Наталья Габитова
#ПравдаБолит

ГЛАВА 1 – ЛИСА: КОРОЛЕВА РАЗОБЛАЧЕНИЙ

Я включила камеру, и экран тут же захлебнулся уведомлениями. Они набегали друг на друга, как стая диких птиц, такие плотные, что на секунду мир за пределами монитора перестал существовать. В правом верхнем углу привычно подпрыгнул счётчик лайков – он всегда радовался, будто лабрадор, кторого выпустили на волю. Ниже проплывала лента комментариев, мельтешащая так быстро, что я ловила только обрывки: «ого…», «лисик…», «это фейк…». Справа в чате кто-то уже заспамил синей волной смайликов-кисиков. Всё, как всегда, родной цифровой хаос.

Я была в своей крепости. За спиной тихо потрескивали гирлянды, отражаясь в тёмных стёклах мониторов. На столе стояла кружка с недопитым кофе, превратившимся в мутную, холодную жижу. Казалось, всё на своих местах. Но сердце всё равно колотилось где-то в районе горла, настойчивое и громкое, словно пыталось доказать мне, что я сама себе вру.

Мой самый большой секрет? Я – трусиха. Не по-детски, не из-за пауков или тёмного коридора. Взрослая, липкая трусость. Та, что притаилась за левым ухом и дышит горячо-горячо, будто у неё собственные лёгкие. Она обычно шепчет: «Алиса, а что, если они УВИДЯТ?» Её шёпот такой тонкий, что его легко спутать с собственным пульсом. Но сегодня она не шептала. Сегодня она орала, надрывалась, будто ей и правда было что терять.

Я зажмурилась, пытаясь сбросить напряжение, но на сетчатке всё ещё плавали светящиеся точки от бликов – маленькие цифровые мошки, которые всегда появлялись, когда я волновалась. Ладони стали влажными и холодными, будто я только что сунула их под струю ледяной воды.

На основном экране застыло видео с той самой заброшки. Свет от фонарика плясал по ржавым трубам, отбрасывая длинные, неверные тени. Пацан за кадром пытался говорить ровно, но каждый его слог дрожал и срывался, будто язык не слушался. Он клялся, что поймал в объектив «призрака советского рабочего». Я ткнула в паузу.

Для любого зрителя – это просто размытое серое пятно, бесформенное месиво пикселей. Но я уже давно научилась смотреть не на картинку, а сквозь неё. Я свела глаза чуть левее, туда, где пятно сливалось с тенью. И увидела. Не артефакт сжатия. Не блик. Маленькую, ядовито-жёлтую цифровую рябь. Словно кто-то провёл по матрице реальности грязной кистью, испортив идеальную картинку. Она мерцала, вспыхивала короткими, резкими импульсами, будто подавая сигналы, и исчезала, оставляя в воздухе странное ощущение… будто что-то только что дышало мне в затылок.

Я сглотнула. В горле встал плотный, неудобный ком, будто я пыталась протолкнуть кусок холодного пластика.

И тут же из самой глубины черепа прорвался тот самый голос, надрывный и сиплый:

«ВЫКЛЮЧИ КАМЕРУ.

УДАЛИ ВСЁ.

ПРИТВОРИСЬ, ЧТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО».

Он прозвучал настолько чётко и громко, что я дёрнула плечом, чисто рефлекторно, будто меня кто-то окликнул. Колени под столом вдруг стали ватными, предательски подкосились, и я почувствовала, как по ним пробежала мелкая дрожь.

Но я же Лиса. Эта маска, этот розововолосый аватар держал меня крепче любого стального каркаса. Я вцепилась в неё, как в спасательный круг в бушующем море.

Я выпрямила спину, с силой отодвинула стул – он скрипнул жалобно и нервно, словно разделяя мою тревогу, – и поправила парик. Розовые пряди скользнули под пальцами, но на секунду мне померещилось, что кончики волной дёрнулись сами по себе, едва заметно, будто по ним пробежал статический разряд. Я снова моргнула. Просто игра света. Или глаза устали от экранов.

Глубокий вдох. Выдох. Пальцы, всё ещё предательски подрагивая, потянулись к клавиатуре, чтобы запустить запись нового дубля. Шоу должно продолжаться. Всегда.

– Друзья, перед нами очередной «неоспоримый» proof of paranormal. – Мой голос звучит чуть выше обычного, в нём проскальзывает лёгкая дрожь, но я цепляюсь за него, как за якорь. – Но давайте включим мозги и режим «Zoom».

Мои пальцы, ватные и непослушные, скользят по тачпаду. Я медленно, почти не дыша, увеличиваю кадр. И вот она – цифровая рябь. На этот раз она не просто мерцает. Она пляшет. Пиксели щёлкают, как крошечные статические разряды, и каждый щелчок отдаётся в висках тупой болью. Кажется, будто это пятно на экране – не просто артефакт. Оно шевелится. Словно что-то живое и любопытное принюхивается к объективу камеры, изучая меня из своего цифрового улья.

Дышать становится тяжело, воздух в комнате будто стал густым и вязким. Я так сильно сжимаю мышку, что суставы на пальцах белеют. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, быстрым стуком, который, кажется, может вырваться наружу.

Щелчки ряби повторяются, но теперь они не хаотичны. Они будто подстраиваются под ритм моего дыхания – учащаются, когда я делаю вдох, и затихают на выдохе. Это не случайный шум. Это диалог. Я моргаю, и в самый миг, когда веки смыкаются, мне кажется, что в центре пятна мелькнула тень. Чья-то спина? Плечо? Быстрый, скользящий силуэт, который наклонился, чтобы рассмотреть меня поближе, и так же стремительно отпрянул.

По позвоночнику пробегает ледяная игла. Вслед за ней спина тут же покрывается гусиной кожей, и мне инстинктивно хочется отодвинуться от экрана, от этого невидимого, но ощутимого присутствия.

Я пытаюсь собраться. Внутренний диктор бубнит заученную мантру: «Это всего лишь видео. Дрожание камеры. Пыль на матрице. Свет». Но ком в горле становится только плотнее, а колени под столом предательски вибрируют, словно заряженные током. Голос моей внутренней трусихи теперь не кричит, а шипит настойчиво и монотонно, прямо в ухо: «Ты видишь это… а они видят тебя. Они всегда видят».

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, так что грудная клетка сжимается от напряжения, и с силой сжимаю челюсти. Пальцы снова находят клавиши. Я снова навожу на пятно, увеличиваю его до предела, и теперь, сквозь страх, начинаю различать структуру. Это не просто шум. Внутри ряби пульсируют мельчайшие искры света. Они не случайны. Они движутся в ритме, похожем на дыхание. Словно кто-то огромный и невидимый спит за экраном, и эти искры – отголоски его снов.

– Видите? – говорю я в камеру, вкладывая в голос все силы, чтобы он звучал ровно и насмешливо, хотя губы предательски подрагивают. – Дух – это самый обычный пакет на сквозняке. Автор, поздравляю: ты подарил нам пять минут слабой надежды и три секунды разочарования. Ставьте лайк, если не верите в фейки!

Я делаю паузу, чтобы вставить угарный мем, обрезаю затянутые сцены, добавляю резкие, смешные звуковые эффекты. Моя комната-крепость: гирлянды, мониторы, мощный системник, гудящий ровным гулким звуком. Всё это должно давать ощущение контроля. Но внутри – будто холодный камень застрял под рёбрами. Мониторы мерцают, и в их тёмных стёклах на долю секунды отражаются мои глаза – широко раскрытые, а в их глубине, мне кажется, я вижу не своё отражение, а что-то постороннее, что-то, что смотрит на меня из цифровой пустоты.

Через час ролик, наконец, готов. Я загружаю его с подписью: «РАЗОБЛАЧАЕМ: Призрак завода им. Кирова оказался ПАКЕТОМ! #мистика #разоблачение #ЛисаПротивФейков».

Первые комментарии прилетают почти мгновенно, как родные огоньки в темноте. «Лисик, ты лучшая!», «Опять всё по полочкам разложила», «А я уже поверил :(». Я чувствую, как на моё лицо наползает слабая, уставшая улыбка. Это чувство – тёплое и знакомое. Свет фонарика в холодной комнате. Голос разума. Публичная победа.

Но даже сквозь этот шквал одобрения экран тихо шепчет что-то своё, едва уловимое. Я трясу головой, с силой прогоняя назойливое ощущение, и одним движением пальца переключаюсь на школьный чат, где уже кипит своя, земная жизнь.

И тут… мой телефон будто вздрогнул в руке. Дёргаюсь рефлекторно.

Весь школьный чат был взорван обсуждением нового челленджа. Все сторис, все пересылы, все сообщения – везде мелькал один и тот же хэштег: «#ПравдаБолит». Суть до кринжа проста: выложить в сторис анонимный опрос с убийственным вопросом «Кто тебя предал?» и вариантами – именами одноклассников. А потом вывалить результат на всеобщее обозрение, сделав вид, что тебе просто «интересно».

– Вау, – выдохнула я, и это прозвучало скорее устало, чем удивлённо. – Очередная тупость для просмотров. Интересно, сколько же блобов в это ввяжется на этот раз?

Блобы. Моё личное, тихое и пренебрежительное название для них. Для всего мира – это просто никнеймы и аватарки в чате, одноклассники, друзья, фолловеры. Для меня – БиоЛогические Объекты, Бездумные. Люди, которые бездумно лайкают, репостят и распространяют вирусный контент, абсолютно не подозревая, что некоторые из этих безобидных челленджей – настоящие проклятия, цифровые паразиты. Они плывут по общему информационному потоку, всплывают и исчезают, их действия кажутся им незначительными. А на самом деле каждое такое «бездумное» действие оставляет в воздухе лёгкую, едва уловимую вибрацию. Словно тонкий-тонкий холодок скользит по коже, заставляя меня инстинктивно ёжиться.

Я снова прокрутила чат, наблюдая, как знакомые имена и лица подпрыгивают в такт общему вирусному ликованию. Смайлы, гифки, восклицания – всё это создавало шумный, яркий фон. И среди этого всего – они. Блобы. Они не думают. Не смотрят по-настоящему. Они не замечают, как я, наблюдая за ними с экрана, чувствую, как от их коллективной активности по моей спине пробегают крошечные статические разряды. Их присутствие здесь и сейчас было ощутимо физически – как лёгкое, но навязчивое напряжение, которое сковывало плечи и заставляло сердце биться чуть быстрее, чуть тревожнее. Даже моя крепость – комната с гирляндами и мерцающими мониторами – не могла дать полной защиты от этого фонового гула бездумной человеческой активности.

Я отбросила телефон в сторону, и он мягко приземлился на одеяло. Моя работа – разоблачать большую, пафосную, фейковую мистику. А эта локальная школьная драма с её обидами и анонимными опросами? Она казалась слишком мелкой, слишком приземлённой, чтобы тратить на неё свои силы и внимание. Слишком человеческой.

По крайней мере, так мне хотелось думать в тот самый момент. Пока я не знала, что ровно через два дня моя одноклассница Милана, королева этой самой школы, потеряет голос. Не сорвёт его, а потеряет. И я увижу, как вокруг неё уже мерцает то самое прозрачное, пиксельное Эхо, беззвучно пожирающее тишину.

А ещё чуть позже… мне придётся сделать самый страшный выбор в своей жизни. Не снять крутой ролик, не придумать остроумный ответ хейтерам. А рассказать правду. Всю. До самого дна.

Но всё это будет потом. А сейчас… сейчас я – Алиса «Лиса» Волкова, королева разоблачений. И мой самый большой, самый ужасный секрет всё ещё в безопасности.

Пока что.

ГЛАВА 2 – ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

На следующий день в школе пахло не столько мелом и старыми партами, сколько напряженным, сладковатым ароматом всеобщего любопытства. Челлендж «#ПравдаБолит» витал в воздухе, как настоящий вирус, заражая собой всё вокруг. Он был не просто мемом – он был топливом, на котором работали сегодня все социальные механизмы. Я видела, как девочки – а иногда и пацаны – кучковались в углах коридоров, перешёптывались, прикрывая рты ладонями, и украдкой тыкали в экраны своих телефонов. Их взгляды, быстрые и оценивающие, скользили по тем, чьи имена мелькали в анонимных опросах, выискивая малейшую реакцию: вздрогнул ли он? Покраснела? Отвернулась?

«Блобы», – мысленно фыркнула я, натягивая на себя привычную маску цинизма. Они так старались казаться взрослыми, глубокими и ранеными, раздувая из каждой школьной мышиной возни целую трагедию в пяти актах. Ну да, кого-то кто-то «предал». Не поделился шпаргалкой по физике? Не позвал на день рождения, куда позвали всех, кроме тебя? О, ужас, конец света. Меня от всей этой показушной драмы слегка тошнило.

Милана, наша локальная инфлюенсерша и королева токсичных пабликов, была, разумеется, в своей стихии. Она парила по центральному коридору, словно выходила на красную дорожку, собирая восхищённые и завистливые взгляды, которые были для неё важнее лайков. Её сторис с этим дурацким челленджем собрали уже сотни ответов, и она этим дышала, как чистым кислородом. Она поймала мой взгляд из-за плеча своей подруги и удостоила меня снисходительной, язвительной улыбкой. Мол, смотри, лисичка-разоблачительница, как надо создавать настоящий хайп, а не копаться в чужих глюках. Я в ответ оскалилась таким же сладким, отточенным до автоматизма, абсолютно фальшивым оскалом. Наша немая война, игра в кошки-мышки, где роли постоянно менялись, длилась уже года два, и правила мы знали наизусть.

На уроке литературы она устроилась через ряд от меня и что-то оживлённо, с хихиканьем, шептала своей соседке Карине. Её голос – высокий, немного громковатый, всегда чётко различимый в общем гуле – был её главным оружием и украшением. Она умела им виртуозно управлять: вкладывать в слова нужные интонации, то кокетливо растягивая фразы, то отрубая их, как ножом. И вот учительница, Татьяна Анатольевна, устало оглядев класс, вызвала её к доске – анализировать образ Татьяны Лариной.

Милана грациозно поднялась, уверенная в себе, как всегда. Она щёлкнула ногтями по крышке телефона, откладывая его, и сделала несколько шагов к доске. Весь класс затих, ожидая шоу. Она обернулась к нам, чтобы начать свой ответ, открыла рот…

И ничего не произошло.

Сначала на её лице застыла лёгкая улыбка. Потом – недоумение. Она снова попыталась что-то сказать. Её губы сложились в знакомую форму, язык дрогнул… но вместо звонкого, самоуверенного голоса из её горла вырвался лишь короткий, сухой, беззвучный выдох. Тихий-тихий шелест, как от осеннего листа, падающего на асфальт.

Сначала в классе повисло всеобщее оцепенение. Кто-то сдержанно хихикнул, решив, что это такая шутка. Но когда Милана, побледнев, с широко раскрытыми от ужаса глазами, снова и снова безрезультатно двигала губами, в воздухе повисла тяжёлая, леденящая тишина. И только я, застывшая у окна, видела это.

Вокруг неё, словно искажённый прозрачный нимб, мерцало Эхо. Оно было похоже на жаркий воздух над асфальтом, но только цифровой, составленный из мириад мелких, дрожащих пикселей. Оно пульсировало вокруг её горла, сжимая его невидимым обручем, и в его мерцании мне почудился тихий, беззвучный смешок. А в ушах у меня вдруг возник навязчивый, высокочастотный писк – словно кто-то вставил в мозг сломанный динамик.

Проклятие было настоящим. И оно только что проявилось во всей своей ужасающей реальности. Прямо здесь, в кабинете литературы, на фоне портрета Пушкина.

Класс замеревший секунду назад, затаив дыхание, взорвался сдавленным смешком, который вырвался наружу, словно пар из перегретого котла.

«Что, Лапина язык потеряла?» – прошипел чей-то голос с задней парты, и по рядам пробежала новая волна хихиканья.

«Прикидывается, чтобы не отвечать», – уверенно заявил кто-то другой, и в его тоне слышалось одобрение: мол, крутой трюк, надо запомнить.

Но я не смеялась. У меня во рту пересохло, а пальцы похолодели. Потому что я это ВИДЕЛА.

Возле Миланы, прямо в воздухе, колыхалось мерцающее пятно. Оно было похоже на дрожащий маревый воздух над раскалённым асфальтом, только состояло не из струек тепла, а из тысяч серых, безжизненных пикселей, как на экране умирающего телевизора. Это пятно, это Эхо, обволакивало её, как ядовитый туман, сгущаясь особенно плотно вокруг её горла. Я могла поклясться, что сквозь общий гул класса я слышала его – тихий-тихий, противный шепоток, похожий на шипение радиопомех, настойчивый и бездушный. Это не был глюк, который я иногда видела на экранах. Это было нечто большее. Нечто… живое. И явно голодное.

Меня бросило в холодный пот, и внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок, застрявший под рёбрами.

«Эхо», – пронеслось в моей голове, и это слово, которое я сама когда-то придумала для таких аномалий, вдруг стало тяжёлым и реальным, как камень. Я никогда не думала, что встречу нечто настолько… осязаемое, настолько явное в мире за пределами монитора.

Татьяна Анатольевна, нахмурившись, с раздражением посмотрела на Милану. «Лапина, не надо притворяться. Отвечай или садись», – её голос прозвучал сухо, как осенний лист.

Милана, с широко раскрытыми от паники глазами, в которых плескался чистый, животный ужас, лишь беззвучно пошевелила губами, словно рыба, выброшенная на берег. Затем она судорожно прижала ладонь к горлу и, спотыкаясь, бросилась на своё место, уткнувшись лицом в учебник.

На перемене её, конечно же, окружили. Все думали, что это розыгрыш, новая крутая тема для сторис. «Мил, ты гений! Продолжай в том же духе!» – восхищались подруги. Но любой розыгрыш когда-нибудь заканчивается. А её голос не возвращался. Её лицо постепенно становилось землистым от страха. Она отчаянно писала что-то в телефоне и тыкала экраном в лица подругам: «Я НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ!!!» – было написано в её заметках. Восклицательные знаки выглядели как крик, который не мог вырваться нарушу.

К концу дня шепотки стали другими. Уже не про розыгрыш, а про «массовую истерию» и «стресс перед контрольной по геометрии». Классная руководительница, вздохнув, отвела побледневшую Милану к медсестре. Та, не мудрствуя лукаво, посветила в горло карманным фонариком, пожала плечами и вынесла вердикт: «Перенапряжение голосовых связок. Поменьше кричи, деточка, и попей тёплый чай с мёдом».

Но я-то видела. Видела, как серый пиксельный туман плыл за Миланой по коридору, неотступно, как тень. И этот беззвучный шёпот в моих ушах становился только навязчивее. Чай тут был явно бессилен.

Я шла домой, и с каждым шагом тот самый холодный, скользкий комок под рёбрами становился всё больше и тяжелее. Он давил на лёгкие, мешая дышать полной грудью, и отдавал неприятной ломотой в самых глубинах живота. Я пыталась загнать себя в привычные, безопасные рамки логики, как всегда, это делала. Ларингит. Да, обычный ларингит, что тут такого? У всех бывает. Стресс. Совпадение. Просто её время пришло, а челлендж – просто случайное совпадение, зловещая, но ничего не значащая деталь.

Но я-то знала, что это наглая, сладкая ложь, которую я сама себе рассказывала, чтобы не сойти с ума. Я видела это Эхо. Я чувствовала его мерзкую, статичную ауру, видела, как оно, живое и голодное, обвилось вокруг её горла. Оно было реальным. Осязаемым. И оно пришло прямиком из того самого дурацкого челленджа, на который я вчера смотрела с таким высокомерным презрением, свысока называя его потребителей блобами.

Моя внутренняя трусиха, та самая, что пряталась за левым ухом, теперь не шептала, а визжала от торжества, и её голос звенел в костях: «Вот видишь? Я же говорила! Я предупреждала! Не лезь, не смотри, не ввязывайся! Теперь она немая. А следующей, гляди, можешь стать ты! Или того хуже – ты её заразила одним только своим взглядом?»

Домой я почти вбежала, захлопнув за собой дверь своей комнаты с такой силой, что затряслись полки. Словно за мной по пятам бежало что-то невидимое, тот самый серый пиксельный туман. Я одним движением включила все мониторы, залила экраны ослепительными, кислотно-неоновыми обоями с геометрическими паттернами. Мне отчаянно нужен был свет. Яркий, искусственный, оглушающий свет, чтобы выжечь эту липкую, холодную, цифровую тьму, что прилипла ко мне из школы.

Дрожащими пальцами я открыла сторис Миланы. Тот самый ролик с челленджем. Я прокрутила его ещё раз, заставив себя дышать ровно. И вот он, самый конец. Она улыбается в камеру своей самой победной, язвительной улыбкой, перед тем как ткнуть пальцем в экран с результатом опроса… и в этот миг кадр на долю секунды дрогнул. Не так, как дрожат артефакты сжатия. Это было иначе – резко, неестественно, будто плёнку надорвали. И в этом разрыве, в этом цифровом шраме, проступил тот самый серый, пиксельный туман. А в его центре, как вспышка, мелькнуло чьё-то лицо. Незнакомое. Искажённое. И у него не было рта.

У меня перехватило дыхание. Сердце не просто ёкнуло – оно провалилось куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. В ушах зазвенела оглушительная тишина, в которой отдавался только бешеный стук крови в висках.

Это не было массовой истерией. И не ларингитом. Это было проклятие. Настоящее, цифровое, живущее в лайках и сторис. И я, похоже, была единственной, кто это видел. Видел его источник. Видел его лицо.

И я понимала, всем нутром, всеми закостеневшими мышцами, что это только самое начало.

ГЛАВА 3 – ЧУЖОЙ ШЁПОТ

Той ночью мне снилось, что я застряла в ловушке собственного телефона. Экран был липким и вязким, как гигантская паутина, и я не могла выйти из приложения, где бесконечно повторялось то самое искажённое лицо с зашитым ртом. Оно не издавало ни звука, но его тишина была оглушительной, давящей, словно вакуум, высасывающий из меня воздух.

Я проснулась с противной сухостью во рту, будто наглоталась песка, и с тяжёлым, холодным камнем на груди. Первое, что я сделала, – это уткнулась в экран телефона, проверяя все чаты. Ничего нового. Абсолютно. Милана всё ещё не могла говорить, но все уже мало-помалу переключались на другие темы: сплетни про новую училку по английскому, предстоящую контрольную по геометрии, от которой вчерашние ужасы казались не такими уж и важными. Казалось, история с челленджем тихо умирала, задвинутая очередным витком школьной рутины.

Но я-то знала. Я видела Эхо. Оно не могло просто так взять и испариться. Такое не исчезает.

Весь день в школе я чувствовала себя шпионом в стане врага, который даже не подозревает о моём существовании. Я наблюдала за всеми. Впитывала обрывки разговоров. Мои глаза сами собой искали в воздухе малейшие намёки на те самые пиксельные искажения, а уши ловили каждое слово, связанное с Миланой.

«…а Милана вчера в клипе сниматься должна была, а теперь молчит…» – доносилось из толпы у столовой.

«…говорит, вообще ни шёпота, вообще ничего…» – перешёптывались девочки у зеркала в туалете.

«…врачи ничего не находят, типа здорова…» – бросил кто-то в общий чат.

Каждое такое слово было крошечным кусочком пазла, который складывался в одну ужасную картину. После уроков я заперлась у себя в комнате, отгородившись от мира. И тут во мне началась настоящая гражданская война. Голос Артёма, моего технаря-друга, чей мозг работал как идеальный процессор, требовал: «Собери данные! Систематизируй! Разложи всё по полочкам, и ты найдёшь рациональное объяснение!». Мы же с ним именно так и работали – он искал баги в коде и сбои в железе, пока я строила логические цепочки. Его подход всегда был моим якорем.

Но тут же, из тёмного угла сознания, выползала моя внутренняя трусиха и начинала свой противный шёпот: «Закрой все вкладки. Удали историю поиска. Иди смотри смешные видосики с котиками, пока не стало слишком поздно».

В этот раз с огромным усилием победила логика. Я глубоко вздохнула, словно собираясь с прыгнуть в ледяную воду, и открыла на большом мониторе видео Миланы. Тот самый ролик с челленджем. Я поставила его на паузу в тот самый, проклятый кадр, где заметила аномалию. И начала медленно, по кадру, разбирать его на части, как когда-то учил меня Артём, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть какой-то баг, который можно было бы объяснить без привлечения голодных цифровых призраков.

Это была нудная, кропотливая работа, от которой глаза слипались и начинала болеть голова. Я увеличивала изображение до максимума, пока не проступали отдельные пиксели, переключала цветовые каналы в поисках несоответствий, искала малейшие следы монтажа, двойного сжатия или наложения графики. И всё было чисто. Слишком чисто. Обычное видео, снятое на телефон, без каких-либо признаков постобработки. Но чем дольше я вглядывалась в этот цифровой слепок реальности, тем сильнее нарастало у меня за грудиной тяжёлое, тошнотворное чувство тревоги. Оно подползало медленно, как туман, сжимая горло. Будто кто-то невидимый стоял у меня за спиной и так же пристально смотрел на экран, следя за каждым моим движением, за каждым щелчком мыши. Воздух в комнате стал густым, им было тяжело дышать.

И тогда я решила пойти другим путём. Я перестала искать подделку, созданную человеком. Я начала охотиться за глюком. За сбоем в самой реальности.

Я замедлила воспроизведение до 25%, и мир на экране погрузился в тягучее, почти сонное движение. Кадр за кадром. Напряжённая улыбка Миланы. Едва уловимое движение её губ, складывающихся для того, чтобы произнести очередную колкость. И.… вот он. Тридцать четвертая секунда. Прямо перед тем, как её палец должен был ткнуть в экран с результатом опроса. Её лицо – живое, уверенное – на долю секунды будто накладывается на другое. То самое. С наклеенным пластырем, намертво стирающим губы. Оно было полупрозрачным, призрачным, и искажённым, будто сигнал спутникового стрима во время сильной грозы. Но самое ужасное – оно смотрело. Прямо в камеру. Прямо сквозь экран. Прямо на меня. Его взгляд был пустым и в то же время полным какого-то древнего, холодного знания.

По спине пробежали ледяные мурашки, и я инстинктивно откинулась в кресле, как от удара током. В ушах зазвенела тишина.

И в этот самый момент, разрывая оглушительную тишину моей комнаты, в моих беспроводных наушниках, которые лежали на столе отключёнными, с разряженным аккумулятором, раздался шёпот.

Он был тихим, едва различимым, состоящим из одних лишь шипящих и свистящих звуков, словно помехи на пустой частоте. Он длился не больше секунды. Но я расслышала. Я расслышала отчётливо, как будто эти звуки были выжжены раскалённой иглой прямо у меня в мозгу.

«…замолч-ииииии…»

Это было не слово. Это был звук самой тишины. Звук пустоты, у которой вдруг появился голос.

Я резко, почти в панике, схватила наушники и швырнула их на другой конец стола, как будто они были раскалённым углём. Сердце колотилось где-то в горле, бешеными, неровными ударами, будто пыталось вырваться из клетки грудной клетки. Это не было воображением. Это не был глюк техники – я проверяла, они были выключены! Это был тот самый шёпот, что я слышала возле Миланы в школе. Только теперь он был здесь. Со мной. В моей комнате. В моей крепости, которая внезапно оказалась бумажным замком.

Я огляделась, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Комната была залита привычным, холодным светом мониторов. Всё было на своих местах: гирлянды, постеры, клавиатура. Но что-то изменилось. Воздух стал вязким, тяжёлым, им было трудно дышать, и я почувствовала лёгкий, но отчётливый запах озона – тот самый, что бывает после близкого разряда молнии или когда перегорает мощная лампа. Запах статики. Запах чего-то сломанного.

«Оно знает, что я смотрю», – прошептала я сама себе, и от звука своего собственного голоса, такого слабого и испуганного, по коже снова побежали мурашки. Стало ещё страшнее, потому что это была не паранойя. Это была констатация факта.

Я медленно, преодолевая сопротивление, повернула голову обратно к экрану. Видео с Миланой всё ещё было на паузе. Искажённое лицо без рта замерло, занимая собой весь экран моего большого монитора. Оно было здесь. И теперь оно знало обо мне.

И тут я совершила свою первую, настоящую ошибку. Я не выключила видео. Не вырвала шнур из розетки с такой яростью, словно это была змея. Вместо этого, движимая каким-то иррациональным, почти детским и при этом смертельно опасным любопытством, я медленно, как в замедленной съёмке, поднесла дрожащий палец к клавише «Пробел».

Мне нужно было знать. Что будет, если я досмотрю это до конца? Что оно – это существо, эта аномалия – мне покажет? Что оно попытается мне сказать своим беззвучным шёпотом и зашитым ртом? Это был не рациональный поиск истины, каким я всегда прикрывалась. Это был вызов. Бросок перчатки в лицо тому, что пряталось по ту сторону экрана.

Палец плясал над клавишей, отдаваясь мелкой дрожью во всей руке. Внутри всё кричало, визжало, рвалось наружу одним-единственным словом: «НЕТ!». Каждая клетка моего тела, каждый инстинкт самосохранения умоляли отступить.

Но я же Лиса. Эта маска, этот позёрский цинизм, эта роль правдолюбца – всё это срослось со мной так плотно, что стало второй кожей. Я должна была докопаться до сути. Даже если эта суть смотрела на меня с экрана мёртвыми, пиксельными глазами, в которых не было ничего человеческого. Даже если эта суть знала моё имя.

Я нажала «Пробел».

Видео продолжилось с того же злополучного кадра. И… ничего. Абсолютно ничего. Милана, всё так же улыбаясь своей натянутой, театральной улыбкой, показала результат опроса – какого-то Ваню из параллельного класса. Никаких прозрачных лиц. Никаких цифровых теней. Никакого ледяного шёпота в наушниках. Всё закончилось так же обыденно и скучно, как и начиналось. Ролик завершился, и на экране замерла заставка следующего видео.

Я выдохнула воздух, которого не замечала, что держала. Сердце начало понемногу сбавлять свой бешеный ритм. Возможно… возможно, мне всё показалось? Сыграли злую шутку нервы, усталость от монтажа, напряжение последних дней? Сейчас, в этой тишине, при холодном свете монитора, всё это внезапно казалось таким нелепым, таким надуманным.

Я схватила телефон, пытаясь вернуться в нормальный, оцифрованный мир, где всему есть объяснение. Отправила Артёму сообщение: «Прикинь, у меня наушники сами включились и зашептали. Глюк какой-то». Я старалась, чтобы смайлик в конце выглядел максимально небрежно и естественно.

Он ответил мгновенно, как всегда: «Скорее всего, села батарейка в Bluetooth-модуле. Сбоит. Или наводки от роутера. Разберу завтра, посмотрим».

Да. Конечно. Наводки. Севший аккумулятор. Логично. Рационально. Артём всегда находил этим вещам простое, элегантное объяснение. Его мир был построен на коде и схемах, и я всегда ему завидовала.

Но почему тогда я до сих пор не могу унять эту предательскую, мелкую дрожь в кончиках пальцев? Почему они всё ещё леденят, будто я только что вернулась с мороза?

И почему мне кажется, прямо сейчас, краем глаза, что в самом тёмном углу комнаты, куда не добивает свет мониторов, только что шевельнулась тень? Не просто сгусток темноты, а нечто более плотное, более осознанное. Тень, которой там быть не должно.

С нарастающей паникой я закрыла все вкладки, связанные с тем челленджем, очистила историю браузера, как заговорщик, заметающий следы. Открыла ютуб и включила первое попавшееся – запись какого-то смешного скетча. Звук чужого, раскатистого смеха заполнил комнату, оглушительный и фальшивый. Но он не смог прогнать, не смог заткнуть то давящее ощущение, что в самых тихих паузах, между этими звуками, в самой ткани тишины, притаилось нечто чужое.

И молчаливое.

Очень, очень молчаливое.

ГЛАВА 4 – ВТОРАЯ ЖЕРТВА

На следующий день я чувствовала себя как герой дешёвого хоррора, который точно знает, что монстр настоящий, но все вокруг списывают его слова на паранойю или жажду внимания. Я шла в школу, кутаясь в куртку, хотя на улице было тепло, и солнце слепило глаза. Каждый скрип двери, каждый неожиданный хлопок учебником за спиной заставлял меня вздрагивать, а сердце – бешено колотиться где-то в горле. Воздух казался густым, наполненным невидимой статикой, и я ловила на себе странные взгляды – видимо, моё напряжение было слишком очевидным.

На большой перемене, протискиваясь с буфетным стаканчиком через толпу, я увидела Сашу Кузнецову. Самую тихую девочку в школе, которая всегда держалась особняком. Она сидела одна на широком подоконнике в почти пустом коридоре, уткнувшись в телефон. На её экране, который я увидела краем глаза, был тот самый, уже навязший в зубах опрос «#ПравдаБолит». Я замедлила шаг, недоумевая. Она не была частью этой шумной тусовки, не гналась за лайками, не участвовала в подковёрных войнах за популярность. Зачем ей это?

Саша глубоко вздохнула, её плечи сгорбились, будто под невидимой тяжестью. Затем она резко, почти с отчаянием, ткнула пальцем в экран, выбирая кого-то из списка, и тут же судорожно поднесла этот же палец к своим губам, закусив его. Жест был одновременно и жестом удачи, и немой мольбой – будто она просила у самой себя прощения за то, что сейчас сделает.

Меня что-то толкнуло изнутри. Я сделала невольный шаг в её сторону, уже открывая рот, чтобы сказать… что? «Не делай этого, это опасно, тут проклятие!»? Она бы посмотрела на меня как на сумасшедшую, отшатнулась бы, а потом по всему school-чату разнеслась бы новость, что Лиса совсем поехала крышей.

Внутренняя трусиха, та самая, что пряталась за левым ухом, торжествующе зашептала: «Иди мимо. Это не твоё дело. Ты же не хочешь, чтобы над тобой смеялись?»

И я прошла мимо. Сжав зубы и чувствуя, как по спине разливается жгучий стыд. Трусиха победила.

Через два часа, посреди скучного урока истории, весь наш этаж оглушил пронзительный, беззвучный крик. Вернее, это был даже не крик, а резкий, хриплый, порывистый выдох, полный такого немого, абсолютного ужаса, что кровь в жилах буквально застыла. В классе на секунду повисла тишина, а потом все разом сорвались с мест и высыпали в коридор.

В центре круга зевак стояла та самая, тихая Саша. Она обеими руками впилась в своё горло, её глаза были неестественно широко раскрыты и полны слёз и животной паники. Она снова и снова пыталась что-то сказать, её рот судорожно ловил воздух, но вместо слов вырывался лишь тот самый, леденящий душу, безголосый хрип. Рядом с ней металась её подруга, растерянно хватая её за руку и повторяя: «Саш, что случилось? Саш, да говори же, ну!»

И я снова это УВИДЕЛА.

Ту же серую, пиксельную дымку. Тот же мерцающий, как неисправный экран, ореол вокруг неё. Только на этот раз он был гораздо плотнее. Ярче. Более… сформировавшимся. Будто накормленный. От него исходила лёгкая, но отчётливая вибрация, которую я чувствовала кожей, как чувствуешь приближение грозы по наэлектризованному воздуху. Это Эхо уже знало, что делает. Оно набирало силу.

«Вторая», – прошептала я беззвучно, и у меня резко закружилась голова, в глазах поплыли тёмные пятна. Это не было совпадением. Это была система. Эпидемия.

Я почти бегом бросилась в туалет, заперлась в кабинке и, чувствуя, как трясутся руки, написала Артёму. Мне нужен был его рациональный взгляд, его цифровая крепость, за которую можно было бы спрятаться.

Я: Привет. Тут странное. Та девочка, Саша Кузнецова, только что тоже потеряла голос. Прямо на уроке. И я снова вижу эту… рябь вокруг неё.

Ответ пришёл почти мгновенно.

Артём: Рябь? Ты про визуальные артефакты? Может, у тебя давление? Или мигрень?

Я: Нет, не артефакты! Она в воздухе, Артём! Я не сплю и не брежу. Они обе прошли этот дурацкий челлендж #ПравдаБолит. И обе теперь немые.

Артём: Стресс. Массовая истерия. В интернете полно статей. Девочки в этом возрасте очень внушаемы.

Я: И у обеих в горле сидит один и тот же «стресс»? И этот «стресс» мерцает, как сломанный телик?

Пауза затянулась. Я видела, что он печатает, потом бросает, потом снова печатает.

Артём: Ладно. Допустим, это не истерия. Но что ты предлагаешь? Ты же не пойдёшь к директору с заявлением о цифровом призраке, ворующем голоса?

Он был прав. Абсолютно прав. Но именно это и сводило с ума. Я посмотрела на своё отражение в экране телефона – испуганное, бледное. Я была единственной, кто видел угрозу. И единственной, кто мог что-то сделать. Даже если не знал – что.

Теперь уже никто не смеялся. В коридоре повисла тяжёлая, давящая тишина, которую разрывали лишь жуткие, беззвучные попытки Саши издать хоть какой-то звук. Каждый её безрезультатный выдох, каждый хрип, застревающий в сжатом горле, отзывался во мне ледяным эхом. Учителя переглядывались, и в их глазах читалась не просто обеспокоенность, а настоящая растерянность. Кто-то побежал звать медсестру, кто-то бормотал что-то про «эпидемию какой-то немоты».

Эпидемия. Да. Только разносчик был не биологическим вирусом, а вирусным контентом. Цифровой чумой, расползающейся по нашим же телефонам.

В тот же вечер челлендж «#ПравдаБолит» взлетел на первые места во всех школьных пабликах и личных сторис. Но теперь он был окутан не просто ажиотажем, а настоящей, живой, пугающей легендой. «Говорят, если пройдешь его и соврешь, он заберет твой голос», – писали в анонимных чатах. Ирония была в том, что эта самая легенда, этот шепот о проклятии, делали его еще популярнее. Его прошли уже десятки человек. Он мутировал из глупой забавы в нечто зловещее и желанное одновременно. Блобы, как я их называла, сновали по виртуальным полям, неся на своих спинах невидимые споры беды.

Я сидела дома, в своей якобы безопасной крепости, и смотрела на графики роста упоминаний хэштега. Они взлетали вверх, как температура у тяжелобольного. Мои пальцы нервно барабанили по клавиатуре. Ждать больше было нельзя. Я должна была снять разоблачение. Прямо сейчас. Пока тишина не поглотила ещё кого-то. Я должна была доказать, что это не мистика, а… а что? Я всё ещё не могла сформулировать это вслух, даже для себя. Но я обязана была попытаться остановить это единственным способом, который знала, – своим методом Лисы.

Я включила камеру. Механически надела свой розовый парик – он казался сейчас неестественно ярким, почти кричащим. Я попыталась собрать в кулак всю свою напускную харизму и сарказм, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы.

«Всем привет, это Лиса, и сегодня мы поговорим об очередной школьной страшилке…» – мой голос прозвучал чуть выше и напряжённее обычного.

Я начала говорить. О массовой истерии, о психосоматике, о том, как сильное убеждение и стадный инстинкт могут влиять на тело, вызывая реальные, физические симптомы. Я сыпала терминами, говорила уверенно, даже язвительно, как и раньше. Но внутри всё сжималось в один тугой, холодный узел. Я лгала. Я знала, что лгу. И от этого предательства по отношению к самой себе мне становилось не по себе.

И вот я добралась до сути. «…а теперь давайте посмотрим на тот самый "проклятый" челлендж, из-за которого все носятся, как угорелые…»

Я потянулась к мышке, чтобы кликнуть и вывести на экран позади меня видео Миланы. И в этот самый миг мой главный монитор затрещал.

Это был не мифический звук. Раздался настоящий, физический треск – сухой и резкий, как разряд статического электричества, которого достаточно, чтобы испортить микросхему. Изображение на мониторе поплыло, превратилось в хаотичную, бешеную кашу из цветных пикселей, заливая комнату неоновым, больным светом. И посреди этого цифрового апокалипсиса, на секунду, проступило лицо.

Оно было не искажённым и полупрозрачным, как раньше. Оно было чётким, детализированным, гиперреалистичным. То самое лицо без рта. Оно было огромным, монументальным, и занимало собой весь экран, вытесняя всё остальное. И самое ужасное – оно смотрело. Не в объектив. Не в пространство. Оно смотрело прямо на меня. Сквозь экран, сквозь камеру, прямо мне в глаза. Его взгляд был пустым, лишённым всего человеческого, но в нём читалось холодное, безразличное знание. Знание обо мне.

В комнате пахло озоном и палёным пластиком.

Я вскрикнула – короткий, пересохший звук, – и рывком откатилась от стола на своём кресле. Сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть через горло. Воздух в комнате был густым и пахло озона, как после грозы. Не думая, действуя на чистом инстинкте, я выдернула шнур монитора из розетки. Треснувший экран погас, и комната погрузилась в тревожный полумрак, освещённый только холодным сиянием экрана ноутбука.

Запись была безнадёжно испорчена. Но это было мелочью. Гораздо страшнее было другое… оно меня предупредило. Оно знало, что я собираюсь сделать, и буквально вырвало у меня из-под носа моё главное оружие – возможность говорить. Оно продемонстрировало свою силу так явно, что у меня потемнело в глазах.

Дрожащими, ватными пальцами я нащупала телефон и, почти не видя текста от слёз, написала Артёму: «СРОЧНО. Нужна твоя помощь. Это не истерия».

Он ответил почти мгновенно, его сообщение стало спасательным кругом в захлестнувшей меня панике: «Уже бегу. Держись, Лисик. Я захвачу всю технику и бананы».

Я коротко, истерически улыбнулась, смахивая предательскую влагу с щёк. Его плоские, всегда неуместные шутки были сейчас единственной ниточкой, связывающей меня с тем старым, нормальным, логичным миром, где техника не смотрела на тебя мёртвыми пиксельными глазами.

Но я-то знала. Мой мир перестал быть нормальным. И логичным. Он треснул, как тот экран, и из трещины на меня смотрело нечто древнее, голодное и безжалостное.

Проклятие было настоящим. Больше не было сомнений. И оно явно начало охоту. И я, похоже, была его следующей мишенью.

ГЛАВА 5 – ВСТРЕЧА С ТЕХНАРЁМ

Артём появился на пороге моей комнаты через сорок минут, запыхавшийся, с огромным, набитым доотказа рюкзаком за спиной. В одной руке он зажал коробку с новой пайкой для моего системника, в другой – нелепую связку ярко-жёлтых бананов, которая болталась так весело, будто мы собирались на пикник, а не на борьбу с цифровым призраком.

– Привет, Лисик, – выдохнул он, переступая через порог и протягивая мне бананы. – Это для твоих нервов. Калий. В интернете пишут, помогает. А теперь показывай своего «злобного хакера», из-за которого ты меня срочно подняла.

Я молча, без единого слова, отвела его к рабочему столу и жестом показала на мой главный, теперь уже мёртвый и чёрный монитор. Я всё ещё боялась до него дотрагиваться, будто он мог укусить, ударить током или снова показать ТО лицо.

– Он… оно… проявилось, – выдохнула я наконец, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. – Прямо во время записи. Я хотела вставить в ролик тот клип… и картинка поплыла, зависла, а потом… там было лицо. Чужое. У него рта…

Я не смогла договорить, просто бессильно махнула рукой.

Артём хмыкнул, отложил дурацкие бананы прямо на клавиатуру и с деловым, сосредоточенным видом приступил к осмотру монитора. Он повертел его, постучал по корпусу костяшками пальцев.

– Лиза, ну что же ты творишь, – покачал он головой с видом заправского инженера и потыкал в кнопку питания. Монитор молчал, как и я. – Ты же его из розетки выдернула? Давай по-человечески, с подачей питания начнём.

Он наклонился и воткнул шнур обратно в розетку. Я невольно отступила на шаг, сжавшись в комок и ожидая нового кошмара, нового треска статики и этого леденящего взгляда. Но экран спокойно, почти лениво загорелся, показывая стандартные, умиротворяющие обои с котом в скафандре на фоне туманности Андромеды. Никаких пиксельных бурь. Никаких лиц.

– Видишь? – Артём удовлетворённо улыбнулся, снимая очки и протирая их краем футболки. – Обычный перегрев. Или конденсатор где-то в блоке питания подсел. От резкого скачка напряжения могло вынести и не так. Сейчас продиагностируем, всё прошьём, почистим от пыли.

Он уселся за мой компьютер, его длинные пальцы привычно и уверенно застучали по клавиатуре, запуская программы для диагностики. Я стояла рядом, обхватив себя за плечи, и молча смотрела, как на экране сменяются окна с логами системы, графиками температуры компонентов, непонятными цифрами, которые для него были открытой книгой.

– Артём… – голос мой прозвучал тихо и хрипло. – Это не конденсатор. И не перегрев. Я не сошла с ума. Поверь. Я… я вижу кое-что. То, что другие не видят. Эти… глюки. Эхо. Я всегда их видела, просто… просто не признавалась.

Он на секунду оторвался от экрана, посмотрел на меня поверх оправы своих очков. Его взгляд был не насмешливый, не снисходительный, а скорее… внимательный и усталый. В нём читалась готовность если не верить, то хотя бы слушать.

– Ладно, – тяжело вздохнул он. – Допустим, я принимаю твою версию. Допустим, там действительно завёлся какой-то цифровой Бука, порождение злого интернета. Но, Лис, даже у самого страшного вируса, у самого сложного червя есть исходный код. Есть алгоритм. Есть точка входа. Покажи мне то самое видео. Тот самый челлендж. Не с экрана, а исходник. Давай посмотрим на него вместе, без паники и без выдёргивания шнуров. Как на обычный баг, который нужно пофиксить.

Я сглотнула комок, подступивший к горлу, и дрожащим курсором открыла сохранённую на жёстком диске копию того самого челленджа Миланы. Мы уселись рядом, и я прокрутила запись до злополучного момента. Когда на экране появился тот самый кадр, я дрогнувшим пальцем ткнула в монитор, оставив жирный отпечаток на стекле.

– Вот. Смотри же. Прямо здесь. Лицо.

Артём прищурился, придвинулся к экрану так близко, что его очки почти касались поверхности. Он внимательно всматривался, его взгляд был сосредоточенным и непредвзятым.

– Хм… – Он пролистал несколько кадров вперёд и назад, запустив своеобразный цикл. – Вижу небольшой артефакт, да. Но, Лиза, – он откинулся на спинку кресла, – это очень похоже на банальный наезд камеры, когда объектив слегка теряет фокус, и последующий шумоподавляющий алгоритм, который сработал криво, сгладил не те участки. Смотри. – Он развернул клавиатуру к себе и быстрыми движениями открыл видео в профессиональном редакторе, запустив временную шкалу. – Вот здесь – характерные черты сжатия, видишь, эти квадратики? Здесь – кластер битых пикселей, которые система пытается интерполировать. Никакого постороннего лица, тем более без рта, я не вижу. Только цифровой шум.

От его спокойного, методичного голоса, от этих уверенных терминов мне действительно стало чуть легче. Воздух в комнате снова казался воздухом, а не электролитическим гелем. Может, я и правда всё придумала? Нарисовала ужас в случайном наборе пикселей, потому что была напугана историей с Миланой? Но, тогда как объяснить тот леденящий душу шёпот в наушниках? Или растущее, как снежный ком, число девочек, теряющих голос?

– Хорошо, – не сдавалась я, чувствуя, как почва под ногами снова становится зыбкой. – Допустим, с лицом я ошиблась. А как ты логически объяснишь, что все, кто прошёл этот дурацкий челлендж, одна за другой теряют голос?

– Массовый психоз, – пожал он плечами, его пальцы продолжали бегать по клавиатуре, выискивая новые данные. – Эффект плацебо, только наоборот. Сила внушения. Ты же сама в своих ранних роликах не раз рассказывала про подобные феномены. Девочки наслушались страшилок, поверили в проклятие, и их собственный мозг, дабы соответствовать ожиданиям, банально выключает им голосовые связки. Всё просто и ужасно логично.

– Нет, – я покачала головой, чувствуя, как волна отчаяния снова накатывает, холодная и неуёмная. – Не просто. Взять Сашу Кузнецову… она была тихой, замкнутой. Она не истеричка, не драматизировала. И она тоже прошла челлендж. И теперь тоже молчит. Твоя теория не срабатывает на всех.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.