Кирилл Мазанов
Философия Высшего Блага

Введение

Прежде чем перейти к началу объяснения темы существования и сущности Высшего Блага, сначала необходимо рассмотреть во введении, в чём состоит сущность философии, коротко рассказав о том, как среди людей возникла «любовь к мудрости». Долгое время человек жил, создавая вокруг себя мифы, которые объясняли непонятные природные явления. Так, например, гром и молния воспринимались как проявления гнева громовержца Зевса. У разных народов и культур по всему миру складывались мифы и легенды о богах и ритуалах, призванных снискать их благосклонность. Эти вымышленные персонажи, согласно преданиям, жили рядом с людьми, на самой Земле. Так, по древнегреческой традиции, боги обитали на горе Олимп, которая и сегодня возвышается в Греции. Человек с мифологическим типом мышления воспринимал мир достаточно буквально и приземлённо.

Ситуация изменилась примерно в 800–200 годах до нашей эры. В этот период произошёл величайший духовный переворот: в разных уголках мира зародились основные религии и философские учения. Народам, которые перестали довольствоваться мифами и стремились прорваться сквозь пелену неведения к истине, помогал разум. Таких людей стали называть философами – любящими мудрость.

К. Ясперс писал: «В это время происходит много необычайного. В Китае жили тогда Конфуций и Лао-цзы, возникли все направления китайской философии, мыслили Мо-цзы, Чжуан-цзы, Ле-цзы и бесчисленное множество других. В Индии появились Упанишады, жил Будда; философия Индии, как и Китая, рассмотрела все возможности постижения действительности – вплоть до скептицизма, материализма, софистики и нигилизма. В Иране Заратустра учил о борьбе добра и зла. В Палестине выступали пророки – Илия, Исайя, Иеремия и Второисайя. В Греции это было время Гомера, философов Парменида, Гераклита, Платона, трагиков, Фукидида и Архимеда. Всё, что связано с этими именами, возникло почти одновременно в течение нескольких столетий в Китае, Индии и на Западе, независимо друг от друга».

История показывает, что философия не является обязательным признаком развитой цивилизации. Так, в Древнем Египте и Месопотамии, несмотря на высокий уровень культуры, философия в строгом смысле не возникла. Большинство людей этих обществ веками довольствовались локальными мифами и ритуалами, воспринимая их как сакральную данность, не требующую переосмысления. При этом Египет отличался успехами в медицине, а Месопотамия – в математике. Это свидетельствует о том, что переход от племенного строя к цивилизации сам по себе не ведёт к появлению философии.

Поэтому историческое возникновение философии в 800–200 годах до н. э. в разных культурах мира можно считать удивительным и почти чудесным явлением. На мой взгляд, сейчас наблюдается довольно опасная и тревожная тенденция. Настоящая философия, судя по философской повестке сегодняшнего дня, давно позабыта, философы уже давно не в почёте, в университетах преподаётся скорее не сама философия, а её история, а само общество словно живёт в Древнем Египте, причём такая тенденция наблюдается во всех странах мира. Так как вопреки этой общераспространённой мировой тенденции мне удалось отведать вкус настоящей философии, полюбив её с самого детства, я решил написать о том, что она собой представляет, что изучает и почему заниматься ей – величайшее удовольствие и блаженство, и чтобы каждый читающий получил возможность также прикоснуться к ней, как когда-то прикоснулся и я.

С чего начинается философия и что она собой представляет

Если для истории философия начинается в «осевое время» – период, который Карл Ясперс назвал величайшим духовным переворотом, – то возникает другой вопрос: с чего начинается философия для отдельного человека?

Принято считать, что философия зарождается из любопытства. Однако любопытство может быть и праздным. Поэтому, на мой взгляд, философия для человека начинается не с любопытства как такового, а с поиска истины.

Но что такое истина и существует ли она в принципе? Некоторые греческие софисты, в частности Протагор, утверждали, что истина субъективна. «Человек – мера всех вещей, – говорили они, – он сам решает, что истинно, а что нет». Софисты владели искусством риторики и могли логично и убедительно доказать любую точку зрения, используя изощрённые приёмы. Добро и зло, истина и ложь – всё это для них было относительным. Таким образом, по Протагору, объективной истины не существует: есть лишь субъективное мнение, которое будет истинным для конкретного человека.

На первый взгляд это учение выглядит стройным и логичным, но в нём содержится внутренний парадокс, который разрушает всю систему. Протагор считал свою теорию истинной. Однако многие философы видели в ней изъян, который ставил под сомнение всё рассуждение. Суть противоречия в следующем: для самих софистов теория Протагора была истинной и непротиворечивой, а философам, верившим в объективную истину, она казалась ложной. По логике самого Протагора это не было бы проблемой: разные мнения об одном и том же могут быть одинаково верными. Но если это так, то утверждение «учение Протагора истинно» и «учение Протагора ложно» одновременно должны быть истинными. В таком случае философы, для которых теория Протагора ложна, вправе её отвергать. Если же допустить, что у каждого своя истина, то и несогласие с Протагором должно быть столь же справедливым, как и его собственное утверждение. А если он неправ – тем самым вся теория рушится.

Таким образом, учение Протагора о том, что «объективной истины нет», не выдерживает критики, так как содержит внутреннее противоречие. Из этого следует, что объективная истина, независимая от человеческих мнений, всё же существует, а любое мнение может быть истинным лишь в той мере, в какой оно согласуется с этой истиной.

В логике и математике подобный приём называется «доказательством от противного» и известен ещё со времён античности[1]. Его суть в том, что, чтобы подтвердить истинность гипотезы, мы временно предполагаем верной противоположную ей гипотезу и находим в ней внутреннее противоречие.

В итоге оказывается, что древнегреческие философы – в лице Сократа и его учеников, стремившиеся к познанию объективной истины, – были правы, потому что исходили из её существования. Софисты же, отрицавшие саму возможность объективной истины, оказались неправы.

Однако представим, что один из софистов возразил бы на приведённое выше рассуждение следующим образом:

«Но, Сократ, теория Протагора верна. Просто, чтобы она работала логично, её не следует применять к самой себе. Мы этого прямо не говорили, но всегда подразумевали. Тогда никакого противоречия нет: правило работает для всего, кроме самого себя. Это единственное исключение, а всякое исключение, как известно, лишь подтверждает правило».

На это Сократ мог бы ответить:

«Хорошо, мой друг. Тогда мы можем переформулировать правило так: в соответствии с учением Протагора, никакой объективной истины нет, и то, чем что-то кажется человеку, таково оно и есть для него – за исключением самого этого правила. Следовательно, учение Протагора само по себе становится объективной истиной: все прочие утверждения могут быть для кого-то истинными, а для кого-то ложными, но это утверждение всегда будет истинным, независимо от мнения. Выходит, теперь мы не спорим о том, существует ли объективная истина. Мы оба согласны, что она есть. Спор идёт лишь о том, каково её содержание».

Можно ли теперь опровергнуть этот обновлённый тезис софистов, гласящий не так, как первоначально, – «никакой объективной истины не существует», а фактически гласящий теперь «учение Протагора – и есть та самая искомая и единственная объективная истина»? Можно, причём довольно легко. Теперь, с учётом этой более «продвинутой» версии софизма, они фактически разделили все вещи на 2 категории: 1) то, какими вещи нам кажутся в нашем субъективном восприятии, и 2) то, какие они есть на самом деле в некой независимой от нас и нашего восприятия объективной данности.

Теперь учение Протагора можно сформулировать так: «то, какие вещи нам кажутся, таковы они для нас и есть, за исключением лишь этого самого правила, которое всегда будет истинным независимо от того, кажется оно кому-то истинным или нет». Однако взглянем теперь на этот рисунок:

Верхний отрезок кажется в нём явно короче нижнего, не правда ли? Но вам достаточно приложить линейку к ним обоим, чтобы убедиться в том, что на самом деле они равны. Это – знаменитая оптическая иллюзия Мюллера–Лайера[2], которая наглядно демонстрирует, что учение софистов во многом противоречиво, даже если исключить из её формулировки саму себя. Наши органы чувств легко обмануть. Истина состоит здесь в том, что всё это время отрезки не меняли свою длину, подстраиваясь под наше субъективное восприятие. Таким образом тезис софистов о том, что человек есть мера всех вещей, совершенно несостоятелен: мы не можем сказать, что вещи в действительности на самом деле таковы, какими они нам кажутся, на основании того, что мы и есть мера всех вещей. Мы можем лишь с уверенностью сказать, что вещи действительно кажутся нам такими, какими мы их воспринимаем, но в действительности эти вещи могут оказаться совершенно другими. В этом и состоит отличие софиста от философа: софисты изучают иллюзии – вещи, которые нам только кажутся. Философы же пытаются не изучать иллюзии, проводя всю свою жизнь в них, а докопаться до самой истины. Не тем, какими нам те или иные вещи кажутся и могут казаться, а каковы они есть, взятые сами по себе, то есть какие они на самом деле. В этом и состоит поиск истины.

Таким образом выходит, что учение софистов даже в этом случае полностью противоречиво. Поэтому учение софистов никак не может претендовать на статус объективного учения об абсолютной истине, которую ищут философы.

Величайшей заслугой философии Сократа было то, что, хотя он и знал, что объективная истина существует, тем не менее он (в отличие от других мыслителей с высоким самомнением) не считал, что обладает ею, и спокойно и честно признавал это. А с помощью особого искусства задавания вопросов (майевтики) он легко «вскрывал» и показывал всему миру внутренние противоречия в позиции оппонентов, тем самым стимулируя философскую мысль того времени к её поискам. «Я знаю (лишь то), что ничего не знаю, но другие не знают и этого», – говорил Сократ. Софисты, да и не только они, но и, как правило, все типичные люди того времени принимали своё субъективное частное мнение за истину, причём истину в самой последней инстанции, не подозревая, насколько на самом деле они далеки от неё. Именно такие люди и привлекали Сократа. Будучи сам великим философом, с великой радостью он стал бы учеником и назвал бы великим мудрецом того, кто владеет объективной истиной, особенно учитывая тот факт, что Сократ точно знал, что она существует, но не знал точно, в чём именно она состоит. Основной целью Сократа, я полагаю, было вовсе не разоблачение «самозванцев», а поиск действительно мудрого человека с помощью такого теста. Уже гораздо позже он признает, что такого мудреца (по крайней мере, на данный момент и на данном этапе развития философии) среди людей, видимо, не существует. Имея своих собственных учеников, он всю жизнь искал людей, претендовавших на знание истины. Сократ обычно выходил на главную площадь и начинал говорить с каким-нибудь учёным мужем. Они охотно начинали беседу с Сократом и с нескрываемым удовольствием принимались «просвещать Сократа», тем самым показывая и подчёркивая толпе и прохожим свою учёность, которые становились невольными зрителями этого шоу. Затем Сократ начинал задавать чуть более сложные вопросы по этой же теме – и тут собеседник начинал сыпаться. Причём Сократ, в отличие от софистов, не использовал для этого никаких грязных и хитроумных риторических приёмов: он использовал обычную формальную логику. Среди афинской молодёжи его беседы были чрезвычайно популярны, потому что напоминали некое шоу. Поэтому они часто специально стекались на площадь, чтобы посмотреть дебаты Сократа с кем-то, кто претендовал на статус знающего абсолютную истину. Но Сократ не был шоуменом, делающим своё шоу на потеху толпе. Он был философом, ищущим истину вместе со своим собеседником, задавая ему вопросы и невольно втягивая его в этот поиск. То, что в результате этого происходил полнейший разгром позиций собеседника, было, скорее, пусть и весьма занятным, но побочным эффектом, нежели желаемой целью. Ему было всё равно на мнение толпы и вообще на мнение кого-либо. Ему было важно лишь то, насколько далеко мы стоим от понимания объективной истины и действительно ли мы искренне стремимся к её пониманию, если не обладаем ею. Поэтому он полагал, что, раскрывая в ходе своих бесед людям глаза на их невежество, он приносит им величайшее благо.

Тем не менее открытие границ собственного невежества слишком сильно ударяло по гордому самолюбию и самомнению собеседников Сократа, многих из которых интересовал на самом деле не поиск истины, а своя репутация и статус среди других. Потерю своего лица они воспринимали как личное оскорбление и поэтому готовы были сурово отомстить Сократу.

Философа вызвали в суд и обвинили в развращении умов молодёжи, а также в том, что он не признает богов, признаваемых государством, и вводит вместо них другие, новые божества.

Свою защиту Сократ, который к моменту этих событий был глубоким 70-летним стариком, начал с того, что обвинения, выдвинутые против него, – это клевета, а также рассказал историю того, как он стал философом. Однажды Херефонт, человек, пользующийся большим уважением среди судей, приехал в Дельфы и спросил у Пифии, нет ли кого-нибудь мудрее Сократа. И Пифия ответила, что среди людей мудрее него никого нет. Услышав это, Сократ сильно удивился, потому что не считал себя мудрым и долго думал о том, что означают эти слова Пифии. Он решил доказать, что Пифия ошиблась, поэтому пошёл к одному из людей, слывших мудрыми. «Ну и когда я, – говорит Сократ, – присмотрелся к этому человеку – называть его по имени нет никакой надобности, скажу только, что человек, глядя на которого я увидал то, что я увидал, был одним из государственных людей, о мужи афиняне, – так вот, когда я к нему присмотрелся (да побеседовал с ним), то мне показалось, что этот муж только кажется мудрым и многим другим, и особенно самому себе, а чтобы в самом деле он был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему, что он только считает себя мудрым, а на самом деле не мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовавших возненавидели меня».

Но Сократ не сдавался. Он стремился найти подлинных мудрецов, однако все эти влиятельные люди, слывшие мудрецами, на поверку лишь казались, но не являлись таковыми на самом деле. Так Сократ разоблачил вообще всех людей, слывшими мудрыми, и тем самым стал в глазах других горожан самым великим мудрецом во всех Афинах, хотя сам себя таковым Сократ, разумеется, не считал.

Сократ делает следующий вывод: «А на самом деле, о мужи, мудрым-то оказывается бог, и этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немногого или вовсе ничего не стоит, и, кажется, при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользуется моим именем для примера, все равно как если бы он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не стоит его мудрость».

Суд, рассматривающий обвинения против Сократа, состоял из 501 афинского гражданина-гелиаста. По итогам слушаний они решили, что Сократ виновен (281 проголосовал за то, что виновен, и 220 – за то, что не виновен), и предложили ему самому выбрать наказание, которое он считает для себя заслуженным. Однако в ответ на это Сократ заявил, что заслуживает не наказания, а высшей государственной награды Древних Афин – пожизненного бесплатного обеда в пританее, чего удостаивались обычно лишь олимпийские чемпионы. Но, продолжил Сократ, если судьи того требуют, то он может выплатить 13 килограммов серебра в качестве штрафа, а поручителями будут выступать его ученики: Платон, Аполлодор, Критон и Критобул. Подобный ответ вызвал сильное раздражение у судей, в результате которого философ был приговорён к смерти.

Подобный приговор можно оценивать как предложение выпить яд, причём в самом буквальном смысле этого слова. Это было предложение, потому что у Сократа было куча времени и возможностей сбежать – благодаря огромному числу богатых и влиятельных друзей и сочувствующей ему стражи, которая его охраняла в тюрьме. Однако он решил их не использовать: возможно, потому, что подобное бегство от смерти Сократ считал для философов трусостью.

В результате Сократ дал последние наставления своим ученикам о бессмертии души, которые описаны в диалоге Платона «Федон», а затем принял яд и умер. После этого случая его юный ученик Платон, сохранивший особый сократовский дух в своих философских сочинениях-диалогах (при жизни Сократ никогда сам ничего не записывал), навсегда разочаровался в справедливости демократического устройства Афин. По словам Диодора Сицилийского и Диогена Лаэртского, чуть позже судьи всё же пересмотрели своё решение, которое столь поспешно вынесли в отношении Сократа, и привлекли в суд уже самих его обвинителей – Милета и Анита, которых обвинили в клевете и смерти ни в чём неповинного человека, в результате чего их тоже приговорили к смертной казни. Однако Сократа этим уже всё равно было не вернуть.

Какие можно сделать выводы из всей этой печальной, но весьма поучительной истории?

Во-первых, существует некая объективная истина, стремление к познанию которой для любого философа есть величайшее благо само по себе: именно в результате подобного стремления и происходит возрастание в мудрости, и каждая попытка делает всё ближе и ближе её понимание.

Во-вторых, многие люди мнят себя мудрыми, но на деле не являются таковыми. Именно поэтому любая философская позиция должна быть хорошо обоснована и открыта для конструктивной критики. Только так возможен прогресс в понимании объективной истины, и именно так и происходит стремление к её познанию. Даже если человек вдруг стал знающим и познал все законы и загадки Вселенной и все тайны бытия – он не будет опасаться никакой критики. Хотя бы потому, что если это действительно знание объективной истины, то любой человек, который мыслит логично, в конце концов придёт к тем же самым выводам, о которых говорит этот великий мудрец. И, что важно, эти выводы останутся в его сердце не потому, что они основаны на вере в слова великого мудреца, а потому, что человек сделал их самостоятельно и сам удостоверился в них. Таким образом этот человек сам стал причастным к мудрости и в чём-то похожим на этого мудреца.

Здесь мне для чуть более удачной иллюстрации своей мысли приходит на ум экономическая аналогия, которая будет особенно хорошо понятна экономистам. Как работает рыночная экономика и почему она ведёт к экономическому процветанию и развитию общества? За счёт взаимной конкуренции множества бизнесов и компаний, генерирующих прибыль и конкурирующих друг с другом, они вынуждены всё время в процессе конкуренции повышать качество своих товаров и делать вместе с тем так, чтобы эти товары оставались доступны для конечного потребителя, чтобы получать максимальную прибыль. В результате выигрывают как производители (за счёт получения максимальной прибыли), так и потребители (за счёт качественных товаров и низких цен). Таким образом в целом выигрывает всё общество. Такая модель выгодна не только конечным потребителям, то есть обычным покупателем, но и самим бизнесам, которые в современном мире завязаны на другие бизнесы. В современном мире они являются не только производителями, но и сами потребителями. Так, например, чтобы собрать автомобиль, автомобилестроительному заводу требуются десятки различных комплектующих, многие из которых производятся не в стране, а закупаются за границей. Опасность и главная потенциальная уязвимость в такой схеме возникает только тогда, когда на рынке появляется монополист или картель, которые неизбежно и закономерно начинают действовать ради лишь своей собственной выгоды в ущерб собственному благу. Теперь он может выпускать некачественные товары и назначать на них цены как ему вздумается. Так возникает экономическая стагнация, в результате которой происходит финансовый кризис, наносящий колоссальный ущерб общественному благу и спокойствию всех граждан. Для профилактики таких негативных тенденций в обществе должны действовать определённые юридические механизмы и законы, одинаковые для всех граждан независимо от их финансового и общественного положения, которые препятствуют образованию монополий и картелей и таким образом защищают общественное благо от любых посягательств со стороны людей, которых заботит лишь личная финансовая выгода.

То же самое истинно в отношении философии, объективной истины и различных по поводу неё мнений. Когда появляется некий общественный институт или некая организация, имеющая монополию на истину (и выдающая своё мнение за истину в самой последней инстанции), возникает интеллектуальная стагнация, которая в дальнейшем со временем приводит к закономерной интеллектуальной деградации и упадку, ведущие к потере всяческих ориентиров. Подобный кризис потери всяческих ориентиров в философии мы можем наблюдать прямо сейчас. Многие мыслители – постмодернисты строили и до сих пор продолжают строить свои философские системы исходя из того предположения, что объективной истины якобы не существует, хотя спор об этом окончательно завершился ещё в глубокой античности более 2 десятков веков назад. В том числе именно поэтому, в целях широкого просвещения, я начал эту книгу с экскурса в историю развития философии.

Данная рыночная модель справедлива и применима, разумеется, лишь для тех пор, пока она не приведёт к обществу не только всеобщего потребления, но и всеобщего благоденствия. В этом случае такая экономическая конкуренция потеряет всякий смысл, так как все будут богаты и каждому члену общества всегда будет всего хватать. Поэтому всякое классовое неравенство просто исчезнет вместе с потребностью зарабатывать деньги и покупать за них необходимые товары. В философии точно такая же ситуация возникнет в тот момент, когда философская истина, воплощающая собой истинную мудрость, также станет всем открыта и полностью осмыслена так, что нам будут известны ответы на все вопросы и поэтому нам не придётся уже стремиться к тому, чтобы получить на них ответы. Такие варианты будущего могут показаться сейчас чересчур оптимистичными из-за их кажущейся утопичности. Но на деле же в таком светлом будущем нет ничего принципиально невозможного. Оно возможно, но гарантировать его, разумеется нельзя, ведь всё зависит от того, насколько мудро мы принимаем решения сейчас, то есть, иными словами, от индивидуального выбора каждого из нас сегодня и сейчас.

Как и в экономической модели, путь к пониманию объективной истины в философии заключается в столкновении различных мнений, идей и теорий, которые конкурируют друг с другом, используя не различные грязные риторические приёмы, а формальную аристотелевскую логику[3]. Так, они в различных дискуссиях, спорах и обсуждениях протаптывают себе путь к истине через тернии к звёздам точно так же, как в экономической капиталистической модели конкурирующие фирмы прокладывают себе путь к общему экономическому и общественному благу. Поэтому хотя софисты и назывались идеологическими противниками Сократа, в действительности они не были врагами, и между ними практически никогда не возникало ненависти. У них было многих общих друзей, например Перикл, построивший Парфенон, который одновременно был другом и Сократа, и Протагора, и многих других людей философии и различных искусств, и все они были свободными гражданами одного и того же полиса – Афин, который их всех объединял под предводительством Перикла. Отсюда и начинается расцвет греческой философии и культуры, символом которой стал знаменитый Парфенон, воздвигнутый на акрополе. И несмотря на то, что философские элементы были не чужды многим другим народам периода «Осевого Времени», сама философия как таковая возникла именно в Элладе, в среде древнегреческих философов.

Древнегреческие философы и поиск первоначала

Философия, конечно же, не пришла в Элладу вместе с Сократом, а началась ещё задолго до него. Первым из великих философов по праву считается Фалес Милетский (но сам термин «философ» ввёл Пифагор), который, как и многие последующие великие мыслители (например всё тот же Пифагор), был одновременно и математиком. Фалес сделал множество открытий в этой области. Так, находясь в Египте, он с помощью открытой им теоремы о подобных треугольниках сумел определить точную высоту пирамид по их тени, чем немало поразил египтян. В Элладе же Фалес прославился тем, что предсказал точную дату солнечного затмения, чем изумил уже своих соотечественников. Это затмение произошло 28 мая 585 года до н. э., и именно эту дату принято считать началом греческой, а вместе с ней – всей античной философии.

Кроме того, применяя теорему о подобных треугольниках, Фалес вычислял расстояние от берега до плывущего корабля, установил, что угол, опирающийся на диаметр окружности, всегда равен 90°, и сделал ряд других открытий. Фалес считался одним из мудрейших людей Эллады и вошёл в число «семи мудрецов».

Про Фалеса ходит множество баек. Одну из них приводит Платон в диалоге «Теэтет»:

«На примере Фалеса, наблюдавшего за звёздами, понятно это, Феодор! Заглядевшись однажды на небо, он упал в колодец, а фракиянка одна, благопристойная и прелестная служанка, как рассказывают, посмеялась над ним: жаждет-де знать, что на небе происходит, и не замечает, что у него перед носом и под ногами. Эта насмешка относится ко всем, кто проводит время в философствовании. Такой человек действительно не осведомлён ни о ближнем своём, ни о соседе и не только не знает, что он делает, но и человек ли он вообще или какое-нибудь животное. А между тем предметом его поисков и неутомимого исследования в отличие от других является вопрос о том, что такое человек и что присуще его природе».

В ответ на обвинения в непрактичности занятий философией Фалес однажды дал блестящий пример. Он, предвидя на основании астрономических наблюдений богатый урожай оливок, ещё зимой внёс задатки владельцам маслобоен в Милете и на Хиосе, законтрактовав их дешево, поскольку конкурентов не было. Когда наступило время сбора урожая и маслобойни понадобились сразу многим, Фалес сдавал их на своих условиях и собрал значительные деньги. Так он доказал, что философы при желании могут легко разбогатеть, но богатство не является целью их стремлений.

Эта история приводится уже Аристотелем в «Политике» и служит доказательством не только мудрости Фалеса, но и практической силы философского знания.

Чем ещё занимались древнегреческие философы, среди которых был Фалес, помимо математики? Они искали первоначало и первопричину всех вещей – то, что называли «архэ» (ἀρχή). Это начало должно существовать, если мы доверяем здравому смыслу и законам логики, которые позволяют надёжно и достоверно объяснять процессы реального мира.

Для науки крайне важно считать, что установленная причинно-следственная связь действительно отражает действительность: что определённые причины по законам физики порождают определённые следствия. Что это не иллюзия и не случайная корреляция, а устойчивая закономерность, которая воспроизводится при каждом повторении эксперимента. Иными словами, наука ищет предсказуемость явлений – и именно её обеспечивают открытые законы.

Поэтому мудрый человек, стремящийся понять истоки всего сущего, не может ограничиться ответом, подобным тому, что дал Бертран Рассел: «Вселенная просто есть и всё». Такая фраза ничего не объясняет. Если Вселенная «просто есть», то и все происходящие в ней события также «просто есть». В таком случае любые поиски причинно-следственных связей превращались бы в иллюзию и ошибку post hoc, ergo propter hoc[4]. Тогда наука перестала бы быть наукой и превратилась в разновидность мистицизма или удачливой астрологии. В этом случае её успехи объяснялись бы не соответствием реальности, а лишь «улыбкой Фортуны», которая по природе своей переменчива и ненадёжна.

Вообще говоря, поиск истины не входит в сферу интересов и компетенции науки, как бы странно это ни звучало на первый взгляд. Согласно критерию Карла Поппера, научной может считаться лишь та теория, которая потенциально опровержима, то есть допускает проверку и в случае несоответствия фактам может быть опровергнута. Поэтому любое научное знание постоянно нуждается в проверках и испытаниях. Истина же по определению – это то, что верно при любых обстоятельствах. А значит, её невозможно опровергнуть. Следовательно, хотя объективная истина и существует, в строгом попперовском смысле она не является «научной». Наука может помогать человеку приближаться к истине, но сама истина никогда не становится её прямым предметом. Философия же делает истину главным объектом поиска. Именно поэтому она стоит над всеми другими дисциплинами и по праву наряду с математикой носит титул «царицы наук».

Стремление к истине – это не черта науки, а сущность традиционной философии, берущей начало в поиске первоначала всего сущего. Любовь к мудрости неразрывно связана со стремлением познать а высшее основание всего существующего. Поэтому философию вряд ли можно назвать «наукой» в узком смысле слова: она выходит за пределы частных дисциплин и их прагматических задач, стремясь постичь то, что остаётся истинным при любых обстоятельствах. Наука же, по сравнению с философией, куда более приземлённа: её знания справедливы лишь постольку, поскольку таковы данные условия и обстоятельства.

Греки, будучи философами, активно искали истину и первоначало всего. Фалес считал, что первоначалом является вода, поскольку она – самая бесформенная из четырёх стихий (огонь, вода, земля, воздух). Анаксимандр полагал, что эти четыре стихии сами возникли из абсолютно неопределённой первостихии, которую он назвал «апейрон», и именно она была истинным началом всего. Анаксимен же видел архэ в воздухе. Гераклит обосновывал, что, так как всё течёт и изменяется (ему принадлежат ставшие пословицей слова: «нельзя войти в одну и ту же реку дважды»), то из стихий именно огонь наиболее соответствует этой природе: он не течёт, как вода, не рассеивается, как воздух, и не служит материалом, как земля. Пока он есть – он просто горит. Однако истинным первоначалом Гераклит считал всё же не сам огонь, а Логос – загадочный и неизменный закон мироздания, который, оставаясь неизменным, поддерживает и создаёт порядок в этом изменчивом мире.

Здесь есть важный и тонкий момент, делающий открытие Гераклита особенно значимым. Очевидно, что всё изменяется во времени. Но эти изменения не хаотичны, как в сюрреалистическом сне или галлюцинаторном бреду, а подчинены порядку: на яблоне всегда вырастут яблоки, а не груши или апельсины; вода при низкой температуре превратится в лёд и выпадет снегом, но никогда не превратится в золото и не польётся дождём из золотых монет, даже в самую суровую зиму. Что же обеспечивает такую упорядоченность? Гераклит понял: она объясняется неизменностью самого закона – Логоса, по которому происходят все изменения. Если этот закон не меняется, значит, он находится вне времени. А раз он вне времени, то его существование обусловлено им самим: он является причиной самого себя. Иными словами, именно он и есть то самое архэ, первопричина.

«Ἐν ἀρχῇ ἦν ὁ λόγος…»[5] – именно эту гераклитову идею продолжает автор Евангелия от Иоанна в самой первой строке. И далее уточняет: «…καὶ ὁ λόγος ἦν πρὸς τὸν θεόν, καὶ θεὸς ἦν ὁ λόγος»[6].

Нетрудно заметить, что если объективная истина существует, а по определению она вечна и неизменна, то именно Логос, остающийся неизменным среди всеобщего течения и перемен, и есть та самая первопричина. Таким образом, Логос оказывается не только исходным началом всего сущего, но и самой природой единственной объективной истины, существование которой позднее обосновывали Платон и Сократ.

Теперь рассмотрим определение Бога в теистических религиях. Бог – это Тот, кто не зависит ни от чего и ни от кого, кроме самого Себя. Напротив, всё существующее зависит от Него. Если бы Бог был обусловлен какой-либо первопричиной, то это уже не был бы Бог. Следовательно, именно Бог и есть та самая первопричина, Логос и объективная истина.

В Евангелии от Иоанна Логос отождествляется с Иисусом Христом, который, согласно христианской доктрине, единосущен Богу-Отцу. Поэтому далее в этом же Евангелии (Ин 14:6) Христос говорит: «Я есмь путь и истина[7], и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (λέγει αὐτῷ ὁ Ἰησοῦς· ἐγώ εἰμι ἡ ὁδὸς καὶ ἡ ἀλήθεια καὶ ἡ ζωή· οὐδεὶς ἔρχεται πρὸς τὸν πατέρα εἰ μὴ δι᾿ ἐμοῦ).

Помимо всего сказанного выше, у древних греков был ещё один серьёзный претендент на роль первоначала – число. Его почитали и даже обожествляли последователи Пифагора. Это было связано с бурным развитием математики, которое началось в Элладе в то самое «осевое время» и само по себе представляет отдельную увлекательную историю.

Хотя люди умели считать предметы ещё в глубокой древности, понятие полностью абстрактного числа изначально отсутствовало. Человек оперировал лишь количествами однородных предметов: «три человека», «три овцы», «три топора». При этом для разных предметов часто использовались разные слова: «один человек», «одна овца»; «два человека», «две овцы» и т. д. Анализ языков первобытных народностей это подтверждает.

Открытие числа как объекта высокой степени абстракции стало переломным моментом в мировоззрении человечества. Вот как описывает этот переход Микаэль Лонэ в своём романе о математике:

«Времена изменились, и с начала третьего тысячелетия до н. э. наступил новый исторический этап: числа стали существовать автономно от описываемого ими объекта. Раньше, когда использовались запечатанные сосуды и первые таблички, символы относились к конкретным предметам… Но в один прекрасный момент всё изменилось. У чисел появились обозначения. Иными словами, чтобы описать восемь овец, теперь можно было не использовать восемь символов, изображающих овцу, а вместо этого изобразить знак для числа восемь и рядом с ним символ овцы. А если требовалось описать восемь свиней, достаточно было заменить символ овцы на символ свиньи. Число восемь отныне приобрело собственное значение…

Это один из наиболее важных и невероятных этапов истории. Если бы меня попросили назвать дату появления математики, то я без колебаний назвал бы именно эту. Вот тот самый момент, когда числа начинают существовать самостоятельно от исчисляемых ими предметов, отрываясь тем самым от реальных объектов и переходя в разряд умозрительного. Все, что было раньше – рубила, узоры, жетоны, – это только предпосылки, предшествовавшие неизбежному зарождению чисел. С этих пор числа перешли в разряд абстракции, и со временем сформировалось единообразие в математике, науке, в наивысшей степени абстрактной. Математики не изучают физические объекты, состоящие из соответствующих веществ и атомов. Они рассматривают только идеи. Тем не менее эти идеи имеют огромное значение для лучшего понимания мира!»

Для пифагорейцев открытие числа как самостоятельной сущности стало настоящим откровением. Они увидели в нём не просто удобный инструмент для счета, но саму основу всего мироздания. Ведь числа позволяли описывать закономерности и гармонию, скрытые в природе: ритмы музыки, пропорции в архитектуре, циклы небесных тел.

Так возникла знаменитая пифагорейская идея о том, что «всё есть число». Мир представлялся им как некий космос – упорядоченное целое, в котором господствует гармония. И эта гармония выражается через числовые отношения. Пифагорейцы открыли, что приятные для слуха музыкальные интервалы соответствуют простым числовым соотношениям длин струн (1:2, 2:3, 3:4). Это стало для них наглядным доказательством того, что сама красота и порядок в природе зиждутся на числах.

Дальше эта мысль получила почти мистическое развитие: Пифагор и его ученики говорили о «музыке сфер», полагая, что движение небесных тел также подчинено числовым гармониям, хотя человек не способен их услышать. Таким образом, число стало для них архэ не в метафорическом, а в самом прямом смысле – универсальным принципом, объясняющим и материю, и форму, и красоту, и саму структуру космоса.

«Я полагаю, – писал Бертран Рассел, – что математика является главным источником веры в вечную и точную истину, как и в сверхчувственный интеллигибельный мир[8]. Геометрия имеет дело с точными окружностями, но ни один чувственный объект не является абсолютно круглым; и как бы тщательно мы ни пользовались циркулем, полученные линии всегда будут в той или иной мере несовершенными. Это наталкивает на предположение, что всякое точное размышление имеет дело с идеалом, противостоящим чувственным объектам».

Число нельзя увидеть, потрогать, услышать или понюхать. Это чисто умозрительный объект, доступный только разуму. Однако то, что число существует не только в нашем воображении, но и в самой реальности, подтверждается удивительной эффективностью математики в описании мира.

Подобно этому, логос существует не только в нашем воображении, но и в самой реальности, не позволяя изменяющейся и движущейся Вселенной скатываться в хаос. Это закон и правило, по которому существует Вселенная и которое старше Вселенной. И находится он в Божественном Разуме, как замысел, по которому и было создано всё, что сотворено и пребывает в целом в некоем постоянном и упорядоченном движении в соответствии с Вечным Замыслом.

Познай самого себя и вспомни всё

Можно с уверенностью сказать, что Платон (настоящее имя – Аристокл) был самым выдающимся учеником Сократа. Он встретил своего учителя в двадцать лет и оставался рядом с ним восемь лет – до самой смерти Сократа. Всё, что мы знаем о Сократе, дошло до нас благодаря Платону, ведь сам философ принципиально ничего не записывал. Сократ считал запись вредной: едва изложив мысль на бумаге, человек тут же склонен забыть её. А понятия, по его убеждению, нужно удерживать в уме, чтобы они выстраивались в систему и таким образом вели к познанию истины.

Перед Платоном встал выбор: следовать наставлениям учителя и не записывать ничего или же рискнуть и оставить его учение потомкам. Он нашёл выход – оформил мысли Сократа в жанре диалога, который оказался удивительно удачным. С одной стороны, Платон сохранял память о наставнике, а с другой – там не было уж совсем готовых мыслей, только намёки на то, что было сказано им, Платоном, устно в стенах Академии своим ученикам.

Продолжив дело Сократа в поиске объективной истины, Платон предложил миру открытия настолько смелые и непривычные, что они бросали вызов не только укладу жизни, но и традиционной древнегреческой религии. В случае же упрёков со стороны сограждан он мог сослаться на то, что лишь записывает слова учителя. Так в его диалогах появился знаменитый «литературный Сократ» – образ, в уста которого Платон вкладывал собственные гениальные мысли.

Но всё это произошло позже. А пока после смерти Сократа его ученики, среди которых был и Платон, собрались в Мегаре, где жили Евклид и Терпсион, чтобы, возможно, последний раз увидеться друг с другом и затем разъехаться по разным городам. Для всех теперь начиналась самостоятельная жизнь.

Платон, тяжело переживавший смерть Сократа, больше не хотел возвращаться в Афины и сам не знал, что делать дальше. Поэтому он отправился в путешествие. Он побывал в Египте, посетил Кирену, а также, возможно, Вавилон и Ассирию. Позже он поехал в Южную Италию, где сблизился с пифагорейцами, от которых перенял любовь к чёткости мысли, стройности рассуждений и последовательному рассмотрению предмета со всех сторон.

Странствия Платона продолжались целых десять лет и завершились поездкой на Сицилию в 389–387 годах до н. э., где он не поладил с местным правителем и с большим трудом и не без приключений сумел вернуться обратно в Афины. Там Платон осмысливал опыт своих долгих и часто опасных путешествий. Да, он изучил множество дисциплин у разных народов, приобрёл богатые знания и нашёл новых друзей, став для них узнаваемой и близкой фигурой. Но приближало ли всё это его к истине, о которой говорил Сократ?

Платон обладал огромным багажом знаний об окружающем мире, и всё же сам мир по-прежнему представлялся ему непостоянным, переменчивым, чуждым и непредсказуемым. Не ощущалось никакой связи между неизменной и вечной истиной, которую он искал всем сердцем, и теми знаниями, что он успел накопить. Напротив, казалось, что за все эти годы он нисколько не приблизился к пониманию истины – цели, ради которой жил и странствовал.

Если бы существовал человек, действительно знающий истину, то слухи о нём непременно дошли хотя бы до самых образованных умов, с которыми Платон познакомился в своих странствиях. Но таких свидетельств не было.

И тогда Платон задумался: как быть дальше? Где искать истину? И возможно ли вообще достичь её человеческим разумом? Любые попытки возвести искусственные теории, объясняющие происходящее вокруг, даже если они выглядели логично, казались обречёнными на провал в силу своей искусственности.

И тут Платон вспомнил надпись на стене храма Аполлона в Дельфах: «Познай самого себя». Эту фразу часто любил повторять Сократ своим ученикам. Согласно легенде, её оставил потомкам один из семи мудрецов Древней Греции.

Эти слова можно понимать как призыв «вспомнить всё». Об этом Платон рассказывает в диалоге «Менон», где зафиксирован любопытный разговор Сократа с его учеником. Речь зашла о добродетели. Менон считал, что знает, что это такое, и пытался разъяснить Сократу. Но вскоре выяснилось, что дать общее, универсальное определение добродетели, не дробя её на частные случаи, не так просто. Более того, подобного определения не знал никто – даже сам Сократ.

Менон удивился: если Сократ ищет то, чего не знает, то как он вообще поймёт, что нашёл именно это, если встретится с ним? А если Сократ всё же знает, что ищет, то зачем притворяется, будто не знает, и задаёт свои вопросы? Получалось, что вопрошание Сократа вовсе лишено смысла: «Ни тот, кто знает, не станет искать: ведь он уже знает, и ему нет нужды в поисках; ни тот, кто не знает: ведь он не знает, что именно надо искать».

Менон. Что же, по-твоему, мой довод не хорош, Сократ?

Сократ. Нет, не хорош.

Менон. А чем, можешь ты сказать?

Сократ. Могу, конечно: я ведь слышал и мужчин, и женщин, умудренных в божественных делах.

Менон. И что же они говорили?

Сократ. Говорили правду, на мой взгляд, и притом говорили прекрасно.

Менон. Но что же именно и кто говорил тебе?

Сократ. Говорили мне те из жрецов и жриц, которым не все равно, сумеют ли они или не сумеют дать ответ насчет того, чем они занимаются. О том же говорит и Пиндар, и многие другие божественные поэты. А говорят они вот что (смотри, правда ли это): они утверждают, что душа человека бессмертна, и, хотя она то перестает жить [на земле] – это и называют смертью, – то возрождается, но никогда не гибнет. Поэтому и следует прожить жизнь как можно более благочестиво:

Кто Персефоне пеню воздаст
За все, чем встарь он был отягчен,
Души тех на девятый год
К солнцу, горящему в вышине,
Вновь она возвратит.
Из них возрастут великие славой цари
И полные силы кипучей и мудрости вящей мужи, –
Имя чистых героев им люди навек нарекут.

А раз душа бессмертна, часто рождается и видела все и здесь, и в Аиде, то нет ничего такого, чего бы она не познала; поэтому ничего удивительного нет в том, что и насчет добродетели, и насчет всего прочего она способна вспомнить то, что прежде ей было известно. И раз все в природе друг другу родственно, а душа все познала, ничто не мешает тому, кто вспомнил что-нибудь одно, – люди называют это познанием – самому найти и все остальное, если только он будет мужествен и неутомим в поисках: ведь искать и познавать – это как раз и значит припоминать. Выходит, не стоит следовать твоему доводу, достойному завзятых спорщиков: он сделает всех нас ленивыми, он приятен для слуха людей изнеженных, а та речь заставит нас быть деятельными и пытливыми. И, веря в истинность этой речи, я хочу вместе с тобой поискать, что такое добродетель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Так, Бертран Рассел в книге «История западной философии» приводит историю о том, как пифагорейцы доказали иррациональность , предположив, что оно рационально: «В прямоугольном равнобедренном треугольнике квадрат гипотенузы равен удвоенному квадрату любой из сторон. Предположим, что каждый катет равен одному дюйму; какова в таком случае длина гипотенузы? Допустим, что ее длина равна m/n дюймов (то есть мы допускаем, что число рационально). Тогда  Если m и n имеют общий множитель, разделим их на него. В таком случае по крайней мере или m, или n должно быть нечетным. Но теперь учтем, что раз m² = 2n², следовательно, m² – четное и, стало быть, m – четное, a n нечетное. В таком случае, следовательно, предположим, что m = 2р. Тогда 4p² = 2n², следовательно, n² = 2p², следовательно, n – четное, что противоречит допущению. Поэтому гипотенузу нельзя измерить дробным числом m/n. Это доказательство является, по существу, доказательством, которое приводится у Евклида в книге «Х».

Вернуться

2

Представители разных культур в разной степени подвержены иллюзии Мюллера-Лайера. В 1960-е годы установлено, что народы, имеющие меньшее количество прямоугольных предметов (зданий) в зрительном окружении, менее восприимчивы к этой иллюзии. Тем не менее, оптических иллюзий, как таковых, существует великое множество и не существует ни одного человека или народа, невосприимчивого ни к одной из них.

Вернуться

3

Хотя софисты были побеждены Сократом и его учениками, они часто продолжали использовать в дискуссии грязные риторические приёмы, которые для внешней публики выглядели логично и убедительно, а на деле нарушали формальную логику. Таким образом они могли легко обмануть малоподготовленных людей, не привыкших «следить за руками». В целях защиты от подобной софистики выдающийся ученик Платона Аристотель сформулировал 3 закона формальной логики, которые договаривались использовать стороны прежде чем начать спор: закон тождества, закон непротиворечия и закон исключения третьего. Закон тождества устанавливал взаимно однозначное соответствие между словами и их определениями в некоем определённом контексте обсуждения. Нельзя было использовать те же слова в новом контексте с новыми значениями, не закончив предыдущей дискуссии, или изменять значения предварительно определённых слов по ходу дискуссии. Закон непротиворечия запрещал что-либо одновременно утверждать и отрицать (например, «У меня есть сосед-холостяк, у которого есть жена и 3 детей»). Закон исключения третьего гласит, что из двух противоречащих друг другу суждений лишь одно будет истинным, а второе – ложным. (Этот закон, в отличие от предыдущего закона непротиворечия, который касается как противоречивых, так и противоположных суждений, затрагивает только противоречивые суждения, но не применим к суждениям противоположным. Например, «кот белый – кот чёрный» – противоположное суждение, к которому можно подобрать третий вариант – «кот серый». В суждении «кот чёрный – кот не чёрный» не может быть третьего варианта: кот либо чёрный, либо нет.) Открыв законы формальной логики, Аристотель поставил окончательную точку в споре с софистами, и с тех пор слово «софист» приобрело немного негативный окрас, который сохранился вплоть до наших дней, означая что-то вроде философа-пустослова без чёткой и определённой системы ценностей.

Вернуться

4

«После – значит вследствие». Один из примеров такой ошибки – суждение: «После того, как петух с утра прокукарекал, поднялось солнце, следовательно, солнце поднялось именно потому, что петух прокукарекал».

Вернуться

5

«В начале был логос…»

Вернуться

6

«…и логос был с Богом, и логосом был Бог».

Вернуться

7

ἀλήθεια.

Вернуться

8

То есть платоновский мир идей, который, по учению Платона, составляет сущность всех вещей.

Вернуться