Александра Бакушкина
Летописи Архивариуса Каламиса

Глава 1

☕ Глава I. Либрис

Утро в Эврике, как и всегда, встречало своих жителей традиционным букетом городских ароматов: влажной плиткой, чернилами и дымком, поднимающимся от многочисленных печных труб. Город-Библиотека, спрятанный в вечном тумане между холмами, не славился шумными событиями и не переливался яркими красками. Его суть заключалась в необыкновенной тишине: гулкая, уважительная – ее нарушали только скрип пергамента или деликатное позвякивание чародейских часов, регулирующих режим чтения каждого жителя.

Эврика не была построена, словно обычный город – она выросла из самого знания. Она не являлась случайным скоплением строений; она была живым, дышащим хранилищем, где каждый элемент служил цели сохранения и каталогизации информации. Расположенный в неглубокой, вечно туманной горной котловине, этот город-библиотека походил на стопку старинных фолиантов, обросших мхом и плющом и защищенных от посторонних глаз и резких ветров.

Его архитектура была приземистой и основательной. Дома строились из особого кирпича, замешанного на пергаментной крошке и мелкой зачарованной слюде. Это придавало стенам не только исключительную, почти идеальную звукоизоляцию, но и легкий, неуловимый, сладковатый запах ванили и старой кожи, который Либрис вдыхал каждое утро в качестве необходимого эликсира, заряда бодрости от которого хватало на целый день.

Над городом царила особенная тишина, которая была не просто отсутствием звука, а формой магии. Эврика существовала в режиме постоянного, уважительного полушепота. Любой громкий шум здесь ощущался, словно физический удар по энергетическому полю. Улицы города, испещренные тонкими, серебряными нитями зачарованности, были вымощены не камнем, а полированной вулканической глиной, которая благодаря чарам полностью гасила звук шагов.

Транспортом служили исключительно маленькие, медлительные чародейские тележки, которые передвигались с помощью заклинания мягкого скольжения. Водители, в основном неразговорчивые, крепкие гномы, должны были придерживаться Регламента Скорости – не быстрее скорости перелистывания фолианта. Самое быстрое, что имело свойство передвигаться в Эврике, был паровой кофейный экспресс от "Лавки Феи-Пекаря", хотя даже он двигался лишь со скоростью неспешного чтения.

Сердцем города был сам архивный комплекс – массивная, асимметричная постройка, куда по специальным зачарованным каналам стекались все знания мира. Комплекс не имел острых углов. Стены его были толщиной в пять человеческих ростов, а самое глубокое подземелье, как говорили, уходило прямиком к источнику магической энергии.

Отсюда, из центральной, едва заметной башни (которую жители города называли «Переписчик»), исходили едва слышимые, но мощные звуки чародейских часов. Эти часы, работающие на кристалле чистого времени, регулировали не только режим чтения, но и биологический ритм всего города.

Чародейские часы работали по принципу «менто-резонанса». Они не просто отбивали время: они генерировали низкочастотное, успокаивающее заклинание, которое настраивало сознание всех жителей Эврики на мирный лад.

Часы сообщали горожанам Эврики абсолютный режим чтения: каждые четыре часа они издавали едва слышный, глубокий звук Концентрации, который помогал читателям и переписчикам сохранять фокус. В ответ на этот звук все секции и читальные залы автоматически оптимизировали свое освещение и температуру.

Заклинание часов действовало на всех жителей, независимо от их профессии или наличия у них магических способностей. Часы обеспечивали коллективный, ровный эмоциональный фон. В период Часов Покоя (с 22:00 до 6:00) их резонанс мягко подавлял резкие эмоции – гнев, страх, и даже чрезмерную радость. Это было сделано для того, чтобы никакая сильная человеческая эмоция, являющаяся, по сути, неуправляемой магией, не повредила хрупким архивам. Если бы в городе произошло действительно серьезное событие (например, пожар или нападение), часы должны были в свою очередь мгновенно изменить собственную частоту и вызвать всеобщий, управляемый гипноз спокойствия, пока опасность не минует.

Тот факт, что в настоящий момент времени, когда Веллум пропал, часы продолжали работать спокойно и ровно (как Либрис заметил из своего окна), означал одно: система пока не зарегистрировала эту пропажу как критическую угрозу. Это было либо очень хорошо, либо очень страшно.

Главным правилом города, которое было вписано даже в контракт на аренду жилья, был Регламент сохранения.

Жители Эврики – архивариусы, переписчики, реставраторы, хранители и преподаватели – ценили рутину и предсказуемость. Их магия в основном касалась быта: чары хранения, заклинания от плесени, тонкие, золотистые нити, удерживающие чернила от выцветания. Это было общество, где нарушение регламента считалось не просто преступлением, а актом энергетического вандализма.

Либрис знал: чтобы жить здесь, нужно было принять ритм. Нужно было уважать то, что бумага, даже самая древняя, имела в городе больше прав на существование, чем человеческая спешка.

Либрис Каламис не любил грохот, но обожал ритм Эврики. Сейчас этот ритм задавало негромкое постукивание его маленького молоточка из полированного ясеня.

Мастерская Либриса находилась в самом сердце Реставрационного Крыла – части Эврики, которую большинство жителей считали самой тихой и самой скучной. Это было место, где время текло иначе.

Высокие, сводчатые потолки крыла были покрыты тонкой, почти невидимой зачарованной паутиной, которая имела свойство поглощать звук и влагу. Здесь всегда стоял особый запах: сухая, древесная нотка старого пергамента, острый уксусный аромат фиксативов и легкий, сладковатый оттенок магического клея, который изготавливали из высушенных лепестков самой Галльской розы.

В отличие от шумного Сектора Выдачи или вечно пыльного Сектора Забытых Сказок, Реставрационное Крыло являлось для всего города символом терпения. Стены здесь были построены не из кирпича, а из плотно спрессованных томов, которые, будучи зачарованными, обеспечивали звукоизоляцию.

Либрис поднял голову и посмотрел на единственное окно, выходящее на главный колодец архива. Поток магии, питающий все заклинания Эврики, исходил именно оттуда. Сегодня утром поток был спокоен и ровен, как и должен был быть. Если бы магия начала биться или дрожать, Либрис почувствовал бы это первым: его руки, постоянно работающие с хрупкими чарами, служили ему лучшим магическим детектором.

Либрис Каламис сидел в своей мастерской в Реставрационном Крыле, окном выходящей прямо на серую стену книгохранилища. Перед ним, на бархатной подложке, лежала жертва – "Атлас Малых Зачарованных Трактиров", фолиант XV века. В свое время он был потрепан руками пьяных путешественников и залит не одним литром эля. Ущерб был ужасен: на первой странице, прямо по тексту о трактире "У Пьяной Русалки", зияла мерзкая, жирная трещина, разорвавшая пергамент и подпортившая акварельный рисунок.

Либрис выдохнул. Его магия была тихой и медленной, как и всё в Эврике. Он не швырял огненные шары и не вызывал големов. Его дар заключался в исцелении бумаги и пергамента.

Он активировал крошечный, почти невидимый, стабилизирующий глиф на кончике молоточка и осторожно прикоснулся к разрыву. Из молоточка вытекла слабая, теплая, золотистая энергия.

«Терпение, старина, терпение,» – прошептал он, и чары начали свою работу.

Он видел не только чернила и волокна; он видел саму историю повреждения. Мелкое заклинание реставрации, словно крошечный, замедленный показ пленки в киноаппарате, показывало ему: вот каким образом пергамент намок, вот его владелец, какой-то нервный гном, выхватывает его из рук. Вот гном чихает, и сила этого толчка окончательно рвет и без того промокшую бумагу.

Либрис знал, что Гном, чьи нервы не выдержали спора с трактирщиком, солгал в объяснительной, приложив справку о "сильнейшей аллергической реакции". Атлас был не просто порван; он был насильственно раздроблен о край стола.

Именно в этих деталях, в этих шрамах, Либрис находил главную ценность. Текст, который нес Атлас, был важен, но история его путешествия – вот что было бесценно. Любой вандал, любой глупец, любой читатель оставлял на пергаменте свой след, свой маленький, нестираемый крик, свое отчаяние или радость. И для Либриса эти следы были истинным архивом человеческой души.

«Ты не просто реставратор, Либрис,» – часто говорила его старая наставница, – «Ты – читатель шрамов. Твоя задача – не стереть боль, а сделать её частью истории.»

Либрис помнил этот урок с момента, когда ему было всего семнадцать лет и работал над своим первым, по-настоящему сложным заказом. Это был «Реестр Зачарованных Клятв» – огромный, сшитый из кожи мамонта фолиант, который использовался для юридических сделок. Наставница, мадам Левант, старая, мудрая женщина с руками, которые пахли миндалем, принесла ему том, в котором зияла дыра размером с ладонь, обожженная агрессивной, черной магией.

«Что это, Учитель?» – спросил тогда юный Либрис. – «След от Клятвы? Кто-то нарушил её?»

Мадам Левант покачала головой, её глаза, казалось, видели сквозь пергамент. «Нет, мой мальчик. Если бы это была нарушенная Клятва, пергамент просто бы истлел. Эта дыра – след глубокого, осознанного предательства. Этот том был сожжен рукой не того, кто Клятву давал, а того, кто пытался уничтожить ее свидетельство».

Она положила его руку на край дыры. «Почувствуй, Либрис. Магия горения была направлена не на текст, а на волокна бумаги. Это не гнев. Это страх разоблачения. Тот, кто это сделал, знал, что даже если он уничтожит буквы, магия почерпнет истину из пепла. Он пытался уничтожить саму память о Клятве».

Мадам Левант потратила следующие три недели, не восстанавливая дыру, а архивируя её. Она использовала специальные, невидимые глазу глифы, которые законсервировали форму ожога, и вставила туда тончайший лист Зачарованного Стекла Памяти.

«Мы не можем стереть зло, Либрис. Мы можем его только задокументировать. Наше дело – обеспечить, чтобы правда, какой бы горькой она ни была, всегда была читаема».

Эта ретроспектива стала фундаментом жизни Каламиса в Эврике. Он научился ненавидеть любые попытки стерилизации истины. И именно поэтому его размышления немедленно перетекли к Гаю Веллуму. Главный Архивариус Сектора Трансмутаций не понимал этого. Веллум, со своей доктриной Цифровой Оптимизации, хотел перенести все знания на холодные, бездушные кристаллы памяти, где не было бы места ни элю, ни слезам, ни следам чихания. Он хотел уничтожить историю повреждений – самое интересное, что только могло быть в манускрипте. Для Либриса это было не просто техническое обновление – это был чистой воды вандализм против памяти.

Веллум утверждал: «Старый пергамент – это неэффективно. Он требует обслуживания, он гниёт, он искажает данные. Мы должны стремиться к стерильной точности!»

Либрис же считал, что стерильность – это ложь. Точность без контекста – пустой звук. Толку от идеально чистого текста, если ты не знаешь, что за человек его писал, какими были его руки, что он ел и как он трясся от волнения или гнева?

Чтобы отвлечься от раздражающей мысли о Веллуме, Либрис еще глубже погрузился в пергамент Атласа. Он переключил свой молоток на режим «микроскопического восприятия». Под увеличением он увидел то, что пропустили бы обычные реставраторы: крошечный, рыжий волосок, запечатанный в смоле, которой Гном пытался заклеить разрыв до того, как его отправили к Либрису.

Волосок был тонким, жестким, с остатками древесного клея и специфического, сильного ладана. Либрис немедленно активировал еще одно, более редкое заклинание своего дара: Воспоминание Материала. Он прикоснулся к волоску.

Магия сработала. Либрис не увидел сцену, но он почувствовал энергетический отпечаток владельца волоса:

Запах: интенсивный аромат сандала и старой, дорогой кожаной одежды.

Эмоция: вспышка мгновенного, испепеляющего гнева (тот самый гнев, с которым книгу ударили об стол).

Визуализация: на мгновение перед глазами Либриса возник образ мешка из грубой кожи, с которого этот волос, очевидно, и упал.

Либрис знал: этот нервный гном не просто читатель – это перевозчик редкостей, который использовал мешки, пропитанные ладаном, для защиты хрупкого груза. Либрис медленно потянул руку к своему личному каталогу «Нерадивые клиенты реставрации», который он вел для себя в старой тетради. Он нашел запись, где фигурировал рыжий волос, гнев и кожаный мешок:

«Барток, Гном-Перевозчик. Потерял контроль над собой во время спора о тарифах. Заказ: ремонт зачарованного бархата для Секции "Древней Географии". Причина: "Случайный удар о дверной косяк". Ложь. Фактически: бросил бархат на пол от ярости».

Либрис закрыл тетрадь с чувством глубокого удовлетворения. Он не просто отремонтировал Атлас. Он доказал ложь Гнома-Перевозчика Бартока, используя лишь крошечный волосок и свой дар. Вот что значило быть реставратором в Эврике.

Либрис выдохнул, отгоняя прочь мысли о «стерильной эффективности». Эти мысли были слишком громкими для Реставрационного Крыла. Ему требовался его якорь, его личный Регламент Спокойствия.

Пока золотистые чары медленно, молекула за молекулой, сращивали волокна и уплотняли чернила, Либрис потянулся за своей главной необходимостью. Не за новым клеем, нет, и даже не за скальпелем. За кофе.

Его напиток был особенным: он был сварен в «Паровой чародейке» – крошечной медной машинке, которая выглядела как комбинация алхимического реторта и чайника. Машинка не просто обрабатывала зерна; она была зачарована на сложный, трехступенчатый процесс. Сначала она подвергала зерна заклинанию раскрытия вкуса, затем – Чарам Идеальной Температуры», и, наконец, добавляла в пар легчайший заговор сосредоточения.

Этот заговор был тонким искусством: его готовила старая, почти слепая травница, проживавшая на окраине Эврики, используя высушенную Пыльцу Тишины и Капли Серебряной Росы. Он не давал притока энергии, как обычный эликсир. Он просто выравнивал ментальный ландшафт, заставляя все посторонние мысли (например, о Гае Веллуме или неаккуратном Гноме-Перевозчике) отступать на задний план, оставляя место только для рабочего ритма.

Либрис осторожно налил темный, густой напиток в свою любимую, немного щербатую керамическую чашку, которая была зачарована на сохранение тепла и поглощение горечи. Запах горьких зерен, земли, и тонкий, ментоловый аромат магии наполнили комнату. Это был его ритуал, ритуал Либриса. Его магия и метод требовали абсолютного внимания, и кофе служил для Каламиса самым настоящим якорем.

Он поднес чашку к губам, делая первый, обжигающий глоток. Вкус был глубоким, сложным, а магия заговора сосредоточения мягко оседала на его сознании, словно свежая библиотечная пыль на старой полке. Только теперь он был готов к полному погружению в Атлас.

Как только Либрис налил себе первую чашку, дверь в его мастерскую тихонько приоткрылась. В проеме появилась Элла, молодая ученица-чародейка, которая подрабатывала в секции Логистики доставкой особо ценных или хрупких материалов. На ней была униформа Эврики – строгий серый китель, но она всегда украшала его маленьким, светящимся глифом удачи.

«Доброе утро, господин Каламис. Я вам принесла новый пергамент из кожи элитного дракона. Прошу подписать приходную ведомость и осмотреть на предмет микротрещин, как вы всегда просите».

Либрис улыбнулся. Элла была воплощением молодого, нетерпеливого поколения Эврики – она ценила магию, но ей не хватало терпения, главного добродетеля этого города.

«Твое волнение, Элла, может повредить материалу больше, чем старение. Запомни, пергамент чувствителен к человеческой спешке,» – мягко пожурил он, протягивая руку к ведомости.

«Ох, я знаю, но я ужасно спешу! Меня гоняет Филин, а за ним – лично Архивариус Веллум!»

– Элла понизила голос, хотя в Реставрационном Крыле было безопасно – никто не мог подслушивать здесь благодаря блестяще продуманной звукоизоляции.

«Вчера Веллум поймал меня за тем, что я использовала курсивный шрифт в отчете. Он сказал, что курсив неэффективен и требует на 3% больше чернил, чем прямой шрифт! И заставил переписывать!»

Либрис нахмурился, подписывая ведомость.

«Веллум всегда был рабом статистики. Не трать свою магию на его правила, Элла. Твой глиф удачи светится ярче, когда ты работаешь с душой, а не по регламенту».

«Вам легко говорить, вы работаете с Атласами XV века. А я – с его новыми трансмутационными картами! Они так скучны! И он говорит, что скоро весь Архив переведет на цифровую оптимизацию, и тогда наши пергаменты станут просто "историческим балластом"», – Элла поежилась.

Либрис кивнул. Он взял с полки небольшой, почерневший от времени чародейский камень удачи и тихонько положил его в карман Эллы.

«Иди. И постарайся сегодня не следовать его регламенту, хотя бы в мыслях».

Элла благодарно улыбнулась и выскользнула прочь, не забыв аккуратно прикрыть за собой дверь.

Её слова, однако, оставили неприятный осадок. «Исторический балласт» – вот как Веллум называл их жизнь.

Не успел Либрис сделать и двух глотков из своей чашки, как его вновь прервали. В этот раз это был не стук, а скрежет – звук, который в Эврике был почти таким же оскорбительным, как и звук будильника. В дверном проеме появился профессор Эйр, реставратор тканей и магических карт, его ближайший сосед по Крылу.

Профессор Эйр был высоким, худощавым человеком, одетым в вечно мятую мантию из Льняной Магии (материал, который должен был сам разглаживаться, но, видимо, не справлялся с ментальным хаосом хозяина). Он держал в руках кусок зачарованного гобелена, который, похоже, пытался реставрировать, но по профессору было видно, что он был явно не в духе.

«Кофе, Либрис. Я молю тебя, поделись своим Заговором Сосредоточения, пока я не поджег весь свой гобелен!», – Эйр подошел к столику и налил себе чашку, даже не спросив разрешения. В Реставрационном Крыле это было высшей формой фамильярности.

«Что на этот раз, Эйр? Разве Льняная Магия не справляется с твоим раздражением?»

«Справляется с раздражением, но не справляется с Веллумом! – Эйр шумно выдохнул, его гобелен в руке нервно подергивался. – Этот маньяк прислал нам вчера вечером новый Регламент о Цветовой Палитре. Он утверждает, что стабилизация синих и золотых пигментов требует на 17% больше магической энергии, чем серых и зеленых. И – внимание! Он требует, чтобы все реставраторы начали использовать "оптимизированную" серую гамму, чтобы сберечь энергию города!»

Либрис почувствовал, как его Заговор Сосредоточения начинает сдавать позиции. Серый цвет. Веллум хотел лишить Эврику даже красок.

«И ты, конечно, собираешься последовать его совету?»

«Конечно, нет! Но он заставил меня заполнять сводную таблицу энергозатрат на тринадцати листах пергамента! Я всю ночь потратил не на реставрацию Гобелена Исчезнувших Сезонов, а на расчёт, сколько энергии я сэкономил бы, если бы использовал серый! Понимаешь, Либрис? Он высасывает из нас время и убивает душу работы! Если бы этот человек просто исчез…»

Эйр осекся, поняв, что сказал слишком много. Он взял свой гобелен и, пробормотав извинения, поспешил выйти, оставив Либриса в гнетущей тишине.

Либрис поставил чашку. Недовольство Веллумом было всеобщим и глубоким. Все, кто ценил традиции, терпение и красоту, ненавидели его одержимость «оптимизацией».

Его мысли были прерваны. В отличие от тихого ухода Эллы и скрежета Эйра, это был громкий, панический стук в дверь.

На пороге стоял Филин, куратор Сектора Логистики и Выдачи. Гном был в состоянии, близком к полной дезинтеграции. Его маленькие очки запотели, идеальная зеленая жилетка, которую он обычно выверял по уровню, перекосилась, а крошечные ручки сжимали планшет из зачарованного сланца так сильно, что тот едва не треснул.

«Либрис! Это… это не подлежит архивированию! Это… структурное нарушение!» – Филин, не дождавшись приглашения, влетел в мастерскую, нарушив три правила внутреннего распорядка Реставрационного Крыла за одну секунду: он не постучал, не протер ботинки и разговаривал на повышенных тонах.

«Свидетельства…» – тут Филин снова сорвался.

«Свидетельства указывают на то, что это его вина! Он хотел избавиться от "лишних элементов"! Он говорил, что нам не нужны все эти старые, несистематизированные фолианты! Видимо, кто-то решил, что Веллум сам – самый лишний элемент!»

Либрис немедленно отреагировал: он резко повернулся и, используя самый тихий, но самый твердый тон, который только мог выдать, произнес: «Филин! Вы нарушаете Раздел 4, Пункт 18: Регламент Шума. Сделайте вдох. Глубокий, медленный вдох, как предписано в Регламенте Дыхания для ситуаций повышенной тревожности».

Гном, застигнутый врасплох этой нерушимой приверженностью порядку, запнулся.

«Но… Веллум! Главный Архивариус Сектора Трансмутаций, господин Гай Веллум, испарился! – Филин все же выкрикнул ключевую фразу. – Его нет! За пятнадцать минут до начала рабочего дня! Вы понимаете, что это значит? Это ломает все графики на месяц вперед! Он должен был представить сегодня свой Манифест Цифровой Оптимизации!»

Филин был квинтэссенцией Архивариуса Выдачи. Он был небольшого роста, что типично для Гномов, но его манера держаться придавала ему важности. Его звали Филин (полное имя, записанное в реестре, было Феликс Логистикус), и он был фанатом порядка.

Его зеленая жилетка, которую он сейчас скомкал в руках, была зачарована на отталкивание пыли и, по слухам, могла сама заштопывать мелкие прорехи. Его маленькие, круглые, серебряные очки были не для зрения; они служили индикатором "ровности". Если бы он сейчас посмотрел в них, он увидел бы, что горизонт его мира наклонился под критическим углом.

Филин был известен своей дотошностью. Он мог с закрытыми глазами назвать инвентарный номер любого тома, выданного за последние пять лет. Он был тем, кто изобрел "Заклинание Поиска Просрочки", которое заставляло нерадивых читателей чихать, пока они не возвращали книгу. Его жизнь была идеально выровненной таблицей, и он гордился тем, что его собственный график не содержал ни одной "лишней закорючки".

Именно поэтому исчезновение Веллума ударило по нему так сильно. Веллум, при всей своей одержимости цифрами, был столпом структуры. Он был человеком, чье расписание было общественным достоянием и никогда не нарушалось. Если Веллум мог пропасть, это означало, что Регламент – это ложь. И если Регламент – ложь, то вся жизнь Филина, вся его работа, весь его смысл – не более чем скомканная зеленая жилетка.

Либрис, видя этот экзистенциальный кризис, на секунду испытал сочувствие к Гному.

«Успокойтесь, Филин. Нарушение регламента – это, безусловно, нежелательное событие. Но паника – это вторичное нарушение. Расскажите мне о пропаже в соответствии с Регламентом Донесения о Чрезвычайных Ситуациях, Пункт 3: Факты, Свидетельства, Спекуляции (по порядку)».

Гном, услышав знакомую, успокаивающую последовательность, рефлекторно вытянулся. Он начал говорить, но его голос все равно дрожал.

«Факт: Главный Архивариус Сектора Трансмутаций, господин Гай Веллум, отсутствует на рабочем месте с 8:00 по Чародейским Часам. Его не было, когда мадам Мимула пришла убираться в 7:30».

Либрис замер. Исчезновение Веллума. В свете того, что только что сказали Элла и Эйр, это звучало… почти как коллективное исполнение желания.

Он закрыл глаза на секунду, а в голове тут же всплыла сцена, произошедшая год назад, в день, когда Гай Веллум впервые представил свой Манифест Цифровой Оптимизации.

Тогда Веллум, высокий, худощавый человек с очками в тонкой проволочной оправе, стоял на трибуне в Главном Читальном Зале. Его голос был сухим и безэмоциональным, как правильно отсортированный каталог. Он демонстрировал свой кристалл памяти – маленький, блестящий куб, который, по его словам, мог хранить информацию 4000 пергаментных томов.

«Господа, – вещал Веллум, – эта технология принесет нам долгожданную стерильную эффективность. С ней исчезнут плесень, жучки, ошибки переписчиков, и, главное, случайные искажения, вызванные человеческой эмоциональностью. – Он указал на экран, где отображался небрежный росчерк пера из древнего договора. – Вот эта лишняя закорючка – след усталости, отчаяния или глупости. Она портит чистоту данных. Цифра уберет эту человечность, оставив только факт».

Либрис тогда поднялся, ощущая, как его сердцебиение нарушает тишину зала.

«Господин Веллум, – сказал он. – А как насчет истории повреждений? Как насчет того, что эта "лишняя закорючка" может быть единственным свидетельством того, что переписчик был под принуждением? Или что пергамент был намочен кровью, которую мы теперь можем прочитать? Ваши кристаллы хранят факт, но они уничтожают контекст».

Веллум только холодно улыбнулся.

«Контекст, господин Каламис, – это неучтенная переменная. А мы стремимся к совершенной, предсказуемой системе. Ваше Реставрационное Крыло – это эмоциональный балласт, который мы рано или поздно должны будем оптимизировать».

Это была прямая угроза. Либрис понял, что Веллум угрожает не его работе, а самой философии Эврики – вере в то, что история, со всеми её шрамами, важнее бесстрастной логики фактов.

Ретроспектива закончилась. Либрис открыл глаза. Филин стоял, все еще дрожа. Теперь Либрис знал: он должен найти Веллума не потому, что это его долг перед Регламентом, а потому, что его исчезновение – или чье-то вмешательство – может быть ключом к спасению души Эврики от этой «стерильной эффективности».

«Испарился? – повторил Либрис, возвращаясь к своему столу и аккуратно завертывая Атлас в зачарованный шелк. Спокойствие было его оружием. – Следы борьбы?»

«Нет следов борьбы, но есть… хаос, который оставила уборщица! – Филин протянул ему зачарованный планшет. – На месте обнаружения. Мадам Мимула обнаружила, но она клянется, что ничего не трогала, кроме пыли. А там… беспорядок!»

Либрис, не прикасаясь к планшету (слишком много панической энергии Гнома на нем), спокойно взял со стола свой ясеневый молоток – свой главный инструмент.

«Хорошо, Филин. Раз так, мы должны действовать по Регламенту Чрезвычайных Ситуаций, Раздел 2: Пропажа Старшего Персонала. Сначала: осмотр места происшествия и прежде всего – тишина. Я беру на себя весь осмотр. Вы – отвечаете за энергетическое блокирование Сектора Трансмутаций, чтобы никто ничего не трогал, пока я не закончу».

Либрис надел свою рабочую мантию, которая была зачарована на отталкивание лишней пыли и чужой магии.

«Ведите меня к этой идеальной дезорганизации, Филин. Покажите, как выглядит нарушенная структура в глазах Архивариуса. Мы будем искать не преступника. Мы будем искать смысл, скрытый в неучтенных деталях».

***

Как только Либрис вышел из своего Реставрационного Крыла, то сразу ощутил перемену. Тишина Эврики стала гулкой и пустой. Это было похоже на то, как будто из идеально настроенного музыкального инструмента вынули ключевую струну, и теперь воздух вибрировал на неправильной частоте.

Они пошли по Главному Коридору Выдачи. Обычно здесь царила ровная, успокаивающая аура порядка, поддерживаемая негромкими, монотонными заклинаниями, вплетенными в своды. Либрис, как никто другой, чувствовал эти магические «потоки». Сейчас, по мере их продвижения, он видел и чувствовал, как чары, удерживающие рутину, дали сбой.

Первым был Сектор Коллекций Забытых Заклинаний. Обычно оттуда исходило легкое, почти сонное магическое сияние – спящая, древняя сила. Сегодня магия была нервной. Небольшие, зачарованные мини-облачка, которые показывали предсказания погоды (иногда их использовали для атмосферной наглядности), обычно висели под потолком, но сейчас они беспорядочно метались, вместо того чтобы двигаться по строгому маршруту. Либрис протянул руку, и почувствовал, как один из глифов хранения издал слабый, фальшивый тон, похожий на расстроенный камертон.

Дальше был Сектор Древней Географии. Здесь хранились карты, которые были сами по себе живыми артефактами. Стенд с «Картой Блуждающих Островов» начал слегка вибрировать – тонкая, невидимая магия, которая удерживала острова в стабильном положении, ослабла. Либрис заметил, что один из островов, Крепость Туманов, сдвинулся со своего положения на две дюймовые отметки. Это было совершенно невозможно без внешней, очень сильной магической интервенции.

Филин, сам того не замечая, шел, не соблюдая Регламент Ходьбы – его шаги были слишком быстрыми и слишком громкими. Его дыхание было нерегулярным, что, как знал Либрис, выводило из равновесия магию воздуха в коридоре.

«Видите, Либрис! Это уже хаос! Магия сама чувствует! Веллум должен был быть на месте!» – шептал Филин, и его шепот громче, чем следовало, отражался от стен с неприятным эхом.

Либрис остановил его.

«Филин. Ваш темп – 120 шагов в минуту. Регламент требует 80. Замедлитесь. Вы добавляете паники, а нам нужна ясность».

Наконец, они приблизились к Секции Биографии. Либрис заметил, что книги в разделе «Истории Скрытых Мотивов» были выдвинуты из идеально обусловленной линии всего на полдюйма. Это казалось мелочью, но Магия Выравнивания здесь работала с точностью до атома. Кто-то или что-то нарушило этот порядок.

Либрис, сжав молоток, ощущал, как его собственное сердце начинает работать быстрее, подстраиваясь под дисбаланс города. Он должен найти Веллума, и быстро, прежде чем этот структурный сбой приведет к настоящей катастрофе – например, падению шкафов или беспорядочному перемещению целых секций Архива, стирая тем самым бесценные архивы человеческой души.

«Хорошо, Филин, – тихо сказал Либрис, делая первый шаг за золотую ленту. – Начнем читать этот поврежденный пергамент. Сейчас нам нужны факты, а не спекуляции. Кто обнаружил его отсутствие? Кто последний видел его на рабочем месте?»

«Мадам Мимула! Она сейчас в коридоре, ожидает, чтобы её допросили! Но она… она не по Регламенту!»

Либрис кивнул. Мадам Мимула – еще один столп Эврики, только неофициальный. Она была пожилой, но неимоверно сильной женщиной, которая верила в силу горячей мыльной воды больше, чем в заговор Обеззараживания. Ее метла была зачарована на сбор неучтенных деталей – не просто пыли, но и потерянных мыслей, обрывков пергамента и чужих запахов.

Либрис вышел в коридор. Уборщица стояла там, скрестив руки. Её мантия, хотя и простая, была безупречно чиста, и от нее исходил сильный, приятный запах чистого льняного отбеливателя – запах, который всегда побеждал библиотечную плесень.

«Мадам Мимула. Вы первая заметили отсутствие господина Веллума?» – спросил Либрис, уважительно склонив голову.

«Заметила, господин Каламис,» – её голос был низким и суровым, как скрежет хорошо вымытой плитки. – Я пришла убирать, как всегда, в 7:30. Его кресло не было задвинуто до конца. Но это еще не всё. Я почувствовала».

«Что именно, мадам?»

«Запах. В кабинете Веллума, который всегда пах холодным железом и новыми кристаллами, сегодня утром пахло… сильной корицей и ромашкой. И не его это кофе вовсе. Его кофе – вонючая, горькая бурдень. А этот запах… теплый. Пахло, как будто Веллум готовился к путешествию или к длинному отдыху. И еще кое-что. Я видела, что его любимая синяя фарфоровая подставка для кексов была сдвинута. А на ней лежала недоеденный кекс. Веллум никогда не оставляет за собой никакой снеди».

Либрис мгновенно сделал пометку в уме: Теплый запах. Корица и ромашка. Недоеденный кекс. Это были чувственные улики, которые магия «стерильной эффективности» Веллума никогда бы не обнаружила. Уборщица, а не Гном-Логистик, дала ему первый, самый важный ключ.

«Спасибо, мадам Мимула. Ваш Регламент Чистоты ценнее сотен отчетов Веллума».

Он остановил Филина у входа в Сектор Трансмутаций. Сектор был отделен золотой зачарованной лентой – мадам Мимула уже успела начать работу по изоляции.

Либрис посмотрел на Гнома, его взгляд был сосредоточен.

«Мы здесь. Помните: ни звука, ни спешки. Мы не разрушители, Филин. Мы – реставраторы порядка».

Он сделал паузу, его глаза сканировали золотую зачарованную ленту, которой мадам Мимула отгородила кабинет Веллума. В этой ленте, в этой тишине перед началом работы, Либрис видел всё, что ему предстояло.

Веллум строил свой мир на абсолютной чистоте и предсказуемости. Он хотел, чтобы знание было стерильно, без ошибок, без человеческого фактора. Он хотел, чтобы его жизнь была идеально выровненным каталогом.

Но что он оставил после себя? Теплый запах корицы и ромашки (эмоция), недоеденный кекс (незавершенный ритуал), и нарушенную структуру (хаос). Веллум, человек, который презирал «историю повреждений», сам стал самым большим, самым нелогичным повреждением в истории Эврики.

Либрис вновь сжал в руке свой ясеневый молоток. Он не был следователем. Он не был сыщиком. Он был читателем шрамов. Он не должен был искать, кто это сделал – это дело для Гномов-Логистиков. Он должен был понять, почему Веллум, ненавидящий ложь, солгал о своем исчезновении. Он должен был восстановить не тело Архивариуса, а целостность правды, которую Веллум так старательно пытался уничтожить в своих бумагах, а теперь и в своей жизни.