Михаил Герега
Дом там, где кошка ест мою пшеницу

Глава 1. Дьяволица Акура

Она не была нашей. Просто однажды утром сидела на заборе – мокрая, тощая, с глазами, как два вопроса: «Ты тот самый?»

Я тогда ещё не знал, что стану тем, кого ждут. Думал: отогрею, накормлю, найду дом. Но Акура, как будто прочитав мои мысли, прыгнула вниз, прошла мимо миски с едой и улеглась прямо на грядку с молодой пшеницей – той, что я выращивал «для опыта», «для проб», «может, потом продам». Она устроилась так, будто эта пшеница и посеяна была для неё. А потом – жевать. Спокойно. Без спроса.

– Ну, понятно, – сказал я. – Ты теперь тут хозяйка.

– Пусть ест, – сказала она. – Значит, надо. Мама Надежда вышла на крыльцо с чашкой чая. Посмотрела на нас – на меня, растерянного, и на кошку, жующую будущий товар.

Папа Владимир стоял у сарая. Не сказал ни слова. Просто кивнул – так он всегда одобрял то, что «идёт от сердца».

Тогда я ещё не знал, что этот момент – прощание с «а вдруг получится», и начало «я сделаю так, чтобы получилось». Не для рынка. Не для славы. А потому что когда Акура жуёт твою пшеницу – она не думает, «органическая» она или нет. Она просто доверяет: это – еда. Это – безопасно. Это – от тебя.

То, может, и правда что-то изменится. И я понял: если я смогу дать это чувство не только Акуре, но и тем, у кого нет забора, на котором можно сидеть…

Глава 2. Мама Надежда заварила не просто чай

То утро запомнилось не звоном чайника – таких звуков в деревне сотни: скрип ворот, кудахтанье кур, воркование голубей на крыше. Нет, запомнилось оно тишиной. Той самой, что бывает, когда в голове наконец-то умолкает «а вдруг не получится?» – и остаётся только «а что, если попробовать?».

Я сидел на ступеньках, глядя, как Акура, наевшись, умывается прямо на грядке – будто демонстрирует: «Ты сеял для дела, а я сделала из этого – жизнь». И вдруг понял: если бы эта пшеница досталась бездомной кошке в городе, она бы не жевала её так спокойно. Может, даже не узнала бы, что это еда.

– Надо сделать так, чтобы узнавала, – сказал я вслух.

Из двери вышла мама Надежда. Не в халате, как обычно по утрам, а в той самой кофте – серой, мягкой, с катышками на локтях, в которой она и на праздник, и на сенокос. В руках – не одна чашка, а две.

– Ну, раз заговорил с самим собой, – сказала она, ставя чашку рядом, – значит, дело созрело.

Я рассказал ей всё: про идею корма без химии, про пшеницу, про то, что хочу помогать не только Акуре, но и тем, у кого нет забора. Говорил быстро, как будто боялся, что если остановлюсь – мысль улетит.

Мама молчала. Пила чай. Потом встала, подошла к кладовке и вынесла мешок с пшеницей – ту, что мы сушили осенью, ту, что она берегла «на посев».

– Раз уж начал, – сказала, – начинай по-настоящему.

Через час мы стояли на кухне: она – у печки, я – у стола. Она перебирала зёрна, я – резал ткань на мешочки. Не было ни упаковочного оборудования, ни этикеток, ни даже логотипа. Только иголка с ниткой, старые наволочки и её спокойный голос:

– Напиши от руки. Люди чувствуют, когда написано сердцем.

Она улыбнулась. Не широко. Просто уголки глаз потеплели.Я вывел на первом мешочке: «Care Of Pets. От всей души. Гера, деревня». – Гера? – удивилась мама. – Это пока имя проекта, – сказал я.

К вечеру у нас было двенадцать мешочков. В каждом – по 200 граммов пшеницы, проса, немного сушеной моркови и трав. Просто. Честно. Без «супер-формулы», но с тем, что ела бы сама Акура.

– Куда теперь? – спросила мама, перевязывая последний мешочек бечёвкой.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но кто-то должен это получить.

– Тогда завтра отвезёшь в приют под райцентром, – сказала она. – Я звонила. Они ждут.

Я удивился: она не спрашивала, «а вдруг откажутся?», не сомневалась. Просто сделала так, чтобы путь был.

Позже, когда я лёг спать, Акура запрыгнула на подоконник и устроилась прямо на стопке мешочков – будто проверяла: «Годно ли?». Я потрепал её по голове.

– Спасибо, что съела ту пшеницу, – прошептал я.

Она не ответила. Но уткнулась мордой мне в ладонь – и этого было достаточно.

Глава 3. Отец Владимир молчал – и вёз

Отец никогда не говорил «я помогу». Он просто появлялся, когда было нужно – с граблями, с молотком, с запасной парой перчаток. Его язык – не слова, а действие. А если он молчал дольше обычного – значит, думал серьёзно.

На следующее утро после сбора мешочков я проснулся с тревогой: как везти двенадцать пакетов в райцентр? Велосипед не потянет, автобус – ненадёжный, да и стыдно как-то: приедешь с узелками, как бабушка на ярмарку.

Я вышел во двор – и увидел у калитки его машину. Ту самую «шестёрку», которой он пользовался только по большим делам: за дровами, в больницу, на похороны. Краска потрескалась, сиденья продавлены, но двигатель – как часы. Он сказал раз: «Пока машина едет, я не старый».

Отец стоял рядом, протирал лобовое стекло тряпкой. Не глядя на меня, бросил:

– Грузи. Пока роса не высохла.

Я замер.

– Ты… поедешь?

– А ты думал, пешком потащишь? – Он наконец посмотрел на меня. Взгляд – тёплый, но строгий, как всегда. – Я не про твой корм. Я про тебя. Ты решил – значит, едем.

Мы погрузили мешочки на заднее сиденье. Акура, как на зло, запрыгнула туда первой и улеглась поверх груза – будто сопровождающее лицо.

– Она с нами? – спросил я.

– А кто её проверит по дороге? – хмыкнул отец. – Вдруг пшеница испортится?

Мы выехали в шесть утра. Дорога скрипела под колёсами, солнце поднималось над лугами, а мы молчали – но это было не тяжёлое молчание, а товарищеское. Иногда он бросал взгляд в зеркало, где Акура спала, свернувшись клубком.

– Умная кошка, – сказал он вдруг. – Не просто так к тебе пришла.

– А как «просто так»?

– Просто так – когда жрёт и уходит. А она… осталась. Значит, ты – тот.

Я не знал, что ответить. Отец редко давал оценки. А тут – как будто благословил.

В приюте нас встретила женщина в фартуке, с усталыми глазами и тёплыми руками. Она не спросила, «а сертификаты есть?», не усмехнулась над мешочками. Просто потрогала зёрна, понюхала – и сказала:

– Спасибо. Это как раз то, что нужно нашим старикам. Им химия вредит.

Отец молча помог выгрузить всё. Потом, уже в машине, спросил:

– Будешь делать ещё?

– Да.

– Тогда куплю ткань в городе. Прочную. И иголки побольше. У твоей матери пальцы устанут.

Я смотрел на него – на его профиль, на сморщенные костяшки рук, на старую кепку, которую он надевал только «по делам». И впервые понял: он верит. Не надеется. Не терпит. А верит – как в урожай, как в дождь после засухи.

Обратно ехали молча. Акура спала у меня на коленях.

У калитки отец остановил машину, выключил зажигание и впервые за всё утро сказал что-то личное:

– Не бросай это. Даже если будут смеяться. Особенно если будут смеяться.

– Почему?

Он посмотрел на дом – на маму, которая уже стояла на крыльце с чайником, на грядки, на Акуру, которая, проснувшись, потянулась к солнцу.

– Потому что таких, как ты, мало. А таких, как эта кошка… – он кивнул на Акуру, – почти нет.

И пошёл в сарай. Как будто ничего особенного не случилось.

А как опора.Но я знал: случилось. Мой отец Владимир – впервые – стал частью моего дела. Не как зритель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.