Виктория Ончукова, Виктор Алеветдинов
Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков

Когда предки шепчут – ирония спасает нервы.

Голос-советчик внутри Веры

Пролог. Страж колодца выбирает

В первый вечер в деревне я не успеваю даже разложить вещи. Автобус ещё гудит в голове, пыль стоит в носу, а у меня уже на руках ключ от старого дома и устная инструкция по выживанию от Настасьи Петровны.

«Я поселила тебя в дальний домик во дворе, чтоб ты была отдельно, но рядом. Хочешь – у себя спи, хочешь – ко мне на чай ходи хоть три раза в день. Не шуми после десяти, домового не зли, к колодцу зря не ходи. Медальон если увидишь – не трогай. Поняла?»

Я киваю, хотя половину списка собираюсь проверить на практике. Медальон, колодец, домовой – звучит как рекламный набор «деревенская мистика для начинающих».

Дом встречает меня скрипом пола и запахом сухих трав. На стене висят фотографии. Чёрно-белые лица смотрят строго, у некоторых на груди блестит тёмный круг на цепочке. Под одной фотографией подпись: «Род Савельевых».

Я ставлю сумку у кровати, нахожу в углу старый плед, включаю настольную лампу. Свет жёлтый, мягкий, вытесняет тени только до середины комнаты. Дальше дом живёт своей жизнью: где-то щёлкает доска, шевелится штора, тихо посапывает печка.

– Жить будем, – сообщаю я в пространство. – Я сюда отдыхать, а не с ума сходить.

В ответ сверху слетает одна сухая травинка и падает мне на плечо. То ли случайность, то ли приветствие.

Когда ложусь, часы на телефоне показывают городское «слишком поздно». Связи нет, интернет пропал ещё на подъезде к посёлку. Мир сузился до четырёх стен, соседских огородов и того самого колодца, про который меня уже два раза предупредили.

Я закрываю глаза и стараюсь думать о хорошем: о тишине, о козах, о том, что теперь хотя бы никто не пишет служебные сообщения в девять вечера. Сон подходит медленно, но всё-таки подходит.

И вот когда я уже проваливаюсь в него, из глубины двора доносится скрип цепи. Один раз, второй. Звук не громкий, но очень ясный.

Я открываю глаза.

Скрип повторяется. Потом появляется шёпот. Не ветер, не сосед, не радио. Слова искажаются, но я всё равно их различаю:

«Не дели… Не рви… Верни…»

Голос не мужской и не женский, ровный, старый, упрямый. Будто человек тысячу раз говорил одно и то же и не собирается менять формулировку.

– Я вообще-то здесь недавно, – сообщаю я в темноту. – Я пока даже тарелки не разобрала, с кого вы спрашиваете.

Шёпот стихает. Где-то в углу тихо стукается ложка, оставленная на столе. Дом еле заметно дышит вместе со мной.

Я сажусь на кровати, прислушиваюсь. Темнота уже не такая пустая, как час назад. Там, за окном, стоит тот самый колодец. За колодцем – двор Савельевых, про которых все здесь шепчутся. А ещё где-то в этой цепочке событий прячется медальон, который «лучше не трогать».

– Ладно, – говорю я тихо. – Сообщение принято. Пока ставлю пометку «странный сон».

Ложусь обратно, накрываюсь пледом до подбородка. Сон приходит рывками. В одном из рывков я вижу ладонь, в которой лежит круглая подвеска, расколотая надвое. Две половинки тянутся друг к другу, но между ними встаёт чёрный провал. Над всем этим – колодец. Камни влажные, тёмные. Кто-то шепчет: «Страж колодца не терпит делёжки».

Просыпаюсь от собственного вздоха. Лампа давно погашена, в комнате серый полумрак. Я не помню, выключала ли свет сама.

– Домовой, если это ты, не перебарщивай, – шепчу в темноту. – Я городская, мне инструкцию нужно выдавать постепенно.

Где-то за шкафом осторожно щёлкает доска, будто кто-то подтверждает договор.

Я поворачиваюсь на бок, закрываю глаза и решаю для себя простую вещь: завтра пойду к колодцу и посмотрю на него днём. Тишина вещей тоже что-то говорит, надо только научиться слушать.

А уже утром меня жду коза, коты и первый настоящий экзамен на звание деревенской женщины. С него всё и начнётся.

Глава 1. Деревенский рай и козы

Просыпаюсь от протяжного «мее» под окном. Не сирена, не сосед с перфоратором, не будильник в телефоне. Коза. Настойчивая, уверенная, будто знает, что у неё новая хозяйка, и ей нужно напомнить об этом сразу.

Я какое-то время лежу, щурюсь в белый свет за занавеской и пытаюсь вспомнить, где я. Не офис, не съёмная квартира с видом на парковку. Потолок деревянный, стены шершавые, пахнет досками, травой и чем-то молочным. Домик, про который баба Настасья вчера сказала:

«Жить можно. Если не боишься, что домовой характер покажет».

Вчера я только доехала, вывалилась из автобуса с дорожной сумкой и своей усталой надеждой на тишину. Настасья Петровна сунула мне ключ, показала, где коза, где колодец, где туалет, и отпустила «отдыхать с переселением». А сегодня история у меня уже идёт от первого лица.

Коза «меекает» снова. В её голосе слышится явное требование: встань, городская.

– Иду, – отвечаю в пустую комнату и самой себе.

Пол под ногами прохладный. Натягиваю спортивные штаны, футболку, накидываю старую куртку, которую когда-то возила на дачу к тёте. Шлёпанцы терпеливо ждут у порога. Телефон на тумбочке моргает экраном, но связи всё равно нет, так что он тут пока просто дорогой будильник и карманный блокнот.

На кухне тихо. Дом слушает меня. Это чувство у меня появилось сразу: будто стены присматриваются, оценивают, кто к ним заехал. Я открываю окно – в дом входит влажный запах земли, немного дыма от чьей-то печки и сладкая нотка прошлогодней калины, которую ещё не доели птицы.

Коза опять даёт знать о себе.

– Поняла, поняла, не игнорирую, – бормочу и ищу ведро.

Ведро стоит там, где его и оставили: у двери, рядом с табуреткой. Я беру всё хозяйство и выхожу на крыльцо.

На крыльце меня ждёт ещё один приветственный комитет. Коты. Три штуки, разных цветов. Один полосатый, второй чёрный с белой грудкой, третий серый, с нахальным видом местного прораба. Они уже освоились со мной быстрее, чем я с ними. Нюхают ведро, крутятся под ногами, смотрят так, будто проверяют, справлюсь ли я с их козой.

– Спокойно, ребята, я проходила ускоренный курс «деревня за одну ночь», – говорю им, и сама себе.

Двор невелик. Берёза у забора, куст чёрной смородины, грядки с ещё не проснувшимся луком, дорожка из старых кирпичей. Вчера всё это показалось мне картинкой из детства, сейчас – рабочим местом. А коза – главным начальством.

Она стоит у укрытия, переставляет ногами, слушает, как я приближаюсь. Рыжая, крепкая, с умными глазами. Вчера Настасья Петровна представила её строго:

«Знакомься, молочная база. Кличку сама придумаешь».

Я до клички ещё не доросла, поэтому просто обращаюсь к ней на «ты».

– Потерпи ещё минуту, сейчас устроим социальный пакет.

Коза недовольно фыркает. Коты рассаживаются кругом, будто аудитория. Я ставлю ведро, сажусь на табуретку, осторожно устраиваю её ногу себе под ладонь. Первый раз всё это кажется мне немного учебным фильмом без инструктора. Но тело запоминает быстрее, чем голова паниковать. Через пару минут в ведре уже плескается тёплое молоко, а я ловлю себя на том, что дышу спокойно.

– Нормально, – шепчу. – Жива. Никто не умер, даже коза.

Коты проверяют запах, но к молоку не лезут, знают порядок. Один из них – полосатый – трогает носом мою щиколотку, словно ставит свою отметку «одобрено».

Я заношу ведро на кухню, процеживаю молоко через марлю, которую нашла в ящике. Руки ещё чуть подрагивают, но это уже не страх, а просто новый навык. На стол ставлю чайник, рядом – любимую кружку с синими рисунками, которую почему-то все в нашей семье зовут «баваркой». В городе она пылилась в шкафу, здесь внезапно стала частью жизни.

Ломтик чёрного хлеба, немного мёда, свежее молоко в кружке. Я сажусь у окна, подгибаю под себя ноги и слушаю.

Посёлок просыпается медленно. Где-то лает собака, скрипит чужая калитка, по дороге проходит трактор, громыхает чем-то железным. Но этот шум не раздражает, он складывается в один живой фон.

Я вспоминаю вчерашний автобус. Как подрескивали сиденья, как подрагивал на ямах кузов, как я сидела с рюкзаком и отказывалась смотреть в окно, чтобы не передумать. Весь путь меня накрывали городские страхи. Насмотрелась в интернете историй про клещей, медведей, соседские войны из-за кур и наследства. Полдороги думала: а вдруг у меня аллергия на деревню как на пыльцу?

Пока я вспоминаю свои глупости, дом едва слышно отзывается. Откуда-то с балки скатывается сухое зерно, щёлкает доска пола, на печке шевелится корзинка с спичками. В городе я бы списала это на соседей за стеной. Здесь, сосед – через огород и два забора, объяснение немного иное.

– Если ты тут есть, живи мирно, – тихо говорю в пустую кухню. – Я тебе кашу оставлю, ты мне дом не ломай. Договор?

Говорю – и сама над собой улыбаюсь. Вера, взрослая женщина, разговаривает с пустым углом. Впрочем, хуже точно не станет. Домовой, если слушает, пусть привыкает, что в доме теперь много слов.

Допиваю свое молоко, наливаю молока в миску для котов и снова выхожу на крыльцо. Солнце ещё низко, воздух прохладный, но не колючий. На рассохшейся ступеньке я заметила деревянный скол, думаю, надо чем-то его закрыть, чтобы не зацепиться.

Коза уже переместилась ближе к смородине и оживлённо обрывает нижние листья. Коты устроили совет у кучки травы. Жизнь, которую я вчера называла «деревенский рай», сегодня подтверждает название. Тут всё понятно: накормил – живут, не накормил – обидятся.

В городе всегда было наоборот. Там хоть корми себя, не корми, от каких-нибудь чужих решений всё равно никуда.

Я подхожу к грядкам. Земля тёмная, влажная, между комочками пробивается тонкий зелёный волосок —, наверное, лук или укроп, я ещё не совсем разбираюсь. Над грядкой висит запах сырости и надежды.

С соседнего двора слышится хлопок двери. Я машинально пригибаюсь, но тут же понимаю: здесь нечего стесняться. Наоборот, если не высунешь нос, потом скажут, что ты гордая. Я выпрямляюсь и делаю вид, что внимательно рассматриваю куст смородины.

– Вера, ты? – спрашивает женский голос через забор.

– Я, – отвечаю и подхожу ближе.

Через доски видна только макушка соседки – рыжеватый хвост, собранный на макушке, и яркий маникюр на пальцах, которыми она держится за верхнюю планку.

– Олеся, – представляется она. – Та самая, что «по людям». Я вчера поздно вернулась, не успела познакомиться.

Она говорит легко, будто мы уже сто лет знакомы. Я оглядываю её руки и машинально отмечаю аккуратный плечевой изгиб, ухоженные ногти, цветные резинки в волосах. Да, «по людям» – это явно про её работу.

– Вера, – повторяю. – Та самая, что «по козам». На сегодня.

Олеся смеётся. В её смехе нет ни тени проверки, только радость, что рядом появился кто-то ещё.

– Если что, звони, – говорит она. – Номер тебе Настасья Петровна оставила?

– Оставила, – отвечаю. – Но здесь же связи почти нет.

– Так и живём, – вздыхает Олеся. – Сначала до крыльца добегаешь, ловишь две палочки, быстро успеваешь сказать своё, пока не пропало. Местный спорт.

Она хмыкает, а я представляю, как буду бегать с телефоном по двору, выискивать тот самый сантиметр эфира. Городская привычка всё проверять в интернете здесь явно пойдёт лесом. Может, оно и к лучшему.

Мы ещё немного болтаем про воду, колодец через дом и про то, что козу лучше не отпускать к дороге – там какой-то нервный водитель на старой «Ниве». Ничего особенного, обычный соседский разговор. Но когда Олеся исчезает с той стороны забора, я вдруг слышу её голос ещё раз. Уже тише.

Я прислушиваюсь.

Звонок старенького мобильного, который я узнаю по характерному «динь-динь». Потом её шёпот. Он отличается от того весёлого голоса, который только что разговаривал со мной.

– Я говорю, не торопись, – доносится отрывок. – Пускай пока она обживётся… Да. До колодца не веди… Не надо лишних глаз…

Доски забора отнимают у меня слова целыми кусками. Я слышу только отдельные звуки, но и их хватает, чтобы кожа на руках покрылась мурашками.

«Она», «колодец», «лишние глаза».

Я стою, не двигаюсь. Коза тянет цепь, коты возятся в траве, а у меня в голове поднимается аккуратная волна городского недоверия. В деревне тоже умеют шептаться, и делают это профессионально.

С той стороны опять хлопает дверь. Олеся, наверное, отходит подальше от забора, чтобы никто не услышал.

– Потом, – выхватывает ухо. – Сначала решим, кому это по праву… Нет, по-тихому ты уже не спрячешь… Всё, у меня гости, позже.

Связь оборвалась или она сама нажала кнопку, не знаю. Тишина падает во двор неожиданно тяжёлая.

Я стою ещё минуту и делаю вид, что смотрю на смородину. Да, Вера, детективную карьеру ты точно не планировала. Но жизнь уже пишет тебе роль.

От забора тянет лёгким запахом дешёвого кофе и лака для волос. Смешение вполне мирное, но внутри меня что-то скребётся.

Возвращаюсь на крыльцо. На верхней ступеньке замечаю веточку калины. Маленькую, с тремя сморщенными ягодами и двумя листьями. Вчера здесь её не было, я на эту ступеньку сама наступала, когда заносила сумку.

Я беру веточку в пальцы, рассматриваю. Ближайшая калина растёт через два двора, у Савельевых. Ветер мог принести? Теоретически. Но почему тогда веточка лежит не на траве, не под забором, а аккуратно возле порога?

– Это ты? – шепчу в сторону кухни.

Стены молчат. Только в углу поскрипывает старый шкаф, в котором, по словам Настасьи Петровны, «живет всё старьё, а заодно память».

Я вспомнила её вчерашние слова:

«Если увидишь у порога веточку калины – это знак. Либо к гостям, либо к разговору. Смотри по обстоятельствам».

Обстоятельства у меня сегодня простые: бессменная коза, три кота и соседка, которая сразу после знакомства кому-то шепчет про колодец.

Я кладу веточку на подоконник, рядом с кружкой-баваркой, и решаю пока не драматизировать. Мало ли у людей дел, мало ли у ветра фантазий.

Чтобы отвлечься, начинаю осматривать дом как настоящий ревизор. На стене висят старые фотографии – люди в чёрно-белых одеждах, строгие лица, у некоторых на шее медальоны. Лица мне незнакомы, но от них идёт такое спокойствие, словно они уже всё пережили и теперь следят за тем, как я двигаю табуретки.

– Не пугайте, договоримся, – шепчу я в сторону рамок.

В одной из фотографий что-то странно бликует. Я делаю шаг ближе, щурюсь, но отзывается только стекло. Наверное, угол света.

На подоконнике, кроме калины, нахожу аккуратный маленький узелок из красной нитки. Настасья Петровна вчера про нитки тоже что-то говорила, но я тогда устала и запомнила только половину. Про то, что узелки – это как напоминания, куда смотреть.

– У меня сегодня много напоминаний, – говорю вслух. – Надеюсь, без контрольной работы в конце дня.

Коза снова зовёт, на этот раз спокойнее. Я выхожу, приношу ей ещё воды, глажу по шее. Она дышит спокойно, уверенно, будто знает, что человек справится.

Коты сопровождают меня до колодца. Колодец здесь не мой, а общий, на три двора. Каменный, с деревянной крышкой и скрипучей цепью. Когда я поднимаю крышку, изнутри пахнет сырой холодной глубиной.

– Ну здравствуй, романтический объект сельской инфраструктуры, – бормочу я.

Вода плескается тихо. Я опускаю туда ведро, слушаю, как оно уходит вниз, как цепь по звеньям перестукивается. В голове всплывают городские картинки: фильтры, кнопки, счётчики. Здесь вся система – мои руки и эта старая техника.

Когда я уже собираюсь идти обратно, чувствую, как по коже опять пробегает лёгкий озноб. Сзади никто не стоит, я проверяю. Надо мной – чистое небо, по дороге вдалеке идёт школьник с рюкзаком, на соседнем участке кто-то чихает. Всё нормально.

И только потом я замечаю, что на камне возле колодца тоже лежит маленький красный узелок. Такой же, как у меня на подоконнике.

– Ладно, – говорю кому-то невидимому. – Приняла. Вижу, что вы хотите о чём-то мне рассказать. Только давайте без паники, я к этому не привыкла.

Узелок у колодца я трогать не решаюсь. Пусть лежит, мало ли, вдруг это чужой разговор.

Возвращаюсь домой, кипячу чай, собираю на стол простой завтрак. Жизнь входит в свой новый ритм.

Где-то в посёлке опять звонит чей-то телефон. Возможно, снова у Олеси. Голосов не слышно, но мне кажется, что это всё как-то связано – веточка калины у порога, узелок возле колодца, шёпот за забором.

Я ещё не знаю, кому «по праву» достанутся все эти тайны. Не знаю, зачем духи выбрали для своих подсказок моё утлое городское сознание.

Пока у меня есть только коза, коты, кружка-баварка и ощущение, что деревенский рай у каждого свой. У кого-то – грядки и молоко. У кого-то – старый колодец, вокруг которого ходят чужие разговоры.

Я доедаю хлеб, записываю в блокнот список дел: купить резиновые перчатки, спросить у Настасьи Петровны про узелки, узнать у Олеси, где берут свежие яйца и почему нельзя «вести к колодцу».

Список выглядит спокойно, по-домашнему. Только последняя строчка тихо светится внутри меня отдельным цветом.

Когда история начиналась, я думала, что еду просто отдохнуть.

Теперь понимаю: это у предков отдых, а у меня – работа. И не факт, что простая.

Я всё ещё не умею читать их язык до конца. Но первое слово они уже написали мне на пороге веточкой калины.

И дальше, чувствую, будет только интереснее.

Глава 2. Новая жизнь без старых духов

После веточки калины на ступеньке и шёпота за соседским забором у меня появился простой план: меньше нервничать, больше смотреть. Паника в деревне точно никому не нужна. Здесь для этого есть участковый и родня Савельевых, они в этом профи.

Я же объявляю каникулы своим личным привидениям. Тем, что живут в голове и разговаривают голосами бывших начальников, тётушек и одной очень принципиальной соседки из прежнего подъезда.

– Свободны, – говорю им мысленно, пока ставлю чайник. – У меня здесь новый отдел. Коза, коты и домовой.

Чайник шумит, на подоконнике лежит вчерашняя веточка калины. Я перекладываю её ближе к рамке с фотографиями Савельевых. Пусть будет в одном отделе с родовой памятью.

Чтобы не думать о шёпоте Олеси по телефону, достаю из сумки толстую тетрадь в клетку. Планировщик большой городской жизни, купленный в приступе самоорганизации. В городе я собиралась в него записывать важные дела: отчёты, встречи, дедлайны. В итоге в нём так и осталась пара забытых списков.

Теперь тетрадь получает второй шанс.

На первой странице пишу крупно:

«Домашний устав. Деревенская версия».

Ниже ставлю дату и начинаю составлять пункты.

Не превращать дом в склад чужих тревог.

Слушать вещи. Если что-то стучит и шуршит, сначала спрашивать, что надо, а не лезть с молотком.

Домовому – отдельная строка расходов.

На третьем пункте мне самой стало смешно. Но ручка пишет уверенно, строки ложатся аккуратно. Значит, новая жизнь эту идею одобряет.

Я поднимаюсь, осматриваю кухню. В углу стоит веник с короткой ручкой, притаился за холодильником. По словам Настасьи Петровны, за метёлкой домовой любит сидеть. Там тихо, тепло, и никто не ходит.

На столе остаётся чуть тёплое молоко после завтрака. Я наливаю немного в маленькую эмалированную кружку, ставлю возле метёлки.

– Это не взятка, – шепчу в угол. – Это знак уважения. Если уходить буду – тоже буду оставлять. Чтобы ты знал, что я не исчезла, а скоро вернусь.

На секунду становится очень тихо. Потом где-то под потолком коротко щёлкает доска. Я записываю в устав ещё один пункт:

Перед выходом оставлять домовому молоко. Считается, что так дом спокойнее.

Коты подкрепляют решение: полосатый подходит к метёлке, нюхает воздух, но к кружке не прикасается. Законы здесь знают все.

День налаживается постепенно. Коза требует внимания по расписанию, которого у меня раньше не было, но теперь оно появляется само. Соседский петух объявляет смену часов лучше любого будильника. В промежутках между сельхозобязанностями я занимаюсь своим любимым делом – наводкой локального порядка.

Разбираю свою сумку. Оказывается, я привезла с собой три одинаковых блокнота, две зарядки и ни одной нормальной кастрюли. Это лучшее описание моей прежней жизни: записать, подзарядить, не поесть.

В шкафу у кровати нахожу старую кастрюльку и миску для теста. Иду к раковине, перемываю всё с особой серьёзностью. Городская привычка тщательно чистить всё подряд не сдаётся, даже если вокруг только травы и птицы.

В какой-то момент ловлю себя на том, что действую на автомате. Точно так же я драила стол в офисной кухне, убеждая себя, что чистая поверхность спасёт от хаоса.

– Ничего, – говорю себе. – Здесь это хотя бы приносит прямую пользу.

Из коридора доносится стук. Кто-то трогает дверь. Я вытаскиваю руки из воды, вытираю их о полотенце и выглядываю в окно. На крыльце стоит Настасья Петровна. В платке, с авоськой, в которой что-то тяжёлое.

Я спешу открыть, впуская её и запах улицы.

– Проверка, – сообщает она без лишних вступлений. – Жива? Коза цела? Дом не перевернула?

– По пунктам, – отвечаю. – Жива. Коза бодра. Дом в процессе переговоров.

Она усмехается. Снимает платок, осматривается.

– Молоко домовому поставила?

– Поставила, – показываю на кружку у метёлки.

Настасья Петровна кивает одобрительно.

– Правильно. Домовой должен знать, что ты его уважаешь. В городах этого не понимают. Там всё кому-то что-то доказать хотят. А тут всё проще: уважил – и тебе легче.

Она садится к столу, аккуратно достаёт из авоськи банку с солёными огурцами и небольшой кулёк с печеньем.

– На обживание, – поясняет. – Раз деревня тебя приняла, надо тебя накормить.

Я ставлю чайник снова. Мне приятно, что кто-то пришёл просто так, без повестки и повода. В городе обычно приходят по делу или по записи.

– Новая жизнь-то как? Не передумала ещё? – спрашивает Настасья, размешивая сахар в кружке.

– Пока нет, – честно отвечаю. – Вчера, правда, приснилось что-то странное про медальон и колодец.

Она внимательно на меня смотрит.

– То есть сразу, с первого дня, тебе сначала колодец приснился, – говорит она. – Ну, бывает. Здесь же Савельевы рядом. Они без своей истории и во сне не сидят.

– Вы про что?

Она вздыхает, но видно, что язык у неё всё равно чешется.

– Потом узнаешь, – говорит наконец. – Если духи решили, что ты им нужна, они сами к тебе придут. Главное – не впускать лишних. Старые городские страхи оставь там, где они родились.

Я прислушиваюсь к этим словам. Старые страхи действительно тянутся следом: что не успею, что не справлюсь, что кто-то недоволен. Здесь им тесно.

– Сложно их выключить, – признаюсь. – Они как радио, у которого кто-то забыл вынуть батарейки.

– Ничего, – отвечает Настасья. – Коза, огород, да ещё Савельевы со своими тайнами. Через месяц у тебя будет только две заботы: чтобы в доме не сквозило, и чтобы лишний народ к колодцу не лез.

Мы пьём чай, разговариваем про соседей, цены на муку, про то, кто чем болеет и лечится. Обычный деревенский разговор. Но между фразами я чувствую, как в доме всё чуть оседает, успокаивается. Новый порядок принимают не только стены, но и я сама.

После ухода Настасьи Петровны снова открываю свою тетрадь. На следующей странице пишу:

«Старые духи – это чужие ожидания, которые поселились в голове. В деревне им делать нечего».

Потом добавляю чуть ниже:

«Новые духи – местные. Обращаются через шёпот, узелки, калины. С ними надо разговаривать спокойно».

К вечеру у меня формируется расписание. Не такое, как в городе, где каждая строка забита встречами и цифровыми кодами. Здесь у расписания другие названия:

«Козу напоить.

Коты – корм.

Домовому – молоко.

Себя – воздухом».

Я пишу это и вдруг понимаю, что чувствую себя легче. Словно кто-то убрал из головы громкий фон и оставил только настоящее.

В промежутках между делами я хожу по дому и раскладываю свои вещи. Здесь будет полка для полотенец. Здесь – для книг. На комод ставлю фотографию с городского праздника. Тогда я ещё была уверена, что счастье – это когда вокруг много людей и ни на секунду не наступает тишина.

Теперь я в этой фотографии вижу только усталое лицо со сжатыми губами.

– Прости, – говорю той прежней себе. – Ты старалась. Теперь твоя смена закончилась.

Фотографию оставляю, но чуть сбоку. На центр комода ставлю маленькую вазу и кладу туда сушёную траву, найденную в шкафу.

Ближе к закату приходит Олеся. На этот раз без телефона, с блюдом пирожков.

– Это тебе, – говорит. – Чтобы не думала, что мы тут только с козой, да домовой. У нас ещё и выпечка есть.

Я приглашаю её в дом, показываю свой «устав». Она хохочет, когда читает пункт про расходы на домового.

– Ты быстро вливаешься, – одобряет она. – Осталось только найти, чего ты боишься больше: тишины или чужих секретов.

– Пока тишины, – признаюсь. – Но секреты уже машут мне рукой из-за забора.

Она резко становится серьёзнее.

– Вера, если к тебе начнут ходить Савельевы, ты особо не верь их первым словам, – говорит она тише. – Там всё сложно. Там каждый уверен, что правда только у него.

– Ты про наследство?

– Про всё сразу, – отмахивается Олеся. – Колодец, медальон, дом, старая обида. Ты не суйся, пока тебя прямо не попросят.

– А если не попросят?

Она смотрит на меня так, будто знает ответ заранее.

– Тут либо ты сама вляпаешься, либо духи тебя подтолкнут, – произносит она. – Ты ж у нас теперь местная. Домовой без дела человека не держит.

Слово «держит» она применяет к домовым, и я мысленно ставлю галочку: в этой деревне грамматика живёт по своим законам.

Мы сидим, едим пирожки, обсуждаем козу, погоду и мою попытку высаживать укроп. Я рассказываю ей про своё решение не таскать в деревню старые страхи, а места в голове освободить под новые впечатления.

– Правильно, – кивает Олеся. – Старые духи любят порядок только в одном: в собственных претензиях. А здесь тебе нужно другой порядок.

Когда она уходит, за окном уже сгущается синий сумрак. Я закрываю дверь, задерживаю ладонь на холодной металлической ручке.

– Новый порядок, – повторяю. – Хорошо.

По привычке из городской жизни проверяю всё два раза. Газ выключен. Окно закрыто. Коза на месте. Только на третий круг замечаю, что веточка калины с подоконника исчезла.

Вместо неё лежит небольшой узелок из красной нитки. Рядом с рамкой Савельевых.

Я беру узелок, чувствую под пальцами тугие витки. Нитка шершавая, тёплая.

– Так, – говорю вслух. – Это у нас что: знак, что я правильно пошла, или приглашение на новую головную боль?

Дом молчит. Где-то в коридоре мягко шуршит метёлка, будто кто-то чуть сдвинул её ногой.

Я кладу узелок обратно, прямо перед фотографией. Пусть лежит на виду.

Перед сном по всем правилам нового устава наливаю домовому свежего молока, ставлю у метёлки и благодарю за день.

– За то, что дом не рухнул, коза не сбежала, а я никого не послала мысленно в начальники, – уточняю.

Ложусь, чувствую, как усталость накрывает телом. Но это другая усталость. Не та, что после офиса, когда не хочется ни думать, ни чувствовать. Здесь усталость честная: от воды, земли, людей, которые заходят без официального повода, и от тихих знаков, которые появляются там, где их никто не клал.

Перед тем как погрузиться в сон, я успеваю ещё раз вспомнить фразу Настасьи Петровны: не впускать лишних духов.

Я не знаю, получится ли у меня.

Потому что мне кажется, что кто-то уже давно вписал моё имя в список тех, кто будет разбираться с колодцем, медальоном и чужими претензиями.

Но это, похоже, тема на следующую главу.

Глава 3. Маникюр и мифы

Узелок красной нитки возле рамки Савельевых с самого утра маячит у меня перед глазами. Хожу по дому, делаю вид, что занята, а взгляд все равно возвращается к нему. Коза накормлена, коты довольно развалились на солнце, домовому оставлено молоко. Вроде бы всё под контролем, кроме одной вещи: в голове снова крутится сон про колодец и медальон.

Чтобы не зациклиться, открываю тетрадь с «Домашним уставом» и внизу добавляю строчку: «Пункт пятый. При избытке мыслей идти к людям».

Как будто в ответ на эту фразу из-за забора раздаётся голос Олеси:

– Вера, ты дома?

Я выглядываю в окно. Олеся стоит у калитки, машет мне рукой. На ней яркая футболка, джинсы и привычное уверенное выражение лица человека, который уже знает, как пройдёт его день, и готов подправить чужой.

Я выхожу на крыльцо.

– Дома, – говорю. – Пока ни один дух не утащил.

– Пока, – подхватывает она. – Надо закрепить. Собирайся, у тебя назначено.

– Что назначено?

– Маникюр, – сообщает Олеся тоном участкового. – На правах соседки и специалиста. Увидела вчера твои руки – поняла, что город над тобой трудился долго и без выходных. Теперь деревня тоже начнёт, но хотя бы красиво.

Я автоматически прячу пальцы в рукава.

– Они у меня рабочие.

– Они у тебя усталые, – поправляет Олеся. – А усталость нужно снимать. У нас тут салон красоты и пункт обмена новостей. Два в одном.

Салон красоты в деревенском доме звучит достаточно заманчиво. А пункт обмена новостей – даже полезно.

– Ладно, – соглашаюсь. – Только предупреждаю: я могу задать много лишних вопросов.

– Тем лучше, – улыбается она. – Заработаю на тебе карму и хоть какую-то статистику.

Я захожу в дом, быстро поправляю волосы, кидаю на стул старую домашнюю кофту. На ходу заглядываю в угол к метёлке. Кружка с молоком почти пустая. Значит, домовой в курсе, что хозяйка идёт в свет.

– Я ненадолго, – тихо говорю в угол. – Если что, принимай клиентов без меня.

Метёлка слегка шевелится. Или мне так кажется.

Дорога к Олесе занимает три минуты. Двор Савельевых и колодец остаются слева. Я стараюсь не пялиться туда слишком откровенно, хотя очень хочется. Камни у колодца влажные, крышка опущена, красный узелок возле камня на месте.

«Сначала люди», – напоминаю себе и ускоряю шаг.

Дом Олеси – свежеподкрашенный, с аккуратным крыльцом. На подоконнике снаружи стоят две банки с водой и пучками трав. Я узнаю полынь и мяту. Запах тянется до калитки: горький, прохладный, бодрый.

Олеся открывает дверь ещё до того, как я успеваю постучать.

– Проходи. Обувь снимай, телефон клади на полку. Здесь зона тишины и красоты, – объявляет она.

Я послушно ложу телефон на полку рядом с чужими флаконами лака и коробкой с ватными дисками.

– А полынь у тебя за что отвечает? – интересуюсь, кивая на банки под окном.

– За всё, – отвечает она. – От комаров, от дурного глаза и от лишних разговоров. Вошёл, вдохнул – и уже половину ерунды забыл. Мята – для баланса. Если только полынь, клиент нервничать начнёт.

Мне нравится, как она это произносит. Без мистической дрожи, просто как часть бытового набора.

Комната, где у неё «салон», когда-то была, наверное, спальней. Теперь тут стоит стол с белой лампой, удобное кресло, шкафчик с баночками и аккуратно сложенными полотенцами. На стене висит полка с лаками: разные оттенки розового, бежевого, несколько смелых тёмных цветов. На полу лежит простой коврик, рядом – ведро с водой для замачивания ног.

На подоконнике, кроме полыни и мяты, стоят ещё две баночки с сухими травами. Одна зелёная, другая рыжая.

– Это что? – спрашиваю, пока устраиваюсь в кресле.

– Мелисса и календула, – отвечает Олеся. – Мелисса успокаивает, календула смотрит, чтобы кровь сама знала, как течь.

– Успокаивает кого? Клиента или мастера?

– По ситуации, – смеётся она. – Иногда и тех, и других.

Я кладу руки на мягкий валик. Олеся внимательно осматривает мои пальцы, ногти, кожу.

– Так, – говорит она. – Здесь видно, что женщина переехала из города в деревню и сразу решила стать бригадой по обслуживанию коз и огорода.

– Это ты по срезам определяешь?

– По общей картине, – отвечает она. – Видно, что давно не было нормального ухода. Не переживай, всё поправимо.

Она берёт пилочку, аккуратно начинает работать с ногтями. Движения плавные, уверенные. Тело постепенно расслабляется.

– Ну, рассказывай, городская, – произносит Олеся. – От кого сбежала: от начальства, от бывшего или от самой себя?

– От всех перечисленных сразу, – отвечаю. – Еще от пробок, расписаний, вечных «срочно» и «ты уже сдала отчёт?».

Она кивает, будто слышит эту историю не в первый раз.

– Это стандартный набор, – говорит. – Ко мне многие так попадают. Некоторые даже не успевают вещи распаковать, а уже записываются. Руки – это ведь тоже голова, только без языка.

Фраза мне нравится.

– А ты от чего сюда пришла? – спрашиваю в ответ.

– От своей прошлой жизни, – пожимает плечами Олеся. – Я тоже когда-то бегала по городу. Клиентов было море, денег вроде бы хватало, а своё лицо в зеркале я перестала узнавать. Здесь меньше, но я наконец вижу, кто ко мне приходит. И кто из духов за ними заглядывает.

– Это ты сейчас образно или по-настоящему?

– И так, и так, – отвечает она. – У нас тут без духов ни одна история не обходится. Даже маникюр.

– Удобно. Если результат не понравится, можно списать на домового.

– Домовой тут вообще ни при чём, – отмахивается она. – У него другие задачи. А вот предки, которые за колодцем следят, иногда заглядывают.

Я чувствую, как внутри что-то напрягается.

– За тем самым колодцем?

– За ним, – кивает Олеся. – Ты же уже слышала, что у Савельевых всё непросто.

– Только по намёкам, – говорю. – Сон, разговор за забором, веточка калины у моего порога и узелок возле их камня.

Олеся на секунду перестаёт пилить ноготь. Потом продолжает, но медленнее.

– Быстро ты собрала свою коллекцию, – произносит она. – Я думала, духи тебя ещё пару недель будут обходить. Видимо, у них план.

– У меня план один: новая жизнь без старых духов.

– Старые всегда найдут, где ты живёшь, – говорит Олеся. – Поэтому их нужно подменить новыми.

– Звучит как ремонт в голове.

– Так и есть, – усмехается она. – Благодаришь прошлое, подметаешь за ним и ставишь на его место другое.

На какое-то время мы замолкаем. Слышно только лёгкое шуршание пилочки и тиканье настенных часов. За окном кричит петух, где-то вдалеке проезжает мотоцикл.

Запах полыни становится более заметным. Он не давит, а словно обрисовывает границу комнаты. За этой границей – весь посёлок со своими разговорами. Внутри – стол, два человека и их слова.

– Скажи честно, – снова начинает Олеся. – Тебе интересно, что у нас тут на самом деле с этой калиной и колодцем, или ты просто из вежливости спрашиваешь?

– Интересно, – отвечаю. – И не только потому, что веточка калины сама пришла ко мне на ступеньку.

– Ну раз сама пришла, тебе, наверное, можно, – вздыхает она. – Только учти: у нас одно и то же рассказывают по-разному. Кто-то делает из этого страшилку, кто-то легенду, кто-то повод поругаться с соседями.

– Я выберу вариант без ругани, – говорю. – С лёгкой мистикой и без крови.

– Без крови в нашей деревне только магазин работает, – усмехается Олеся. – Ладно, слушай.

Она обрабатывает кутикулу, говорит спокойно, будто рассказывает рецепт пирога.

– Давным-давно, ещё при бабке Настасье молодой, у Савельевых был обряд. Когда рождался ребёнок или кто-то женился, хозяйка плела калиновый оберег. Веточки связывала красной ниткой, вплетала туда монетку. Потом шла к колодцу, клала этот оберег на камень, просила у предков защиты.

– А предки где в этот момент находились?

– Там же, где и сейчас, – отвечает Олеся. – Между водой и тем, что в голове. Им всё равно, откуда человек пришёл: из города или из соседней избы. Важно, просит он честно или ради галочки.

Я молчу, давая себе время запомнить детали. Калина, красная нитка, монета, камень у колодца. Слишком много совпадений для простой деревенской декорации.

– И что было дальше с этим оберегом?

– Если всё шло хорошо, калина подсыхала, нитка трескалась, монету забирали дети на конфеты. Если нет – оберег начинал «говорить». Веточки падали на чужой двор, нитка путалась у кого-то в руках, монета пропадала и находилась в таком месте, где ей не место.

– Звучит, как инструкция для местных сплетен.

– Сплетни – это когда люди раскидывают чужие истории, – возражает Олеся. – А здесь всё делала калина.

Она делает паузу, смягчает тон.

– Конечно, с точки зрения города это всё самовнушение. Но поверь, когда тебе неделю подряд на пороге появляется одна и та же веточка, начинаешь думать о своём поведении гораздо быстрее, чем после любого выговора на работе.

– Меня уже два дня подряд посещают разные варианты, – говорю. – Веточка, узелок, сон.

– Значит, ты им для чего-то пригодишься, – спокойно отвечает она. – Тебе только кажется, что ты приехала «на время».

– Не пугай.

– Это я ещё очень мягко говорю, – улыбается Олеся.

Я чувствую, что внутри моя городская логика начинает сопротивляться.

– Допустим, был обряд. Допустим, калина что-то там «подсказывала». Как из этого вырос медальон и вся эта история про стража колодца?

Олеся берёт кисточку, наносит прозрачную базу.

– Медальон – это уже позже появился, – говорит она. – Один из Савельевых решил, что веточек мало. Хотел, чтобы оберег был всегда при нём. Нашёл мастера, тот отлил круглый медный знак, вырезал на нём ягодки калины. Сначала всё было красиво: носили по большим случаям, передавали по линии старших. А потом, как водится, кто-то решил, что ему досталось мало.

– И?

– И начались сказки. Одни говорят, что медальон сами предки раскололи, чтобы никому не досталось целиком. Другие – что его разломили живые, в ссоре. Третьи – что это всё придумала одна упрямая женщина, которой надоело ждать, пока её заметят в очереди на наследство.

– То есть половинки теперь гуляют по деревне отдельно?

– Одна половинка точно гуляет, – отвечает Олеся. – Про вторую все делают вид, что забыли. Но я не верю, что такие вещи исчезают сами собой. Они прилипают к тем, кто всё время о них думает.

Она смотрит на меня пристальней.

– И ты думаешь, я из таких?

– Пока нет, – успокаивает Олеся. – Ты пока вообще больше о козе думаешь. Это тебя и спасает.

Мы снова замолкаем. Я смотрю на свои ногти, которые становятся опрятными и аккуратными. В голове крутятся кусочки рассказа. Калиновый оберег. Медный медальон с ягодами. Ссора. Половинки.

– А при чём тут твоя фраза про «скучающих духов» за углом? – спрашиваю, чтобы перевести разговор в сторону.

Олеся усмехается.

– Это мой рабочий приём, – признаётся она. – Когда человек садится в кресло и молчит, в комнате становится тяжело. Тишина тоже может быть чужой. Тогда я говорю: «за углом скучают духи, им истории нужны». Большинство после этого начинает говорить.

– То есть ты поднимаешь статистику разговоров с помощью потустороннего отдела маркетинга?

– Можно и так назвать, – улыбается она. – Люди всё равно верят не словам, а ощущению. Если им кажется, что они здесь не одни, им легче раскрыться.

– А духи?

– Духам тоже есть дело, – говорит она уже серьёзнее. – Когда человек говорит правду, они успокаиваются. Когда врёт сам себе – начинают бегать по дому, шуршать, напоминать.

Я вспоминаю свои городские ночи, когда просыпалась от собственного сердца, не понимая, чего оно добивается. Там тоже было много шорохов, только другие стены и другая тишина.

– Значит, мои старые страхи были тоже духами?

– Твоими, – кивает Олеся. – Самое неприятное, что свои привидения самые прилипчивые.

Работа движется к финалу. Олеся выбирает лак, показывает несколько оттенков.

– Какой хочешь?

– Тот, который меньше всего похож на «деловую встречу в офисе», – прошу я.

Она достаёт мягкий молочный цвет и небольшой пузырёк с тёплым красноватым оттенком.

– Предлагаю так. Основу делаем спокойную, а на одном пальце – маленький калиновый знак. Чтобы твои новые духи понимали, что ты в теме.

– Ты понимаешь, что это уже называется втягиваться?

– Это называется интеграция, – отвечает Олеся. – У тебя уже своя веточка калины есть. Будет ещё одна, декоративная.

Я сдаюсь.

Когда она заканчивает, мои руки кажутся чужими. Нет привычных заусениц, ногти аккуратные, кожа вокруг более гладкая. На безымянном пальце правой руки тонкой линией прорисована веточка с тремя ягодками. Без блёсток, без лишней красоты. Просто знак.

– Если духи действительно скучают за углом, – говорю, разглядывая пальцы, – они сейчас должны быть довольны.

– Они довольны, когда человек признаётся себе честно, чего хочет, – отвечает Олеся. – А ты чего хочешь, Вера?

Вопрос застигает меня врасплох.

– Спать спокойно, – говорю после паузы. – И не прыгать на каждый шорох.

– Это достижимо, – кивает Олеся. – Только для этого иногда нужно послушать как раз те шорохи, от которых ты раньше убегала.

Мы выходим в коридор. Она заворачивает в пакет пару пирожков «на дорожку», я надеваю обувь, забираю свой телефон. На экране несколько пропущенных попыток найти сеть и ни одного сообщения.

– Если что, – говорит Олеся у двери, – салон работает по принципу: «ногти, чай, мифы». Приходи, когда твои мысли снова начнут строить пугалки. Будем их разбирать на детали.

– А если начнут приходить настоящие духи?

– Тогда будем брать с них оплату историями, – отвечает она. – Я же говорю, за углом они скучают.

На улице светло. Воздух теплее, чем утром. Я иду по тропинке обратно к своему дому, смотрю на руки. Калиновая веточка тихо светится на солнце.

У калитки меня перехватывает знакомая фигура в форменной рубашке.

– Вера? – говорит участковый.

Я видела его пару раз издалека, но вблизи мы ещё не общались. Лицо открытое, глаза внимательные. На груди значок, в руках папка с какими-то бумагами.

– Я, – отвечаю. – Нарушаю что-то?

– Пока нет, – улыбается он. – Но могу пообещать, что у нас здесь редко обходится без нарушений. Особенно когда начинается делёжка наследства.

Слово «наследство» цепляет внутри не хуже крючка.

– Вы ко мне по делу?

– Частично, – говорит он. – Слышал, вы теперь живёте рядом с Савельевыми.

– Живу, – киваю. – Колодец у нас общий, если это важно.

– Сейчас важно всё, – серьёзнеет участковый. – Если заметите что-нибудь странное возле их двора или у колодца – скажите.

– Странное – это что?

Он чуть задумывается.

– Любые необычные гости, шумы, вещи не на своём месте. У них там сейчас нервы натянуты, а когда у людей нервы, предметы тоже начинают вести себя не так.

Я чувствую, как под кожей чуть холодеет.

– Хорошо, – говорю. – Если веточка калины начнёт маршировать строем, я сообщу.

Он усмехается, но взгляд остаётся серьёзным.

– Про калину вам уже рассказали, – заключает он. – Быстро вы у нас входите в курс дела.

– У меня ускоренная программа.

Мы ещё пару минут говорим о погоде и дорогах. Но я понимаю: настоящий разговор только намечен.

Когда участковый уходит, я захожу в дом, ставлю пакет с пирожками на стол и на автомате смотрю на рамку Савельевых. Узелок на месте.

На подоконнике возле него лежит свежая маленькая ягода калины. Ни веточки, ни листьев – только одна ягода.

Я не знаю, как она сюда попала.

Сажусь на стул, поднимаю руку, рассматриваю нарисованную веточку на ногте, потом перевожу взгляд на ягоду на подоконнике.

– Ладно, – говорю вслух. – Маникюр, мифы, участковый и калина. Похоже, мои каникулы от духов откладываются.

Полосатый кот запрыгивает на подоконник, нюхает ягоду, но не трогает. Только смотрит на меня, будто ждёт, что я сделаю следующий шаг.

А следующий шаг, чувствую, снова будет в сторону колодца.

Глава 4. Тихий вечер, громкая находка

Тихий вечер недолго притворяется тихим.

Я как раз дописываю в тетрадь: «Пункт шестой. Не паниковать раньше сигнала», – когда этот самый сигнал прилетает с улицы. Сначала лай собак сразу с трёх дворов, потом знакомый рёв мотора участкового УАЗика.

– Быстро сработало, – комментирую я вслух. – Даже для деревни.

Дом реагирует тоже. В коридоре лёгкий толчок: метёлка чуть шевелится у стены, на кухне дрожит стакан. Коты вскакивают с подоконника и строем бегут к двери.

Я выглядываю в окно. У Савельевых во дворе уже мелькают фигуры. УАЗик встал как раз у их калитки, фары ещё не погашены. Возле забора собираются соседи – сначала двое, потом пятеро, потом крохотная толпа, которая растёт прямо на глазах.

– Ну конечно, – вздыхаю я. – Деревенский сериал начинается без объявления.

Телефон лежит на столе молча, сигнала всё равно нет. Я накидываю куртку, проверяю, что козья дверь закрыта, ставлю домовому кружку с молоком у метёлки.

– Я по делу, – шепчу в угол. – Если начнутся странности, будь начеку.

Стена ничего не отвечает, но в доме становится чуть спокойнее.

Во дворе у Савельевых уже шумно. Кто-то громко говорит, кто-то шепчется. Я подхожу не сразу, сначала останавливаюсь чуть в стороне, у своего забора.

– Вера! – машет мне рукой Олеся. – Иди сюда. Всё равно потом услышишь, лучше сразу.

Я осторожно подхожу ближе.

Савельевский двор сегодня другой. Вроде тот же дом с осевшей крышей, те же яблони, тот же сарай у дальнего края участка. Но в воздухе другое напряжение. Даже трава под ногами кажется жёстче.

У калитки стоит участковый. Рубашка на нём расстёгнута на верхнюю пуговицу, на груди поблёскивает значок. В руках блокнот. Лицо серьёзное, без обычной улыбки.

– Вера, – кивает он, замечая меня. – Добрый вечер.

– Смотря для кого, – отвечаю. – Что у вас тут?

– Случай, – коротко говорит он. – В сарае нашли человека. Без признаков жизни.

В животе неприятно холодеет. Все прежние вечерние планы – чай, тетрадь, коза на ночь – отходят назад.

– Свой?

– Соседский. Родня Савельевых, – вздыхает участковый. – Тот самый, что приезжал насчёт завещания.

Слово «завещание» как будто выделяют жирным. Я чувствую, как у меня внутри срабатывает профессиональная деформация, которой у меня официально нет.

– И что, завещание не выдержало встречи с реальностью?

– Не спеши, – бурчит он. – Для начала нам нужно понять, что там вообще произошло.

Во двор меня пропускают, как будто, так и надо. Олеся идёт рядом, немного сзади. За нами тянется ещё пара соседок, которым явно не терпится увидеть «что да как», но они стараются держаться прилично.

Сарай Савельевых – старый, потемневший от времени, с провисшей дверью и запахом сухого сена. Перед входом – поленица, сложенная почти до крыши. Чурбаки аккуратные, ровные ряды, только в одном месте есть разрыв, будто кто-то недавно залез туда ногами. Щепки под этим местом всё ещё свежие, светлые.

– Здесь не наступать, – бросает участковый. – Следы.

Я останавливаюсь на границе сухой земли и вытоптанной площадки. Внутрь сарая видно достаточно.

Человек лежит на полу, ближе к стене. На нём простая рубаха, тёмные штаны, ноги в носках. Лицо спокойное, глаза закрыты. Руки раскинуты немного в стороны. В углу валяется опрокинутый табурет.

Крови нет. Это одновременно легче и тревожнее.

– Упал? – спрашиваю тихо.

– Может быть, – отвечает участковый. – Может, и нет. Смотри сюда.

Он кивает на угол возле двери. Там, у порога, на утоптанной земле лежит веточка калины. Почти такая же, как та, что недавно была у меня на ступеньке. Только здесь она не аккуратно положена, а будто выбита ногой, раздавлена. Несколько ягод раскатились по сторонам, один сморщенный лист прилип к доске.

Чуть дальше, у ножки опрокинутого табурета, лежит небольшой узелок красной нитки.

– Слишком много совпадений для случайности, – вырывается у меня.

– Ты про калину? – уточняет участковый.

– Про всё сразу, – говорю.

За нашей спиной кто-то охает. Это одна из Савельевых, дальняя родственница. Полненькая женщина с плотно стянутым платком на голове. Она прижимает платок к губам, глаза блестят.

– Я же говорила, – шепчет она. – Нельзя трогать их вещи, нельзя узелки таскать, нельзя с предками играть. Вот, дождались.

Ещё одна голосистая соседка поддакивает:

– Вера, это всё ты их раззадорила. То к колодцу ходишь, то веточки собираешь, то узелки рассматриваешь. Предки не любят, когда с их знаками так обращаются.

– Интересная версия, – говорю я. – То есть я приехала неделю назад, и за это время успела поссорить живых, мёртвых и тех, кто между ними?

– Ты в шутку, а оно серьёзно, – бурчит первая. – Вещи предков просто так не трогают. Начнёшь их переставлять – они и отвечают.

«Сварка с вещами предков» – отмечаю про себя. Отличный пункт для местного обвинительного акта.

Участковый кашляет, привлекая внимание:

– Женщины, давайте без лишнего. Вера здесь потому, что живёт рядом и уже видела кое-какие странности.

Все взгляды поворачиваются ко мне. Чувствую себя экспонатом на ярмарке.

– Я видела только веточки и нитки, – спокойно говорю. – И слышала шёпот. А теперь вот ещё одно дополнение к коллекции.

– Какой шёпот? – быстро спрашивает участковый.

– В самую первую ночь, – отвечаю. – Со двора шел голос. Слова не очень чёткие, но смысл примерно такой: «Не дели, не рви, верни». Я тогда решила, что это сон.

Он смотрит на меня задумчиво.

– А теперь уже не уверена?

– Теперь у меня есть визуальные подтверждения, – пожимаю плечами. – Калина, узелок, и человек, который приехал насчёт завещания.

Пока мы говорим, от дома Савельевых к сараю подходит ещё один родственник. Высокий мужчина лет сорока, с усталым лицом и тяжёлой походкой. Щёки небритые, взгляд злой.

– Опять вы все здесь, – бросает он. – Как ярмарка на костях.

– Спокойнее, Николай, – говорит участковый. – Ты хозяин этого двора, тебе первым и придётся всё объяснять.

– Я пока не хозяин, – зло отвечает тот. – Пока бумаги не подписаны, я такой же, как все.

Слово «бумаги» повисает в воздухе.

– Это тот, кто претендует на дом? – шепчет мне Олеся.

– Я вообще-то рядом стою, – оборачивается Николай. – Можете спрашивать прямо.

Он смотрит на меня внимательно, взгляд у него тяжёлый, но не злой, скорее уставший.

– Вы Вера, да? Новая соседка.

– Я, – подтверждаю. – Пока ещё не в курсе внутреннего семейного устава.

– А вам и не надо, – резко отвечает он. – Нам бы самим разобраться, кто кому что должен.

Участковый влезает между нами:

– Николай, давай по порядку. Кто обнаружил тело?

– Я, – выдыхает тот. – Пришёл проверить сарай, хотел дрова посмотреть. А он тут.

Николай кивает в сторону лежащего мужчины, отводит взгляд.

– Когда последний раз его видели живым?

– Днём, – вмешивается плотно набитая тётка. – Он сюда приходил, ругался, что «ему по закону положено». Потом ушёл.

– В какое время?

– Часа в четыре, – вспоминает она. – Я как раз тесто ставила.

Обычная деревенская хронология: по тесту, по дойке, по выпуску новостей.

– Кто был в это время во дворе?

– Да я, да он, да… – она заминается, косится на Николая.

– Да скажи уже, – устало бросает он. – Я тоже был. И мы опять начали… обсуждать.

Слово «спорили» здесь не звучит, но висит в воздухе.

– Обсуждали, – поправляет участковый. – На повышенных тонах?

– Он всегда на повышенных, – отмахивается Николай. – У него как речь включается, так ему сразу все вокруг должны.

Савельевский воздух густеет. Я чувствую, как напряжение между ними не меньше, чем магнитное поле вокруг колодца.

– Я к нему уже потом собирался зайти, – продолжает Николай. – Хотел спокойно поговорить, предложить разделить всё по-человечески. А он уже…

Он осекается, сжимает кулаки.

– А он уже не разговаривал, – тихо добавляет Олеся.

Участковый записывает что-то в блокнот, потом поднимает голову:

– У меня вопрос ко всем. Кто здесь лазил к поленнице в последние сутки?

Все синхронно переводят взгляд на поленницу, где виден разрыв.

– Я утром пару чурок забирал, – признаётся Николай. – Но аккуратно, с края. Вон там.

Он показывает на другую сторону. Там ряды и правда ровные, щепок почти нет.

– А здесь? – участковый указывает на место с выбоинами.

Тишина.

– Я знаю, чьи это следы, – неожиданно подаёт голос худенькая соседка, та, что раньше меня обвиняла. – Это всё ваши предки, Николай. Они из поленницы вышли, к нему подошли и утащили.

– Мария Степановна, – устало говорит участковый. – Я спрашиваю о живых.

– А живые сами знают, что они натворили, – не сдаётся она.

От такого заявления мне хочется засмеяться, но я сдерживаюсь.

– Можно посмотреть поближе? – спрашиваю я участкового. – Я не буду наступать туда, куда нельзя.

Он кивает.

Я наклоняюсь, рассматриваю выбитое место. На нижних чурбаках есть грязные отпечатки, как будто сюда ставили ботинок с влажной подошвой. На одной из щепок виден след от подошвы с простым рисунком. Не сапог, не тяжёлая рабочая обувь, что-то попроще.

На ближайшем столбе сарая, на высоте человеческого плеча, я замечаю выцарапанную букву. Нечёткая, но похожа на «С» или на неполный круг.

– Это что? – спрашиваю.

– Да мало ли, – отмахивается Николай. – Дети баловались, племянник мой тут крутился.

– Дети обычно сердечки режут, – замечаю. – А тут буква, и очень упрямая.

Участковый подходит ближе, всматривается.

– Раньше здесь ничего такого не было, – тихо подтверждает он. – Я бы заметил.

Мария Степановна крестится:

– Это знак.

– Это чья-то рука, – поправляет участковый. – Или ноготь, или нож.

Я невольно дотрагиваюсь пальцем до своей нарисованной калиновой веточки на ногте. Вечер, конечно, выбрал удачный момент, чтобы проверить чувство юмора.

– Вера, – обращается ко мне участковый, – давай так. Ты живёшь ближе всех. Если заметишь ещё какие-то новые узелки, ветки, буквы, особенно у колодца – сразу скажи.

– То есть вы меня официально назначаете по совместительству инспектором по вещам предков?

– По тихим уликам, – отвечает он. – У меня в отчёте так не напишешь, а в голове эта категория нужна.

Мне нравится это определение. «Тихие улики» – намного лучше, чем «сварка с вещами предков».

– Ладно, – соглашаюсь. – Но учтите, если ваши официальные бумаги начнут сами переползать по столу, это уже не ко мне.

В толпе тихо хихикают. Напряжение чуть спадает. Даже Мария Степановна перестаёт шипеть про предков.

На секунду мне кажется, что от сарая пахнет не только сеном и пылью, но и чем-то ещё. Сырой землёй, холодной водой. Колодцем.

– А медальон? – вдруг спрашивает один из молодых родственников, до сих пор молчавший. – Может, это он виноват?

Все притихают.

– Какой медальон? – делает вид участковый, что не понимает.

– Тот самый, калиновый, – горячится парень. – Все знают, что его делить нельзя. А они же начали. Один говорит: «мне его по завещанию», другой: «я старший, мне». Вот и дождались.

Я ловлю на себе сразу несколько взглядов. Вчерашний разговор с Олесей всплывает в памяти. Медный круг с вырезанными ягодами калины, расколотый пополам.

– Медальон здесь ни при чём, – жестко говорит Николай. – Его никто не трогал.

Мария Степановна усмехается:

– Конечно. Он сам, наверное, по ночам гуляет.

– Медальоном мы займёмся отдельно, – спокойно вставляет участковый. – Сейчас главное – понять, что случилось с человеком.

Он подаёт знак, и двое мужчин аккуратно заходят в сарай с носилками. Люди расходятся, кто-то отворачивается. Я тоже стараюсь не смотреть долго. Мне достаточно знать, что этот тихий вечер уже не вернётся в прежний вид.

Мы выходим во двор. Солнце садится за дома, небо становится густее. Куры у соседей уже забрались на свои жердочки, собаки всё ещё неспокойны.

– Вера, – тихо говорит Олеся, когда мы отходим к забору, – ты слышала, да? Про медальон.

– Слышала, – киваю. – И про завещание, и про долги.

– Долги у них не только по бумагам, – вздыхает она. – Там у каждого на душе по чемодану.

– А у тебя?

– У меня пока сумка через плечо, – криво улыбается Олеся. – Но, если меня ещё пару раз втянут в их разборки, тоже чемодан появится.

Участковый подходит ближе, стучит ручкой по забору.

– Девушки, – говорит он, – мне нужно будет с вами отдельно поговорить. И с Настасьей Петровной тоже.

– Я что, тоже в списке подозреваемых? – спрашиваю.

– Ты скорее в списке тех, кто замечает то, что другие проходят мимо, – отвечает он. – А это в деревенских делах иногда важнее, чем алиби.

– Это ваше деревенское ЕГЭ на наблюдательность?

– Типа того, – усмехается он. – Ладно, идите домой. Сегодня вы здесь уже достаточно насмотрелись.

Мы с Олесей возвращаемся каждая в свой двор. На душе неспокойно, но в теле чувствуется обычная усталость. Такое странное сочетание: голова гудит от чужих голосов, ноги – от ходьбы по двору, а внутри, где-то глубоко, появляется ощущение, будто кто-то поставил галочку напротив строки «расследование начато».

Вхожу в дом, сразу чувствую, что он меня ждёт. На столе всё так же лежит моя тетрадь с «Домашним уставом». На подоконнике – веточка калины и ещё одна ягода, которая у меня уже была. Теперь их две.

– У вас там тоже пополнение? – шепчу.

Полосатый кот появляется из ниоткуда, запрыгивает на подоконник, обнюхивает ягоды и садится рядом, оборачиваясь в мою сторону.

Я сажусь за стол, открываю тетрадь. На чистой странице, куда я ещё не успела ничего написать, в правом верхнем углу кто-то карандашом вывел еле заметный круг. Неполный, с разрывом.

Такая же буква, как на столбе у сарая.

Карандаша я сегодня в руки не брала.

– Так, – говорю спокойно. – Это уже интереснее.

Я провожу пальцем по следу. Линия чуть шершавая, но настоящая, не воображаемая.

– Если вы, уважаемые предки, хотите вести со мной диалог через рисунки, давайте договоримся о правилах, – шепчу в пустоту. – Одно начертили – одну подсказку потом объясняете. Иначе я тут захожу с вашим участковым официально, и тогда всем будет весело.

В ответ за шкафом тихо стукает что-то тяжёлое. Дом тоже вступает в беседу.

Я записываю в тетрадь:

«Пункт седьмой. Тихий вечер может в любой момент стать громким. Не терять чувство юмора и ручку».

Ложусь позже, чем планировала. В голове всё ещё стоят лица Савельевых, веточка у порога их сарая и круглая неясная буква на столбе. Сон долго не идёт. Когда наконец начинает подступать, из глубины двора доносится едва слышный шёпот:

«Считай, кто остался должен…»

Я открываю глаза, смотрю в темноту и почему-то понимаю, что речь уже не только о деньгах и бумагах.

Это больше похоже на список, в который меня уже вписали.

Глава 5. Ирония и улики

Сон отпускает нехотя. На границе сна и яви у меня в голове всё ещё звенит ночная фраза: «Считай, кто остался должен…»

Я открываю глаза, несколько секунд смотрю в потолок и пытаюсь вспомнить, сколько долгов у меня самой. По деньгам вроде чисто. По людям – вопрос открыт.

На столе лежит тетрадь. На той же странице, где я вчера записала про «тихий вечер и громкий финал», в углу виднеется незаконченный круг. Как будто кто-то снова взял карандаш и прошёлся по линии. Линия стала толще, в одном месте чуть дрогнула.

– Доброе утро, отдел тонкого юмора, – говорю я тетради.

Полосатый кот тянется, спрыгивает с подоконника, подходит ко мне и утыкается лбом в руку. Мол, вставай, хозяйка, расследования сами себя не проведут.

Коза с улицы поддерживает идею протяжным ме-э.

Я поднимаюсь, ставлю чайник, на автомате проверяю дом: газ, окно, козья калитка. По пути заглядываю к метёлке. Вчерашняя кружка с молоком пустая.

– Отдельно спасибо за дежурство, – шепчу в угол. – День обещает быть насыщенным.

Не успеваю допить второй глоток чая, как под окном раздаётся стук. Не робкий, а уверенный, рабочий.

– Вера, можно?

Голос участкового уже узнаваемый.

– Можно, – откликаюсь я, выходя на крыльцо.

Он стоит у калитки в той же форменной рубашке, только рукава закатаны. В руках блокнот и папка. На лице то самое выражение, которое у городских называется «рабочий режим», а у деревенских – «будем разбираться».

Рядом с ним маячит Олеся. Волосы собраны в хвост, под мышкой у неё пакет, из которого торчит пластиковый контейнер.

– Мы на выезд с оперативным пирогом, – сообщает она. – Вдруг свидетели откажутся говорить без печёного.

– По уставу всё предусмотрели, – одобряю я. – Куда движемся?

– Для начала ещё раз к Савельевым, – говорит участковый. – Надо посмотреть двор при свете. Потом – к Никите. А там, возможно, зайдём к Платону.

– Программа культурно-следственная, – резюмирую я. – Ладно, идём.

Перед выходом по привычке подливаю свежего молока домовому.

– Я ненадолго, – говорю в угол. – Можешь не скучать, деревня сама всё расскажет.

Метёлка чуть шевелится. Я это уже даже не комментирую.

Двор Савельевых в дневном свете кажется меньше. Вчера он казался декорацией для трагедии, сегодня – обычный запущенный участок с яблонями, курами и перекошенным сараем. Только воздух плотнее, чем у других дворов.

Веточка калины у сарая подсохла, листья потемнели. Рядом валяется ещё одна, свежая, с яркими ягодами.

– Это тут кто дежурит? – шепчу себе. – Бригада выездных намёков?

Участковый сразу останавливает нас у калитки.

– Дальше аккуратно. Ничего не трогаем, если не нужно.

Из дома выходит Николай. Лицо помятое, видно, что не спал.

– Опять проверка? – спрашивает без особого энтузиазма.

– Дополнение, – отвечает участковый. – Мне нужно уточнить пару моментов.

– Уточняйте, – вздыхает Николай. – Всё равно деревня уже решила, что виноват я.

В голосе злость, но усталость сильнее.

Пока они обмениваются рабочими репликами, я смотрю по сторонам. Поленица почти такая же, как вчера, только дождик ночью прошёл, верхние чурбаки чуть потемнели. Разрыв в середине никуда не делся. Щепки просохли, рисунок подошвы всё ещё видно.

На столбе у сарая выцарапанный полукруг стал контрастнее. Снизу к нему добавилась короткая палочка. Теперь это больше похоже на букву, чем на случайную царапину.

– Вера, что там? – тихо спрашивает Олеся.

– Буква растёт, – отвечаю так же тихо. – Вчера был неполный круг, сегодня уже почти «Н».

Я отступаю на шаг, чтобы увидеть весь столб. Над царапиной неожиданно замечаю ещё один, более старый знак. Самый верх столба подпален, и на этом фоне еле видно заметный тонкий круг поменьше.

– Интересно…

– Что? – участковый отвлекается от разговора с Николаем.

– У вас тут столб как личное дело: новая запись поверх старой, – говорю. – Сначала круг, потом буквы.

– Круг я видел раньше, – признаётся он. – Думал, дети подрисовали.

– Дети у вас прям паттерны любят, – хмыкаю я. – В одном месте тетрадь, в другом столб.

– Тетрадь? – поднимает брови участковый.

Я коротко рассказываю про круг в блокноте, который сам по себе дорисовался. О том, как он похож на царапину, умалчиваю – и так достаточно материала для отчётов по странностям.

– Ладно, – решает участковый. – Сейчас зафиксируем всё это, а потом съездим к Никите.

– Зачем к Никите? – настораживается Николай.

– Потому что буква «Н» на столбе мало похожа на случайную, – отвечает участковый. – А у него на воротах висят такие же буквы, только железные.

Николай фыркает:

– Да вы ещё на меня подумайте из-за первой буквы имени. Тут полдеревни на «Н».

– У нас тут совпадения любят собираться стайками, – вставляет Олеся. – Вера подтвердит.

Я пожимаю плечами.

– Меня уже назначили инспектором по тихим уликам. Я только собираю.

Участковый заканчивает осмотр сарая, делает несколько пометок.

– Николай, если вспомнишь что-то ещё – шорохи, голоса, кто проходил мимо двора – скажи.

– Голоса у нас давно не замолкают, – мрачно отвечает тот. – Особенно про чужое имущество.

– Про имущество поговорим позже, – мирно заканчивает участковый. – Сейчас у нас задача попроще: раскрутить вчерашний вечер.

Мы выходим со двора. Олеся невольно оглядывается назад.

– Чувствуешь?

– Что?

– Как будто колодец затаился, – шепчет она. – Вчера от него тянуло чем-то… а сегодня он будто замолчал.

Я на секунду прислушиваюсь. Вчера у этого двора действительно было чувство, словно воздух вибрирует. Сегодня – тише, но это не спокойствие, а выжидание.

– Он просто смотрит, – говорю. – Ждёт, чем всё это закончится.

– Если колодцы начнут смотреть, я перееду к реке, – вздыхает Олеся.

– Река тоже смотрит, – успокаиваю я. – Так что легче принять, что мы у всех на виду.

Кузница Никиты находится через два дома. От неё всегда пахнет жаром, железом и какой-то особой терпеливой силой. Во дворе – наковальня, сложенные старые детали, цепи, железки, которые другим кажутся мусором, а ему – основой будущих работ.

На воротах висит железная табличка с большой буквой «Н». Буква объёмная, чуть вытянутая, со скосом.

– Это его фирменная подпись, – поясняет Олеся. – Всё, к чему он прикладывает руки, получает такую же.

– Надеюсь, люди не в комплекте, – комментирую я.

Ворота скрипят, Никита сам выходит нам навстречу, вытирая руки о тряпку. Крепкий, широкоплечий, лицо копчёное огнём и жизнью.

– О, делегация, – усмехается он. – Я думал, сегодня только железо по меня соскучилось.

– Железо потом, – говорит участковый. – Сейчас у меня к тебе несколько вопросов.

– Если про ту историю у Савельевых – я там не был, – сразу огрызается Никита. – Я с дровами возился до темноты, а потом у себя сидел.

– Я не про алиби, – терпеливо отвечает участковый. – Я про буквы.

– Про какие ещё буквы?

– Про вот такие, – я киваю на железную «Н» на воротах. – И про ту, что у Савельевых на столбе выцарапали.

– А, это, – Никита машет рукой. – Моя буква. Клеймо.

– Ты её где-нибудь ещё, кроме своих ворот и своих изделий, оставлял?

– На людях разве что в шутку, – хмыкает Никита. – Но ножом по чужому столбу я не возил.

– Столб у них как раз возле сарая, – уточняет участковый. – Там теперь комбинация: круг, палочка и ещё один круг поменьше.

Никита на секунду задумывается.

– Я туда месяц назад приходил, цепь смотрел, – вспоминает он. – Просили проверить, не пора ли менять.

– Цепь колодца?

– Её самую, – кивает он. – Но буквы не резал. Я вообще там только руками работал, ничего не чертил.

– Ты давно к их колодцу ходишь?

– Ещё при старике Савельеве начал, – отвечает Никита. – Когда он жив был, всё меня звал: «Никита, глянь, чтобы наш страж воду не бросил».

– Страж – это цепь или медальон? – спрашиваю я.

Никита поднимает на меня глаза.

– Смотря кто спрашивает, – осторожно говорит он.

– Новая соседка, – представляюсь. – Та самая, к которой ветки калины сами ходят.

– А, про тебя уже тоже говорят, – усмехается он. – Значит так. Для старика Савельева страж был один: колодец. Всё остальное – обвязка вокруг него. Медальон он любил показывать, да. Говорил, что это «подпись рода».

– Ты его в руках держал?

– Разок давал посмотреть, – признаётся Никита. – Тяжёлый круг, медный. На нём калина, как живая.

– Целый?

– Тогда – да, – кивает он. – Без трещин.

Я чувствую, как внутри что-то холодеет.

– А потом?

– А потом начались разговоры, – вздыхает Никита. – Кто кого обидел, кто кому не додал. Старику уже всё равно было, а его дети начали делить то, что ещё даже не лежало на столе.

– И медальон?

– И медальон тоже, – подтверждает он. – Я тогда сразу сказал: делить круги нельзя, они на это плохо реагируют. Но кто меня слушал?

Участковый хмыкает:

– То есть ты считаешь, что из-за медальона у них все беды?

– Я считаю, что из-за жадности, – отрезает Никита. – Медальон тут как зеркало: что внутри, то и покажет.

– Ты мог бы узнать, твоя ли буква на столбе?

– Если покажете – скажу, – пожимает плечами он. – Но повторяю: чужие столбы мне неинтересны.

– Пока скажем так, – подводит итог участковый. – Н у тебя своя, у Николая своя, у наследства – тоже буква.

– У наследства не буква, а диагноз, – бурчит Никита.

Мы уходим из кузницы с лёгким привкусом гари и недосказанности.

– Ну и что? – спрашивает Олеся, когда ворота за нами закрываются. – Ты ему веришь?

– Я ему верю, – отвечает участковый. – Но его буква всё равно остаётся в нашей схеме.

– У вас уже схема есть? – интересуюсь я.

– В голове, – кивает он. – Там у меня целое табло: Никита, Николай, наследство, медальон, колодец. А ещё одна Н – неизвестный.

– Замечательно, – говорю я. – Осталось к этому табло приделать лампочки, и будет деревенское казино.

– Лампочки – это уже по твоей части, – усмехается участковый. – Ты же у нас по тихим уликам и странным совпадениям.

– В таком случае мне нужно к архивам, – решаю я. – К тому, кто знает, как всё выглядело до того, как начали делить.

– Ты про кого?

– Про Платона, – отвечаю. – Если он библиотекарь и собирает старые фотографии, у него наверняка есть колодец во всех позах.

– У него есть всё, – подтверждает Олеся. – Даже наши детские записи долга в библиотеке.

Участковый усмехается:

– Ну всё, тогда идём к хранителю памяти.

Дом Платона стоит ближе к краю посёлка. Снаружи он ничем особенным не выделяется: такая же крыша, такой же палисадник, только вместо привычных цветов у крыльца стоят ящики с книгами. Некоторые намокли, некоторые бережно укрыты плёнкой.

За домом – небольшая площадка с кругом камней. В середине чёрный от копоти котелок на треноге и остатки вчерашнего костра. Около ободка лежат два стула и низкий столик. На столике – кружка с засохшим чаем и тарелка с крошками.

На земле, совсем рядом с обводом кострища, лежит что-то белёсое. Листок. Он чуть шевелится от ветра.

– А вот и наша первая библиотечная улика, – говорю я и нагибаюсь.

Листок толстый, карточка с жёсткой бумагой. На нём чёрно-белое фото. Размытый край, лёгкие трещинки, но изображение видно чётко.

Колодец. Тот самый, савельевский. Только без крышки, с аккуратными камнями, вокруг – люди в старой одежде. Женщина в платке, мужчина с усами, ребёнок с венком из калины на голове. На груди у мужчины висит круглый медальон. Целый.

– Ого, – выдыхает Олеся, заглядывая через плечо. – Вот это поворот.

– Вера, покажи, – просит участковый.

Я протягиваю ему карточку. Он рассматривает.

– Старый снимок, – констатирует он. – Лет сорок, если не больше.

– Это ваш профессиональный взгляд или библиотечный? – уточняю.

– Это взгляд человека, который видел, как быстро стареют фотографии на стенде в клубе, – отвечает он.

– И как быстро стареют люди рядом с завещанием, – добавляет Олеся.

Дверь дома открывается, и на крыльцо выходит сам Платон. Высокий, худой, в свитере, который пережил не одну моду. На носу очки. Волосы чуть взъерошены.

– Я думал, ко мне сегодня никто не придёт, – удивляется он. – Все возле Савельевых дежурят.

– Так мы и пришли по их душу, – объясняет участковый. – Точнее, по их прошлое.

– Значит, вовремя, – кивает Платон, увидев фото. – Я как раз искал, куда его положил.

– Так это ваше? – спрашиваю.

– Моё, – подтверждает он. – Вчера вечером сидел здесь, перебирал старые снимки. Этот, видно, ветром сдуло.

– Вы знаете, что на нём?

– Конечно, – он бережно берёт карточку у участкового, держит её двумя пальцами. – Это Савельевы. Праздник освящения колодца.

Я чувствую, как внутренний блокнот делится на новые страницы.

– Освящения?

– Ну, официально – просто праздник. Соседи собрались, воду первый раз набирали. А по их семейным обычаям – ещё и своя церемония с калиной и медальоном.

– Год помните?

– Семьдесят четвёртый, – без паузы отвечает Платон. – Я тогда ещё мальчишкой бегал, но память у меня цепкая.

– Вы коллекционируете такие фото?

– Я коллекционирую всё, что у нас связано с памятью, – немного смущённо говорит он. – Люди уходят, а бумага остаётся. Кто-то же должен в этом разбираться.

Он приглашает нас в дом. Внутри – книги, папки, коробки. Вместо ковров – стопки журналов, вместо картин – рамки со снимками. На одной стене мелом намечены квадраты и линии. Местами рядом с ними приклеены маленькие бумажки.

– Это что за современное искусство? – кивает Олеся на стену.

– Разметка для будущей выставки, – поясняет Платон. – Хотел сделать в библиотеке стенд: «Наши колодцы и роды». Здесь я отмечал, какие фотографии куда повешу.

Я подхожу ближе. Одна линия идёт полукругом, как часть невидимого большого круга. Внутри квадрата мелкая буква «С». Рядом другая зона, отмеченная буквой «Н».

– «С» – это Савельевы, – догадавшись, говорю я. – А «Н»?

– «Никитичи», – отвечает Платон. – Другой род, на другом конце посёлка. У них свой колодец, своя история.

– То есть буквы на стене – это родовые зоны?

– Можно и так сказать, – кивает он. – Я хотел показать, как у нас всё связано: колодцы, семьи, дороги между домами.

– У вас тут ещё не хватает пары знаков, – замечаю я. – Например, одного незаконченного круга.

Платон смотрит на меня внимательно.

– Ты про что?

– Про то, что последнее время эти круги сами себя дорисовывают, – отвечаю. – На столбах, в тетрадях…

– И в головах, – добавляет Олеся.

Платон задумчиво поправляет очки.

– Когда долго смотришь на одни и те же связи, они начинают проявляться везде, – произносит он. – Главное – не перепутать то, что есть, с тем, что хочется увидеть.

– А фото вы где взяли? – вмешивается участковый. – Только не говорите, что вам его тоже ветром принесло.

– Почти, – усмехается Платон. – Мария Степановна отдала. Говорит, лежало у неё на чердаке с тех пор, как старуха Савельева умерла.

Я представляю Марию Степановну, которая хранит на чердаке половину деревенских секретов.

– Почему раньше не отдавали?

– Сначала забыли, – пожимает плечами Платон. – Потом решили, что «старьё никому не надо». А как услышали, что я собираю всё для стенда, вспомнили.

Он раскладывает на столе ещё несколько карточек. На одной – дом Савельевых в лучшие годы, с новой крышей и цветами по периметру. На другой – свадьба, где тот же медальон висит уже на шее у женщины.

– Его перенесли? – удивляюсь.

– У них такое было правило, – объясняет Платон. – В важные моменты медальон надевали тому, кто считался ответственным. То старший мужчина, то хозяйка дома.

– А сейчас кто ответственный?

– Сейчас медальон давно не на шее, – грустно говорит он. – Он превратился в предмет спора.

Участковый молча фотографирует снимки на свой телефон.

– Можно я этот заберу? – спрашиваю, показывая карточку с колодцем и калиной. – Временно.

– Если по делу, – кивает Платон. – Только потом верни. Я для стенда его планировал.

– Верну, – обещаю. – Может, даже с ответами.

Пока мы рассматриваем фотографии, ветер с улицы вдруг усиливается. Сквозняк прорывается через приоткрытую форточку, хлопает одной из пустых рамок на стене.

С рамки слетает прикреплённый листок с наброском. Его подхватывает струя воздуха и несёт прямо ко мне.

Я соприкасаюсь с ним лбом. Листок падает на стол.

На нём – схематичный рисунок. Круг. Внутри – квадрат. Сбоку большими буквами написано «НАСЛЕДСТВО».

– По-моему, ваши стены тоже участвуют в выставке, – замечаю я.

Платон вздыхает:

– Это я вчера рисовал. Пытался понять, как всё у нас закольцевалось.

– Закольцевалось – подходящее слово, – говорю. – Только у вас здесь не круг, а кольцо с заусенцами.

– Ты думаешь, это всё одно и то же дело? – спрашивает участковый.

– Думаю, у вас не просто убийство и не просто завещание, – отвечаю. – У вас системная ошибка в родовой памяти.

– Переведи на человеческий, – просит Олеся.

– Когда много лет подряд что-то делят и никому не хватает, – объясняю, – обиды начинают жить отдельно от людей. Оседают в вещах, в колодцах, в медальонах. А потом ищут, через кого высказаться.

– И ты считаешь, что сейчас они выбрали тебя? – участковый смотрит пристальнее.

– Я считаю, что я здесь оказалась в тот момент, когда у этих обид появился повод подняться на поверхность, – вздыхаю. – А ещё, что, если уже пошли круги и калиновая корреспонденция, лучше я буду смотреть на это в оба глаза, чем делать вид, что ничего нет.

Платон некоторое время молчит. Потом идёт к стене, берёт мел и дорисовывает к одному из полукругов вторую половину. Получается полный круг. В его центр он вписывает аккуратно: «ПРОШЛОЕ».

– Здесь у меня будет раздел с тем, что было до всех этих делёжек, – говорит он. – Праздники, свадьбы, обычные дни.

– Отличная идея, – говорю. – Потому что чтобы понять, что за половинки сейчас по деревне бегают, нужно увидеть, из какого целого они выросли.

Участковый закрывает блокнот.

– Так, – подводит он итог. – На сегодня у нас: буквы, круги, фото и медальон, который всё ещё где-то гуляет.

– И духи, которые намекают, что пора считать не только имущество, но и старые грехи, – добавляет Олеся.

– Грехи я в протокол не внесу, – вздыхает участковый. – А вот всё остальное – да.

Он поворачивается ко мне:

– Вера, если вечером снова будут шорохи и шепоты – не игнорируй. Записывай всё, что услышишь. Даже если кажется странным.

– У меня уже есть отдельный раздел «голоса неизвестного происхождения», – киваю я. – Будет пополнение.

Мы выходим из дома Платона. Возле крыльца ветер закручивает маленький вихрь, поднимает пепел от вчерашнего костра и одну-две сухие веточки калины, которые каким-то образом оказались здесь.

Одна веточка падает мне под ноги. На ней всего одна ягода, но очень яркая.

– Ну конечно, – тихо говорю я. – Служба доставки работает без выходных.

Поднимаю веточку, кладу рядом с карточкой с колодцем, которую придерживаю пальцами.

Это странное чувство – когда в руках оказываются сразу две половины истории: живая сегодняшняя ветка и застывшая на старой фотографии.

Мне кажется, фото становится чуть тяжелее. Или это совесть рода Савельевых переваливает с одного плеча на другое.

– Ты поняла что-нибудь? – спрашивает Олеся, когда мы идём обратно по дороге.

– Поняла, что у нас всё делится на две части, – отвечаю. – Медальон раскололи, круги не дорисовали, фамилии соседей начинаются на одну букву, а история колодца записана только наполовину.

– И что с этим делать?

– Для начала найти вторую половину, – говорю. – Не только металла, но и правды.

В голове вспыхивает ночная фраза: «Считай, кто остался должен…»

Похоже, счёт мне только открыли.

А закрывать его, чувствую, придётся вместе с духами.

Глава 6. Следствие поневоле

Вечер не заканчивается, он только меняет освещение. Днём мы с участковым ходили по дворам, собирали факты и взгляды. Теперь я сижу у себя за столом и разбираю всё, что прилипло к памяти.

На столе раскладываю свои сокровища: тетрадь с кругами и стрелками, карточку с колодцем из Платоновой коллекции, веточку калины, которую мне снова подкинули у порога, и лист бумаги, на котором я собиралась написать план на завтра.

План не пишется.

Я беру ручку, вывожу в тетради в середине страницы: «Колодец Савельевых». Обвожу слово рамкой. От него тяну стрелки к другим словам: «медальон», «наследство», «Савельевы», «долг». Отдельно записываю: «праздник колодца», «обряд с калиной», «Никита и цепь».

Потом откладываю тетрадь и замечаю, что чистый лист рядом уже не совсем чистый. В левом углу проступил влажный след.

Я машинально поднимаю кружку. Дно сухое.

След на бумаге тем временем собирается в линию. Я вижу, как вода медленно ползёт, соединяя тонкие полоски. Через минуту на листе уже не просто пятно, а толстый штрих с загибом.

Похоже на букву.

Я жду ещё немного.

Полоска доворачивает, небольшая капля стекает вниз и оставляет хвостик. Получается В.

– Интересно, – говорю я в пустую комнату. – Это вы меня отметили или просто алфавит вспомнили?

Ответа нет. Только кот, который уже успел устроиться на подоконнике, открывает один глаз и снова его закрывает.

Я беру лист, чуть наклоняю. Вода подсыхает, на контуре буквы остаются тонкие кристаллики соли. Вспоминаю, что днём в этой кружке делала себе подсоленную воду, когда голова загудела от солнца.

Теперь у меня на бумаге не просто буква В, а буква В из соли.

– Ладно, принимаю, – шепчу. – Следствие за мной.

К букве дорисовываю карандашом маленькую галочку сбоку. Получается ещё и «птичка».

Галочка напоминает о другом. Я встаю, прохожу на кухню, беру щепотку соли и воду в пиале. Возвращаюсь, ставлю всё на стол.

– Посмотрим, что получится, если вам помочь, – говорю я уголку, где обычно дремлет мой невидимый соработник.

Рассыпаю соль тонким слоем на блюдце, капаю воду. Кристаллы темнеют, растворяются, потом снова начинают схватываться в узор. Я не трогаю.

Через некоторое время на блюдце проступает маленький силуэт. Прямая полоска и два острых отростка. Очень похоже на ту же галочку-птичку, только теперь она целиком из соли.

Я вздыхаю.

– Понятно, – говорю. – Птичка прилетела. Значит, будет весть.

Стук в окно отвлекает меня от соли. Это Олеся кидает мелкий камешек.

– Вера, ты там не замкнула на себя весь свет? – шепчет с улицы.

– Пока только алфавит, – отвечаю. – Заходи, дверь не закрыта.

Она заходит тихо, хотя час ещё не поздний. На ней домашняя футболка и юбка, волосы собраны.

– Настасья сказала, что ты опять сидишь с бумажками, – сообщает Олеся. – Я принесла ей компот, а она мне: «Иди, отвлеки Веру, а то та сейчас сама себя допрашивать начнёт».

– Уже допрашиваю, – признаюсь. – Себя, колодец, медальон и всю систему местных суеверий.

– О, серьёзно, – она подходит к столу и сразу замечает блюдце. – Это что, новая система связи?

– Возможно, старинная, – отвечаю. – Соль, вода и нервная соседка.

Я показываю ей лист с буквой В.

– Это было пустое место, – говорю. – А потом сами собой собрались капли.

– Похоже на подпись, – Олеся хмыкает. – «Ответственный за чудеса – Вера».

– Примерно так и прочитала, – признаюсь.

Она садится, поджимает под себя ногу, оглядывает стол.

– Ты всё ещё уверена, что вся эта мистика – просто игра воображения?

– Если это игра, то очень настойчивая, – отвечаю. – Я могу делать вид, что не вижу, но соль всё равно будет складываться в птички.

Олеся какое-то время молчит, потом говорит мягче:

– Знаешь, раньше у нас тоже были такие штуки. Бабки всё это любили. Соль в углу, вода у порога, калина на ручке двери. Настасья мне рассказывала.

– Вот и хорошо, – вздыхаю. – Значит, я не сошла с ума, я просто догоняю местный курс молодого бойца по деревенским оберегам.

– Курс, кстати, не бесплатный, – усмехается Олеся. – Ночью будет дополнительное занятие.

– В смысле?

– В такую жару у Зинаиды Платоновны начинается опять её ночная ходьба, – объясняет она. – Настасья уже переживает.

Я навостряю слух.

– Ходьба?

– Ну, это её привычка, – кивает Олеся. – Когда давление скачет и душно, она среди ночи встаёт и идёт по двору. Не просыпается. Глаза открыты, а она всё равно спит.

– Лунатик, – заключаю.

– Угу. Народное слово. А по-научному – не знаю. Но вид у неё такой, что в детстве мы половину лета думали, что по деревне ходит привидение. Она всегда в белой сорочке, волосы растрёпаны, языком что-то шепчет.

– А почему сейчас?

– Потому что душно, – Олеся вздыхает. – И потому что она опять весь день вспоминала прошлое. Такие разговоры её всегда расшатывают.

– Зинаида Платоновна связана с Савельевыми?

– Очень, – говорит Олеся. – Они же почти родственники. И к колодцу ихнему она тоже раньше ходила.

Я поворачиваю к ней тетрадь. Слово «Колодец Савельевых» теперь смотрит на нас почти укоризненно.

– Тогда, – медленно произношу я, – если ночью по двору пойдёт белая фигура, это не обязательно дух.

– Да, – кивает Олеся. – Но, когда ты не спишь и видишь это в полутьме, разница не очень чувствуется.

Она встаёт.

– Ладно, я побегу. Настасья просила напомнить тебе: перед сном она заглянет, занесёт травяной настой.

– Пусть всё-таки сама его пьёт, – бурчу я. – Ей нужнее.

– Ей нужнее, но заботиться она всё равно будет о тебе, – усмехается Олеся.

Когда она уходит, я ещё немного сижу с тетрадью, но строки начинают плыть. Время тянется. Снаружи стихает голос соседского петуха, зато начинают гудеть кузнечики.

Настасья появляется, как и обещала, с кружкой. От неё пахнет зверобоем и чем-то ещё, горьким.

– Пей, – строго говорит она. – Нервы надо укладывать спать раньше, чем мысли.

– Нервы не против, – отвечаю. – Это мысли у меня с ночным графиком.

Она садится на табурет, неторопливо осматривает стол.

– Уже буквы пошли? – кивает на лист. – Вера, Вера…

– А вы не удивляетесь.

– А чего удивляться, – она вздыхает. – У кого-то чашки бьются без причины, у кого-то часы останавливаются, когда кто-то уходит. У тебя вот буквы проявляются.

– Вы думаете, это от тех, кто был раньше?

– Я думаю, что дом всегда откликается на хозяина, – говорит Настасья. – Ты у нас письменная, вот дом и решил говорить с тобой не удушьем в ночи, а буквами на бумаге.

Эта простая фраза неожиданно успокаивает.

– Скажите, – спрашиваю я, – Зинаида Платоновна сильно дружила с Савельевыми?

– Она с ними в одном кругу вертелась, – кивает Настасья. – На праздники ходила, у колодца с ними стояла, когда его освящали. И песню ту помнит, и слова.

– Те, что при обряде говорили?

– Те самые, – подтверждает она. – Только сейчас уже сама не всегда понимает, что говорит.

– Если она ночью пойдёт, вы меня разбудите?

Настасья смотрит внимательно.

– Почему тебя?

– Потому что у меня тут уже всё расписано, – показываю тетрадь. – Я, похоже, назначена старшей по связям с духами и колодцами.

Она улыбается краешком губ.

– Хорошо, – обещает. – Если пойдёт – позову. Только ты не пугайся. Она живая, не забывай.

Когда за ней закрывается дверь, дом немного тихнет. Я допиваю травяной настой, ставлю кружку в раковину и иду в свою комнату.

Спать получается плохо. В голове крутятся обрывки фраз Платона, голос Никиты про «круг, который делить нельзя», участковый со своим табло. И теперь ещё буква В из соли и птичка на блюдце.

Я переворачиваюсь с боку на бок, пока наконец не сдаюсь. Встаю, подхожу к окну.

Снаружи темно, но не глухо. Небо светится бледной полосой, по всему посёлку тянутся жёлтые прямоугольники окон. Где-то лает собака. В кустах шуршит ветер.

Я уже почти решаюсь вернуться в кровать, когда замечаю на тропинке светлое пятно.

Пятно движется. Медленно, без колебаний.

Фигура в белом.

Я прижимаюсь к раме.

Фигура идёт не по дороге, а по траве, прямо через двор. Тихо переставляет ноги, руками не размахивает. Голова чуть наклонена вперёд. На ней что-то вроде ночного платка или свободной ткани.

Я замолкаю внутренне.

В этот момент дверь моей комнаты тихо приоткрывается.

– Видишь? – шепчет Настасья.

– Вижу, – так же тихо отвечаю.

– Это она, – говорит бабушка. – Зинаида.

Мы вдвоём смотрим в окно.

Белая фигура проходит мимо нашего забора, поворачивает к стороне, где двор Савельевых. Ступни почти не слышны, но трава под ними слегка шевелится.

– Она всегда идёт так?

– Всегда, когда её отпускает, – вздыхает Настасья. – Раньше дети из-за неё не спали, сейчас взрослые.

– А если она дойдёт до колодца?

– Вот этого я и боюсь, – шепчет бабушка.

Фигура медленно приближается к темнеющему пятну, где должен быть савельевский двор.

Решение приходит быстро.

– Пошли, – говорю. – Не будем ждать, пока нам растолкуют всё в морге.

Настасья кивает, хотя в глазах у неё тревога. Мы быстро накидываем на плечи лёгкие кофты и выходим во двор.

Ночь встречает нас влажным воздухом. Запах травы, земли и далёких костров ложится на кожу. Где-то за огородом переговариваются лягушки.

Фигура белой полосой скользит перед нами. Мы идём чуть позади, не поднимая шума.

– Она нас не слышит, – шепчет Настасья. – Когда так ходит, до неё не достучаться криком. Только рукой.

– Значит, придётся подойти совсем близко, – киваю я.

Мы подбираемся к границе двора Савельевых. Здесь всё кажется ещё темнее. Кусты калины отбрасывают густые тени, сарай молчит чёрным прямоугольником.

Колодец угадывается по низкой каменной окружности.

Зинаида Платоновна уже почти у него.

Она останавливается в нескольких шагах, поднимает руки, словно что-то вспоминает. Губы шевелятся.

Я ускоряюсь, пока Настасья остаётся чуть позади. Подхожу к старушке сбоку, стараясь не напугать.

– Зинаида Платоновна, – тихо произношу. – Это Вера.

Она не реагирует. Глаза полуприкрыты. Лицо спокойное, даже слишком.

Я протягиваю руку, легко касаюсь её локтя.

– Это Вера, – повторяю. – Вы во дворе, всё в порядке.

В этот момент она будто возвращается в тело. Веки поднимаются выше, взгляд задерживается на моём лице, потом скользит в сторону колодца.

– Вода… – шепчет она. – Там вода.

– Да, – соглашаюсь я. – Колодец.

– Не делите… – выдыхают её губы. – Нельзя делить.

Я чувствую, как у меня внутри всё замирает.

– Что нельзя делить, Зинаида Платоновна?

– Круг, – она медленно проводит пальцем в воздухе. – Делить круг нельзя. Вода не простит.

Настасья подходит ближе.

– Зиночка, милая, – мягко говорит она. – Ты опять пошла гулять. Пойдём домой.

– Постойте, – прошу я.

К Зинаиде вернулся только кусочек сознания. Его нужно использовать.

– Вы помните тот праздник у колодца? – спрашиваю. – Когда его первый раз открывали.

Глаза старушки на секунду проясняются.

– Помню, – отвечает она. – Пели. Калина. Вода холодная.

– Что вы тогда делали с солью?

Она долго молчит. Потом её рука медленно поднимается и описывает в воздухе знакомую галочку.

– Птичка, – шепчет она. – Солью птичку. На воду. Чтобы весть была доброй.

Птичка из соли. Я буквально ощущаю, как кусочки пазла сдвигаются.

– А медальон? – осторожно веду дальше. – Он тогда был на шее у хозяина?

– Висел, – Зинаида чуть кивает. – Тяжёлый. Калина на нём. Круг. Он воду держал…

Она запинается, ищет слово.

– Связывал, – подсказываю.

– Связывал, – соглашается она. – Пока целый был, всё держалось.

Слово «держалось» здесь звучит уместно.

– А когда его разделили?

На лице Зинаиды появляется тень.

– Началось, – выдыхает она. – Вода стала другая. Снизу шёпот. Сны.

– Какие сны?

– Колодец зовёт, – шепчет она почти неслышно. – Говорит: «Верните».

Настасья осторожно берёт её за руку.

– Хватит, – мягко говорит бабушка. – Зиночка, ты замёрзнешь. Пойдём.

– Я сама, – неожиданно прямо отвечает Зинаида.

Сознание потихоньку сильнее входит в неё. Лицо становится живее, взгляд – точнее.

Она смотрит на меня.

– Ты не местная, – говорит уже более уверенным голосом.

– Не местная, – подтверждаю.

– А к колодцу тебя всё равно тянет, – констатирует она. – Значит, не зря пришла.

– Я тоже начинаю это подозревать, – тихо говорю.

Зинаида вдруг улыбается. Улыбка усталая, но ясная.

– Колодец не злой, – произносит она. – Он просто помнит. Ему больно, когда про него забывают.

– Мы не будем забывать, – обещаю.

– Смотри, – она делает маленький шаг назад. – Он воду даёт всем. Без писанины, без печати. А люди всё равно не могут поделить.

Настасья чуть сильнее сжимает её руку.

– Всё, Зиночка, – говорит. – Пошли домой.

– Пойдём, – соглашается она уже обычным тоном.

Мы сопровождаем её до калитки. Ночь вокруг нас густая, но уже не пугающая.

У самых ворот Зинаида останавливается ещё раз, касается моего рукава.

– Ты к нему днём приди, – говорит. – Ночью он сны показывает, а днём – правду.

– Приду, – отвечаю.

Когда они с Настасьей уходят, я остаюсь у колодца одна.

Камни вокруг влажные, от воды поднимается прохладный запах. В посёлке уже почти нигде не горит свет, только в доме участкового мерцает окно.

Я подхожу ближе, заглядываю внутрь.

Глубина скрывается во тьме. На поверхности кое-где поблёскивают крупинки. То ли мусор, то ли отражения звёзд, то ли кристаллы соли, принесённые ветром.

Где-то внизу тихо капает.

– Ладно, – говорю в эту темноту. – Считаю, что ты тоже участник процесса.

Ответа, конечно, нет. Но мне в лицо поднимается лёгкий влажный воздух.

Я возвращаюсь домой медленно. Веточка калины под ногой хрустит так, словно ставит точку в сегодняшнем дне.

В комнате снова зажигаю лампу. Тетрадь ждёт на столе.

На чистой странице в середине пишу:

«Центр – колодец.

Колодец помнит обряд.

Соль-птичка – весть.

Медальон – круг, который связывал.

Когда разделили медальон, колодец стал требовать вернуть».

Снизу добавляю:

«Зинаида Платоновна – ночной свидетель.

Ночью – сны, днём – правда».

Рядом с тетрадью кладу фотографию Платона: тот самый колодец, ветка калины, медальон на груди хозяина.

Буква В из соли на соседнем листе уже подсохла окончательно. Кристаллы на ней блестят.

Я аккуратно вкладываю этот лист в тетрадь, как закладку.

Теперь уже сомнений нет: я в этом деле по уши. Даже если официально меня туда никто не назначал.

Дом тихо откликается: в углу чуть шуршит метёлка.

– Видела, видела, – говорю. – Завтра пойдём к колодцу днём.

В ответ что-то негромко трещит в стене, словно кто-то одобрительно щёлкнул пальцами.

Я гашу свет.

Ночь ещё не успела остыть, но внутри у меня становится спокойнее. Я знаю, с чего начну следующий день.

Не с чая и коз, а с визита к колодцу, который слишком долго молчал.

Глава 7. Допрос с пристрастием и пирогами

Кухня у Настасьи оживает рано: тесто поднимается, посуда тихо стукается краями, чайник выпускает пар. Я сижу за столом с тетрадью, но ручка уходит в сторону от строк: мысли крутятся не вокруг букв, а вокруг вчерашних следов и молочного круга.

На полке над столом висит узелок с травами. Полынь, мята, ещё что-то, что Настасья зовёт своим старым словом, которое я не успеваю запомнить. Узелок чуть качается, хотя окна закрыты. Дом, видно, тоже не спит.

– Не тяни, – говорит Настасья, не оборачиваясь. – Запишешь после. Сначала людей слушать. Потом воду.

Она вытаскивает из духовки противень. Пироги румяные, запах тянется по комнате, и даже домовой, если он сидит у печи, должен признать: ради такого можно потерпеть наш допрос.

– Мы же к Марье не как милиция идём, – ворчит Олеся, раскладывая пироги в большую эмалированную миску. – Мы к ней как люди. Пирог в одну руку, вопрос в другую.

– Порядок правильный, – кивает Настасья. – Главное – руки не перепутать.

Участковый появляется на пороге тихо, как будто тут живёт. Фуражка под мышкой, в руке блокнот. Запах пирогов смягчает даже его плечи.

– Я на правах сопровождающего, – предупреждает. – Но чай тоже не отвергну.

– Чай – по ходу, – отвечает Настасья. – Сначала дойдём. По дороге язык размягчится.

Мы выходим втроём, с участковым впереди и миской у Олеси в руках. Солнце уже поднялось, но жара ещё не успела упасть на крыши. Земля под ногами сухая, трава у забора Савельевых примята – следы вчерашней суеты всё ещё видны. Я отмечаю угол сарая, где висит старый оберег: пучок трав, нитка, маленький ключик. Вчера он был чуть ниже. Сегодня поднялся, как будто кто-то аккуратно подтянул.

У калитки Марьи всё очень тихо. Тишина не глухая – внимательная. Доски прогреты солнцем, щель между ними дышит прохладой.

– Мы – от соседей, – говорю вслух, касаясь верхней планки. – С вопросами и пирогами. Можно?

Одну секунду ничего не происходит. Потом где-то в глубине двора коротко брякает ведро, перекликается с миской у Олеси в руках. Калитка поддаётся легко, будто её потянули изнутри.

Во дворе у Марьи прибрано. Сани перевёрнуты на бок и отдыхают под стеной; чистая метла прислонена к сараю; собачья миска отодвинута, но не забыта. На крыльце стоят мужские тапки, в том виде, в каком хозяин снял их в последний раз. Воздух насыщенный летними запахами, пахнет чаем, деревом и чем-то усталым.

Марья встречает нас в дверях кухни. Юбка тёмная, свитер светлый, волосы собраны. Глаза сухие, но вокруг глаз серые круги.

– Заходите, – говорит она без лишних церемоний. – Пироги сюда, на стол. Чайник уже кипит. Жалеть меня не надо, говорить за меня тоже. Сами спрашивайте, сами и слушайте.

Мы проходим в кухню. Здесь просторно, пол тёплый, печь гудит тихо. На подоконнике – горшок с алоэ, рядом маленький оберег из полыни и калины, выцветшая красная нитка связывает стебли в узел. В углу стоит стул, чуть отодвинутый. Я замечаю: на его спинке аккуратная царапина в форме загогулины, почти буква. Дом, как всегда, любит оставлять пометки.

Олеся ставит миску на середину стола и открывает полотенце. Запах становится таким, будто все наши слова придётся пропускать через слой теста.

– Сначала едим, – решает Настасья и садится так, чтобы видеть и Марью, и Лиду.

Лида уже здесь. Сидит у стены, с косой через плечо, пальцы теребят край футболки. Рядом кружка с чаем, ещё почти полная. Лицо девчонки устало по-взрослому, но в глазах остаётся то самое детское: если спросить прямо, ответит честно, а потом будет переживать.

– Я скажу, – предупреждает Лида, даже не дожидаясь вопросов. – Только вы не думайте… Не думайте, что мы хотели… чтобы так.

Я киваю ей, но сначала беру пирожок. Горячий, с капустой. Домовой, если сидит где-то под лавкой, должен видеть: мы не пришли отнимать, мы пришли делиться.

– Мы думаем только про порядок, – говорю я. – Про то, что дом просит. Остальное пусть лежит, где лежало.

Участковый открывает свой блокнот, кладёт ручку рядом, но не спешит записывать.

– Формально я тут по службе, – произносит он. – Неформально – по-человечески. Так что вы, Марья, говорите, как легче вам. Мы уже знаем про медальон, про сарай, про «по крови». Надо понять – у кого что на сердце.

Марья наливает всем чай. Руки у неё чуть подрагивают, но она не прячет их в фартук, не маскирует.

– На сердце у меня муж, – отвечает она. – И долг. И дети. А этот медальон – как заноза. Я его и видела-то всего пару раз. Бабка говорила: у нашего рода есть «метка», не золото, не бумага, а вещица, которую нельзя делить. Носили через пьянки, через свадьбы, теряли, ругались, находили. Потом половинка исчезла. А год назад пришёл старьёвщик, принёс кусок и сказал: «Из ваших мест». Муж загорелся. Лавр тоже.

Она делает глоток чая, будто запечатывает сказанное, и только потом продолжает:

– Лавр внук Платона, вы и сами знаете. У него характер жёсткий. Как услышал «по крови», так и понеслось. «Моя ветка, моё право». Муж у меня тоже не тихий был. Они не дрались, но слово тянули, как канат. Сначала медальон тянули. Потом память. А память тянуть – вредно. Она рвётся в ненужных местах.

Слова ложатся на стол, как крошки. Олеся сразу берёт нож и начинает резать пироги на более мелкие кусочки – чтобы занять руки и не сбить ритм разговора.

– Скажи, – мягко спрашивает она, – муж твой, когда в сарай ходил, он в обуви был или босиком?

– В тапках, – не задумываясь отвечает Марья. – Он без обуви только дома и у реки. Да и на пятке у него шрам старый. С детства, стеклом порезал, ещё мой дед ходил с ним в травпункт. Рубец толстый, сбоку. А зачем вам его пятка?

– Чтобы исключить, – говорю я. – След у ларя – босой, с другим шрамом. Мелкий, свежий и на другой ноге. Муж твой в этот круг не входил. Дом сказал, что это кто-то другой. Нам нужно понять – кто.

Лида шевелится на стуле. Пальцы перестают теребить ткань и замирают.

– Я знаю, кто босиком ходит, – произносит она тихо. – Но я не знаю, можно ли говорить.

– Можно, – отвечает Настасья спокойно. – Не потому, что мы так сказали. А потому что ты уже начала. Если слово вылезло, назад его не загонишь. Лучше дать ему дорогу.

Лида смотрит на мать. Марья не отворачивается, только сжимает кружку чуть крепче и кивает дочери, отпуская.

– У нас бабка Феня ходит босиком, – начинает Лида, собирая мысли. – Она говорит, что так «земля слышит». Но она в сарай не ходит, у неё колени болят. Сима босиком бегает, но она бы боялась туда лезть. Там темно. Ещё… ещё Зинаида Платоновна иногда ночью идёт, когда жарко. Но она к печи и к тесту, не к сараю. Папа… – Девочка делает паузу. – Папа меня туда не пускал. Говорил, что там «мужские дела».

Я замечаю, как при словах «мужские дела» в углу кухни что-то меняется. На подоконнике крошечный оберег из полыни слегка наклоняется в другую сторону, нитка натягивается. Дом слышит.

– «Мужские дела» – это ларь, – тихо подсказывает Настасья. – И всё, что в нём. Расскажи про ларь, Лидочка. Как ты его видела в последний раз.

– Он стоял, как всегда, – говорит Лида. – Только был закрыт не на этот обычный крючок, а на старую железную петлю. Папа её нашёл в сарае и приладил. Сказал: «Так надёжней». А ещё… – Она морщит лоб, вспоминая. – На стене у ларя кто-то выцарапал букву. Сначала была «Л», а потом рядом появилось ещё что-то. Как хвостик. Папа ругался, говорил, что это «дети балуются», а я не трогала. Я не хочу туда ничего дорисовывать.

Участковый записывает коротко: «Ларь. Буква. Петля». Я про себя добавляю: «Буква может быть не только про Лиду».

– Когда старьёвщик половинку принёс, – продолжаю я, – кто к нему первым подошёл? Ты помнишь?

– Муж, – отвечает Марья. – Он всё время такие штуки собирал: монеты, значки, ключи. Говорил: «История». А Лаврик – следом. Старьёвщик положил медальон на стол и сказал: «Он просится домой». Муж спросил: «К какому?» Старьёвщик только плечами повёл: «По месту узнаете». Они тогда еще не ругались. Потом Лаврик услышал «по крови» от Платона. И понеслось.

Она замолкает, прислушиваясь к себе. На столе звенит ложка, Олеся ставит перед Марьей ещё один пирожок – на подхват, как маленькую опору.

– Я дура, – выдыхает Марья. – Я думала, что если вещь «родовая», то она как икона: повешал и молчи. А они её как флаг начали носить. И в сарай, и на колодец, и к Платону. Я только слышала обрывки. Про «не делят». Про «залог». Про «если чужие тронут – беда». А вчера… – Она стискивает пальцами салфетку, потом отпускает. – Вчера всё сложилось в одно.

Настасья кладёт свою ладонь рядом с её ладонью, не накрывая, а просто рядом. Так домовой успокаивает кошку, когда та дрожит от грома: присутствием.

– Мы сейчас не про вчера, – говорю я. – Мы про то, что было до. Про ветви рода. Ты говорила, что у между вашим дедом Петром и его братом была ссора?

Марья кивает.

– Дед Пётр носил ту самую «метку», – объясняет она. – Говорил, что у него «залог». Брат ревновал. Один остался в деревне, второй уехал. Потом дети, внуки, всё перемешалось. Наши и платоновские… – Она ищет слова. – Ветка сюда, ветка туда. Бумаг никто не составлял, нотариусов не видели, только разговоры. И каждый считал: «мне положено». А теперь вот лежит муж в земле, а спор так и не закрыт.

Лида шмыгает носом, но не плачет. Сжимает в руках кусочек пирога, крошки сыплются на стол. В этот момент я ясно чувствую: дом слушает не только нас, но и эти крошки, и эти движения.

– Значит, половинки могли разойтись по разным веткам, – вслух подытоживаю я. – Одна – по твоей линии, через бабку. Вторая – через мужчин, через Платона, через Лавра и ещё кого-то. И сейчас они снова тянутся друг к другу, но через труп и через скандал. Дом так не любит.

Олеся кивает, не спорит. Участковый тоже.

– Мне нравится, как ты это строишь, – говорит он. – По-моему, нам надо оформить это как версию: «две ветки, два права, один спор». А дальше искать не виноватых, а того, кто первый пошёл босиком к ларю. Не чтобы посадить. Чтобы понять, что он хотел забрать: железо или память.

– Память, – тихо говорит Лида. – Там в ларе лежат не только вещи. Там письма. И фотки.

Я отмечаю: вот это важно. Письма и фотографии могут рассказать больше, чем любые пересуды.

– Мы попросим у тебя разрешения, – обращаюсь я к Марье. – Не сейчас. Сегодня ещё рано. Дом злой. Но позже. Вместе. Мы откроем ларь по-честному, с солью и ключом, а не «как успели». И посмотрим, что там за память. Ладно?

Она смотрит на меня долго. В этом взгляде много всего: усталость, злость, страх, желание закрыть дверь и одновременно – открыть окно.

– Ладно, – наконец говорит. – Только не без меня. Я хозяйка. Даже если муж уже… – Она не договаривает, только втягивает воздух. – И Лида будет. Это её дом тоже.

– Обязательно, – обещает Настасья. – Без хозяйки никаких ларей не трогаем. Это наш закон.

Мы немного замолкаем, даём словам улечься. В тишине слышно, как за стеной шуршит кот. Он идёт вдоль стены, касается угла, где в сарае, по нашим вчерашним заметкам, «хозяин» собрал спички и узелки. Я почти вижу этот угол перед глазами: спичечная коробка, сдвинутая к самой щели, нитка, намотанная на гвоздик, два маленьких узла на ней, как двойной намёк. Рядом – стекло в старой рамке, треснувшее пополам. И дверь сарая, у которой нижний край весь в вмятинах, будто её не раз пинали ногой, когда злость не помещалась в рот.

Дом говорит всем этим яснее, чем люди.

– Ты заметила, – тихо шепчет Олеся, наклоняясь ко мне, – что узелков было два? И стекло треснуло тоже на две части? И дверь как будто отталкивала.

– Заметила, – отвечаю так же тихо. – Это не просто «случайно». Это слова дома: «меня тянут в разные стороны».

Участковый делает вид, что не слышит наш шёпот, но я знаю: слышит всё. Просто собирает в свою систему.

– А про колодец, – возвращаюсь я к главному, – вы с мужем говорили? Или только Лаврик всё время его приплетал?

– Колодец всегда рядом, – вздыхает Марья. – У нас же вода оттуда. И страшилки оттуда. Бабка Феня говорила, что там стоит «страж», который не любит, когда его делят. Муж слушал краем уха. Лаврик – всем ухом. Он всё время повторял: «Если страж не любит деления, значит, половинки надо соединить. У кого не окажется – тому и стыдно будет». Я ему говорила: не играй с такими словами. А он смеялся.

Лида вмешивается:

– А бабушка… – Она запинается, но продолжает. – Бабушка говорила по-другому. Что если половинки соединить не в тех руках, то страж начнёт «защищаться». Не сразу, а потом. Через кого-нибудь. Через слабого. Потому что сильные у нас никогда сами не падают. Они всё на других перевешивают.

В кухне становится прохладнее, хотя печь всё так же дышит. Дом сделал своё замечание.

– Хорошая бабушка была, – тихо говорит Настасья. – Слушать бы её вовремя.

Я допиваю чай и аккуратно откладываю кружку. На блюдце остаётся круг от мокрого донышка. Внутри него две крошки от пирога ложатся рядом, как две половинки медальона. Дом аккуратно подвигает одну к другой – в воздухе мелькает лёгкий прохладный вздох, как знак.

– Дом сегодня «говорит», – шепчет Олеся. – Видишь?

– Вижу, – отвечаю. – И слышу. Сегодня он говорит: «хватит тянуть в разные стороны, начните спрашивать прямо».

Я поднимаюсь.

– Марья, мы ещё вернёмся. Не убирай пироги далеко. С пирогами вопросы легче идут. Сейчас нам надо к Платону – к его бумагам и фотографиям. Если медальон «родовой», он уже попадал в объектив. И колодец тоже.

– Иди, – кивает она. – Я буду здесь. И Лида будет. Нам теперь от своего двора не бегать.

Лида встаёт вместе со мной. Под столом шуршит кот, задевает ножку стула и на секунду как будто подталкивает нас к двери.

– Я… можно, я приду к вам вечером? – спрашивает девочка. – Если вы будете писать. Я могу помогать. Бечёвку подавать. Или буквы.

– Приходи, – отвечаю. – Вечером будем «сшивать» то, что услышали. И смотреть, что дом скажет через порог.

Мы выходим на крыльцо. Солнечный свет режет глаза, но после кухни он кажется честнее. У калитки я оглядываюсь. В окне кухни едва заметно шевелится занавеска, хотя ветра нет. Дом проводит нас взглядом.

– Ну что, – спрашивает участковый, – как назовём это в протоколе?

– «Беседа с хозяйкой двора и её дочерью», – отвечаю. – А для себя – «допрос с пристрастием и пирогами». Пристрастие к правде, пироги – для смелости.

Он усмехается.

– Я так и запишу. Для себя.

Мы идём по тропинке к библиотеке Платона. Земля под ногами пружинит, как будто что-то под ней ждет нашего шага. В воздухе снова еле слышный запах калины и полыни. Где-то впереди, за домами, дышит своим каменным горлом колодец.

Страж воды, медальон, две ветки рода и босой след у ларя складываются в один вопрос, который будет ждать нас у старых фотографий и тетрадей: кто первым решил, что память можно забрать себе, как вещь.

И дом явно собирается ответить. Только не словами, а по-своему – через линии на камне, крошки на столе и тихий скрип двери, которую кто-то когда-то слишком сильно толкнул.

Глава 8. Тень прошлого и чёрный силуэт

Вечер в деревне умеет усыплять бдительность. Кажется, что всё важное уже случилось днём: пироги съели, слова сказали, слёзы вытерли. Но дом упрямо шуршит углами, будто напоминает: «Не расслабляйся, детектив поневоле, смена ещё не закончена».

Я сижу за столом, упираю локти в клеёнку с выцветшими абрикосами и переношу в тетрадь дневные заметки. Страница уже исписана: «Марья – хозяйка, Лида – дочь, Лавр – ветка Платона, медальон – две половины, ларь – память». Между строк липнет крошка от пирога, пахнет капустой и тмином. Я аккуратно стряхиваю крошку на блюдце. Домовым крошки тоже нужны – за информационную нагрузку, так сказать.

В сенях трещит половик, скрипят доски: это Настасья Петровна меряет шагами коридор. Когда она ходит туда-сюда, дом настраивается, как бережно приглушённый оркестр. Лишние звуки уходят, остаются только те, что ей нужны.

– Пора, – говорит она, заглядывая в кухню. – Вечер – самое время проверить амбар. Ночью его лучше не трогать, а сейчас как раз переход: ни день, ни ночь. Духи ещё не разошлись по сменам, но уже слушают.

– Ты как диспетчер, – бурчу я, закрывая тетрадь. – Расписания у тебя для всех есть: и для духов, и для людей.

– Для тех, кто живой, – отзывается она. – А кто уже отгулял, тем и расписание не надо. Они по своим следам ходят.

Она берёт фонарь. Не электрический, а старый, керосиновый, с мутноватым стеклом. С ним свет получается мягкий, не слепит. В дверях Настасья поднимает взгляд к полке над печкой.

– Метёлку не забудь, – напоминает. – Домовой привык, что ты с ним через неё разговариваешь.

Я киваю, беру свою старую метёлку у порога и тихо ставлю рядом кружку с остатками молока. В комнате пахнет хлебом, травами и лёгкой усталостью. Метёлка наклоняется на долю сантиметра – или мне это уже кажется. Но я отмечаю: ритуал выполнен, «отметилась» перед домом.

Во дворе начинает сгущаться сумеречная синь. Воздух густеет, но ещё тёплый. Комары кружат на расстоянии, будто не решаются подлететь. Из сарая Савельевых, что за нашим забором, тянет сухим сеном и железом. С той стороны сегодня весь день приходили новости, и вечер, похоже, решил не отставать.

Мы идём к амбару Савельевых не как гости и не как чужие, а как странная бригада: старуха, городская «следовательница» и фонарь между нами. За спиной тихо шуршит Олеся – она всё-таки увязалась, хоть участковый и просил её отдыхать. Сказала, что без неё травы «не поймут», где чья сторона. Я спорить не стала.

Амбар стоит в глубине двора, вполоборота к дому. Доски тёмные, местами потемнели от времени и влажных зим. На двери висит тот самый оберег, который Настасья вчера повесила – полынная «буква». Пучок серо-зелёных стеблей собран и подвязан так, что рисунок больше всего напоминает заглавную букву, то ли «П», то ли «Г». Сегодня она чуть изменилась: нижний хвостик травы выгнулся по-другому.

– Видишь? – шепчет Настасья. – Кто-то подходил. Не человек – сквозняк, мышь или тот, кто мимо людей ходит. Я узлы затягивала по одному, теперь их три.

Она касается оберега двумя пальцами, не сминая. Я замечаю: один узел свежий, потемнеть не успел. Значит, либо сама Старуха добавила, либо кто-то ещё «поправил». Дом редко даёт такое без комментариев.

В этот момент изнутри амбара идёт шорох. Не мышиный. Мыши бегают быстро, обрывисто. Здесь звук другое: аккуратное шевеление сена, осторожное, медленное. Будто кто-то старается не разбудить спящих соседей и всё же не может устроиться удобно.

Я ловлю взглядом Настасью. В её глазах не страх, а рабочий интерес.

– Слышала? – спрашиваю тихо.

– Ещё бы, – шепчет она. – Это не мышь. Это кто-то покрупнее. Или очень уверенная мышь.

Олеся рядом сжимает рукава кофты.

– Может, кот забрался, – предполагает она. – Или Сима прячется. Она сегодня целый день к сараю косилась.

– Коты не шуршат так осторожно, – отвечаю я. – Они, если уж лезут, то с характером. Это кто-то, кто боится, что его найдут.

Фонарь даёт жёлтый круг света на землю, остальное тонет в серой густоте. Амбар темнеет перед нами, как закрытый глаз. И в этом почти-молчании очень ясно слышно, как в глубине сена кто-то смещает свою тяжесть.

Я выдыхаю, собираю себя в «режиссёра».

Когда ты много лет проводишь время в монтажной, смотря на чужие кадры, у тебя внутри появляется отдельный голос. Он говорит спокойнее, чем ты сама, и раздаёт указания. Сейчас этот голос поднимается во мне и берёт ситуацию под контроль.

– Так, – тихо говорю я. – Сцену снимаем одним дублем. Настасья – у двери, ты держишь… – я вовремя заменяю привычное слово, – ты прижимаешь фонарь, чтобы свет не гулял. Олеся – чуть в стороне, на тропинке, если что – зовёшь. Я прохожу внутрь. Все молчат, пока я не скажу. Не лезем в темноту без смысла, но и бегать от неё не будем.

– Поняла, – кивает Олеся. – Держу… то есть прижимаю.

Настасья усмехается, но спорить не стала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.