Victor Neil Murray
Горизонт событий. Когда умирают звёзды

ПРОЛОГ. ГОЛОС ИЗ ТЬМЫ

Тьма.

Не ночь и не пустота – нечто древнее, безвременное.

Она была не просто отсутствием света —

она была отсутствием всего.

И в этой тьме прозвучало слово.

Тихое, как дыхание звезды в бесконечности.

Оно не имело тела, не имело формы.

– Послушай меня.

Сознание вспыхнуло, как искра в бездне.

Он не видел ничего, но чувствовал, что существует.

Голос звучал не рядом и не вдали —

внутри самой души, как мысль,

принадлежащая кому-то другому, но знающая о нём всё.

– Мне нужна твоя помощь.

– Кто… ты?.. – спросил он. Его голос дрожал,

словно ребёнок, зовущий из темноты. – Где я?..

– Между.

Между жизнью и смертью.

Между тем, кем ты был, и тем, кем можешь стать.

– Значит… я умер?

– Да.

Умер – и смерть твоя была от собственной руки.

Эти слова отозвались в нём стыдом и болью.

Он не помнил лица, имени, ни одного дня своей жизни.

Но внутри что-то сжалось, словно сердце всё ещё помнило то,

чего разум – нет.

– Тогда… зачем я тебе нужен? – горько спросил он. —

Если я не смог даже спасти себя,

зачем доверять тому, кто однажды сдался?..

– Потому что твоя душа осталась доброй.

А только добрая душа способна изменить судьбу миров.

Он молчал.

Голос продолжал – как ветер над бездной:

– Я – не человек и не бог.

Я – информация, разум без тела, мысль без рук.

Но мои миры умирают.

Им нужна душа, способная чувствовать боль и надежду.

Душа, знающая, что такое утрата, – и всё же выбирающая сострадание.

– Почему я? – тихо спросил он.

– Потому что ты – тот, кому можно доверить жизнь этих миров.

Он долго молчал.

Слова не находились.

Внутри шевелился страх,

и всё же где-то глубоко вспыхивала искра решимости.

– Что со мной будет, если я соглашусь?

– Ты получишь жизнь, тело.

Миры, куда ты войдёшь, суровы и безжалостны.

Я не смогу говорить с тобой вновь —

всё, что будет дальше, ты переживёшь сам.

И даже если бы я мог рассказать тебе о тех мирах,

открыть их тайны, —

всё это исчезнет, когда ты пробудишься.

Ни ты, ни я не вспомним этот разговор.

Таковы законы мироздания.

Он насторожился.

– Тогда как я смогу им помочь,

если забуду даже твою просьбу?..

– Именно поэтому мне нужен ты.

Не память спасёт миры, а твоя природа.

Даже не помня, зачем ты живёшь,

ты всё равно будешь идти вперёд,

потому что не сможешь пройти мимо чужой боли.

Такова суть твоей души.

Он замолчал.

В этих словах было нечто пугающее —

и в то же время истинное.

Он не знал, способен ли поверить,

но чувствовал: голос не лгал.

– А если я не справлюсь?..

– Иногда попытка – уже чудо.

Он вздохнул.

Пустота вокруг будто затаила дыхание.

Он чувствовал – вот она, грань.

Последний выбор.

– Я согласен, – произнёс он наконец.

Тьма дрогнула, как зеркало под водой.

Сознание стало падать, растворяясь в световом потоке.

Голос прозвучал в последний раз:

– Помни: впереди будет боль,

но в боли рождается смысл.

И в конце пути ты узнаешь моё имя.

Он падал – сквозь звёзды,

сквозь свет,

сквозь ревущее ничто.

Мир возвращал его к жизни.

И в тот миг, когда дыхание впервые коснулось губ,

когда тело обожгло холодом и болью,

он услышал голоса.

Множество голосов.

Они звучали со всех сторон —

из воздуха, из крови, из самого времени.

Одно и то же слово —

как пульс вселенной:

Сострадание.

Сострадание.

Сострадание.

Он открыл глаза.

И началась жизнь.

ПРОРОЧЕСТВО О КОНЦЕ МИРОВ

«Не бойся конца —

бойся того, кто решит, каким будет начало.»

– из Песни миров

Говорят, в сердце миров записано древнейшее пророчество,

повествующее о Конце всех миров.

Когда мёртвые возжелают дыхание живых,

и границы света и тьмы падут, —

не устоит ни бог, ни дух, ни человек.

Из бездны восстанут два зверя и один демон,

равные по силе с самими богами.

Их кровь станет пламенем,

их крики – громом,

их дыхание – бурей, что обрушит небеса.

Но вслед за тьмой возгорится новая заря:

в час гибели у смертных откроется сила богов.

И восстанут двое – равные по мощи,

но омытые болью и страданием,

подобно двум звёздам,

родившимся в пепле вселенной.

Один будет искать свет во тьме,

другой – спасение в собственной бездне.

Их души сольются в противостоянии,

где не будет победы,

ибо сражение их – зеркало всего сущего.

И когда их сила пронзит само время,

и стихнет последний глас миров, —

один из них восстанет.

И ему будет дано право

переписать само мироздание, если оно позволит.

Он сможет сотворить жизнь заново,

изгладить законы,

вернуть утраченное

или стереть всё, что было, – одним дыханием.

Но древние предупреждают:

тот, кто способен спасти всё сущее,

может стать тем, кто разрушит его окончательно.

Ибо свет и тьма – не враги,

но две боли одной души.

И лишь тот, кто примет обе,

познает истинную волю мироздания.

Имя того, кто восстанет,

будет скрыто до самой последней зари,

когда последняя звезда падёт в безмолвие,

и вселенная спросит сама себя:

Что есть спасение, если оно рождено из боли?

ГЛАВА 1. ИСКРА НАД БЕЗДНОЙ

«То, что способно даровать жизнь,

способно и отнять её».

– из записей профессора Викара Ревена

Викторианская эпоха.

На севере Британии, где болота дышат туманом,

а прошлое цепляется за камни,

фермер по имени Годфри заметил в земле странный блеск.

Когда-то здесь было озеро, но вода ушла,

оставив лишь вязкую глину и ил.

Фермер охотился на водяную дичь,

когда луна, пробившись сквозь мглу,

осветила нечто круглое – словно жемчужину,

но с холодным синим сиянием.

Он поднял её.

Камень был живым – под пальцами будто дышал.

Наутро находку отправили в музей —

редкий артефакт, не похожий ни на один известный минерал.

Газеты писали о «сияющей реликвии из болота»,

и статья попала в руки профессора Викара Ревена —

новатора и естествоиспытателя.

Ревен жил на грани науки и запретного.

Его манили аномалии, артефакты и останки существ,

которых церковь называла порождениями тьмы.

Он не верил в богов, но верил в совершенство —

в возможность создать жизнь, свободную от человеческих изъянов.

Профессор выкупил камень, убедившись,

что тот излучает энергию необычного спектра.

Его прибор – устройство, подаренное немецким физиком Хансом Гейгером, —

зафиксировал мощное излучение,

словно камень был сердцем звезды.

Ревен увёз находку в свой замок на окраине Германии —

готическое строение, где под сводами пахло озоном и железом,

а внизу гудели механизмы и трубки, наполненные искрящимся током.

Опыты с «жемчужиной» потрясли его.

Камень влиял на органику —

заставлял клетки расти, восстанавливаться, даже дублироваться.

Но лишь в присутствии праха – пепла вампиров.

Ревен решился испытать его на себе.

Он порезал ладонь, смешал кровь с пеплом и коснулся раны камнем.

Мгновение – и кожа затянулась.

Он не верил глазам… а потом засмеялся – и заплакал.

– Эврика… Я победил смерть.

Теперь настало время его мечты.

Он собрал останки чудовищ —

мышцы, кости, крылья, щупальца, панцири —

всё, что веками считалось тварями ночи.

Он сшивал их, как художник сшивает фрагменты кошмара.

В сердце этого уродливого тела он поместил синий камень.

Сверху – пепел вампиров, как катализатор.

Тело содрогнулось. Кожа шевельнулась – и плоть ожила.

Но сердце оставалось немым.

Ревен включил установку, пустил ток.

Разряд прошёл через тело – пульс появился, но тут же угас.

Тогда профессор решился на отчаянное —

подключить к установке грозу.

В тот вечер небо разверзлось.

Молнии падали одна за другой, будто сама природа ждала его команды.

Он стоял на балконе под проливным дождём,

глядя, как стальная вышка ловит молнию.

Энергия ударила – и в лаборатории вспыхнул свет.

Тело ожило.

Оно закричало, рвалось, дрожало, дышало.

Но профессор уже не услышал своего творения —

молния, что даровала жизнь, ударила и в него самого.

Ревен погиб.

А существо – сбежало.

Оно вырвалось на волю и исчезло в буре.

Молнии на мгновение вырывали его силуэт из мрака:

высокий, почти в два метра,

с оленьим черепом без лица

и ветвистыми, словно древо, рогами;

за спиной распахивались кожистые крылья,

а руки, венчанные когтями и щупальцами,

казались созданными не для мира людей.

Из-под крыльев тьмы извивался змеиный хвост,

а ноги, оканчивавшиеся копытами, мерно ступали,

и весь его хребет – от шеи до хвоста —

скрывал панцирь, грубый и древний, словно у первородной черепахи,

броня существа, рождённого будто из хаоса.

Так переродилась добрая душа.

Свет камня в груди мерцал —

словно сама тьма пыталась вспомнить,

зачем ей жить.

И где-то далеко, в безвременье,

тот самый Голос из тьмы шептал,

как эхо забытого сна:

– Помни… боль – это смысл.

ГЛАВА 2. ТЕНЬ СОСТРАДАНИЯ

«Люди боятся того, кто не похож на них,

даже если он – единственный, кто способен их спасти.»

– из утерянных записей Викара Ревена

Он жил без имени.

Без прошлого. Без голоса.

Днём – в тени. Ночью – под звёздами, холодными и безучастными.

Мир Викторианской эпохи не был создан для чудес.

Он был построен на стали и боли —

на фабриках, дыме и криках сирот,

что спали под мостами, мечтая хотя бы раз увидеть солнце.

По мостовым катились экипажи богачей,

в их окнах отражались огни ночи —

те самые, в которых прятались голод и смерть.

Он наблюдал за этим миром издалека —

из болот, из тумана, из безмолвия.

Днём скрывался под водой, между камней и корней деревьев,

там, где солнце не касалось кожи.

Он мог часами не дышать – вода принимала его, как сына глубин.

Лишь ночью он выходил из укрытий,

идя навстречу тому, что называлось жизнью.

Он видел страдания – и не мог пройти мимо.

Не потому что знал зачем.

А потому что иначе не умел.

Иногда он тихо ставил корзины с едой у дверей бедных домов.

Иногда выносил из пожара ребёнка, исчезая до рассвета.

Иногда появлялся из тумана,

чтобы напугать тех, кто поднимал нож на беззащитного.

О нём слагали слухи: говорили,

что в ночных лесах обитает демон —

Вендиго, карающий злых и щадящий невинных.

Пусть думают.

Ему было всё равно, лишь бы невинные жили.

Но чаще он просто смотрел.

Он любил наблюдать за человеческим светом —

не тем, что горел в фонарях,

а тем, что тлел в сердцах.

Иногда подолгу стоял под окнами,

слушал, как матери поют колыбельные,

как смеются дети,

как кто-то играет на пианино…

И не понимал, почему эти звуки причиняют боль —

боль сильнее молнии, что некогда оживила его плоть.

Однажды, в метель, он увидел женщину, рухнувшую на мостовой.

В её руках – младенец, ещё живой.

Он осторожно взял ребёнка,

укутал плащом, найденным на рынке,

и отнёс к храму, где горели свечи.

Положил на порог, постучал – и исчез в снегу.

Он не ушёл далеко.

Из-за угла, из тени, он наблюдал.

Мальчика назвали Элиасом.

Он видел, как ребёнок рос —

босиком по монастырскому двору,

как падал и поднимался,

как впервые улыбался.

Он слышал его смех,

видел, как тот кормит голубей,

как украдкой плачет по ночам,

когда над ним смеются другие дети.

Он стоял за оградой,

где его никто не видел.

Каждый день. Год за годом.

Когда Элиас стал юношей, он ушёл из монастыря в город.

Там его ждали нищета, труд на фабрике,

дым, кашель, холодные стены – и мечта:

хоть раз увидеть море.

Существо следовало за ним издали:

ночами наблюдало, как он помогает старикам,

как делится последним куском хлеба,

как защищает слабых —

словно в нём жила память чего-то,

что нельзя объяснить словами.

Иногда оно оставляло ему тайные подарки —

кусок хлеба, серебряную монету

или просто тёплый плащ,

оставленный на лавке в дождь.

Элиас никогда не знал, откуда это.

Но почему-то, находя эти вещи, он всегда улыбался

и шептал в пустоту:

– Спасибо.

И тогда в груди чудовища синий камень

вспыхивал мягким светом.

Годы проходили.

Элиас женился.

У него родились дети.

Он стал стариком – морщинистым, с добрыми глазами,

в которых ещё тлел тот же свет, что и в юности.

Он часто сидел у окна и говорил внучке:

– Знаешь, мне всю жизнь кто-то помогал.

Я не знаю, кто это.

Может, человек, а может, ангел.

Но с тех пор я верю: чудеса есть,

просто они стесняются показываться днём.

Монстр стоял за окном – невидимый, немой.

Он слушал – и не мог понять,

почему внутри такая боль.

Когда Элиас умер,

в тот же вечер снег снова выпал.

Существо пришло к церкви,

вошло в склеп, где стоял гроб,

и долго стояло молча.

Слёз у него не было,

но камень в груди мерцал,

словно сердце плакало светом.

Он опустился на колени

и мысленно произнёс слова,

которые помнил смутно, как из сна:

– Прощай, Элиас.

С тех пор он ушёл далеко —

туда, где нет городов и света.

Иногда ему снилось лицо ребёнка —

светлое, улыбающееся,

и голос, шепчущий:

– Спасибо, что был рядом.

Глава 3. Миры, населённые тьмой

«Не всякая тьма рождает зло.

Иногда она лишь скрывает того,

кто не смог найти себе места среди света.»

– из дневников безымянного странника

Он странствовал по миру —

без цели, без времени, словно ветер,

не принадлежащий ни небу, ни земле.

Шли годы, и чем дальше он уходил,

тем чаще встречал иных – существ,

которым не было места среди людей.

Сначала это были редкие, почти неуловимые тени в тумане:

искривлённые силуэты, глаза, светящиеся, как угли,

и голоса, звучащие не ушами, а прямо в разуме.

Потом их становилось больше.

Мир будто заражался чем-то,

что вырывалось из-под земли —

древней заразой, пробуждённой страхом.

Он видел, как чудовища бродят по ночам.

Некоторые были тупыми хищниками, жаждущими лишь плоти.

Другие – разумными, коварными, умеющими говорить и лгать.

Но всех их объединяло одно – жажда:

жажда человеческой жизни, крови и души.

Он встречал разных духов —

существ из иных пластов бытия:

синих, красных, чёрных, прозрачных,

с пламенем вместо вен.

Они питались не телом, а аурой —

светом, что окружает душу.

Аура – энергия тела, пульс жизни,

отражение характера, боли и веры.

Не все видели её —

только те, кого называли экзорцистами.

Когда злой дух приближался,

человек старел на глазах:

глаза тускнели, кожа вянула, дыхание гасло.

Иногда дух входил в тело,

и человек умирал не сразу, а медленно,

кормя чужую силу своей жизнью —

как свеча, горящая изнутри.

Так рождались болезни,

которые люди называли необъяснимыми.

Иногда он видел драконов —

редких, древних, как сама земля.

Их чешуя была тёмной, словно уголь после грозы.

Они дышали стихиями, но не всегда —

часто просто смотрели сверху на города,

словно решая, стоит ли им помнить,

что когда-то они были великими воинами.

Люди истребили почти всех драконов —

пушками, ядрами, огнём.

И теперь их потомки скрывались в пещерах,

где гул ветра напоминал дыхание умерших звёзд.

Но самыми опасными были вампиры —

бледные, прекрасные, как статуи из лунного камня.

Их кожа сверкала кристаллическим блеском,

а глаза сияли, как алые фонари в тумане.

Они не старели, не умирали —

их кровь была мертва, но разум живее, чем у любого человека.

Они не знали жалости.

Некоторые обращали людей в себе подобных —

не из злобы, а из тоски по вечной компании.

Другие просто пили кровь,

чтобы заглушить пустоту —

ту самую, что они когда-то называли бессмертием.

Их убивало серебро.

Магия жгла их плоть,

а солнечный свет превращал в пепел.

Они властвовали ночью,

когда всё живое принадлежало им.

Они правили тенями городов,

были сильнее людей,

умнее, прекраснее, —

и вечность давала им власть,

которую человек называл проклятием.

Откуда они пришли – никто не знал.

Говорили, что когда-то это были люди,

ослушавшиеся богов

и вкусившие кровь вместо хлеба.

Он долго наблюдал за всем этим.

Не вмешивался.

Он не знал, кто он сам —

и на чьей стороне должен быть.

Когда-то он защищал людей,

но теперь видел, как человек сам становится хищником.

И всё же внутри него жило то же самое —

сострадание:

слепое, бесцельное, но живое.

Охотники и экзорцисты устраивали засады.

Они были не просто людьми —

владевшими силой стихий,

призывавшими духов

и носящими доспехи, сотканные из света.

Их мечи могли ранить даже тех,

кого не брала сталь.

Они видели ауры,

чувствовали зло на расстоянии

и шли туда, где начиналась тьма.

Он наблюдал за ними —

долго, с осторожностью.

Иногда – с восхищением,

иногда – с ужасом.

Однажды, в горах, он наткнулся на патруль экзорцистов.

Те приняли его за чудовище.

Он пытался уйти, не причинив вреда,

но заклинания полетели одно за другим.

Воздух вспыхнул белыми сполохами,

и боль прожгла его крылья.

Он не ответил.

Просто сбежал.

И с тех пор ещё больше избегал людей.

«Я не враг вам, – шептал он безмолвно в пустоту.»

Однако судьба распорядилась иначе.

Прошло несколько недель – и экзорцисты нашли его вновь.

Это случилось на границе туманных гор,

где снег не таял даже летом.

Отряд шёл по следу опасного монстра,

что, по слухам, вырезал целую деревню.

Следы вели к ущелью, затянутому облаками.

Там, среди скал, они увидели его.

Он не был причастен к тем жестоким убийствам,

но доказать он этого не мог.

Высокий, согбенный силуэт стоял посреди снегопада.

Крылья были сложены, как плащ,

а синие прожилки на груди едва мерцали сквозь ледяной ветер.

Он не двигался.

Только смотрел – спокойно, почти по-человечески.

Первым поднял меч молодой экзорцист по имени Тобиас.

Его доспехи вспыхнули серебряным светом,

и магический круг под ногами засиял.

– Назови себя, порождение тьмы! – крикнул он.

Но в ответ тьма промолчала.

Они ожидали броска,

крика, магии —

но существо просто стояло.

Снег ложился на его плечи,

а дыхание поднималось лёгким паром.

– Оно не нападает… – тихо сказал один из старших.

– Хитрит, – ответил другой. – Все они так делают.

– Смотрите на его ауру, – удивлённо произнёс третий.

Они увидели ауру.

Не красную, не чёрную, не туманную —

а мягко-синюю,

человеческую.

Они онемели.

– Это… невозможно, – прошептал один. —

Аура не чудовища. Это – человек.

Существо не двигалось.

Его взгляд оставался спокоен;

в нём не было страха —

только печаль, глубокая, бездонная, как море.

– Может, это обман, – сказал кто-то. —

Некоторые духи маскируются.

– Нет, – возразил старший, опуская клинок. —

Я не чувствую в нём угрозу.

Мгновение длилось вечность.

Ветер гудел между скалами,

и снег ложился на следы света.

Существо медленно отступило, не поворачиваясь спиной.

Потом расправило ещё не полностью окрепшие крылья —

и исчезло в вихре.

На следующий день о нём говорили все экзорцисты.

«Вендиго, что имеет человеческую ауру.»

«Монстр, в сердце которого живёт душа.»

Одни говорили – это новый вид демона.

Другие – что это падший ангел, наказанный за сострадание.

Некоторые экзорцисты клялись,

что, глядя на него, чувствовали не страх, а… жалость.

Так родилась легенда о Страннике —

существе без имени,

о монстре, чьё сердце светилось человеческим светом.

Его видели лишь однажды —

но этого оказалось достаточно,

чтобы навсегда изменить представление людей о том,

где кончается чудовище —

и начинается человек.

Глава 4. Дом над тьмой

«Иногда свет – это не солнце.

Иногда – это просто смех детей,

который тьма не в силах заглушить».

– Из записей безымянного странника

Он долго скитался по миру —

между руинами, болотами и холодными горами,

где ветры пели о забвении.

Его жизнь текла без цели, без времени,

пока однажды, в самую тихую ночь,

он не услышал смех.

Детский —

хрупкий, как трещина во льду.

Этот звук пронзил его, словно луч сквозь туман.

Он пошёл на него, не зная зачем, и увидел у костра

маленькую группу детей.

Пламя отбрасывало отблески на их лица —

юные, чистые, живые.

Их глаза сияли тем теплом,

которого он не ощущал со дня своего пробуждения.

Он не подошёл ближе —

просто стоял в темноте, слушая, как они смеются, спорят, мечтают.

Он не знал их имён,

но чувствовал, как что-то внутри него —

то, что он считал давно умершим —

медленно оживает.

С тех пор он следил за ними – тайно, издалека, из дождя, из тени, из ветра.

Он видел, как они росли, как играли, помогали друг другу,

как одна девочка с рыжими волосами поддразнивала мальчика в очках,

а высокий юноша разнимал их, стараясь сохранить мир.

Он видел в них не просто детей – а жизнь, ту самую, что когда-то потерял.

Эти дети стали для него утешением.

Он не жил вместо них – он жил рядом с ними,

так же, как когда-то рядом с Элиасом,

чья жизнь была его последней надеждой на человечность.

Теперь эта надежда возродилась в новых лицах.

Он видел их повсюду:

в окнах старого приюта,

в утреннем дворе, где они гоняли мяч,

в храме, где зажигали свечи,

в библиотеке, где Ричард читал до рассвета.

И когда они смеялись – ему казалось,

что он слышит биение собственного сердца.

Множество детей становилось сиротами —

их родители погибли от рук монстров,

что бродили по миру.

Организация экзорцистов – «Уроборос» —

брала таких детей под своё крыло,

давая им новый дом.

Сёстры и братья по несчастью становились новой семьёй.

В одном из таких домов жили трое старших подростков —

два мальчика и девочка.

Они были опорой для всех младших:

помогали взрослым, ухаживали за малышами,

дарили тепло тем, кто давно забыл, что такое ласка.

Физически одарённого и благородного юношу звали Эдвард, для своих – Эдди.

Тихого, начитанного, немного застенчивого мальчика в очках – Ричард, или Ричи.

А самую энергичную, шумную и жизнерадостную – Элизабет, или просто Бет.

Ричард, как самый рассудительный, всегда жил по правилам, чем безмерно раздражал Бет.

Она подшучивала над ним, крала книги, щекотала, дразнила простачком Ричи – и всё это делала с такой искренностью, что даже Ричард не мог на неё сердиться.

Эдвард, старший, с благородным чувством справедливости, вечно вставал между ними,

мирил, защищал, будто нёс ответственность за всех.

Иногда казалось, что он старше своих лет на целую жизнь.

Он любил физические упражнения и приучал к ним младших, объясняя,

что сила нужна не для драки, а для защиты слабых.

Ричард считал это пустой тратой времени,

а Бет – весёлой игрой, в которой она могла доказать, что не уступает никому.

Она была стихией – неугомонной, быстрой, живой.

То доводила до слёз бедного Ричарда,

то засыпала на его плече,

а потом убегала в ночь, чтобы гонять по улицам Лондона хулиганов.

Но однажды она переоценила свои силы.

Её поймали.

Она закричала, звала на помощь.

Эдвард услышал – бросился к ней, схватил палку,

но удар пришёл сзади – по голове.

Очнулся он на коленях у Бет – вся в слезах и синяках, но живая.

Так, избитые, они вернулись домой,

где их молча ждал Ричард.

Он обработал их раны дрожащими руками, не говоря ни слова,

но в его взгляде было больше любви, чем могли выразить любые слова.

Годы шли.

Мальчики стали юношами, а Бет – прекрасной девушкой.

В доме сирот они были старшими, и это был самый спокойный,

самый тёплый дом среди всех, что принадлежали «Уроборосу».

Ричард стал для детей учителем и вёл бюджет дома.

Эдвард – тренером и защитником: он учил подростков распознавать врага и владеть оружием.

А Бет – душой дома: кухаркой, воспитательницей и старшей сестрой для всех, кому нужно было доброе слово.

По вечерам, когда дом засыпал, они втроём сидели у камина, пили чай, смеялись и говорили обо всём на свете.

Иногда он – тот, кто следил за ними издалека – заглядывал в их окна,

смотрел, как пламя свечи отражается в их глазах, и как тепло разливается по комнатам.

И в эти мгновения он понимал: даже монстр может чувствовать мир, если рядом есть жизнь.

Это было его успокоение, его искупление, его вторая жизнь.

ГЛАВА 5. КРОВЬ И МОЛЧАНИЕ

«Иногда свет рождается не из солнца, —

а из молнии, что разрывает тьму.»

– из дневника безымянного странника

Дождь хлестал по крышам, как тысяча бьющих в унисон сердец.

Небо гремело, ветер выл в щелях старого приюта.

Эдвард сидел у камина, прислушиваясь к вою стихии, —

когда дверь дома вдруг распахнулась.

Он подошёл и закрыл её, решив, что виноват ветер.

Но в тот миг, где-то в глубине коридора, что-то шевельнулось —

не звук, а дыхание, шорох, словно сама тьма сделала вдох.

Позже, когда ночь почти угасла,

их разбудили крики детей.

Эдвард и Ричард сорвались с места.

Свет лампы дрожал в их руках,

когда они ворвались в детскую.

То, что они увидели, разделило их жизнь на до и после.

Все дети были мертвы.

Кровь блестела на полу и стенах,

запах железа стоял в воздухе.

И посреди этого кошмара стояла Элизабет —

она тоже прибежала на крик;

а рядом возвышалась фигура в тёмном плаще,

лицо утонувшее в тени, и глаза – алые,

как раскалённые угли – смотрели в бездну.

Вампир.

Эдвард выхватил револьвер, Ричард – нож,

но чудовище двигалось быстрее.

В одно мгновение оно оказалось рядом с Бет,

вцепилось ей в плечо – и впилось клыками в шею.

Она вскрикнула.

Эдвард выстрелил – промах.

Ричард бросился вперёд, но его отбросило ударом в стену.

Всё происходило, как во сне, где время вязнет в страхе.

И вдруг окно распахнулось.

Ветер ворвался внутрь, сбивая лампу, гася пламя.

Снаружи сверкнула молния —

и в доме появилась тень с крыльями.

Монстр.

Существо, что годами следило издалека,

вошло в дом, словно сама ночь приняла облик.

Оно бросилось на вампира —

и прежде чем тот успел обернуться,

схватило его обеими когтистыми руками,

чьи продолжения – тонкие щупальца, подобные щупальцам осьминога, —

оплели тело врага и с чудовищной силой оторвали голову.

Тело вампира содрогнулось —

и в следующую секунду рассыпалось в пепел,

который, закружившись вихрем, осел на полу.

Всё стихло.

Лишь дыхание.

Лишь треск далёкой грозы.

Братья застыли.

Эдвард поднял револьвер,

но рука дрожала.

Он не мог понять – кто перед ним:

спаситель или чудовище?

Монстр стоял среди пепла.

Ветер колыхал его крылья,

и на груди мягко мерцали синие прожилки света.

Он посмотрел на них —

в этом взгляде не было ни злобы, ни торжества,

только боль,

тоска того, кто снова коснулся смерти.

Бет лежала на полу.

Её кожа бледнела, зрачки темнели,

а по венам пробегала серая, как пепел, тень.

– Она заражена… – прошептал Ричард.

Эдвард опустился на колени.

– Нет… нет! Сделай что-нибудь!

– Я… не знаю… – ответил брат.

Монстр смотрел на них —

на их отчаяние, на их любовь,

такую чистую и беспомощную.

Он хотел остаться,

сказать, что есть способ,

но знал – нет.

Он видел это прежде,

в иных судьбах.

Медленно повернулся – и исчез в шторме.

Тихо. Без звука. Без следа.

Эдвард подбежал к окну —

но там был только дождь и запах озона.

Молния осветила на мгновение небо,

и ему показалось, что вдалеке мелькнул силуэт,

растворяющийся в облаках.

– Что это было?.. – прошептал Ричард.

– Я не знаю, – ответил Эдвард.

– Но он спас нас.

Они замолчали.

В воздухе ещё витал пепел,

а в центре комнаты лежала их сестра —

уже не живая, но ещё не мёртвая.

С тех пор их жизнь стала бесконечной болью.

Они спрятали Бет от охотников и экзорцистов

в подвале старого сиротского дома,

где ночь никогда не кончалась.

Там, где не касался свет,

она начала своё второе существование.

Братья оберегали её —

днём и ночью.

Они стали охотниками на вампиров,

чтобы их боль имела выход.

Но иногда, когда ветер приносил запах грозы,

Ричарду казалось – кто-то стоит за окном.

А Эдвард чувствовал,

что за ними наблюдают издалека.

Он не знал,

что тот, кто уничтожил вампира,

всё ещё следил за ними.

И страдал.

Глава 6. Пепел и дождь

«Я убил, чтобы спасти.

Но, спасая, коснулся смерти.

Быть может, таков мой крест —

защищать тех, к кому не могу приблизиться.»

– из дневника безымянного странника

Он шёл по лесу.

Дождь бил по коже, по крыльям, по открытым ранам,

в которых ещё тлел запах пепла и грозы.

Каждая капля звучала, как упрёк.

Мир был сер, словно вымыт до последней краски.

Он не чувствовал боли —

только тяжесть.

Не ту, что от ран,

а ту, что приходит после осознания.

Он впервые убил.

Не ради себя.

Ради других.

И всё же – убил.

Перед глазами вновь вставала та комната —

мёртвые дети, алый свет

и девочка с испуганными глазами,

которую он не смог спасти до конца.

Он сел у подножия старого дуба.

Дождь стекал по лицу, словно сама природа плакала вместо него.

Крылья безвольно опали,

а когти и щупальцы вонзились в землю, будто он искал в ней прощение.

– Почему, – прошептал он, —

всё, чего я касаюсь, погибает?..

Ответа не было.

Только шорох ветра

и запах мокрой земли.

Он взглянул на ладони —

на них всё ещё блестели следы пепла.

Пепла вампира.

Пепла жизни.

Пепла вины.

Он опустил руки в поток дождевой воды,

пытаясь смыть с себя следы смерти,

но пепел не исчез.

Он впитался в кожу,

словно стал её частью.

Тогда он понял:

всё, что он сделал,

всё, что ещё сделает, —

навсегда останется на нём.

Он поднял взгляд.

Сквозь рваные тучи пробивался свет —

бледный, далёкий,

но живой.

И впервые за долгое время он позволил себе почувствовать сожаление.

– Я не человек, – прошептал он, —

и не демон.

Я просто ошибка,

пытающаяся стать прощением.

Далеко, за холмами, мерцал свет города.

Он знал – там живут они.

Те, кого он спас.

Те, кого, возможно, он больше никогда не увидит.

Он мог уйти.

Забыть.

Но не смог.

С тех пор он возвращался —

ночами, издалека.

Следил, чтобы вокруг их дома не появлялись тени.

Оберегал из тьмы,

не ожидая ничего взамен.

Иногда, в окнах старого приюта,

он видел силуэты:

двух братьев

и девушку с закрытыми глазами,

чей лоб касался света свечи.

И в эти мгновения

он чувствовал – не зря.

«Если даже чудовище может защитить свет,

значит, в этом мире ещё есть место для искупления».

Он расправил крылья.

Дождь стихал.

Где-то вдали гремел последний раскат грома —

и тьма снова закрыла его след.

Глава 7. Кровь, которая не становится жизнью

«Иногда самое страшное чудовище – не тот, кто пьёт кровь,

а тот, кто живёт, зная, что не может умереть.»

– Из записей Ричарда

Дом сирот стоял теперь пустой.

Лишь ветер стучал в разбитые ставни,

а за стенами властвовала тишина – такая плотная,

будто сама смерть дышала в ней.

Эдвард и Ричард долго смотрели на дверь,

за которой оставалась их сестра.

Ни один не решался войти.

– Она… спит? – тихо спросил Ричард.

Эдвард кивнул:

– Лучше бы не проснулась.

Но они знали – проснётся.

И позовёт их по именам тем же голосом,

в котором теперь будут звучать чужие ноты —

эхо крови, не принадлежащей человеку.

Она очнулась ночью.

Сначала просто открыла глаза —

и мир стал слишком ярким, слишком острым.

Она слышала всё:

биение сердец за стеной, капли дождя в водостоке,

даже дыхание братьев на лестнице.

– Ричард?.. Эдвард?.. – прошептала она.

Голос дрожал, как свеча на ветру.

Ричард вбежал первым, Эдвард – следом.

Они не знали, обнять ли её или бежать.

Она выглядела почти прежней —

бледная, с мягкими чертами,

но в глазах был иной свет:

холодный, стеклянный, как луна над кладбищем.

Она попыталась улыбнуться.

– Я… хочу есть.

Эти слова ударили сильнее, чем любая рана.

Они кормили её кровью животных —

сначала куриной, потом свиной.

Покупали тайком у мясников,

приносили в запечатанных бутылях.

Эдвард настоял:

– Ни капли человеческой крови. Она должна помнить, кто она.

Но с каждым днём её мучил всё сильнее голод.

Иногда по ночам Ричард просыпался от звуков —

от её дыхания рядом, от едва слышного шипения,

от того, как она сжимала кулаки,

чтобы не прикоснуться к его горлу.

Она плакала потом —

без слёз, потому что тело больше не могло плакать.

Днём братья уходили на охоту —

теперь не за зверями, а за вампирами.

Каждая схватка была не просто долгом,

а искуплением.

Они убивали тех, кто когда-то превратил их сестру в чудовище,

но с каждым телом, обращённым в пепел,

им становилось только тяжелее.

Ричард писал в дневнике:

«Мы очищаем землю от зла,

но, кажется, зло не там, где кровь.

Оно – в нас самих,

когда мы перестаём верить,

что есть смысл спасать хотя бы одного.»

Элизабет сидела в подвале,

среди свечей и книг, принесённых Ричардом.

Она всё ещё читала – медленно,

будто заново училась быть человеком.

Музыка, которую брат играл на старом пианино,

помогала ей удерживаться в пределах разума.

Иногда она просила:

– Сыграй что-нибудь из Моцарта.

И он играл, даже если руки дрожали от усталости.

Её пальцы медленно скользили по подолу платья,

словно вспоминая прикосновение к живой ткани.

– Я чувствую, как уходит время, – сказала она однажды.

– Оно проходит мимо меня, как дождь по стеклу.

– Ты всё ещё с нами, – ответил Эдвард.

– Нет, – улыбнулась она печально. —

Я всего лишь отражение в этом стекле.

Однажды она не выдержала.

В доме пропала кошка.

Эдвард нашёл её в саду —

в траве, пропитанной кровью.

Он ничего не сказал сестре.

В ту ночь он не спал.

Иногда Элизабет выходила в сад —

только ночью, только под дождём.

Она собирала цветы

и, несмотря на холод, казалась живой.

В каплях дождя, падающих на её кожу,

было больше жизни, чем в любой крови.

Ричард писал тогда в дневнике:

«Иногда мне кажется,

что Бог не отвернулся от нас.

Он просто молчит,

пока мы учимся быть людьми

без Его подсказок.»

В одну из таких ночей странник,

всё ещё скрывающийся от мира,

наблюдал за домом издалека.

Он видел, как вампирша держит в руках белую розу,

и как два брата стоят у окна, охраняя её —

словно хранители света,

который нельзя вернуть,

но можно не дать ему угаснуть.

Странник подумал:

– Если в этом мире ещё есть любовь,

то она живёт здесь.

И в его груди вновь вспыхнул синий свет.

Глава 8. Тени живых

«Иногда самая тяжёлая любовь – это та,

что требует не притяжения, а отречения.»

– Из писем Эмили Лоуренс

После трагедии в доме сирот жизнь братьев изменилась безвозвратно.

Они не говорили о прошлом – не потому, что забыли,

а потому, что память стала их общей раной.

Ночью они становились охотниками на чудовищ и вампиров.

Каждый их день был долгом,

а каждая ночь – расплатой.

Эдвард стал молчалив, как камень.

Он говорил мало, но каждое его слово звучало, как приговор.

Ричард, напротив, оставался рассудочным и собранным —

тем, кто ещё верил, что разум способен удержать человека от падения.

Женщины часто обращали на них внимание.

Они были видными, сильными, образованными —

редкая смесь ума, воли и таинственности.

Но в их взглядах всегда читалось нечто иное —

внутренняя отрешённость,

будто каждый из них жил сразу в двух мирах.

Для окружающих они оставались загадкой.

Для себя – тенью.

Среди тех, кто с детства знал братьев,

была Грейс Палмер —

дочь состоятельных родителей, воспитанная в изысканных манерах.

Когда-то она играла с ними в подворотнях Лондона,

пока мать не запретила ей водиться с сиротами.

Но Грейс не забыла Эдварда.

Она выросла, превратилась в утончённую женщину,

но её чувства к нему не угасли.

Напротив – стали глубже и болезненнее.

Иногда она приезжала в их район —

всегда в экипаже, с корзиной в руках:

выпечка, перчатки, рубашка, сшитая вручную.

Она объясняла это заботой,

но Эдвард видел: это была привязанность —

та, что не знает меры и границ.

– Вы снова пришли, мисс Палмер, —

говорил он вежливо, но холодно. —

Мне неловко принимать столько подарков.

– Это всего лишь благодарность, – отвечала она,

опуская глаза. —

Вы ведь спасаете жизни.

Он улыбался устало:

– Но не свои.

Грейс не отступала.

Она продолжала появляться —

то в мастерской,

то у входа в церковь,

то рядом с местом их ночных дежурств.

Иногда он ловил себя на мысли,

что боится не за неё, а за себя:

её доброта напоминала ему,

что он уже слишком далеко ушёл от людей.

Ричард видел всё это.

– Брат, – сказал он однажды,

закрыв за собой дверь, —

ты должен позволить себе жить.

Ты заслужил покой, Эдвард.

Позволь Грейс хотя бы попытаться

стать частью твоего мира.

Эдвард посмотрел на него холодно:

– Покой – это роскошь, Ричард.

У нас нет права на счастье,

пока Бет страдает.

– Но ты не можешь жить, кормя её смертью! —

воскликнул брат. —

Она ведь не вернёт тебе человечность!

– А кто сказал, что я хочу её вернуть? —

ответил Эдвард глухо. —

Если я перестану помнить боль —

я забуду и любовь.

Через несколько дней он вновь встретил Грейс.

Она ждала его под дождём.

Зонт дрожал в её руках,

а на лице отражались решимость и отчаяние одновременно.

– Эдвард, – сказала она, —

я знаю, что вы не ищете утешения.

Но позвольте хотя бы быть рядом.

Я не прошу любви – только присутствия.

Он помолчал.

Дождь стекал по перчаткам, по вороту его пальто.

В этот миг он казался не человеком,

а статуей, вырезанной из боли и долга.

– Вы добры, мисс Палмер,

но рядом со мной люди не живут – они страдают.

И я не вынесу, если вас постигнет та же участь.

Она ответила тихо:

– Тогда пусть я не боюсь этого.

Он хотел что-то сказать,

но слова не пришли.

Грейс шагнула ближе

и на мгновение коснулась его пальцев —

тёплых, дрожащих, живых.

А потом ушла.

И он стоял под дождём,

не в силах понять,

почему от прикосновения человеческой руки

ему стало так больно.

В ту ночь он долго не мог уснуть.

В подвале, где спала Элизабет,

горела одна свеча.

Он спустился туда,

остановился у её ложа

и прошептал:

– Прости.

Она не ответила.

Только её грудь еле заметно поднялась,

и в полумраке блеснул холодный свет глаз —

словно она всё слышала,

но решила не мешать ему нести свой крест.

Глава 9. Тени над Лондоном

«Иногда доброта – это не поступок, а присутствие.

Когда кто-то просто рядом – и тьма отступает на шаг.»

– Из тетрадей Ричарда

Неведомый странник снова выбрал ночь своим уделом.

Днём он прятался в туманах Темзы и сырых подвалах на окраинах,

а с наступлением сумерек поднимался на карнизы,

цеплялся когтями и щупальцами за камень,

слушал, как гудит город – будто огромный орган,

в котором трубы – это улицы.

Он держался неподалёку от дома, где когда-то смеялись дети.

Теперь там жили лишь трое: Эдвард, Ричард и их сестра – Бет.

Они выросли, и братья стали охотниками:

город научил их не просить пощады,

а ночь – не рассчитывать на чудо.

Пока они хранили покой людей,

Странник следил за Бет.

Он слышал, как в ней просыпается голод,

как в висках звенит сдерживаемая жажда крови,

и как она из последних сил удерживает в себе человека.

Тогда он задерживал дыхание и молился – по-своему, без слов, —

чтобы её сердце устояло.

Эдвард и Ричард патрулировали кварталы,

где газовые фонари коптили,

а ветры с доков приносили солоноватый запах реки и ржавчины.

Они охотились не только на вампиров – порою и на монстров.

Чудовищные головы висели на стенах,

словно трофеи, будто бы обычных зверей.

Эдвард гордился своей охотой:

крепил массивные черепа, препарировал,

натирал металлические таблички —

«Зверь с Боро», «Тварь из Уайтчепела».

Ричард каждый раз морщился:

– Снимай. Мы не палачи и не лавочники.

– Это память о победе, – отвечал Эдвард, не поднимая глаз.

– Это память о том,

что мы легко можем стать теми, с кем воюем.

Организация «Уроборос» распоряжалась телами крупных тварей и драконов:

экзорцисты сжигали их на площадках за чертой города,

чтобы ни грамма проклятия не вернулось в кровь Лондона.

А любители-охотники порой торговали частями на чёрном рынке —

противоядиями, амулетами, костяными оберегами…

грязной экономикой тьмы.

Странник видел всё.

И всё же оставался рядом —

не вмешиваясь, пока мог не вмешиваться.

В ту ночь, когда братья были на охоте,

небо содрогнулось.

Ветер понёс крик – не человеческий.

Он обернулся и увидел,

как на дом сирот опустилась тень с крыльями.

Существо было огромно.

Его кожа – не каменная, но живая – переливалась

всеми оттенками крови.

Крылья, подобные крыльям Странника,

словно сотканные из жил, пропускали лунный свет,

как через живую мембрану ночи.

Лицо – не человеческое и не монстра.

Не демон, не дракон, не человек.

Красный, как сама агония.

Монстр зарычал.

Ни мыслей, ни слов – только звук,

глухой, низкий, как грозовой раскат в груди земли.

Он бросился вперёд.

Столкновение было подобно взрыву.

Крылья ударили воздух —

дома дрогнули, снег взвился вихрем.

Огненная чешуя встретилась с когтями и щупальцами.

Каждый удар отзывался громом в небе.

Странник бился за девочку,

думая, что над ней нависла угроза,

а дракон – будто просто проверял силу.

Ни один не издал слова.

Только дыхание – как раскалённый металл в горне.

Они были зеркалами: ярость против ярости, боль против боли.

Красный зверь прижал монстра к мостовой,

когтями разорвал ему бок,

и из ран вырвался тёплый пар – запах крови и огня.

На миг дракон замер,

словно хотел что-то сказать,

но из глотки вырвался лишь сиплый хрип —

как дыхание того, кто забыл, что такое речь.

Затем он отпустил.

Поднял голову к небу – и взмыл вверх,

оставив за собой дымный след и алые искры.

Монстр остался один.

Он дышал хрипло,

и в каждом вдохе было больше боли, чем воздуха.

Небо над ним качалось,

и город плыл, как через мутную воду.

Но он всё ещё пытался подняться.

Крылья дрожали,

каждая жила в них пульсировала, как натянутая струна.

Он взмахнул ими – раз, другой…

Тело поднялось на несколько футов над землёй.

Ещё миг – и можно было бы улететь.

Но боль прошила грудь.

Сила ушла.

Крылья обмякли.

Он рухнул вниз —

в узкий, пропитанный копотью и сыростью переулок.

Камни ударили в спину,

изо рта вырвался низкий, надломленный звук —

почти человеческий.

Лондон был безмолвен.

Только где-то далеко бил колокол —

мерно, как сердце умирающего мира.

Монстр попробовал шевельнуться,

но тело не слушалось.

Кровь, тёкшая алой лентой, растекалась по мостовой.

Он впервые почувствовал страх —

не смерти, а того,

что умрёт один,

и никто не узнает, зачем он жил.

Шаги. Лёгкие, быстрые, уверенные.

В переулок вошли двое в плащах – экзорцисты патруля.

Он приготовился к последнему.

Но мимо их света скользнула другая тень —

одинокая фигура в длинном плаще.

Женщина.

Она присела рядом, откинула капюшон.

Свет фонаря отметил светлые пряди,

строгий профиль, спокойные глаза.

Холод от её рук разошёлся по камням тончайшим инеем.

Она провела ладонью над его грудью – не касаясь.

На миг мир окрасился бледно-синим светом.

– Тихо, – едва слышно сказала она. – Дыши.

Он понял: она видит.

Не чудище – ауру.

И в её взгляде не было человеческой ненависти —

только сосредоточенность врача

и усталость воина.

– Всё в порядке, мадемуазель? —

раздался окрик из-за угла. —

Здесь слышали шум.

Она поднялась, заслоняя его собой, как дверью.

– Всё спокойно, джентльмены, – ответила ровно. —

Дымоход с крыши упал.

Шаги патруля удалились.

Она снова опустилась рядом,

прикрыла его своим плащом.

Дыхание её превращалось в иней,

ложась тонким серебром на его раны.

Он попытался выговорить слово.

Воздух дрожал в груди,

и впервые за всё время он услышал свой голос —

низкий, глухой, как далёкий гром,

неловкий, будто сам воздух не знал,

как превратиться в звук:

– …кто… ты…

Она посмотрела на него,

и в её глазах промелькнуло нечто похожее на сострадание.

– Никто, – ответила она тихо. —

Просто та, кто не умеет убивать без причины.

Она накрыла его плотнее плащом.

– Спи. Доверься мне.

Глава 10. Когда тьма получила имя

«Сострадание – это не жалость.

Это когда ты видишь монстра – и всё равно ищешь в нём человечность».

– Из писем Эмили Лоуренс

Он спал долго.

Сутки или целую вечность – трудно было сказать.

Лондон за это время прожил день,

и ночь снова опустилась на его узкие улицы,

пахнущие дымом, дождём и тоской.

Она – женщина, спасшая его, – не ушла.

Сидела рядом, не сводя взгляда с его неподвижного лица.

Иногда касалась его плеча влажной тряпицей,

чтобы смыть засохшую кровь и копоть;

иногда просто слушала, как он дышит.

Она не знала, кто он, и, возможно, не хотела знать.

Иногда даже чудовище способно пробудить в человеке то,

чего он сам о себе не подозревал.

К вечеру он очнулся.

Глаза открылись медленно – зрачки блеснули янтарём.

Он не помнил, где находится,

и первое, что ощутил, – не боль, а тишину.

Раны затянулись, плоть снова стала гладкой,

словно огонь и когти были лишь сном.

Он видел, как она сидит рядом.

В руках – книга без обложки;

на страницах – следы чернил, похожие на засохшую кровь.

Она читала без звука,

а свет фонаря скользил по её лицу, делая его почти нереальным.

Когда она заметила, что он смотрит,

улыбнулась – чуть, как улыбаются детям, проснувшимся после болезни.

– Ты очнулся, – тихо сказала она. —

Это хорошо. Я боялась, что твои силы иссякнут раньше рассвета.

Он хотел ответить – но слова не находились.

Он помнил, как звучит его голос:

тяжёлый, чужой, словно вырванный из камня.

И потому молчал.

Она не ждала ответа.

Просто поднялась, подошла к двери переулка

и оглянулась через плечо:

– Здесь оставаться нельзя.

Патрули пройдут снова, и тогда я уже не смогу солгать им.

Если у тебя есть сила летать – следуй за мной.

Только тихо. Пусть ночь останется нашим прикрытием.

Он поднялся.

Крылья, ещё недавно безжизненные, раскрылись за спиной,

блестя в свете луны, как тёмное стекло.

Он не чувствовал боли.

Он просто повиновался её голосу —

Не потому, что его заставили,

а потому, что хотел.

Она шла по пустынным улицам,

платье едва касалось мостовой.

Он парил над крышами,

следуя за ней, как тень за пламенем.

Ни один дом не зажёг свет,

ни одно окно не открылось.

Лондон спал.

И только ветер, пробегающий по черепичным крышам,

шептал им вслед – будто оберегал их тайну.

На окраине города, где улицы утопали в тумане,

стоял старый дом с застеклённой верандой.

Сад был заброшен,

всё вокруг заросло плющом и мхом,

а на крыше таял поздний весенний снег,

шепча о прошедшей зиме в каждом прерывистом капле-вздохе.

Она, войдя остановилась у окна.

Мгновение стояла в тишине,

затем распахнула створку – и холодный воздух ворвался в комнату.

Она подняла руку, сделала лёгкий, почти неуловимый жест —

словно говорила без слов: влетай, не бойся.

Он кивнул – неосознанно,

жестом памяти, уцелевшей из жизни,

которую он уже не помнил.

Он опустился на подоконник,

склонив крылья, чтобы не задеть карниз,

и впервые оказался в человеческом доме как приглашённый гость.

Внутри пахло книгами, воском и чем-то сладким —

возможно, засохшими розами.

На стенах висели картины:

горы, море, лица, которые, казалось, смотрели прямо на него.

Он стоял неловко, не зная, куда девать руки,

а она просто смотрела – спокойно, без страха.

– Присаживайся – сказала она.

Он взглянул на стул,

понял, что сломает его,

и тихо опустился на пол.

Доски под ним заскрипели,

отзываясь на тяжесть, – а крылья,

словно смущённые, прижались к спине.

Она поставила рядом свечу

и тихо присела напротив.

В комнате царила полутьма.

Свеча потрескивала,

отбрасывая на стены тени, похожие на живые.

Он сидел на полу – огромный, с опущенными крыльями,

словно тень, уставшая быть собой.

Она стояла напротив – в простом платье,

с бледным лицом и глазами, в которых отражался свет пламени.

Молчание между ними было плотным, как дым.

Наконец она заговорила:

– Кто ты?

Он поднял голову.

Его голос прозвучал низко, неровно,

словно слова царапали горло:

– …Не знаю.

– Откуда ты пришёл?

– Из… тьмы.

– Что ты помнишь?

Он задумался.

Крылья шевельнулись, будто он искал ответ где-то за ними.

– Ничего.—

выдохнул он.

Она подошла ближе.

– У тебя есть имя?

Он помедлил.

Взгляд его был пуст, как отражение в чёрной воде.

– Нет.

Она на миг опустила глаза.

Свеча дрогнула.

Она прошептала, будто самой себе:

– Без имени человек – всего лишь эхо.

Но ты не эхо.

Ты… живой.

Она обошла стол и присела напротив него.

Её голос стал мягче, почти доверительным:

– Знаешь, люди боятся того, чего не могут понять.

Но страх – всего лишь изнанка любопытства.

Ты ведь не хочешь убивать и причинять боль, правда?

Он посмотрел прямо на неё.

Долго.

Слишком долго – так, что она почти не выдержала этого взгляда.

Потом коротко ответил:

– Нет.

И в этом слове было всё: усталость, боль – и стыд.

Она тихо кивнула.

– Тогда тебе нужно имя.

Ты не можешь оставаться тенью.

Она задумалась, глядя на его глаза,

в которых медленно появлялся отблеск человеческого света.

– Пусть будет… Натаноэль.

Он повторил тихо, будто пробуя это слово на вкус:

– …Ноэль.

Звук вышел глухо, с эхом,

словно из груди вырвался кусок воздуха,

давно забывшего, как быть дыханием.

Она улыбнулась.

– Я знала мальчика с таким именем.

Он всегда защищал тех, кто не мог защитить себя.

Он слегка приподнял голову,

будто её слова стали для него оберегом.

Она встала, подошла ближе и медленно накрыла его ладонь своей рукой.

Кожа её была холодной, почти ледяной,

но в этом холоде было спокойствие.

– Я – Эмили, – представилась она. —

Экзорцист. И… просто уставшая женщина.

Он кивнул.

– Ты… не боишься меня.

– Я боюсь всех, кто умеет чувствовать боль, – сказала она. —

Потому что именно такие причиняют её чаще всего.

Он не понял этих слов, но в её голосе не было осуждения – лишь сожаление.

Она отняла руку, задула свечу.

Комната погрузилась в полумрак,

и только лунный свет скользнул по его крыльям,

делая их похожими на чёрное стекло.

Она сказала тихо, почти шёпотом:

– Отдыхай, Ноэль.

Этой ночью ты снова стал частью мира.

Он не ответил.

Просто закрыл глаза,

а в груди его – там, где прежде жила боль, —

впервые дрогнуло нечто похожее на покой.

Так он получил своё имя – не из света, а из сострадания.

И та, что спасла его, ещё не знала,

что этим именем она пробудила судьбу.

Глава 11. Там, где молчит лёд

«Иногда боль не уходит – она просто учится дышать вместе с нами.»

– Из дневников Эмили Лоуренс

Ночь была прозрачной, как хрупкое стекло.

Снег падал – редкий, влажный, весенний —

таял на крыше, словно не смея задержаться в этом мире,

заглушая дыхание города.

Эмили сидела у окна.

В руках – чашка с остывшим чаем, в котором отражалась луна.

Ноэль, всё ещё непривычный к человеческому жилью,

сидел у камина, поджав крылья,

словно боялся спугнуть тепло.

Он не сводил взгляда с пламени —

в его янтарных глазах оно отражалось,

как память о чём-то давно утраченном.

Молчание длилось долго.

Но это было не то неловкое молчание, что ищет слов, —

а молчание двух существ, впервые почувствовавших, что не одни.

Наконец она заговорила.

Голос её был тих, почти прозрачный:

– Знаешь, я раньше никогда не любила зиму.

Слишком холодно. Слишком мёртво.

Но потом я поняла, что в холоде есть утешение.

Он всё замедляет, делает ясным.

В нём не спрячешься – и не солжёшь.

Он слушал.

Молчал.

Только пламя трепетало на его лице,

а на кончиках крыльев оседал лёгкий иней.

Она продолжила:

– У меня была семья. Муж, двое детей…

Я никогда не думала, что человек может быть настолько счастлив,

что сам не замечает, как время становится его домом.

Мы жили в доме, похожем на этот —

только там всегда пахло корицей и яблоками.

Дети бегали по саду, а он читал мне вслух книги.

Банальные, простые вещи, правда?

Она улыбнулась, но улыбка дрогнула.

– А потом однажды пришла ночь.

Без предупреждения.

Без крика.

Без надежды.

Когда я вернулась домой – увидела лишь тишину.

Мёртвую, как и те, кого я любила.

Такую, что даже ветер боялся шевельнуть занавески.

Она замолчала.

Её дыхание сбилось,

но голос остался ровным, будто она рассказывала чужую историю.

– Я не знала, что боль может быть такой…

Она обнажает всё.

Заставляет видеть себя без прикрас.

И тогда я поняла: если не начну сражаться,

то перестану быть человеком.

Она перевела взгляд на него.

Ноэль слушал, не шевелясь.

В его лице не было выражения,

но глаза были живые – внимательные.

Он спросил:

– Ты… убила тех, кто сделал это?

Она медленно покачала головой.

– Нет.

Это сделали чудовища, которых никто не сумел остановить.

В комнате стало ещё тише.

Даже снег, за окном, казалось, перестал падать.

Ноэль поднял взгляд.

Его голос прозвучал глухо, будто из глубин земли:

– Я знаю эту тишину.

После крика.

После смерти.

Когда всё стихает – но внутри ещё звучит.

Она посмотрела на него,

и в её глазах впервые мелькнуло не сострадание, а узнавание.

– Да… – прошептала она. —

Ты понимаешь.

Он кивнул.

Медленно, осторожно, будто сам удивился этому движению.

– Твоя боль… – сказал он. —

Она холодная.

Как лёд. Но живая.

– Потому что я из тех, кто замораживает, чтобы не умереть.

Если бы я позволила сердцу гореть – оно бы сгорело.

Он смотрел на неё долго.

Пламя отражалось в его глазах,

и впервые в них появился не огонь, а свет.

– Тогда ты сильная, – произнёс он просто.

Эмили тихо рассмеялась.

– Нет, Ноэль.

Я просто всё ещё здесь.

Иногда это – единственная форма силы.

Она поднялась, подошла к окну

и распахнула ставни.

В комнату ворвался холодный воздух,

и снег закружился вокруг, падая ей на плечи.

– Видишь, – сказала она, —

всё умирает и всё возвращается.

Даже лёд тает, если ждать достаточно долго.

Ноэль поднялся.

Он смотрел, как снежинки ложатся на её волосы —

и не тают.

Он хотел что-то сказать,

но слов не нашлось.

Она обернулась к нему и тихо произнесла:

– Мы оба ищем одно и то же.

Не месть. Не спасение.

Просто… покой.

Он кивнул.

Впервые – без страха.

И тогда она улыбнулась по-настоящему.

Так в доме, где дышал холод, впервые появилось тепло.

Глава 12. Символ Уробороса

«Иногда мы ищем исцеление в битве,

потому что покой кажется слишком похожим на смерть.»

– Из записей Эмили Лоуренс

Ноэль сидел у окна.

Луна отражалась в стекле, и казалось, будто он смотрит не на город,

а в какой-то иной, далёкий мир, где тьма имела дыхание.

Эмили стояла за его спиной,

в руках – фонарь, отбрасывающий мягкий янтарный свет.

Её взгляд был спокоен, но внимателен —

взгляд врача, который видит не раны тела, а боль души.

– Твоё тело… – начала она тихо. – Оно необычное, Ноэль.

Ты можешь изменить это.

Он обернулся; крылья тихо шуршали.

– Изменить?.. – повторил он. – Как?

– Стать как я. Экзорцистом.

Она сказала это просто,

но слова легли между ними, как печать судьбы.

– Если ты согласишься, – продолжила Эмили, – твоё тело изменится.

Возможно, оно станет ближе к человеческому.

Я не уверена – никто не может быть.

Но я верю, что это возможно.

Мир видел и более невозможные вещи.

Ноэль молчал.

Только лунный свет скользил по его лицу,

и от этого оно казалось почти человеческим.

– Почему ты помогаешь мне? – спросил он наконец.

Она посмотрела на него внимательно.

– Потому что я хочу. Думаю, этого вполне достаточно.

Она подошла ближе, села напротив

и заговорила тем голосом, каким рассказывают тайны,

которых не найти в книгах.

– Знаешь, экзорцистами не рождаются.

Мы – результат древнего выбора.

Много веков назад, когда духи и драконы впервые сошли на Землю,

человечество оказалось беспомощным.

Тьма множилась, и никто не мог ей противостоять.

Она подняла ладонь – в свете фонаря кожа отливала холодом,

и воздух вокруг на миг заискрился инеем.

– Тогда в мир пришла Огненная Богиня.

Одна.

Её пламя сжигало чудовищ,

но и она не могла быть везде.

И однажды она встретила вестника с иной планеты —

Йеры, мира, где энергия сама имела душу.

Его звали Энки.

– Он был богом? – спросил Ноэль.

– Не знаю. Может быть, просто существом, что помнило, как сотворять.

Они говорили, что их планета погибает,

и тогда две силы – земная и йеренианская – решили объединиться.

– Они создали сосуды – тела, способные принять человеческое сознание.

Мы называем их суррогатами.

Когда человек засыпал, его душа переходила туда,

в мир Йеры, и пробуждалась в другом теле,

обретая иные способности.

Ноэль слушал, затаив дыхание.

– И это… возможно?

– Возможно, – ответила она. —

Первое сопряжение длилось трое суток.

Человек спал, пока энергия Йеры меняла его плоть.

Старость исчезала, болезни растворялись,

даже утраченные части тела восстанавливались.

Мы – те, кто ходит между мирами.

Она показала татуировку на шее —

змеевидного дракона, кусающего собственный хвост.

– Уроборос. Наш символ.

Он означает вечное возвращение —

смерть, возрождение, круг.

Мы защищаем жизнь, но знаем: однажды всё повторится.

Он смотрел на неё долго.

Слова её будто впитывались в него,

оседая где-то глубже боли.

– Если я соглашусь, – произнёс он, – что со мной будет?

– Ты изменишься, – сказала она просто. —

Может быть – телом, а может быть – сердцем.

Но что-то в тебе начнёт дышать иначе.

И это уже будет началом пути.

Ноэль медленно кивнул.

Свет огня дрожал в его глазах,

и в этом дрожании рождалось нечто, похожее на веру.

– Хорошо, – произнёс он.

Эмили поднялась.

Её тень скользнула по стене,

а за окном ветер принёс запах снега.

– Но знай, – добавила она, —

путь экзорциста – это не покой.

Он начинается в мире снов, но там тоже идёт война.

Он вскинул взгляд.

– В мире снов?

– В другом мире, – поправила она. —

Когда экзорцист засыпает,

его душа проходит через границу и пробуждается в теле суррогата.

Там – другие небеса, другие звери,

иной воздух, тяжёлый от древней силы.

Там ты должен будешь сражаться —

или хотя бы не позволить тьме пройти дальше.

Мир Йеры опасен, Ноэль.

Но и прекрасен – как огонь, если не бояться обжечься.

Она помолчала, давая ему переварить сказанное.

Огонь в камине треснул – будто сам мир отметил важный миг.

– Я не хочу решать за тебя, – сказала Эмили. —

Подумай.

Может, завтра ты скажешь «да»,

а может – просто уйдёшь.

Я не удержу.

Он долго молчал.

И, кажется, впервые за всё это время в его взгляде появилась не тоска, а размышление —

как будто в нём шевельнулась часть,

которая ещё верила, что жизнь – не наказание.

Эмили отступила к столу,

зажгла вторую лампу – и свет стал теплее.

– Ты, наверное, голоден, – сказала она,

и в этих простых словах было больше человечности,

чем в сотнях молитв, звучавших над алтарями.

Она достала хлеб, тушёное мясо, миску супа.

Движения её были спокойны, размеренны,

словно она накрывала стол не чудовищу,

а гостю, которого давно ждала.

Ноэль не двигался.

Смотрел, как пар поднимается над миской,

и этот пар казался ему дымом от костров войны.

– Ешь, – сказала она мягко. —

Сила тоже должна знать вкус жизни.

Он не знал, как благодарить,

поэтому просто сделал то, что она просила.

Каждое движение давалось неловко —

словно он учился быть человеком заново.

Эмили не спрашивала ничего.

Она лишь сидела напротив,

подперев подбородок рукой,

и время от времени улыбалась —

той тихой улыбкой, что согревает сильнее огня.

Когда он закончил,

она встала и указала на дверь рядом с лестницей.

– Там твоя комната.

Ничего особенного – кровать, зеркало, немного книг.

Он поднялся.

Всё внутри него будто сопротивлялось этому простому жесту —

позволить себе отдохнуть.

На пороге он остановился.

– Почему ты… не боишься меня? – спросил он.

Эмили взглянула на него,

и в её глазах светился не ответ, а понимание.

– Потому что я вижу не то, что ты стал,

а то, кем ты мог бы быть.

И этого достаточно, чтобы остаться рядом.

Она улыбнулась чуть теплее:

– Спи, Ноэль.

А завтра… решай сам.

Он кивнул.

И, впервые за всё время, не чувствуя страха —

только тяжесть век и странное, почти забытое ощущение покоя —

ушёл в свою комнату.

Эмили осталась одна у камина.

Глава 13. Где знание дышит

«Истинное знание не горит, не сверкает – оно просто дышит.

И тот, кто умеет слушать, слышит его шёпот.»

– Из заметок Эмили Лоуренс

На следующее утро, когда за окном весенний туман ещё держался над садами,

Эмили накрыла на стол.

Она готовила просто – свежий хлеб, немного тушёного мяса и чай с пряностями.

Аромат наполнял дом теплом – таким редким для Лондона.

Ноэль сидел напротив.

Он ел молча, осторожно, будто боялся разрушить утреннюю тишину.

Когда она подняла взгляд, он тихо сказал:

– Я подумал… я согласен.

Эмили отложила ложку и кивнула.

– Тогда пришло время показать тебе кое-что.

После завтрака она отвела его в библиотеку.

Там, среди высоких книжных шкафов, скрывалась узкая дверь,

а за ней каменная лестница вела под землю.

Шаги отдавались гулко, и воздух становился плотнее,

словно пропитанный веками.

Внизу простирался зал – огромный, как сама память.

Стены дышали холодом,

а лампы под потолком отбрасывали мягкое голубое сияние.

Перед Ноэлем открылась живая хроника миров.

На полках и каменных постаментах стояли артефакты, сосуды и древние предметы:

изящные флаконы с таинственными жидкостями,

кости существ, которых давно нет на земле,

осколки минералов и драгоценных камней —

брошенные, будто ненужные, но хранящие неведомую силу.

Картины на стенах изображали пейзажи, которых никто не видел:

города под светом двух лун,

леса из стеклянных деревьев,

и существ, чьи очертания были одновременно прекрасны и тревожны.

Эмили остановилась у подножия лестницы,

оглядела всё с лёгкой, почти грустной улыбкой.

– Добро пожаловать, Ноэль, – произнесла она тихо. —

Это место – не лаборатория и не храм.

Скорее, память.

Я храню здесь следы тех миров, где побывала,

и людей, которых встретила.

Она прошла вперёд, провела рукой по стеллажу.

Пыль кружилась в воздухе, словно отблески времени.

– Здесь ты найдёшь всё, что нужно, чтобы понять Йеру:

её законы, флору, фауну, дыхание и ритм.

Эти книги.

В них – не колдовство,

но знание: тихое, терпеливое,

как сама вечность.

Она сняла с полки один том – переплёт из потемневшей кожи,

страницы исписаны ровным, уверенным почерком.

Пахло старыми чернилами и ветром из далёких времён.

– Эти фолианты рассказывают о том, как устроен тот мир, —

продолжила она. —

О потоках энергии, что заменяют там воздух,

о деревьях, питающихся светом планетных ядер,

о существах, рождающихся из звука,

о разумных расах и их городах,

о законах, что держат Йеру в равновесии.

Она перевернула несколько страниц.

На полях виднелись схемы нервных связей,

карты магнитных течений,

изображения существ – наполовину людей, наполовину зверей.

– Здесь написано и о суррогатах, – сказала Эмили, —

о тех телах, в которых мы пробуждаемся, когда засыпаем здесь, на Земле.

Они не просто сосуды —

они часть самой Йеры,

её продолжение, её плоть.

Когда человек попадает туда,

его душа учится дышать иначе,

видеть не глазами, а светом.

Ноэль медленно провёл пальцем по строкам.

Бумага шуршала, будто дышала под его рукой.

– Знание вместо силы, – произнёс он.

Эмили улыбнулась.

– Иногда знание и есть сила, просто её не видно.

Сначала мы читаем, потом – понимаем,

а потом – становимся теми, кем всегда должны были быть.

Она закрыла книгу и сказала мягко:

– Мы будем изучать их вместе.

Постепенно.

Чтобы ты знал, куда ступишь.

Ноэль поднял взгляд.

В её голосе не было ни повеления, ни загадки —

только уверенность.

Он уже не был монстром,

но ещё не стал человеком —

существом, прошедшим через боль и нашедшим смысл.

Он кивнул.

И впервые ему показалось,

что слово путь

не обязательно должно означать одиночество.

Глава 14. Три огня

«Каждый ищет свой свет —

но один сгорает в нём,

другой гаснет,

а третий – замерзает,

чтобы помнить, каково это – жить.»

– Из того, что осталось между строк

Пока день за днём Эмили обучала Ноэля —

терпеливо, словно мать, заново учившая ребёнка чувствовать и понимать мир, —

далеко от их дома, под каменными сводами древних залов,

начинался другой путь.

Путь, где свет не спасает, а сжигает.

Организация экзорцистов Уроборос,

давно наблюдала за Ричардом.

Он выделялся среди прочих —

целеустремлённостью, решимостью,

жаждой знаний и силы,

которую не мог скрыть даже от самого себя.

И потому однажды ему предложили то,

от чего другие отказывались.

Это был Орден Паладинов —

редчайшая ветвь экзорцистов,

о которой говорили лишь шёпотом.

Те, кто решался вступить в него,

уже никогда не возвращались прежними.

Сила Паладинов была чистым светом —

но этот свет имел цену.

Тот, кто принимал его,

терял не только слабости,

но и человеческие желания.

Женщины, вино, семья, страсть —

даже простые радости —

всё исчезало,

словно из памяти выжигали человечность.

Паладин жил лишь ради одного – очищения.

Он больше не знал обычного человеческого,

не искал любви

и не принадлежал себе.

Они были сильнейшими из всех,

но не стремились к славе,

ибо слава для них не существовала.

Лишь долг.

Лишь сияние света,

которое не греет – а опустошает и очищает.

Никто не хотел этой участи.

Почти никто.

Но Ричард – хотел.

Жажда силы жгла его, как тайный недуг.

Он мечтал стать тем, кто больше никогда не будет слаб,

тем, кто сумеет защитить, когда другие падут,

тем, кто сможет бороться не только с чудовищами, но и с самим собой.

Когда представители Ордена пришли к нему,

он не задал ни одного вопроса.

Не спросил о цене,

о том, сколько в нём останется человека,

и кем он станет после.

– Мы предупреждаем, – сказал старший из них,

седовласый мужчина с глазами без гнева и жалости. —

Ты перестанешь быть собой.

Твои желания обратятся в свет.

Ты забудешь вкус страсти

и смысл слова дом.

Твоя жизнь станет горением —

без сна и без тени.

Ты согласен?

Ричард молчал.

Потом медленно поднял голову.

– Я подумаю.

В тот вечер, дома, за длинным дубовым столом, он сказал то, что изменило всё:

– Мне сделали предложение, Эдвард.

Уроборос хочет, чтобы я стал Паладином.

Эдвард замер с бокалом в руке.

– Паладином? – переспросил он. —

Ты ведь понимаешь, что это значит?

Ты знаешь, что те, кто становятся ими, перестают быть людьми.

Ричард посмотрел спокойно, но в этом спокойствии была обречённость.

– Возможно. Но если это даст мне силу защитить других – пусть.

Если для света нужно сгореть, я сгорю.

– Ты глупец, – резко сказал Эдвард. —

Свет не стоит того, чтобы платить за него душой.

– А ты уверен, что твоя душа ещё чего-то стоит? —

тихо ответил Ричард, поднимаясь.

После этих слов они больше не говорили.

Ни в тот вечер, ни после.

Эдвард думал, что брат остынет, передумает,

что это был лишь порыв – безумие, продиктованное болью.

Но однажды утром, через несколько дней,

на подоконнике он нашёл письмо.

Короткое, словно вырванное из сердца:

«Я должен стать сильнее.»

Он стоял у окна, сжимая письмо дрожащими пальцами.

В груди что-то оборвалось.

Эти слова – простые, холодные —

звучали как приговор.

Он не закричал, не разбил ничего.

Просто налил себе виски и выпил залпом.

А потом – ещё. И ещё.

С тех пор Эдвард стал другим.

Бриться перестал первым, молчать – последним.

Лицо его покрыло щетиной, а глаза потускнели.

Он редко выходил из дома,

разве что за новой бутылкой.

Он пил, будто хотел утопить в себе не память —

а самого себя.

Бет пыталась понять, но в ней самой уже угасал человек.

Её глаза становились всё холоднее,

кожа – бледнее,

а жажда – сильнее.

Ночами она уходила по дому,

молча, будто с застывшим лицом во времени.

Когда Эдвард смотрел на неё,

ему было понятно, что он теряет не только брата,

но и сестру.

И это ломало его сильнее, чем одиночество.

Грэйс – добрая, тихая, верная Грэйс —

всё это время оставалась рядом.

Она любила Эдварда давно, ещё с тех времён,

когда он умел улыбаться не только из вежливости.

Любила безответно, без надежды,

но не могла уйти из его жизни.

Она писала ему письма – короткие, заботливые —

и оставляла их в почтовом ящике.

«Вы слишком долго не выходите.

Я беспокоюсь.

Позвольте хотя бы раз принести вам угощение.»

Он не отвечал.

Иногда даже рвал письма, не дочитав.

Но однажды они встретились.

Он возвращался домой – пьяный, небритый,

шатаясь, словно шёл не по улице, а по собственной памяти.

Она стояла у ворот с письмом в руках.

– Эдвард, – начала она, —

я просто хотела узнать… как вы, живы ли…

Он резко обернулся.

Глаза его были мутны, голос – тяжёлый, усталый:

– Жив? – усмехнулся он. —

Разве это жизнь, Грэйс?

Ты не видишь? Я уже мёртв.

Как и всё, что любил.

Так не трать свою жалость.

Она побледнела.

Руки дрожали, но она не плакала.

– Это не жалость, – ответила тихо. —

Это то, что остаётся от человека,

когда всё остальное пропадает.

Он хотел что-то сказать,

но вместо слов – только выдох,

тяжёлый, пропитанный вином и пустотой.

Потом отвернулся и ушёл,

даже не оглянувшись.

После той встречи Грэйс, проходя мимо его дома,

иногда останавливалась у ворот,

где в почтовом ящике всё ещё лежали

её не забранные письма —

словно напоминания о том,

что даже любовь может стать забытой молитвой.

Эдвард же продолжал жить —

если это можно было назвать жизнью.

Он существовал на старые накопления —

свои и брата, которому деньги больше не были нужны.

Дом погрузился в запустение.

Пыль легла на книги,

паук свил паутину над зеркалом,

а воздух стал пахнуть вином, плесенью и одиночеством.

Иногда Бет сидела у окна,

глядя на редких прохожих – живых, тёплых, пахнущих кровью.

И в её взгляде не было зависти —

только тихая тоска по тому,

что в ней уже умерло.

Так дом, где когда-то звучали смех и шаги трёх живых людей,

стал мавзолеем.

Три сердца били когда-то в унисон,

но теперь каждое жило в своём аду:

Ричард – в огне света.

Эдвард – в пепле разочарования.

Бет – в холоде жажды.

А старый дом будто и сам забывал жизнь,

что была здесь прежде, —

и только ветер за стенами

пел реквием о тех,

кто однажды просто перестал быть собой.

Глава 15. Завет двух миров

«Истинные союзы заключаются не богами —

а теми, кто боится опоздать спасти свет.»

– Из хроник Эмили Лоуренс

В то утро в доме стояла тишина —

похожая на пыль солнечных лучей.

Эмили Лоуренс проснулась раньше рассвета.

За окнами лежало жемчужно-серое небо,

а лёгкий туман стелился вдоль брусчатой улицы,

словно дыхание спящей реки.

Она накинула халат, прошла на кухню и зажгла лампу —

пламя дрогнуло, осветив медный чайник и фарфоровые чашки.

На втором этаже послышался глухой, осторожный стук копыт.

Ноэль спускался медленно, стараясь не повредить своими копытами

ни доску, ни перила.

Его шаги были тяжёлыми,

но исполненными почти священной сдержанности.

Эмили обернулась и мягко улыбнулась.

– Доброе утро, мой друг, – сказала она. —

Сегодня мы попробуем то,

что в Лондоне подают в домах господ: тосты с лимонным маслом.

Ноэль остановился у стола, наклонил голову.

Его длинные щупальца двигались неуверенно,

но в их медлительных жестах ощущалась осторожная нежность.

Она вручила ему нож для масла,

и он попытался намазать ломтик хлеба,

стараясь не раздавить его.

Масло послушно растаяло под его прикосновением,

и Эмили подумала,

что в этом создании больше человечности,

чем в половине людей, которых она знала.

После завтрака она принесла из гостиной раскрытый томик Диккенса.

В то утро открылся один из даров монстра:

он мог понимать письменную и устную речь на любых языках —

уникальная способность в уникальном теле.

Они читали вслух, по очереди:

её голос – живой, мягкий, с улыбкой на концах фраз;

его – низкий, гулкий, будто доносился из подземелья.

Когда он произносил слова, полные боли,

буквы словно дрожали в воздухе.

– Люди его мира много страдали, —

сказал он, закрыв книгу. —

Но всё равно верили, что можно начать заново.

– Да, – ответила Эмили. —

Наверное, именно в этом и смысл летописи:

писать жизнь так,

словно в ней ещё можно что-то исправить.

На столе стояли маленькие флаконы с духами,

каждый подписан аккуратным курсивом:

«Жасмин. Лаванда. Мирра. Бергамот.»

Она сняла крышку с первого флакона и поднесла к нему.

– Почувствуй, – сказала она.

Ноэль вдохнул – не носом, которого у него не было,

а тем, что выполняло его функцию —

и тихо произнёс:

– Этот запах… как тёплый дождь на пепле.

Эмили рассмеялась.

– И всё же ты ощущаешь поэзию лучше, чем я.

Потом они играли в викторианские шарады:

Эмили загадывала слова,

а он угадывал их по мимике, по жестам, по выражению её глаз.

В его тяжёлых движениях не было неловкости —

напротив, чувствовалось странное достоинство,

будто сама тьма училась быть человеком.

К вечеру дом наполнился запахом выпечки и свежего чая.

Эмили зажгла свечи,

поставила на стол старинный фолиант в кожаном переплёте —

их отражения дрожали в стекле.

Ноэль сел напротив, положив щупальца на колени,

и молча ждал.

Огонь в камине трепетал, словно живой.

Эмили медленно развернула фолиант —

бумага была тёплой, как кожа,

а чернила казались живыми.

Она перелистнула страницу,

и на пожелтевшем листе проступили тонкие линии —

звёзды, вписанные в круг,

и надпись:

«Йера. Мир, что дышит светом.»

Йера – живая планета,

где сама земля имеет сознание,

а энергия течёт, как кровь, по её золотым артериям.

В недрах Йеры бьётся кристаллическое сердце, —

из его глубин прорастают энергетические древа.

Они питаются золотом, энергией, магией.

Эти древа поддерживают небесный купол —

тонкую энергетическую оболочку,

защищающую планету от хаоса космоса

и падения метеоров.

Она подняла глаза.

– Но со временем ресурсы Йеры истощаются.

Золотые жилы теряют проводимость;

энергетические потоки слабеют;

магическое поле распадается на фрагменты.

Лишённые питания, древа утрачивают связь

с кристаллическим сердцем планеты – и купол

начинает разрушаться.

На землю падают метеоры,

и сама Йера, постепенно тускнеет

– как звезда, теряющая свет.

Ноэль слушал молча,

словно каждое её слово отзывалось в нём древним воспоминанием.

– Тогда йеренианцы, – продолжала Эмили, —

дети этой планеты, решили спасти свой мир.

Они поняли, что их жизнь зависит от золота и магии,

от тех же сил, что питали древа.

Чтобы удержать равновесие,

они начали искать энергию в других мирах.

Она показала гравюру:

чёрные силуэты, протягивающие руки сквозь небесные врата.

– Но другие миры были опасны.

Там обитали хищные духи, звери,

драконы, пылающие ненавистью,

и существа, что питались самой жизнью.

Йеренианцы пытались создать себе подобных —

телами сильных, но бездушных,

чтобы те могли добывать ресурсы за пределами Йеры.

Однако их творения не жили.

В них не было искры, не было воли.

Она провела пальцем по строчкам.

– Тогда йеренианцы воззвали к богам.

Сначала – к богам порядка,

тем, кто вершил судьбы звёзд и хранил равновесие.

Но даже их сила не смогла вдохнуть жизнь в созданные тела.

Они были совершенными – и мёртвыми.

– Тогда на зов пришёл один из свободных богов,

тот, кого звали Энки – хранитель мудрости и ремёсел.

Он умел создавать плоть, из камней и корней,

но не умел рождать душу.

Эмили на миг замолчала,

будто вспоминая чьи-то слова,

произнесённые когда-то давно.

– И вот тогда, – сказала она почти шёпотом, —

к нему явился Ану. Он обратил свой взор за пределы небес,

в поисках тех, чьи души могли бы стать искрой для новых тел.

Она закрыла книгу, но продолжала говорить,

словно строки всё ещё звучали внутри неё.

– Так он связался с другим миром – с нашей Землёй.

И там ответила Ему – богиня Земли,

та, что стояла между живыми и мёртвыми.

Эта богиня боролась с тьмой.

Тёмные силы открывали порталы,

принося в жертву детей, чтобы впустить духов и чудовищ.

Она разрушала эти врата,

но чувствовала, что одна уже не справится.

Так два мира – Йера и Земля —

протянули друг к другу руки.

Ану и богиня Земли заключили договор:

одни даруют тела, другие – души.

На Йере создавались суррогаты —

сосуды из энергии древ,

а на Земле находились добровольцы,

экзорцисты, чьи души переходили туда,

чтобы бороться с силами хаоса.

– Мы – мост между мирами, – сказала Эмили. —

Когда человек на Земле засыпает,

его душа пробуждается на Йере —

в теле суррогата, созданном по формулам Энки.

Там он получает новые способности —

силу, не принадлежащую земной природе.

Но вместе с ней – и тяжесть ответственности.

Она подняла взгляд на Ноэля.

– Помни, Ноэль: тот мир прекрасен,

но опасен не меньше нашего.

На Йере ты можешь обрести новую форму,

но не избавишься от того, что носишь внутри.

Свет и тьма там – лишь иные имена для выбора.

Огонь в камине вспыхнул,

и на миг в глазах Эмили отразилось не пламя,

а холодное сияние звёзд.

– Мы – потомки древнего договора, – произнесла она. —

И если Йера падёт, падём и мы.

Ноэль молчал.

Он смотрел на её руки – тонкие, хрупкие,

но в них чувствовалась сила,

не подвластная времени.

И где-то в глубине,

там, где сердце всё ещё помнило, что значит быть живым,

он понял: всё, что она рассказала,

было не просто легенда.

Это была правда —

отголосок древнего дыхания,

которое вновь пробуждалось в его крови.

Глава 16. Первые корни

«Чтобы понять чужой мир, нужно сперва согреть руки у своего очага.»

– Из записей Эмили Лоуренс

Утро начиналось с дождя.

Мелкие капли стекали по оконным рамам, превращаясь в нити – будто кто-то невидимый писал ими музыку на стекле. Эмили сидела у фортепиано, в лёгком платье цвета тумана; на её плечах мерцал отблеск свечи. Дом наполнялся запахом воска и кофе.

Ноэль стоял позади, в нерешительности, словно боялся подойти ближе. Его копыта едва касались пола, а щупальца, свисающие с предплечий, нервно подрагивали.

Ноэль почти никогда не использовал свои когтистые руки, потому что они напоминали ему об убийстве того вампира.

– Подойди, – мягко сказала она. – Сегодня ты услышишь, как звучит сама душа.

Он подошёл тяжело, но осторожно – как человек, боящийся разрушить тишину. Эмили подняла крышку инструмента: внутри поблёскивали струны, словно жилища светлячков. Она провела пальцами по клавишам – первая нота прозвучала как дыхание: чистое, одинокое, хрупкое.

– Здесь, – сказала она, касаясь клавиши, – живёт утро.

– Здесь – дождь.

– А здесь… тишина, что следует за слезами.

Ноэль наклонился. Его щупальца осторожно коснулись клавиш. Первая попытка вышла неловкой – звук получился глухим и неровным. Он хотел отдёрнуть руку, но Эмили удержала её на инструменте.

– Музыка не требует совершенства, – сказала она. – Ей нужно сердце. Даже у того, кто не имеет сердца из плоти, оно есть – в звуке. Попробуй ещё раз.

Он послушался. Теперь звуки потекли мягче, почти робко. Они звучали странно – не как у людей, но так, будто кто-то нездешний говорил на своём древнем языке.

– Слышишь? – спросила она. – Ты не просто повторяешь мои движения. Ты отвечаешь. Это – твоя мелодия.

Ноэль молчал, но на его лице промелькнула едва заметная, смущённая улыбка.

Этого не могла увидеть Эмили из-за особенности лица Ноэля, но это было.

Так прошёл день. За окнами погас дождь, на улицах зазвучали шаги горожан, а в доме, наполненном фортепианной музыкой, царила нежная сосредоточенность.

К вечеру Эмили закрыла крышку инструмента.

– Довольно, – сказала она. – Теперь пришло время услышать иную музыку – не ту, что пишут вибрации звуков, а ту, что написана самим светом.

Дом вновь наполнился светом, похожим на дыхание мира.

Каждому её рассказу о далёких землях предшествовал один и тот же, почти священный ритуал. Эмили накрывала на стол. В этот раз это был: тёплый хлеб с хрустящей коркой, густой суп, от которого поднимался тонкий пар, и чай в фарфоровых чашках, где янтарная жидкость ловила отблески огня. Она подавала еду молча – с неторопливой внимательностью, которая сама по себе была проявлением заботы. В её движениях чувствовалось древнее знание о том, что сытое сердце слушает лучше.

– Ешь, Ноэль, – сказала она тихо. – У каждого мира свой вкус. Пусть этот станет тебе опорой.

Когда он отложил ложку, Эмили кивнула и повела его через библиотеку к потайной двери, скрытой за книжными полками. За ней начиналась лестница, ведущая вниз – в подземный зал, где лампы светились мягким янтарным светом, а воздух был пропитан ароматом пергамента и старого дерева.

– Сегодня – о начале, – произнесла она, раскрыв массивный фолиант. На титульном листе гравировкой сияли слова:

«Йера. Время первых корней».

Она провела пальцем по спиралевидной линии, словно по живому узору.

– Где-то в бескрайнем космосе есть Йера – планета с душой. Её сердце бьётся в самом ядре, и из этого сердца восходят энергетические древа – спиральные исполины, чьи корни тянутся глубже любого моря, а кроны касаются звёзд.

Первое из них называют Великим Древом, или Древом Жизни; имя ему – Эйваз, хотя местные зовут его просто Великим Древом. В его лоне впервые пробудилось существо, которое Йеренианцы почитают под именем Ану. Исполинская одноглазая голова, что у корней этого древа, но он так же может быть: то голосом, то образом: как призрак льва с множеством глаз и рогов, обучая первых Йеренианцев речи, ремёслам и пониманию самой сути существования.

Эмили перевернула страницу. На гравюре сиял купол – будто северное сияние, переливающееся всеми оттенками золота.

– Через Великое Древо Йера обрела жизнь. Её природа соткалась из энергий множества миров – как реки, впадающие в единый океан. Корни древ пронизывали недра планеты и тянулись в иные измерения, принося оттуда силы и законы; их материальные ответвления формировали плоть всего живого.

Кроны упирались в небеса, сплетаясь в сияющий купол – мощнейшее магнитное поле, защищающее Йеру от разрушительных небесных тел. На этой планете нет солнца, и потому сам купол служит источником света и тепла. Ночи Йеры – словно вуаль из света: мягкая, холодноватая, но живая.

– Помимо купола, – продолжала Эмили, – планету пронизывают магнитные струи – тонкие нити, словно паутина, что тянется от поверхности до небес. Позже Йеренианцы заметили, что по ним можно скользить: гигантские небесные киты и кальмары движутся по этим токам, как земные черепахи по течению моря. Так странствуют многие создания Йеры – не нарушая её дыхания, а следуя его ритму.

Она показала Ноэлю рисунок со слоистым строением мира: древа, острова, светящиеся потоки.

– У стволов древ поля сильнее всего, – объяснила она. – Они удерживают парящие острова, вращающиеся вокруг деревьев, словно луны вокруг планеты. У подножий – озёра и реки, питающие их соками. А там, где корни сплетаются особенно густо, подобно нейронам мозга, рождается новая жизнь.

Эмили перевернула страницу. На ней сияли рубиновые зёрна.

– В узлах корневой системы впервые появились икринки, похожие на драгоценные камни – рубины. В них развивались первые создания Йеры – саламандры. Их природа была чистой энергией, а тела светились, словно кристаллы. Каждая икринка несла частицу вещества, которое Йеренианцы называют амритом – живым камнем, хранящим дыхание планеты.

Она говорила медленно, почти торжественно.

– Амрит – не символ, Ноэль. Это сама жизнь в её чистейшей форме. В нём – и магия, и материя, и память. Благодаря ему саламандры менялись: сбрасывали кожу, отращивали крылья, обретали новые формы. Они не умирали, пока сохраняли связь с ритмом планеты.

Ноэль не перебивал. Его взгляд был внимателен и спокоен, но в нём уже зажигалось нечто похожее на благоговение.

– Так началось Время первых корней, – тихо закончила Эмили. – Жизнь зародилась не случайно, а из намерения самой планеты. Йера думала древами, дышала куполом и помнила себя в каждом создании.

Она закрыла книгу, но лампу не погасила.

– Запомни, Ноэль, – сказала она, ставя перед ним чашку горячего чая. – На Йере магия и энергия почти одно и то же. И если когда-нибудь ты окажешься там, помни: нельзя противостоять дыханию мира – нужно научиться дышать в такт.

Эмили улыбнулась мягко, почти грустно.

– А теперь ешь, – добавила она. – Великие тайны редко открываются сердцу, оставленному без ужина.

Он кивнул – и в этом коротком движении было больше благодарности, чем в словах: за хлеб, за чай – и за то, что рядом с ней даже вселенная казалась домом.

Глава 17. Саламандры и камень-жизнь

«Иногда величайшие тайны мира могут уместиться в ладонях —

в крошечном камне, что умеет светить изнутри.»

– Из записей Эмили Лоуренс

Утро начиналось с запаха свежего хлеба.

Эмили стояла у кухонного стола, а рядом – Ноэль, огромный, с копытами, оставляющими на полу следы муки. Его щупальца неуклюже держали деревянную ложку, размешивая тесто, – каждый жест напоминал детскую попытку прикоснуться к чуду.

– Мука – это снег без холода, – тихо сказала она, наблюдая, как он мнёт тесто.

Ноэль взглянул на свои руки и ответил глухо, почти задумчиво:

– Тогда хлеб – это солнце, пойманное в плен.

Они улыбнулись своим неуклюжим метафорам.

Позже, когда тесто поднялось и дом наполнился теплом, Эмили достала корзинку для рынка.

Ноэль остался дома – он не покидал этот дом с тех пор, как вошёл в него впервые. Здесь он чувствовал себя живым, даже среди теней. Он протирал книги, переставлял горшки с фиалками, поливал их – как будто понимал, что цветы, в отличие от людей, не боятся прикосновений.

Когда Эмили вернулась, дождь уже закончился.

Она принесла несколько бутыльков духов, раскрыла крышки – в воздухе смешались жасмин, роза и немного мускуса.

– Это ароматы памяти, – сказала она. – У каждого запаха есть прошлое.

Ноэль вдохнул – всей кожей, всей аурой, не телом.

– Тогда у некоторых воспоминаний – горькое дыхание, – ответил он.

Днём они читали вместе: Эмили – вслух, Ноэль – молча, следя за её губами.

Иногда она объясняла, как понимать строки Диккенса или Теннисона, – он кивал, будто хранил каждое слово внутри.

Они спорили редко, но с теплом – как две души, нашедшие общий язык там, где прежде было лишь молчание.

К вечеру Эмили накрыла на стол – тонкие ломти тёплого хлеба, густой суп с травами, чай в фарфоровых чашках.

Она пододвинула блюдо ближе.

– Кушай, Ноэль, – её голос был мягким. – Сытые уши лучше слышат правду.

Когда он поблагодарил кивком, она провела его в библиотеку, отыскала взглядом знакомый корешок и подняла лампу. Свет лёг на тонированную гравюру – спираль корней, мерцание купола, россыпь рубинов у подножий древ.

– Сегодня – о первых детях Йеры, – сказала Эмили. – О тех, кого называют саламандрами.

Она открыла фолиант.

– Саламандры – первые живые создания Йеры. Их тело – не плоть в привычном смысле, а свет кристалла, заключённый в форму. Они малы, как земные амфибии, но их облик бесконечно разнообразен: разное число лап и хвостов, хрупкие «капюшоны» на шее, крошечные рога; у некоторых – тонкие крылья. Они линяют и меняются вместе со средой, подстраиваясь к ветрам, влаге и токам энергии – словно сама планета примеряет на них новые дыхания.

На полях гравюры сияли разноцветные искры.

– Их «шкурка» будто усыпана драгоценными камнями, – продолжала Эмили, – но это не украшение: так светится амрит, камень-жизнь, из которого они рождены. Видеть их целиком способен не каждый: для обычного взгляда они – лишь отблеск в воздухе. Зато те, кто различает ауры, видят саламандр во всей их чудесной сути – как чистую энергию формы.

Ноэль слушал молча; лунный свет из окна ложился на пергамент, словно подтверждая сказанное.

– Саламандры живут, пока не нарушен ритм, – сказала Эмили. – Их существование держится на резонансе с Йерой. Порой случается странное: если саламандра увидит своё отражение – не тень, а собственный свет, – форма гаснет, и остаётся лишь малый рубин амрита, тяжёлый для ладони и лёгкий для сердца.

Она перевернула страницу. На следующем листе – ряды «воронок», уходящих в темноту.

– Ещё одно: саламандры умеют переходить между мирами. Они скользят по узлам корней – там, где Йера соприкасается с иными измерениями. Пройдя, они оставляют за собой открытые врата, – и потому жизнь на Йере и в иных землях узнаёт саму себя в чужих очертаниях: флора, фауна, законы – всё перекликается.

Она сделала паузу.

– Но этот путь не для всех. Материальные тела пройти не могут – кроме тех редких существ, что владеют двойной природой, духовной и вещной. Потому мы столь дорожим суррогатами – сосудами, в которых дух может обрести форму и там, и здесь.

Ноэль приподнял голову; в его взгляде вспыхнул тихий интерес.

– Ты сказала – амрит, – произнёс он негромко.

– Да, – Эмили коснулась гравюры, где рубины мерцали, словно тёплые угли. – Амрит – не символ и не легенда. Это вещество жизни, камень, что резонирует с аурой и раскрывает потенциал формы. Если существо активирует амрит собственной аурой, оно обретает силу к бесконечному обновлению – подобно саламандре. Но в этом даре скрыта страшная плата: личность может истончиться, уступая место чистому инстинкту формы. Некоторое время разум ещё держит бразды, но потом душа отступает, оставляя оболочку, живущую, как зверь.

Пламя лампы треснуло; в комнате стало особенно тихо.

– На Йере и в иных мирах к такому прибегают лишь в крайности, – мягко сказала Эмили. – Когда гибель неизбежна, или враг слишком силён. Но каждый раз это – выбор на грани потери себя.

Она закрыла фолиант и некоторое время смотрела на обложку, будто слышала её дыхание.

– Потому саламандр стало меньше, – добавила она. – Их ищут, их ловят; их амрит ценят слишком высоко. Но угасание связано не только с охотой. Саламандры не размножаются, как иные создания: они – первичная искра мира, а не его ветвь. Каждая утраченная искра – невосполнима.

Эмили вернулась к столу и подлила чаю.

– Запомни, Ноэль: в великих дарах всегда спрятана ответственность. Амрит – дыхание планеты. Прикасаясь к нему, мы касаемся её воли. Иногда – чтобы исцелить, иногда – чтобы уничтожить.

Она подняла взгляд; в её глазах отражался огонь.

– И потому у нас есть правило: мы не ищем саламандр. Мы слушаем, где мир сам зовёт.

Ноэль кивнул. Слова были не нужны.

В этот вечер он усвоил главное: в некоторых камнях действительно течёт жизнь; в некоторых искрах звучит судьба. И если протянуть к ним руку – можно зажечь свет… или потерять себя во тьме.

Эмили подтолкнула к нему блюдо с хлебом.

– До следующего урока, – сказала она.

Глава 18. О мире Йеры, что скрыт под волнами света

«Миры – не соседи, но отражения.

И если один дрожит, другой откликается эхом.»

– Из записей Эмили Лоуренс

Утро было прозрачным, как роса на лепестках ириса.

Эмили сидела у окна и перебирала кисти для рисования. На подоконнике стояли банки с разбавленной охрой и лазурью – цвета рассвета и сна.

Ноэль наблюдал за ней, стараясь не дышать слишком громко. Его копыта едва касались пола, а щупальца медленно двигались над белым листом, словно искали путь к тому, что можно назвать красотой.

– Рисование, – сказала Эмили, наливая воду в стеклянную чашу, – это не взгляд. Это дыхание.

– Тогда я не умею дышать, – ответил Ноэль хрипло.

– Тогда учись видеть сердцем. Оно всегда знает, где начинается свет.

Он попробовал провести линию. Щупальца дрогнула, оставив на бумаге странный след – неровный, но живой.

Эмили улыбнулась.

– Видишь? Это волна. И в ней уже есть жизнь.

День тёк неторопливо.

Позже она показала ему цветы, принесённые с рынка: лилии, нарциссы, ветку лаванды. Дом наполнился ароматами, и Ноэль, закрыл глаза – не из страха, а чтобы просто впитать запах.

– Они дышат светом, – прошептал он.

– А под светом всегда скрыто море, – ответила она.

Они говорили мало. Слова и образы, возникавшие между ними, понимали лишь они двое.

К вечеру Эмили накрыла ужин: густой суп из чечевицы, хлеб с золотистой корочкой, ароматный чай с мятой.

Она села напротив и произнесла:

– Сегодня, Ноэль, я поведаю тебе о Йере – перекрёстном мире между мирами.

Лампа дрогнула, и на стенах заиграли отблески янтарного света.

– Йера соединила в себе дыхание иных земель, – продолжала Эмили. – Она вобрала флору и фауну чужих небес, а также некоторые физические и духовные законы иных сфер. Среди всех миров только Йера и Земля названы живыми; все прочие – мёртвые, и их дыхание слышно лишь во сне.

Она раскрыла фолиант, и на пожелтевших страницах Ноэль увидел гравюру – будто подводный мир, сияющий, словно спящее море.

– Поверхность этого мира похожа на морское дно, – говорила Эмили. – Там кораллы заменяют деревья, а водоросли – травы. Но странность вот в чём: всё растущее на Йере словно подражает человеку. Кусты принимают форму рук, стволы повторяют изгибы тел, а цветы раскрываются, как глаза. Они не просто растения, Ноэль – это отголоски живых форм, оставленные памятью самих миров.

Ноэль наклонился, вглядываясь в рисунок: из песчаного холма действительно поднималась фигура, похожая на спящую женщину.

– Йера в большей части песчаная, – сказала Эмили. – Но есть особые места, где земля поёт. Там растут энергодрева – их корни, тонкие, как проволоки, тянутся на многие лиги. Вокруг них образуются оазисы – острова жизни, где струится вода и воздух насыщен мерцанием. Из этих корней прорастают цветы неведомых форм – с лепестками, переливающимися, как жидкий кристалл.

Она перевернула страницу. Гравюра теперь изображала существ с телами, покрытыми светящимися письменами.

– Все животные Йеры носят на коже знаки, – пояснила она. – Это древние письмена, смысл которых давно утрачен, но сами символы живут. Они меняют оттенок в зависимости от дыхания существа: гнев – алый, сон – серебряный, радость – небесно-синий.

Она показала другой рисунок – стаю созданий, напоминающих рыб с длинными плавниками.

– Вместо птиц там живут летающие рыбы, называемые сичжи. Они перемещаются по магнитным течениям планеты, словно плывут в невидимом море воздуха. У них есть и жабры, и лёгкие – потому Йера зовёт их двойным дыханием. Когда они взмахивают плавниками, воздух вокруг дрожит от света, будто от стеклянных волн.

Ноэль слушал, затаив дыхание.

– В этом мире охота – закон равновесия, – сказала Эмили. – Над Йерой парят небесные киты, питающиеся грозовыми облаками. Они втягивают их, как воду, наполняясь сиянием купола планеты, – и тогда их брюхо светится изнутри, словно фонарь в бурю. Когда кит насытится, он выпускает пар – остаток поглощённой бури. На его спине живут целые колонии мелких существ, водорослей и кораллов – будто плавучие острова.

– Живой мир на живом теле… – тихо произнёс Ноэль.

– Именно. Но даже этих титанов преследуют охотники – кракены, гигантские кальмары. Они больше китов и движутся по магнитным токам, как тени бурь. Их щупальца снабжены кольчатыми зубами, а присоски впрыскивают яд; тонкие ловчие отростки излучают электрический разряд. Когда кракен охотится, его тело вибрирует, как живая молния.

Эмили провела пальцем по гравюре.

– Видишь эти парные лопасти – крылья? Они не для полёта, а для накопления энергии. Когда кракен насыщается электричеством, ток проходит по всему телу – не разрушая, а насыщая его.

Ноэль невольно отстранился от страницы, будто от живого существа.

– Есть ли кто страшнее кракена?

– Есть, – кивнула Эмили. – На суше живут гигантские черви, длиной с самих кракенов. Они скрываются под песком, и лишь открытая пасть их видна на поверхности – словно цветок, источающий сладкий аромат. С виду она кажется частью ландшафта. Тот, кто подойдёт ближе, – погибает. Их испарения усыпляют даже самых могучих тварей. И когда пасть захлопывается, всё вокруг превращается в кладбище, где песок хранит остатки жизни.

Она закрыла книгу.

– Йера не добра и не зла, – сказала Эмили. – Она – память о других мирах, застывшая в материи. Даже гиганты, которых мы зовём саратаны и заратаны, – живые острова, несущие на себе целые рощи. На их панцирях прорастают кораллы и травы, словно сама планета забыла, где кончается земля и где начинается плоть.

В комнате пахло бумагой и тёплым чаем. Эмили долго молчала, потом тихо добавила:

– Всё это – следствие того, что Йера когда-то соединила живые и мёртвые миры. Она – перекрёсток существования. И, может быть, потому она всё ещё дышит.

Ноэль поднял взгляд.

– А мы, – спросил он, – тоже часть её дыхания?

Эмили улыбнулась устало и печально.

– Если бы нет, – ответила она, – ты бы не задал этот вопрос.

Глава 19. Химеры Йеры

«Не всякая тьма злонамеренна – иногда она лишь прячет творения, которых свет не осмелился бы показать.»

– Из записей Эмили Лоуренс

Утро было тихим, словно мир ещё не решил – просыпаться ли ему.

Эмили распахнула окно: в дом ворвался свежий запах дождя и уличных булочек.

Копыта Ноэля глухо постукивали по дощатому полу, а щупальца осторожно держали кисть – он пытался дорисовать розу в её старом альбоме.

– Линии – как дыхание, – сказала она, глядя через его плечо. – Их нельзя давить. Надо слушать, как они рождаются.

Он кивнул. Одна из кистей задрожала, оставив на лепестке пятно чернил.

– Ошибся, – произнёс он глухо.

– Нет, – мягко улыбнулась Эмили. – Это просто место, где роза решила жить по-своему.

Позже они пили чай. Эмили показала засушенные цветы и маленькие флаконы с ароматами, собранными на рынках: бергамот, ирис, немного ладана.

Ноэль слушал, как она описывает запахи – словно истории. Иногда лишь тихо кивал, иногда задавал один-единственный вопрос, но в каждом слове было больше чувства, чем в длинной речи.

Днём она читала ему вслух из старинного тома Мэттью Арнольда, а он слушал так, будто строки открывали в нём что-то забытое.

– «…И мир, казалось, полон снов и зверей, что ищут свет», – прочла Эмили.

Ноэль опустил голову.

В тишине их взглядов рождалось нечто большее, чем жалость или страх.

К вечеру на столе стоял дымящийся суп из бобов с тимьяном; хлеб – мягкий и тёплый; чай – янтарный, с лёгкой горчинкой трав. Она молчала, пока он ел, оберегая хрупкую тишину тяжёлого дня.

– Твоё тело должно вспомнить жизнь, прежде чем услышит о том, что живёт без неё, – сказала она, когда он поставил чашку.

Ноэль поднял взгляд; в его серых глазах дрогнул отблеск лампы.

Эмили приподняла крышку старинного фолианта. Листы хранили запах соли и древности. На первой гравюре виднелись изломанные силуэты существ, похожих на переплетение когтей и кристаллов.

– Сегодня я расскажу тебе о химерах Йеры, – произнесла она тихо. – О тех, кто дышит без души и потому неподвластен ни любви, ни жалости.

Она перевернула страницу.

– Эти создания не знают магии, – сказала Эмили. – Но именно потому они непоколебимы перед ней. Ни заклинание, ни пламя драконов не тронет их: в них нет духа, а где нет духа – там злу не за что ухватиться.

– Они не чувствуют боли? – спросил Ноэль.

– Они не чувствуют вовсе, – ответила она. – Они существуют, как железо или буря. Их интересует лишь плоть, ибо дух им недоступен. Пока дух не воплощён – химеры его не видят.

Свет лампы отражался в металлических оттисках страниц, словно в глазах самих существ.

– Химеры – членистоногие создания, – продолжала Эмили. – Они живут колониями, и у каждой – своя королева. Ей подчиняются безусловно, защищая до последнего дыхания. Их виды различны, но всех объединяет одно: чёрный панцирь и выросты из кристаллов – источники силы. Цвет кристаллов у каждого рода свой: сумеречный, синий, ядовито-зелёный, пурпурный, золотой.

Она указала на первую гравюру.

– Вот химеры-пауки: их кристаллы – цвета сумерек. Они тянут паутину, проводящую ток; в ней бьётся разряд, оглушающий жертву прежде, чем та осознает гибель. Их нити – как струны молний.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.