Стеффи Моне
Пуговки жизни

Глава

Старая седая бабушка, спина которой давно согнулась до земли и постоянно била поклоны Богу, бранила свою нерадивую дочь.

Зинка своими корявыми заплетающимися руками, подергиваясь и подпрыгивая, шла к робкому долговязому пацаненку.

– Воды ему колодезной налей, чаю-то сегодня еще не делали, да сахарку насыпь. Вырастит, самый умный будет у нас, – старушка погладила белые волнистые волосы внучка Кирюшки.

Его золотые локоны были совсем не послушные, так и норовили вырваться непрошено и негаданно в другую сторону, зато маленькие пальчики ловко перебирали разноцветные пуговки.

Как хороши были эти маленькие дырявые стеклышки, каждое из них не походило на другое, словно череда бесконечных дней, историй и даже людей, ведь они тоже все такие разные.

Вот это, голубое, с глубокими синими прожилками, словно моя бабушка, серебро волос которой переплетается с долгими душевными разговорами.

– Ты, Кирюня, не горюй, что папка пьет. Он человек-то замечательный: добрый, заботливый. Вот уже с утра воды натаскал, да умывальник починил. Это проклятая водка попадет ему под нос и все портит, жизнь ставит наперекосяк: гармошку под мышку и тикать из дому, так и зовет его горькая на подвиги да выступления в пивнушке.

Кирюша совсем голову в плечи спрятал, стыдно за папку, а любит его, мочи нет, как сильно.

– Ты, бабаня, не волнуйся. Он один денек погуляет, а завтра его мамка поймает и в чувства приведет.

Старые морщинистые руки бабушки поправили гребешок в седых волосах и бухнулись на колени от безысходности.

Зинка все это время с любовью подливала племяннику водицы, да руки скореженные совсем не слушались. Снова все разлилось, и бабушка взялась ругать ее, как обычного нерадивого ребенка.

Кирюша почти не слушал эту ненастоящую, скорее шуточную, брань. Он то хорошо знал, что тетка его в малом детстве переболела полиомиелитом, да лечить тогда было некому, да и старшие запретили, мол: умрет-одним ртом станет меньше. А дитяток выжил, на радость матери, и хоть остался скореженным на всю жизнь, но самым близким и любимым. Поплакала тогда Баба Саша, да и решила не принимать глупости жизни близко к сердцу. Воспитывала дочь, как обычную девочку, учила, чему могла, воспитывала. В школу калеку, конечно, не взяли, да она и карандаш держать не могла, только люди не понимали, что любовь может сделать материнская. Зиночка-то стала главной помощницей в доме, и младших накормит, пока взрослые на работе, и уроки с ними сделает, ведь голова-то у нее такая светлая оказалась, а язык и тело бывало заплетались. Только никто в семье этого и не замечал, за вторую мамку ее считали, любили сильно.

Кирюша нашел самую светлую и красивую пуговку. Пусть это будет тетя Зина, она точно в Рай попадет, словно святая живет.

***

– Мы, Кирюша, в магазин пойдем, а ты до старца своего добеги. Проведай, святую душу-то, – Проговорила баба Саша, поглаживая внучка по макушечке, а потом долго провожала его любящим взглядом. Такой умный и послушный мальчик особую благодать у Бога должен сыскать.

У старца было темно и сыро. Маленькая лампадка, как всегда, подмаргивала своим ярким глазком. Язычок огня спокойно и ровно тянулся вверх, словно молитвы старца, которые взмывают к самому Господу в уши.

Кирюша прислушался.

– Богоро;дице Де;во, ра;дуйся, благода;тная Мари;е, Госпо;дь с Тобо;ю, Благослове;нна Ты в жена;х и благослове;н Плод чре;ва Твоего;, я;ко Спа;са родила; еси; душ на;ших.– шептал вдохновенно старец.

Как нравилось слушать эти молитвы Кирюше, так и казалось, что маленькие ангелочки слетаются со всех сторон на этот зов и начинают подпевать своими серебрянными голосочками: "И;же Херуви;мы та;йно образу;юще и Животворя;щей Тро;ице Трисвяту;ю пе;снь припева;юще, вся;кое ны;не жите;йское отложи;м попече;ние…"

Все неслось и неслось ввысь их прекрасная музыка, а мальчик, уставший от дневных забот, сладко дремал, причмокивая губами и шепча: "Господи! "

И казалось мальчику, словно стоит он перед огромной лестницей, на каждой ступеньке которой ангелы, архангелы, херувимы, серафимы, а он вокруг них проходит всех, разглядывает, охает от восторга. А они словно его не замечают, а все вместе славят господа там – наверху. Кирюша задрал было голову, но яркий свет ослепил его, заставив сомкнуть веки от сладкой боли.

Очнулся мальчик, когда старец уже накрывал стол. Сначала разгладил деревянные доски, потом поставит большую миску с картошкой, немного овощей, вот и ужин готов.

Какой сладкой была еда у старика Осипа, будто каждую картошку Боженька поцеловал в лобик и сказал:" Дари радость людям! "

– Как ты, дедка, так вкусно готовишь?

– Так, сынок, все с благословения. Картошечку ставлю, а сам шепчу:" Подсоби Богородица-матушка, подсласти, милая, ко мне гость придет".

Старец улыбается, а Кирюша верит, все в свой маленький умишко записывает.

– А сам-то ты ее видишь или, как деда Мороз, она воображаемая.

Детские мысли только кажутся глупыми, а на деле ой какие смышленые.

– Ее, сынок, не видеть нужно, а чувствовать в своем сердце, как и Господа, а дед Мороз – это люди для утешения себе придумали.

– Значит нужно отличать настоящее от ненастоящего счастья.

– Умничка, кушай, Кирюша, да домой беги к бабушке, а завтра приходи пораньше-пойдем с тобой на работу.

Темно и страшно было уже на улице, потому мальчик бежал со всех ног, крепко прижимая две картофелины к груди: для бабушки и тети Зины, которые уже поджидали свою радость у порога дома.

***

Вечер дарил Кирюше много радости: снова на столе его ждала колодезная водица да смородиновое варенье на мягкой булке. Это угощение он любил больше всего, но никогда не просил у бабушки, знал, что пенсия у них мизерная, а папка не всегда мог им помочь из-за своего душевного недуга .

Однажды, когда тот напился сильно, то упал к сыну на колени и плакал, просил прощения за свою болезнь.

– Только, говорит, – внутри моей души словно пропасть огромная, которая вечно извергает боль. Я то ее водкой заливаю, заливаю, а той все мало, так и разевает рот вечно, ревет и воет от тоски.

Жалко Кирюше очень папку стало, да только он в толк не мог взять: откуда эта трещина появилась в душе, кто расколол ее и когда?

Вот об этом он и думал часто ночами, разговаривая с Богом. Задавал ему вопросы, ждал ответа, учился чувствовать, но пока это не очень хорошо получалось, все дневные заботы мешали, а звезды уносили маленькую душу в космос, и он засыпал.

Проснется, а пуговки все по подушке рассыпались, только одна с трещиной в ладошке зажата.

– Эта – папина. Я подрасту и обязательно вылечу его, пусть они с мамой будут счастливы, а пока мне и у бабушки хорошо.

Солнце лишь взошло, а Кирюша уже ждал старца у двери, ведь его, как взрослого, на работу берут, хоть копеечку, а для дома заработает.

Маленькие ножки еле успевали за старцем, сегодня им дали особое покаяние, просить милостыню для храма Божьего.

Вот они и на месте, а люди уже на службу спешат, кто-то в церковь бежит, кто-то на работу – мимо дома Христова, но каждый старается малышу копеечку бросить. Пусть малец за их грехи помолится, знать чего и простится. Испокон века считается, что детям особая благодать дается. Это взрослые за свои грехи отрабатывают, а до тринадцати лет еще нет на ребеночке вины – то взрослые не додали.

Только Кирюша об этом не думал, а больше облака разглядывал, которые спокойно проплывали над куполом небольшой церквушки, складываясь в разных животных. Вот жираф побежал, а за ним – неуклюжий слон, вот – и царь зверей появился, разинул огромную пасть, а там, будто кто прячется. Кто же это не побоялся в утробе хищника побывать, но досмотреть не получилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.