А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Замри и надейся. Детектив-фэнтези. Книга 10

I

В сопровождении двух человек, прихрамывая и держась за бок, временами постанывая, молодая женщина, лет двадцати пяти, с полотняным от боли лицом кусала пухлые губы и, сдвигая и раздвигая иссиня черные крылья бровей, руководила похищением музейной ценности. У пункта охраны их троих ждали еще два сообщника. Охранники музея сложили головы на столы у своих мониторов, пребывая без сознания. Возле них на полу лежало тело в форме полковника Федеральной службы исполнения наказаний. Рукоятка ножа торчала на его спине. Исполнитель убийства протирал рукоятку тряпкой, и тело полковника пошевеливалось, будто он очнулся. Он на самом деле вдруг попытался приподняться, поднатужился и вывернул голову. В глазах его были боль, изумление, гнев, тоска от полного бессилия и слабость, уже точно влекущая в смерть.

– Да пырни ты его еще раз! – посоветовал подельник.

– Кровь пойдет. Я так мастерски всадил, куда надо. Умер не сразу, но на мне следа нет! Учись, Мухомор.

– Мухаммат, иди!

– Лузер, я тебя когда-нибудь задушу!

– Все, кончился Батек, отыграл ты свою роль, – сказал Лузер, не обращая внимания на угрозу, но с жадностью вглядываясь в затухающие глаза умирающего. – Что передать любимому племянничку Максу? А?! – говорил он им. – У меня на твоего Преображенцева тоже зуб! Пас меня в камере, как зверь! Ему тоже – один удар и лежи не шевелись! Ну, чего уставился?! Или преставился, наконец! – Поднявшись с корточек, он еще раз подопнул жертву, харкнул и по-блатному сплюнул рядом на пол.

– Хватит болтать! Скоро рассвет! – проговорила дама опять, простонав и взявшись левой рукой за бок. В правой у нее был пистолет. «Остались одни идиоты!» – Ну, оба, немедленно к сейфу!

Когда большой сейф под ее контролем был без труда открыт, и в нем, кроме шапки, оказалась восточная шкатулка, забитая с золотом, глаза ее загорелись, засияли и она как-то растерянно и по-детски быстро посмотрела в глаза одному и другому подельнику, как членам одной команды, с которыми выиграла викторину.

– Ну, медвежатки мои, молодцы! Нет, вы не звери, вы чистые сатаны!

– А то! – сказал Лузер, с удивлением посмотрел на окровавленную тряпку в руке и бросил ее под ноги. – А с ларцом что делать?

– Заберите себе, это плата за работу.

– Хэ-х! – Лузер быстро распихал золото по карманам. – Не дрейфь, Мухомор, потом честно поделим!

– Куда бы ты делся!.. Ха! Погляди ж ты, не кинул нас Ротоша! Его сейчас тоже… того, к праотцам? Шифр ведь оказался верным! – задумчиво вопросил у хозяйки Мухаммат.

– Ты ни черта не знаешь про его предков, так помолчи!.. Пусть поживет! Ну, давай!.. – Она бережно приняла драгоценную шапку. Такая же, только поддельная, была выставлена в музее Оружейной палаты. А здесь, в одном из многочисленных секретных помещений Алмазного фонда, выходящих под землей за стены Кремля, у нее в руках была древняя «корона», которую, как она была уверена, подарил князю Ивану Калите монгольский хан Узбек, чтобы затем водружали ее на головы русских царей, когда их венчали на царство. Она была уверена, что Узбек был ее предком… «Почему бы и нет?!» – прошептала она и не без удовольствия надела шапку.

– Не мытьем, так катаньем? – сказал Мухаммат.

– Много ты понимаешь! – проговорила она, одной рукой держась за бок, а другой ощупывая шапку на голове. – Ты же – тупица! Ты же – тварь! Раб!

Мухаммат не оскорбился. Он знал, что его имя означает «хвалимый богом и людьми», восхваляемый, достойный похвалы. Но понимал, что чем больше она позволяла с ним такой фамильярности, особенно в экстремальных ситуациях, тем больше выдавала чувств, когда он становился ей чуть поближе. Она была ему по гроб жизни благодарна за то, что он спас ее от смерти, когда полиция Истры шныряла по подземным коммуникациям детского городка в поисках банды. Будучи в одежде дворника, он, когда отстрелял все патроны и нашел ее раненой и умирающей, догадался надеть на нее дворницкую жилетку и напялить на ноги сапоги, чтобы вытащить наверх, и позвал санитаров. «Слышал бы ты себя, как жалобно изображал убитого горем мужа дворничихи!» – не раз вспоминала она и, поглядывая на него, находила в нем все больше достоинств.

Но сейчас она не стала рассказывать своему слуге, покорно закрывшему рот, о своих целях. И о том, что когда-то эта шапка была женским головным убором, изначально хранясь в скарбе жены московского князя Юрия Даниловича – сестры хана Кончака. И она еще больше уверилась в мысли, что этот королевский головной убор, тогда еще подарочная шапка-тюбетейка, сделанная из добротно спаянных золотых проволок, московские мастера переделали в ставшую сакральной «шапку Мономаха», чтобы именно в ней короновались и царь Иван IV Грозный, а затем и Петр I Великий.

II

– Вы хотите надеть ее на голову Молокка, чтобы в России родилось миллиард детей! Но ведь я-то отныне бездетна! И этого вам не прощу! – Под гнетом тяжкого воспоминания, когда одна пуля сбоку насквозь прошила живот в детородном пространстве, а следующая чуть не раздробила ребро, Лилия Булатова потрогала низ живота. Ей все чаще мерещилось, что в нем шевелится ребенок; но, может, оттого что отныне ее материнство становилось недостижим миражом.

– Надо идти, госпожа!

– Пошли!

– Может, мне поддержать вас, госпожа?

– Этого еще не хватало! Твоих мерзких лап, раб!

– Как скажете, госпожа, – сказал Мухаммат, но все-таки жестко взял ее под локоть. Она тихонько взвыла, но потащилась за ним.

– Ну, погоди у меня!

– Ладно, ладно! Снаружи нас уже ждет машина, – сказал он, глянув на наручные часы, загоревшиеся в темноте. Ей лучше бы не светиться! Бери ее! – приказным тоном сказал Мухаммат, указывая на хозяйку.

Подельник, хмыкнув, ловко водрузил женщину к себе на руки, отчего ей пришлось обнять его за шею, и они поспешно подняться наверх, лавируя по коридорам с отключенной сигнализацией. Наконец, они вышли на задний двор. Здесь также без движения на столе лежал охранник, а рядом стоял еще один бандит.

– Быстро вы управились! – удивился он.

– Кончай базар, открой лучше дверь!

Булатова, со стоном размещаясь на заднем жестком сиденье просторного и показавшегося вавилонской башней милицейского УАЗа «Патриот», махнула рукой. Ее жест напоминал жест императрицы, являясь аналогом мысли для любого, кто боялся в желаниях всевластной госпожи что-то перепутать.

– Куда! А ну-ка, дай сюда! – прикрикнула она, когда Мухаммат, усадив ее, с шапкой в руках, хотел было закрыть дверцу и запрыгнуть на переднее сиденье. Все это он сделал уже без шапки, которую Лилия прижала к животу, чтобы, казалось, погреть его широкой оторочкой дорогого собольего меха. Мухаммат, оглянувшись и увидев, что она прикрыла глаза, поторопил:

– Подбавь газку, не пожалей солярки!

– Уазон на бензине! – ответил шофер. – А еще базарят, ты «бакинский нефтяник» кончил. Ты хоть что-то про тяжелую серу знаешь?

– При чем здесь это?

– А то, что при такой ректификации, как на нашем заводе, сделать добрый бензин себе дороже. Машина не тянет ни хрена! Нет, я больше ни ногой на нашу заправку, надо ездить куда подальше!

– Хрен вам, а не подальше! – услыхали они раздавшийся сзади, ставший скрипучим, женский голос. – Будем придерживаться плана, и ни на шаг в сторону… Ох, как тянет!.. Золото тоже пока сховайте подальше. Как разбежимся, тогда делайте с ним, что хотите. А у меня еще есть кой-какие дела.

– Если что, мы, как всегда, – в деле!

– Само собой, успокойтесь… Слушай, несчастный, ты можешь объезжать эти кочки или нет! Ни одну, наверное, не пропустил! Набрала вас на свою голову!

– Вы привыкли к своей лошадке «Ауди», а это ментовская тачка, так чего вы хотите?

– Ничего не хочу! Только, чтобы заткнулись оба!

– Заткну-улись! – обиделся шофер. А Мухаммат загадочно улыбнулся.

III

В кабинете возглавлявшего ведомство «Три кашалота» генерала Георгия Ивановича Бреева, озабоченного ежедневной сдачей плана по розыску драгметаллов, а с ними и драгоценностей всех категорий, дело об ограблении хранилища с предметами царского обихода было заведено в связи с пропажей шапки Мономаха и свыше килограмма золотых монет и самородков. Сотрудники отдела криминальных расследований «Сократ» полковника Халтурин знакомились с полученной сводкой.

– Ну, о том, что там следов до небес – кровь, пальцы, слюна, тряпка со следами низко октанового бензина – об этом про меж нас речи нет!..

Генералу всегда был важнее план по драгметаллам, а следственно-оперативные задачи перекладывались на плечи местной полиции и прокуратуры.

– Да, это нас пока не должно волновать и отвлекать от главного! – продолжал Бреев. – И все-таки любопытно, каковы у медвежатников могли быть мотивы, когда они, помимо золота, прихватили и шапку, с корой проще всего засветиться! Из жадности?

– Если только главной добычей не являлась именно шапка! – высказал предположение майор Сбарский. – Тогда дело не в жадности и не в тяжести ворованной ноши.

– Да, но в тяжести наказания! Это им обеспечено! Такие артефакты бесследно не исчезают, а от исполнителей избавляются в любом случае, чтобы замести следы. Ведь так, товарищ генерал? – спросила капитан Лариса Удальцова.

– Какие еще будут соображения? – спросил генерал, оставив ее вопрос без ответа. – Старший лейтенант Сметанчикова! Может, они имеются у вас?.. Прошу, Лидия Николаевна! – мягко сказал генерал, явно любуясь выправкой и красотой всегда собранной и внимательной сотрудницы.

– Для начала, я бы, товарищ генерал, задалась вопросом: какой смысл стоит за фразеологизмом «тяжела шапка Мономаха»? И ответила бы на него так: это смысл налагающихся на кого-либо неприятных и тяжелых обязанностей! Преступник ее украл – преступник совершил ошибку!

– То есть, – поддержал ставший майором Илья Куртяхин, заглядывая в свой смартфон с фирменной эмблемой ведомства «кашалотов», – мы должны принять, что это выражение символизирует, – как справедливо считается, – «не только пышность и богатство царской власти, но и тяжесть принятия решений, тяжесть ответственности за свои деяния».

– Хрен редьку не подсластил. Но, не скрою, я тоже думаю о том, что тяжела ноша власти! – подытожил Халтурин.

Бреев улыбнулся.

– Да, но мы должны помнить, Михаил Александрович, – сказал он, – что категорией «тяжела ты, шапка Мономаха!» мыслят руководители высшего ранга, высокопоставленные чиновники, власть, от которых зависит благополучие и даже жизнь подданных.

– То есть не зазнаваться! Я понял! – сказал Халтурин. – Но разве хлопцы моей службы, да и всего ведомства, не совершают чудеса оперативности и храбрости, чтобы спасти людей?! А недавний подвиг майора Кантемирова! Вспомните, что вы сказали на его могилке: «Как важно, когда на страже порядка стоят такие солдаты!» Жаль, мы пока так и не нашли ни останков, ни следов главной преступницы – Булатовой!

– Вы совершенно правы! – примирительно сказал Бреев и на минуту замолчал. Все так же выдержали паузу тяжкой думы по светлому товарищу и другу. Капитан Удальцова, склонив голову, постаралась незаметно смахнуть согнутым пальчиком навернувшуюся слезу. – Но я думаю, старший лейтенант, – обратился генерал к Сметанчиковой, – что если кража совершена с таким подтекстом, то это очень страшный преступник: он желает взвалить на себя непомерную для простого смертного тяжесть. И он все это нам очень скоро преподнесет на кровавом блюде! Возможно даже, осуществит задуманное ценой собственной смерти!..

– Не исключаю! И даже желаю этого! – сказал Халтурин.

– Я тоже почуял носом, еще на похоронах, что кто-то стоял рядом и сильно боялся нашего возмездия!

– Вы почуяли? Что ж, я вижу, что вам на самом деле надо куда-то направить свою энергию. Ну, хорошо, давайте пойдем на это вместе, Михаил Александрович. Если желаете, берите дело об ограблении музейного хранилища на свой отдел. Разрешения на это я, как всегда, добьюсь. Но мы должны будем поставить в известность прокуратуру, поэтому я и спрашиваю вас: с чего начнем?

– Разумеется, с анализа факта смерти полковника отдела исполнения наказаний Феликса Кумеровича Черноточины. Известно, что за глаза его называли Батек, Кум, Чернота и даже Крестный. Намутил, видно, немало. Следы проявятся обязательно.

– Значит, жертва у нас сразу переквалифицировалась в подозреваемого подельника?

– Так это и не скрывает единственный оставшийся в живых охранник Николай Ротошеев с позывным «Ротоша». Он согласился узнать шифр сейфа и сдал его Черноточине под условие, что тот поможет вызволить из тюрьмы его ни в чем не повинного брата. Судя по тому, с какой скоростью брата оправдали, особой вины за ним не водилось. Кто-то взял на себя все это, ей-богу несуразное, выгородив осужденного в чистую и получив незначительный срок. Побеседуем и с ним, если потребуется, а также с сослуживцами. Кое-какие показания уже самостоятельно прислал через бывшего капитана Крыншина помощник Черноточины некий майор Преображенцев, кстати, бывший однокашник Вадима.

– Значит, капитан Крыншин еще не угомонился? Надеюсь, ему передали, что он вновь принят на работу, а его каприз, резкое увольнение, мы простили и теперь он считается в отпуске, на лечении.

– Так точно! – ответил за всех Куртяхин.

– Прошло уже два месяца, пора бы ему взяться за ум, в самом-то деле! – сказал майор Сбарский и подмигнул Куртяхину. Связь с Крыншиным сейчас поддерживалась именно через него.

– Майор Куртяхин!.. – обратился к нему генерал. – Дело касается друга Крыншина, майора Преображенцева. Думаю, главным мотивом вмешательства нашего капитана в следствие является, именно эта причина. Возможно, имеется и другая, поскольку все мы знаем о личном пристрастии капитана к расследованию дела о преступлениях ставшей ему кровным врагом Лилии Булатовой. Поэтому, если мои подозрения подтвердятся, немедленно доложите об этом!

– Слушаюсь, Георгий Иванович.

– Полагаю, на этом можно пока закончить! – сказал Бреев. – Да, еще, Илья Сергевич!..

– Слушаю! – сказал Куртяхин.

– В деле… то есть в жизнеописании первого золотодобытчика Ивана Протасова, кажется, уже были зафиксированы данные о шапке Мономаха. Попробуйте проанализировать проблему глубже. Может, что-нибудь подберете для отчета в адрес «Сократа».

– С превеликой готовностью, товарищ генерал!

– Теперь все. Можете разойтись.

IV

Куртяхин нажал на клавишу и надел наушники, чтобы разлетавшийся от его стола шум не мешал коллегам-операторам. В одно мгновение его мозг Куртяхина напомнил, что находящийся в гостинице «Медведь и Росомаха» молодой купец Иван Протасов только что выяснил, отчего никто не желал давать ему сведений о пропавшей семье полюбившейся ему девушки Лизаветы. Оказывается, ее отец – сектантский голова Корень Молоканов был посажен в тюрьму решением первого помощника протоинквизитора Санкт-Петербурга. И не только по долгу своих фискальных обязанностей – привлекать к ответу непокорных противников реформ патриарха Никона, но и по наущению его самолюбивого и коварного племянника поручика Юрия Бецкого, решившего склонить дочь Молоканова Лизавету к сожительству с ним любой ценой. «Вероятно, Бецкий на самом деле потерял от девушки голову, если сам рискует быть обвиненным в связях с раскольниками, – думал Иван, время от времени спрашивая и себя: разве для этого он прибыл в Санкт-Петербург из-под Новгорода, чтобы подставлять свою шею под топор или надолго сесть в тюрьму, или быть сосланным в ссылку, тогда как мечтал поступить на работу в царские металлургические и кузнечные лаборатории».

Теперь оба они, двое соперников, караулили появления Лизаветы на перекрестке, откуда одна из улиц вела в духоборский квартал. Оба они, и купец Иван Протасов, и поручик Юрий Бецкий, были сейчас в одной гостинице «Медведь и Росомаха», где один уже снял номер в помещении просторной мансарды, а другой только собирался. И оба они до сих пор не знали, что судьба вновь сведет их, когда-то подравшихся насмерть, именно здесь. Пока одному из них, Ивану, трактирщик не проговорился о затаившемся в мансарде, как в засаде на кого-то, молодом поручике.

«Так, так, так!» – воскликнул Куртяхин, ухватываясь за мысль, которая в ту же секунду явно крутилась и в сознании Бецкого, – он уже точно знал, что Лизавета возвращалась домой, значит, до нее дошли слухи, что отца отпустили!

«Спасибо, мой добрый «Скиф»! – поблагодарил Куртяхин систему видеореконструкции исторических событий, – ты даришь не только картинку, но даже мысли!» Похвалой в адрес электронной души и умных мозгов он тут же заслужил порцию новых данных. Бецкий только что получил сведения, что Молоканов передал для дочери записку, чтобы она срочно привезла в дом заболевшую жену, мать Лизоньки; лишь в родных стенах больная пожелала ждать облегчения.

Таким образом, из окна гостиницы трактира можно было увидеть, наконец, беглянку, доставлявшую мать из тайного места, где Молоканов сумел спрятать свою семью.

Иван похвалил себя, что вовремя оказался в нужном месте, ведь Бецкий в этом квартале Замаранихи мог караулить только ее, а раз уже и с нетерпением ждал, значит знал, что Лизавета вернется сегодня и, возможно, с минуты на минуту. Правда, Иван не понимал, как мог такой видный, богатый, хотя и расчетливый и хитрый молодой дворянин столь упорно и неприкрыто искать связи с простолюдинкой: домогаться ее с упорством, достойным героев «Илиады». «Наверняка здесь кроется что-то большее, чем симпатия или любовь! – внезапно пришел он к выводу, заставившему задуматься. – Он хочет выведать какую-то тайну. А какую, я обязательно узнаю!»

Когда Иван увидел, что Бецкий спустился вниз и вышел на улицу, а за ним последовали его солдаты, он тоже встал и, подождав немного, осторожно последовал за ними. Выйдя из дверей трактира, он огляделся. Но ни Бецкого, ни его людей, нигде не оказалось, словно они провалились сквозь землю.

Старясь не привлекать ничьего внимания, Иван спустился по улице к дому Лизаветы, убедился, что он по-прежнему пуст, вернулся назад к перекрестку пяти дорог, как раз к пятой, не имевшей за перекрестком своего продолжения, и встал у гостиницы. Потом, совершив несколько полукружий, всякий раз останавливаясь и с нетерпением возвращаясь, стал прохаживаться возле домов, где под деревьями у скамеечек раздавались веселые крики играющих детей. Там он незаметно расположился у широкого и неглубокого ручья, перекатывающегося на булыжниках пузырьками, рядом с раскидистой ивой.

Поручик как растворился. «Но, может, он тоже где-то затаился? Тогда он мог заметить меня, и теперь надо держать ухо востро!» – подумал Иван. Он точно не знал, чего бы хотел больше: чтобы Бецкий исчез или чтобы был где-то рядом. Первое означало бы, что Лизавета не придет, а второе – что придет, но окажется в условиях грозящей опасности. Зря Бецкий ждать не будет. Не та школа, да и солдаты его – натасканные псы; поручик уже натравливал их на него, и каждый получил свои кровавые раны.

Темнело. Спустившись по улочке до места, где она вновь уходила на подъем, Иван остановился у деревянной избы за высокой, плетеной из прутьев изгородью. Там он терпеливо ждал в течение часа, погружаясь в сумерки и растворяясь в них как тень, только затем осторожно перешел улицу; как бы вдруг, с беззаботным видом насвистывая, приблизился к дому Лизаветы. Дом от перекрестка был по счету двенадцатым. Здесь Иван отыскал новое, более или менее укромное место: в проходе между двух изб, отгороженных одна от другой хотя и кривым, но сплошным забором, и там притаился. Интуиция подсказывала, что сегодня его место именно здесь.

Наконец, терпение его было вознаграждено. Он услышал громкий конский топот и громыхание завернувшей на улицу закрытой коляски. Из нее вышел здоровенный детина, похожий на главного распорядителя двора, по-хозяйски отмерил взором пространство вокруг, внимательно осмотрел темные углы и дал знак выходить тем, кто прибыл вместе с ним. Первой вышла Лизавета и помогла спуститься женщине, видно, хворой, которая, опираясь на руки прислужника и дочери, заставила себя войти в дом на своих ногах. Коляска была отпущена. Все трое вошли в дом.

Когда прошло несколько минут, а ничего подозрительного по-прежнему не замечалось, Иван ступил к окну и уже хотел тихонько постучаться. Но тут вдруг дверь открылась, и на крыльце показалась Лизавета. Она, с явно расстроенным видом, бегло осмотревшись, направилась к соседним домам, вероятно, за помощью к знахарям или за их целебными снадобьями. Пройдя шагов пятьдесят, она свернула к малоприметной калитке небольшого сгорбленного бревенчатого дома и постучалась. Иван уже был рядом, прячась за забором. Дверь отворилась, оттуда высунулась рука и просунула склянку. Не было произнесено ни единого слова.

Стук каблуков ее туфель, ступавших обратно к дому, был торопливым и громким. Девушка на секунду остановилась, сильно вздрогнув, видно только сейчас осознав, в какой была опасности, и, уже постоянно озираясь, ускорила шаг, готовая побежать при первых признаках нападения. Иван спрятался.

Если бы сейчас стояла такая же полная луна, как совсем недавно, когда он ее сюда провожал и они обменялись единственным быстрым поцелуем, Лизавета не могла бы не заметить, что в нескольких шагах от нее стоит, готовый броситься навстречу, ее смелый спаситель, вырвавший ее из лап поручика, когда тот попытался насильно увезти ее к себе на потеху. Он боялся обнаружить себя, чтобы не напугать ее до смерти своим неожиданным появлением. Кроме того, не мог открыто последовать за ней, дабы не раскрыть себя перед людьми Бецкого, если они, все же, находились где-то рядом. Он ругнул себя, что слишком быстро покинул свой пост, желая войти к ней в дом. «Нет, – сказал он себе, – я долго ждал, и не растаю, если подожду еще с полчаса!.. Стоп!.. Ага!.. Вот, наконец, и шайка заговорщиков!»

V

Группа из нескольких человек вышла из совсем узкой улочки, еле заметного прохода между заборами, и Иван едва не наткнулся на них.

– Один за мной! – приказал старший из них, и это был голос поручика. – А вы, – дал он команду другим подручным, – приготовьтесь принять пленницу, и подгоните экипаж к перекрестку! По условному свисту спускайтесь, и уж затем мы не станем прятаться. Войдем компанией в дом, и пусть попробуют отказать официальным лицам!

Послышался довольно злорадный смех, показавшийся знакомым. Кажется, он принадлежал одному из тех двоих посетителей трактира, которые сидели в углу в тени и постоянно выглядывали в смотровое окошко на улицу.

Иван напряженно смотрел вперед и прислушивался к звуку шагов девушки по неровной дороге. Она подошла к своему дому, шаги стали неслышными; каблуки ее туфель утопали в песке; хлопнула калитка; она поднялась на крыльцо, затем со скрипом открылась и закрылась входная дверь.

Иван перевел дух. Но лишь на минутку. Запланировано похищение, и он должен быть готов к тому, чтобы начать новую смертельную схватку. При этом он делал ставку и на помощь сильного слугу Молокановых.

Как ни странно, войдя в калитку, трое уверенно двинулись к заднему двору, что говорило об их осведомленности относительно всего молокановского хозяйства.

Не раздумывая и как можно быстрее двигаясь ко двору Лизаветы, Иван тоже проник в калитку и занял пост у крыльца. Раз разбойники не сделали попытки схватить девушку на улице, им для чего-то требовалось войти в дом. «Ну, в таком случае не будем торопиться! Посмотрим и послушаем!» Чтобы не выдать себя и оставить за собой преимущество внезапного нападения там, где бы враги не смогли разбежаться, а именно, во дворе или в доме Лизаветы, Иван стал дожидаться, пока все злоумышленники не окажутся в западне. «Вот тогда я и начну действовать наверняка!» – сказал он себе и развернул из холста свою учебную шпагу.

Дом главы сектантов Молоканова, сложенный из толстых бревен, был заметно выше и просторнее соседних, и на фоне этих приземистых казался сейчас загадочной, черной, как сажа, крепостью. В зарешеченных окнах, прикрытых шторами, тускло отражался желтый свет. Два окна глядели на улицу, два – себе во двор. Что было на задворках, Иван не знал.

Еще минута, и он постарается расправиться сначала с этими тремя, потом разделается с оставшимися – одним, что пошел за экипажем, и другим, кто правит лошадьми. Итак. Всего пятеро против двоих. Пустяки!..

Но то, что Иван увидел и услышал, спустя эту минуту, чуть не повергло его сознание во мрак изумления, возмущения и восставшего из глубин его сути гнева и мщения. Внезапно дверь избы, словно сама по себе, распахнулась. Трое разбойников показались из-за угла. Иван уже приготовился к атаке и, держа одной рукой шпагу, другой из-за пояса вынул кинжал.

На пороге предстал прислужник. Один из злоумышленников, в то время как Иван уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы ринуться в бой, шепотом позвал домоправителя по имени, как доброго знакомого.

– Эй, Митяй! Это ты? Давай, поди сюда. Да тихо, смотри, крыльцо-то у вас скрипит!

– Знаю, что скрипит. Давай сначала договорного!

– Вот оно! – ответил заговорщик, выйдя из тени. Иван увидел поручика Бецкого. Тот вытащил что-то из-за пазухи, протянул руку, и оказавшийся в руках Митяя мешочек с деньгами, когда он потряс им на широкой ладони, отозвался лязгом и звоном серебряных монет. – Теперь говори, как по-доброму и проще овладеть Лизаветой?

– Что говорить? Не пойдет она за такого, как вы. Ни за что не пойдет, говорю вам. А дальше делайте сами что хотите.

– Не твое дело рассуждать. Ты знаешь, кто я?

– Знаю. Вы племянник помощника протоинквизитора Бецкий, и у вас в тюрьме сейчас мой брат. Вы мне обещали отпустить его!

– Не поможешь без условий, я и тебя на дыбу отправлю. А потом, вслед за семьей Молоканова, и всю твою семью в Сибирь, как обещал, за ослушание, олух!

– Я слова обратно еще не забрал! Помогу вам, за ради дьявола! Вы, чем грозиться, лучше скажите, что делать.

– Дьявола? Умник! Хочу, чтобы вышла сюда сама, без принуждения, как назовешь мое имя. Я хочу, чтобы она все осознала. Мне так приятнее!

– Если так, то сперва, господин, обязан вам дать совет. Я ее знаю.

– Говори же, скотина, не томи душу!

– Сегодня никак не получится. Через три дня, в день Духа Молокка, приходите. В разгар праздника секты Молоканова, как за песнями последуют пляски, и вынесут хрустальную шапку Мономаха, так сомлеет она. Совсем без ума станет. Придет сюда на крыльцо и стонать начнет, печалиться, потому как дух Молокка женскую суть разбудит! Тут и надо будет ее схватить и поклясться в верности святой косточкой от мощей царя Мономаха. Вот тут она, – ткнул Митяй в землю, взяв палку, – вся и будет в вашей власти! А так – ни за что! Руки на себя наложит.

– Хватит брехать! Чего ей, жить не хочется?!

– Уже поклялась! К ней уж сколько местных кавалеров просилось. Потому что красота неписанная. А тайны духа ее до сих пор так никто и не прознал. В том помощи от меня, хоть побожусь, также никакой! А что смог, то вам поведал. Отпустите брата!

– А почему тогда так уверен, что она уступит? – грубо спросил сообщник Бецкого.

– У них все так в роду, и покойная бабка, и прабабка, – все так мужской силе покорились. Как раз, говорю, через три дня и наступит такой день. Другие дни еще ждать. А там берите ее, попросите руки и сделайте с ней, что вашей милости угодно. Только, господин, знайте: праздники нельзя отменить. Иначе ничего не выйдет! Вам теперь лучше уйти!

– Эх! – с досадой сказал Бецкий.

– Не расстраивайтесь вы так, господин! Бог с ней! Потом отдастся! – шушукались приспешники возле.

Затем о чем-то подумав с фалангой пальца в зубах, поручик беспечно бросил:

– Ну, что ж, так оно – к лучшему! Женюсь на ней по договоренности. Я ей отца верну, а она мне согласие на ночь! По доброй воле привезу в свой дворец, а, господа помощнички?.. И уж там мирно с нею потешусь; может, перевоспитаю, как настоящих хозяев надобно слушать!

Сообщники негромко загыгыкали.

Бецкий быстро отвернулся от них и исчез в темноте.

Все поведение фискала инквизиции казалось странным и подозрительным. Ему требовалась покорность Лизы? Несомненно! Но явно не для того, чтобы утешиться мужской победой. Это для него на самом деле было задачей не такой уж сложной. Он хотел от нее знания тайны. Может быть, – вдруг пришла мысль, – и тайны о шапке Мономаха, о которой так много недавно поведал ему хозяин трактира Давид.

«Да, но для чего он оставил этих двоих здесь?» – с тревогой думал Иван, у которого отлегло на сердце и восстановилось дыхание, когда он услышал о переносе разбойного нападения. Теперь можно было самому управлять ситуацией.

– Мне надо вернуться, – сказал Митяй, – чего гляди, заподозрят!

– Нет, постой. Если наврал, – говорил один из сообщников, – гляди, пуще повесим, без всякого суда. А повод про меж себя сыщем! Скажем, был с братом заодно и тоже крал шапку Мономаха! И за что повесить, а еще и четвертовать, тоже договоримся! Или от имени нашего хозяина сделаешь вот что…

– Велите, все исполню.

– Если все сорвется, оставишь ее сиротой: наговоришь про родичей на суде, им хватит для каторги!

– Про Кореня Молоканова смогу, тут секретов и для самого протоинквизитора никаких нет, а на жену его, молоканшу, указывать бесполезно.

– Отчего так? – вызывающе и нагло спросил другой бандит.

– Легла, не встает, еле шевелится уже.

– Тогда глаза ей закрой!

– Как?

– Постережешь, как останется без присмотра… Чай, молода еще мать-то? Ха-ха-ха! – Говоривший зло прыснул в зажатый кулак. Волосы у Ивана вставали дыбом, кулаки сжимались до боли от кощунственных слов. Но Митяй, видно, совсем сходил с ума от страха за брата. Он согласился.

– Я ей мешком рот закрою.

– Так-то! Сам казнь придумал! Помни!

Оба повернулись, и вслед за глухим топотом их ног исчезли в темноте и их приглушенные мерзкие голоса.

Прилаживающий свою палку на крыльце на место, Митяй не успел войти в дом, как Иван вновь позвал его подойти.

– Забыли, что сказать? – спросил, тяжко вздохнув он и, покачиваясь, сошел со скрипучего крыльца навстречу.

В следующий миг он был оглушен ударом рукоятки ножа в голову.

VI

Едва Куртяхин успел составить краткий предварительный отчет, указав на связь похищения шапки Мономаха с действиями сектантов, и отправить на стол полковнику, как вновь был вызван к нему же на срочное совещание.

Халтурин усадил всех и показал на экран. На нем появилась группа людей на церемонии погребения и выступления с последним словом полицейских чинов об убитом полковнике Черноточине. Куртяхин тут же узнал среди них друга капитана Крыншина майора Максима Преображенцева, бывшего одним из подчиненных убитого, и его жену Викторию. Лицо Максима было слишком рассеянным и задумчивым. Он несколько раз посмотрел по сторонам, словно чего-то ожидая увидеть, и этого опасаясь.

– Это все сослуживцы и родственники убитого, – сказал Халтурин, поставив сослуживцев на первое место, но тут же вернувшись ко вторым. – Из числа родственников обращает на себя внимание психиатр перинатального центра Евдокия Белорясова. Она неоднократно бывала на различных форумах вместе с нашим фигурантом – психологом и сектантом Белоцерковским, который обвинен в насильственном удержании несовершеннолетних детей в своем «доме интернате», якобы им спасенных от злодеев-растлителей. Сейчас он, как мы знаем, в психиатрической клинике. И вот эта особа, – экран увеличил женщину лет двадцати семи, невысокую, в черном пальто, казалось, суховатую, но с пухлым грустным лицом и в кофейном платке, – вскоре после похорон оказывается в той же клинике, но уже в качестве пациентки. Будто бы, съехав с катушек, она устроила сцену поиска несуществующего ребенка, ее отвезти в клинику вызванные на место происшествия всполошившимися соседями полицейские на машине УАЗ «Патриот». Фотография ее в общей системе данных была быстро идентифицирована. Первое, что она сделала, придя в себя после вколотой порции аминазина, она заявила, не исключено, симулирующему потерю рассудка Белоцерковскому, что беременна от него. Беременность ее не подтверждена. Это первое. Своим поведением она привлекла к себе слишком много внимания, были изучены данные на нее. Выяснилось, что в числе ее пациентов, обратите особое внимание, – каждый из сослуживцев убитого Черноточины, которых вы видите на экране. Кроме майора Максима Преображенцева… Вот он на экране… И, как видим, чем-то обеспокоен. – С этими словами Халтурин выключил экран, положил пульт и продолжил: – Сегодня майор признался капитану: все бывшие на кладбище люди – это верхушка секты из состава офицеров Федеральной службы исполнения наказания, одной из ее специфических структур уголовно-исполнительной системы, до сих пор занимающей бывшие помещения монастырей и храмовых комплексов; с прежним центром фискальной инквизиции в зданиях тюрьмы Иоанно-Предтеченского монастыря. Это уже отживающая структура, площади ее постоянно отходят государству. Но существует версия, что существует скрытая тайная империя «Тартищевский централ», в которую входят даже диггеры – искатели подземных приключений. Многие помещения превратились в собственность лидеров данного «централа», сдаются в аренду, но даже в налоговой инспекции комар носа не подточит – все переписано на кого-то, состав владельцев и наименования разных контор меняется. Словом, вроде бы все по закону. Но!..

– Перевертыши в погонах?

– Рассудите сами, коллеги. Вся верхушка – представители двухпалатного выборного органа, я бы даже назвал это сектой «Тартищинская тишина», которую возглавляет генерал Руслан Тартищев, сделавший карьеру на Урале и в Башкирии. Там он предотвратил национальные разногласия между башкирами и калмыками-мусульманами и христианами, в том числе, православными калмыками-казаками. Дело там доходило до попыток самосожжения нескольких мусульманских и христианских общин. Он не нашел иных путей, как заставить губернатора построить на месте двух старых, некогда долго мирно сосуществовавших деревень, единый большой микрорайон с мечетью и храмом. Причем, все спроектировали так, чтобы ни колокола храма, ни речи муэдзинов с минаретов не раздражали слуха противостоящих сторон: правоверных и православных. Приехав в Москву, Тартищев создает свою организацию из офицеров федеральной службы «для лучшей государственной пользы управления» с подготовкой законов, разрешением «дел внутренней экономики»…

– И обсуждением всех важнейших проблем, не так ли?

– Разумеется. Формулировка, указывающая на то, что организация может быть представлена как общественная, с мотивацией поддержки всего, что только что было названо – порядка, государства, экономики и прочего. Одним словом, всего! – подвел итог полковник Халтурин.

– Весьма предусмотрительно.

– Да, и слишком уж смело для того, чтобы не считать их в самом деле сумасшедшими! – сказала капитан Антонида Вержбицкая. – Так это или нет, надо выяснить. Разрешите взять этот вопрос на себя?

– Разрешаю. А теперь давайте-ка попробуем связать все эти события, – сказал полковник и отчего-то громко вздохнул. – Капитан Удальцова, прошу вас!

– Система связывает все эти события следующим образом, – начала она. – Во второй половине тысяча семьсот тридцатых годов губернатором Василием Никитичем Татищевым основывается город-крепость Ставрополь-на-Волге для переселения крещеных калмыков и защиты русских земель от набегов. Как раз в эту пору императрица Анна Иоанновна жалует крещеной калмыцкой княгине Анне Тайшиной грамоту, как бы привязывая это событие к дате основания города и, тем самым, фиксируя свершившееся важное событие. Думаю, нет необходимости в деталях расшифровывать все то, что за этим стояло.

– Да, это была тактика, направленная на поощрение новокрещенцев любыми средствами.

– Но, спустя всего считанные месяцы, по настоянию местной инквизиции тот же Татищев в Екатеринбурге, как в свое время Пилат перед казнью Христа, умывает руки и подписывает бумагу, согласно букве Соборного Уложения, на сжигание живьем за отступление от православия в ислам башкирки Кисянбики, в крещении Екатерины Байрясовой. Есть косвенные данные, что она могла быть Белорясовой, внучкой священника, участвовавшего в новокрещенческих акциях народов восточных земель, поскольку часть корня «бай» в восточных наречиях читается как «белый». Дети священника породнились с новокрещенными башкирскими родами, так и появилась православная Белорясова-Байрясова. О ней пока все, но совпадения в созвучии фамилий, с учетом активизации дворянских обществ и прочих партий, желающих перестроить Россию, игнорировать мы не можем. Да и наша компьютерная база «Сапфир» не даст этого сделать. Так, например, он шлет следующую информацию: «Один из членов организации Тартищева – некто Леонид Ильич Татищев, может являться потомком ветви графа Ильи Татищева, генерал-адъютанта царя Николая II, казненного в годы революции и канонизированного Русской православной церковью как новомученик.

– В таком случае, присутствие его потомков среди заговорщиков организации Тартищева указывает на их позицию, что для новой власти нет места для истории советской власти, и, значит, они – чистые либералы.

– В известном смысле… Но не совсем так, товарищ полковник. «Тартищинская тишина» рассматривает государство как общественный договор, целью которого является общее благо граждан на основе положительного закона естественного человеческого права. Заключая этот договор, граждане передают государству только часть своих завоеваний, сохраняя за собой право защиты жизни, чести и собственности. Никакая власть и никакой положительный закон не могут изъять неотчуждаемых священных прав и свобод человека.

– Ну, и что им не нравится сегодня? Не понимаю. Мы только и слышим по телевизору эти вот самые прокламации!

– Эта концепция, вероятно, их прикрытие. Там несколько фракций. Одной из них, например, в сегодняшней политике не нравится все! Они считают, что народу надо дать такую нагрузку, чтобы он начал жить по закону выживания в агрессивной среде. Для этого необходима полноценная война. Идеологию для ее развязывания они почти подготовили.

– И это называется либерализмом без опыта Союза! Да это – чистый троцкизм!

– Сумасшедшие! Шизофреники! Перед нами на глазах разворачивается драма подготовки новой революции? Невероятно!

– Не будем столь категоричны, – мрачно сказал Халтурин. – И драмы, и подготовки к революциям были всегда! И именно в разных, там, масонских и сектантских группировках!..

VII

Вернувшись к себе в отдел, капитан Куртяхин заглянул в историческую рукопись: не терпелось узнать, чем закончились старания одинокого молодого купца противостоять полиции Санкт-Петербурга, после того как, спасая семью главы сектантского движения Молоканова и его дочь, он куда-то подевал предателя Митяя и четверых слуг поручика фискала Бецкого, да так, что тот долго не мог дождаться от них никаких вестей. «Никто и не хватился искать Митяя в ту ночь. Несмотря на то, что он был единственным прислужкой в доме, Лизавете вскоре стало даже не до помощников: мать хватил удар, и она, уже будучи в бреду и горячке, казалось, просто помирала в постели.

– Я уже не встану, – говорила она дочери. – Мой батюшка знал, что только из этих стен можно попасть на райские звезды. Там мы все когда-нибудь и встретимся.

– Да, я знаю, мама, – соглашалась Лизавета, понимая, что мать отдала последние силы, выполняя волю мужа и возвратившись в родной дом. Вот и кончились ее силы, и не снести ей больше нескончаемых нападок на семью. Наверху у господа все справедливо, а тут – мир, и в миру надо еще потерпеть.

«Ничего, мама! Мы еще поворожим!.. У нас еще найдется средство пожить и здесь, на земле! И отцу поможем… Поворожим и поможем!..» – думала, вздыхая, Лизавета. У нее вдруг сжалось сердце, когда она вспомнила рассказ прислужника: накануне он отправился к ее отцу, Кореню Молоканову, в тюрьму для передачи съестного и сменной одежды, но на его глазах тряпки бросили на пол, в угол для собаки, а еду – в общий деревянный короб, обещая передать по назначению только поутру. С думой о матери и об отце Лизавета к полуночи, растеряв все мысли, заснула у кровати, в отцовском кресле, положив в него свою подушку.

«Не обманули бы, хоть чего-нибудь донесли бы из общего короба до отцовского рта», – продолжала думать Лизавета, проснувшись и выходя во двор.

В сенях она увидела приколотую к двери записку, в которой Митяй просил прощения, что решил навсегда покинуть город и вместе со своей семьей бежать за Яик в Присибирье. Она не обратила внимание, что почерк был не его.

Лизавета только тяжко вздохнула. «Что ж, – подумала она, – этой участи, видно, не миновать и нам…»

В тот день поручик Бецкий тоже получил письмо, написанное изящным почерком, но весьма язвительное. В письме был подробно описан раскрытый защитниками семьи Молокановых заговор против них и суд в обход решения прокурора. Под строками письма стояло несколько подписей.

Всерьез хватившись своих сообщников, он пустил новых сыщиков по их следу, но так не нашел ни одного из них. Бецкий негодовал, но и опасался: со стороны его неизвестного врага все это выглядело слишком смело и дерзко, чтобы можно было ждать от него уступок, а тем более капитуляции. Его кто-то переиграл, может, и перекупив сообщников, чтобы затеять против него свою хитрую и коварную игру. Против него и, значит, против дядюшки инквизитора, Василя Павловича Широкова.

И Бецкий на время затаился. Правда, вначале, движимый чувством осторожности, он уговорил дядюшку не связывать обвинение Молоканова в раскольничестве с дерзким преступлением одного из членов его секты, до сих пор искусно скрывавших свои предпочтения. Этим преступником был Хома Ротощев, служивший охранителем царских кладовых. Драгоценная шапка хранилась в сокровищнице императора. Хома попытался ее выкрасть и подменить. Подменная шапка была изготовлена еще более искусно и имела на себе драгоценностей больше, чем старая. Только одно это поколебало решение императора сразу отсечь вору голову; он решил немного повременить. К тому же, требовалось еще раскрыть заговор людей, несомненно, богатых, а значит, влиятельных и опасных.

– Скоро в доме Кореня соберутся его последователи со всех провинций отпраздновать день Молокка, – сообщил Бецкий дяде важные сведения. – Мы их и схватим всех вместе.

– Схватить – полдела, да в чем обвинять будем? Без казней обвинять уже всем надоело!

– Но надо же что-то делать!

– Хорошо, я подумаю, – согласился Широков, отдавая должное племяннику, что тот честно отрабатывает свой хлеб на службе инквизиции, а неуемное рвение требовалось как-то подкармливать.

Молоканов вскоре был выпущен из тюрьмы, дабы не сеять в городе лишней непотребной смуты.

VIII

В кармане рубашки Куртяхина завибрировал телефон. Звонил Крыншин. Сообщил, что у свидетеля по делу об убийстве полковника Феликса Черноточины майора Максима Преображенцева похитили жену Викторию. Теперь он просил спрятать у себя приютившихся у него Дарью и ее младшего брата Мишутку.

– Принял к сведению! – сказал Куртяхин и тут же услышал гудки. Отключившись, он положил телефон на место. – Все ясно! Крыншин проиграл свою квартиру в карты, теперь ютится на съемных. Видно, он опять ввязался в серьезную историю и желал бы, чтобы, если что, о его близких позаботился он, Куртяхин. «За доверие, конечно, премного благодарен! – сказал он. – Но, в таком случае, вежливее бы было объяснить, куда и с какой целью ты делаешь свой следующий шаг! Ну, да ладно, мы не дураки, сейчас поставим всех на уши!»

Спустя минут пятьдесят, майор Сбарский и еще несколько оперативников посетили зал игровых автоматов «Безрукие бандиты», легализованный благодаря хитрому приему – приданию ему статуса благотворительного заведения. Название «Безрукие бандиты», которое в полиции, прессе и в общественном создании вызывало отвращение и справедливый гнев, жажду возмездия за обман посетителей и грабеж огромного количества населения во всех городах, теперь огромными буквами из неоновых светящихся трубок сияло над портиком заведения и нагло внушало жителям района, что отныне понятие «безрукие бандиты» – пережиток прошлого, и бояться его вовсе не нужно. Другого мнения была группа Сбарского, которая появилась здесь как раз в то время, когда капитан Крыншин, ранив несколько телохранителей хозяина заведения, – а им оказался бывший хозяин лавки «Мясные полуфабрикаты» Хопрос, – приставил к его голове «макарова» и медленно и расчетливо нажимал на курок. Это происходило в зале на глазах посетителей, остолбенело прижавшихся к стене. Триггер пистолета был подогнан так, чтобы люфт от прикосновения к курку до щелчка спускового механизма был продолжительным, и мало кто выдерживал пытку «ментовской рулеткой». Некоторые полицейские специально натирали механизмы канифолью, чтобы все у виска скрипело, разумеется, в оружии без магазина и без патрона в стволе. Но сейчас Крыншин вставил патрон в магазин перед испуганными, но остающимися наглыми глазами Хопроса. Крыншин заставил одного из подручных хозяина держать перед ним зеркало, чтобы тот мог следить за пальцем и спусковым крючком пистолета, дуло же его упиралось ему прямо в висок.

И внезапно выстрел прогремел. То есть, выстрела никто даже не услышал. Крыншин увидел только, как голову Хопроса пробила пуля, и кровь брызнула в сторону резкой струей, на миг показавшейся желтой пеной, выпущенной из старого огнетушителя. Затем он почувствовал удар в бок, и у него сильно заныли ребра. Еще через мгновение, уже залегший на пол, он с удивлением услышал громкие крики и короткие выстрелы из автомата.

Как ни странно, в соседней комнате были найдены связанными Виктория Преображенцева и, к неописуемому изумлению и ужасу Крыншина, Даша с братом Мишуткой, хотя он только что отвез их на квартиру Ильи Куртяхина, и пока добирался сюда, бандиты, видно, взломали дверь и похитили их.

– Для чего? – спрашивал Крыншина майор Сбарский, – как думаешь, Вадим? – Он положи автомат на стол, прикрывая его от опрашиваемых свидетелей и от врача, которая только что сделала укол, обработала рану и заканчивала перевязку грудной клетки капитана. Огромная рука Сбарского покоилась на оружии, как на детской игрушке.

– Как говорит наш Илья Куртяхин, к гадалке не ходи. Они объявили мне войну. Они – это она! И ты знаешь, кто! Значит, и шапка Мономаха у нее. Как пить дать! – говорил Крыншин, чувствуя в сломанном ребре сильную боль.

– Вы бы помолчали, товарищ капитан! – сказала врач, в которой Крыншин с первого взгляда узнал ту миловидную брюнетку с носом картошечкой, большими глазам и губами, ту, что однажды уже зализывала его пустячные раны в ресторане бывшей жены Клеопатры. Когда, крутясь вокруг него, ее лицо оказывалось рядом с его лицом, он видел в ее глазах, что она с тех пор и до сегодняшнего случая, кажется, думала о нем. Да ведь и он, пообещав тогда ей свидание, слова не сдержал и временами сожалел об этом. Теперь назначать свидание было еще глупее: кто знает, когда заживет ребро. Как и в первый раз, он не стал спрашивать ее имени, хотя о годах зачем-то тогда спросил. Ей было двадцать шесть. «А что, я для вас уже старая?» – «Нет, ну, что вы! Это я, наверное, дед под сто лет!» – сказал он тогда, а она заразительно рассмеялась. Еще он вспомнил ее нос аккуратной картошечкой, разросшиеся до размеров неба две голубые кометы, которые спрятались за пышными веками и черными щеточками густых, но коротких ресниц. Такие веки приятно целовать и чувствовать дыхание никогда не останавливающегося живого космоса», – еще подумал он тогда. Теперь ему казалось, что он желал, чтобы так и было.

– Говоришь, «как пить дать!?» Это уже оригинальней! Это уже по-нашински! – слышал он голос майора.

– Ага! И еще – дать прикурить! Тоже в нашей традиции! – поддакнул стоявший рядом молодой оперативник штурмовик в полном камуфляже. Это он только что палил из автомата и раздробил пожарный пост – брандспойт и рукава, из-за которого стреляли в Крыншина.

Послышались быстро приближающиеся шаги.

– Поглядите только, что еще обнаружилось в комнате с пленниками! – Оперативник, бросив на пол мешок, развернул его так, чтобы было видно содержимое. В нем находилась расчлененная туша барана. Его крупные закрученные рога явно указывали, кого тут считали за него. «Конечно, меня! И я готов даже признаться тебе в этом! Только оставь, пожалуйста, в покое детей!» – мысленно попросил Булатову Крыншин.

– Все! Я ухожу! Не могу смотреть на это! – сказала медсестричка в погонах и, бросив на Крыншина взгляд, в котором замер какой-то укор, удалилась.

– Это месть Хопросу, – сказал Сбарский, отпустив девушку. – А за что, сам знаешь! Что на допросе рассказал следствию, как здесь, по ее просьбе, подсыпал тебе порошку, дал выпить, а потом «честно» выиграл твою квартиру. Кстати, документы успели переоформить, твоя квартира обменена на новую и расширенную. И еще генерал с нетерпением ждет тебя на работе. Долго еще будешь играться в лихого татарина?!

– Послушай, Борислав Юрьевич! Увези куда-нибудь моих. Но так, чтобы комар носа не подточил. А то ведь тут такое дело!..

– Знаю, знаю. Куртяхин поведал. Дверь его квартиры вышибли. Твоих чуть не погубили. Впредь будь хитрее. Ну, нам пора! – сказал майор и, встав, прибрал автомат широкой пятерней, кивнул сотрудникам и направился к выходу.

«Итак, – подумал Крыншин. – Раз Булатова подкинула мне мешок с расчлененкой животного, значит, она в курсе дела о найденном на мусорном полигоне мешке с раскромсанным телом брата Хопроса. С ним она лично приезжала на полигон, чтобы рукой этого мясника, вооружившегося топором, расправиться с плененным ею мной, капитаном Крыншиным. Но посчитала дело уже сделанным без нее, увидев окровавленный мешок. Позже, из газет, она узнала, что убит другой, а полиция обнаружила убитого брата моего несостоявшегося палача».

Несомненно, это именно так! – сделал вывод капитан. – Но если она желает сполна отомстить ему, Крыншину, той же монетой, которой он с майором Кантемировым заплатил ей в катакомбах Нового Иерусалима, то в следующий раз он, Крыншин, получит пулю в живот или прямо в свой детородный орган. Однако, раз он еще жив, возможно, она хотела, чтобы он присутствовал еще при какой-то жуткой ее каверзе. Теперь-то она должна быть куда как более изощренной!»

IX

Эти опасения подтвердились, когда пришла сводка о, якобы, самосожжении в тюремной камере охранника Ротощеева, выжившего при нападении на хранилище предметов царского обихода. Кто-то из допрошенных с пристрастием заявил, что Булатова хотела кого-то то ли крестить, то ли венчать, для чего договорилась с шавкой Ротощеевым и с полканом Черноточиной, чтобы они выкрали шапку Мономаха и ограбили сейф, но сама за что-то или так, без причины, чтобы замести следы, обоих прикончила. «Юные братья Иван V и Петр I, оба венчались той же шапкой», – подумал Куртяхин. И версия, что Булатова может венчаться не одна, а с какой-то важной сообщницей, легла на стол Халтурина после молниеносно составленного краткого предварительного отчета о текущей работе.

Вместе с тем, в службе Халтурина «Сократ» пухло дело об оборотнях в погонах на Лубянке. Служба слежения за сотрудниками генерала Руслана Тартищева подала сведения, сильно удивившие полковника Халтурина. В них сообщалось, что в кабинет генерала неоднократно приходили люди священнического сана. Стало совершенно очевидно, что ставка делалась и на поддержку несогласных с политикой властей клириков патриаршего двора.

«Сапфир» указал на присутствие среди заключенных троих протоиреев разных московских храмов, обвиненных в симонии, то есть во мздоимстве и обогащении в своих приходах. А один из них даже будто бы лично задушил низкорослого прихожанина, лилипута либо же карлика, Угодильчикова, получившего в наследство домик у пруда в подмосковном Болдино. Все трое были задержаны и осуждены с нарушением процессуальных аспектов ведения дел. При срочно организованной беседе с каждым, выяснилось, что генерал Тартищев взял на себя роль протоинквизитора – должности, просуществовавшей всего небольшой ряд лет в русской истории, уподобленной обер-фискалу инквизиции, тогда как даже в далекие петровские времена, по инструкции, «во всех делах фискалам надлежало только проведывать и доносить и при суде обличать, а самим ничем до кого отнюдь ни тайно, ни явно не касаться, так же, как в письмах, так и на словах в позыве всякого чина людям бесчестных и укорительных слов отнюдь не чинить, даже ежели на идола Духа Молокка укажут и погрозят суровым возмездием венчанием оного шапкой Мономаха».

– Тут на что нам следует особо обратить внимание, – докладывала начальник отдела «Опокриф» Антонида Вержбицкая, – что второй из осужденных священников сам обвинил убитого полковника Черноточину в том, что тот требовал от него сведений, кто из прихожан жаловался на исповеди, что не на кого оставить наследство. Тут уж, товарищ полковник, он действовал отнюдь не как инквизитор, а как самый настоящий разбойник, обирая и даже убивая одиноких жертв, взяв на себя и по-зверски извратив обязанность фискала наблюдать «и прочие дела народные, за которые нет челобитчика, например, ежели какого приезжего убьют или наследник последний в своей фамилии умрет во младенчестве без завещания, и прочие тому подобные безгласные дела, которые не имеют о себе жалобщика». С учетом сообщения третьего допрошенного священника, товарищ полковник, которого принуждали давать списки детей, остающихся наследниками, можно сделать вывод, что компания черного сектанта генерала Тартищева, иначе не могу его назвать, кроме как злодеем, каким-то образом связана со всеми делами о пропаже малолетних, в том числе и с фигурантом Белоцерковским.

– Жаль! Жаль! – в сердцах сказал Халтурин. – Я-то уж думал, что закапканили крупного зверя! Думал, и в самом деле – государственные заговорщики. А они шапки Мономаха воруют и детей обирают.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.