусством вычисления?

Лисикл. Вся эта речь кажется умозрительной. Что касается реальных способностей всякого рода, хорошо известно, что среди нас есть самые яркие люди века. Но все те, кто знает мир, вычисляют, что тот, кого вы называете хорошим христианином, который не имеет ни большой совести, ни непредвзятого ума, должен быть непригоден для дел его. Таким образом, вы видите, пока вы вычисляете себя из удовольствия, другие вычисляют вас из дела. На что же вы тогда годны со всеми вашими вычислениями?

Евфранор. Я питаю всевозможное уважение к способностям вольнодумцев. Моя единственная боязнь была, что их дарования могут быть слишком живы для таких медленных талантов, как предвидение и вычисление, даров обычных людей.

19. Критон. Я не могу сделать им тот же комплимент, что Евфранор. Ибо, хотя я не стану притязать на характеристику всей секты, но вот что я могу истинно утверждать – что те, кто попадался мне на пути, были по большей части незрелыми людьми удовольствия, старыми плутами в делах или третьим родом ленивых дилетантов, которые не являются ни людьми дела, ни людьми умозрения, но выдают себя за судей или критиков во всех родах, не достигнув прогресса ни в одном.

Эти, среди людей света, сходят за глубоких теоретиков, а среди умозрительных людей хотели бы казаться знающими свет: тщеславная порода, равно бесполезная для дел и занятий человечества. Такие, по большей части, по-видимому, быть сектантами мелкой философии. Я не стану отрицать, что то и дело вы можете встретить человека с лёгкими манерами, который, без тех недостатков и аффектаций, увлечён в партию mere потоком воспитания, моды или компании; все которые в этот век предубеждают людей против религии, даже тех, кто механически поносит предрассудок. Я не должен забывать, что мелкие философы имеют также сильную партию среди щёголей и изящных дам; и, так как аффектации не в характере часто сильнейшие, нет ничего столь догматичного и неопровержимого, как одна из этих изящных вещей, когда она выдаёт себя за свободомыслие. Но, будь эти профессора секты никогда столь догматичны, их авторитет должен быть мал для людей смысла. Ибо кто выбрал бы своим проводником в поиске истины человека, чьи мысли и время заняты нарядом, визитами и развлечениями? или чьё воспитание прошло за прилавком или в конторе? или чьи умозрения были употреблены на формы дел, кто лишь хорошо начитан в путях и торговле человечества, в биржевых махинациях, присвоениях, вытеснениях, подкупах? Или стал бы кто-либо в здравом уме дать фигу за размышления и открытия, сделанные за бутылкой? И однако достоверно, что вместо мысли, книг и учёбы большинство вольнодумцев – прозелиты питейного клуба. Их принципы часто устанавливаются, и решения по глубочайшим пунктам принимаются, когда они не годны, чтобы заключить сделку.

Лисикл. Вы забываете наших писателей, Критон. Они создают мир прозелитов.

Критон. Так же сделали бы и худшие писатели в таком деле. Увы! как мало читают! и из этих, как мало способны судить! Как многие желают, чтобы ваши представления были истинны! Как многие предпочли бы быть развлечёнными, нежели поучёнными! Как многие убеждаются заглавием! Я могу допустить, что ваши доводы действенны, не допуская, что они хороши. Аргументы, сами по себе малого веса, имеют великий эффект, когда они рекомендуются ошибочным интересом, когда они защищаются страстью, когда они поощряются настроением века; и превыше всего, для некоторого рода мужчин, когда они против закона, правительства и установленных мнений: вещи, от которых, как мудрый и добрый человек не отступил бы без ясного свидетельства, слабый или дурной человек будет стремиться отзываться пренебрежительно по малейшим основаниям.

Лисикл. И всё же аргументы наших философов тревожат.

Критон. Не сила их рассуждений тревожит: их презрение к законам и правительству – тревожно: их обращение к молодым и невежественным – опасно.

Евфранор. Но, не оспаривая и не принижая их талант в рассуждении, кажется весьма возможным, что их успех мог быть обязан не этому одному. Не может ли это в некоторой мере быть приписано недостаткам других, так же как и их собственным совершенствам? Мой друг Евкрат говаривал, что церковь преуспевала бы и процветала сверх всякого противодействия, если бы некоторые certain лица заботились о благочестии более, чем о политике, о практике более, чем о полемике, о фундаменталах более, чем о следствиях, о сущности более, чем об обстоятельствах, о вещах более, чем о понятиях, и о понятиях более, чем о словах.

Лисикл. Какова бы ни была причина, эффекты слишком явны, чтобы их отрицать. И когда размышляющий человек наблюдает, что наши представления в этот самый учёный и знающий век распространяются и умножаются, в противодействии установленным законам, и с каждым днём приобретают почву против тела столь многочисленного, столь учёного, столь хорошо поддерживаемого, защищаемого и поощряемого для службы и защиты религии: я говорю, когда человек наблюдает и обдумывает всё это, он будет склонен приписать это силе истины и заслугам нашего дела; которое, будь оно поддержано доходами и установлениями церкви и университетов, вы можете догадаться, какую бы фигуру оно составило, по фигуре, которую оно составляет без них.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.